Катажина Бонда

Очкарик

Очкарик

Памяти моей бабушки Катажины, погибшей в 1946 году во время погромов православных деревень в Полесье.

Моей маме, Нине, осиротевшей в возрасте шести лет. Поклон силе ее духа, которую посчастливилось унаследовать и мне.

С любовью

Известные факиры чаще всего используют именно очковых змей. На глазах у публики отвратительные рептилии становятся послушными, благодаря магической силе заклинателя. Иногда все дело в совершенно обычном приеме: змеям удаляют ядовитые клыки или зашивают пасть. Бывает, что заклинатель обладает иммунитетом к яду, благодаря частому введению в кровь его микродоз. Случается, правда, что заклинатель не защищен абсолютно ничем, кроме мастерского знания психологии змеи и виртуозного умения обращаться с нею. Нередко факир, слишком уверенный в себе, платит самую высокую цену. И цена эта — его собственная жизнь.

В. Я. Станек

Большой атлас животного мира

Тебя можно назвать здешним, если прах твоих предков покоится в этой земле.

Пролог

Сопот, май 2014 года

Когда он наконец поднял трубку, она промолчала, хотя следовало попросить к телефону Зосю.

До нее доносился звук включенного телевизора и детский смех. Домысливалась картина семейной идиллии. Супница с бульоном на столе, домашний пирог на фарфоровых блюдцах. Малышня превращает квартиру в полосу препятствий, не имея понятия о профессии деда, который каждый год переодевается Дедом Морозом. Дети смотрят «Том и Джерри». Взрослые пьют грушевую наливку, перекрикивая героев мультика. Служебное оружие с отделенным магазином и запасом патронов подремывает в сейфе.

— Зофии нет. — Он подал голос первым. — Ее отвезли в роддом.

Саша с облегчением вздохнула. Когда она увольнялась со службы, у ее непосредственного начальника был уже сорок один год стажа, но, как видно, он все еще в строю. Его первый внук родился незадолго до того, как он ее завербовал. Саша заметила фото младенца на рабочем столе его компьютера. «Марсель, — с гордостью объявил офицер и прибавил: — А его сестра уже в пути». С тех пор она и называла его Дедом. Прозвище быстро прилипло, и вскоре все стали так его называть. Шли годы, а ей по-прежнему не удавалось узнать его настоящую фамилию. Вплоть до вчерашнего дня. Она рассчитывала, что Дед пока не в курсе. Хотя бы раз преимущество было на ее стороне.

— В роддом? — Саша улыбнулась. Теперь уже офицер не бросит трубку. Ему слишком интересно, чего от него хочет бывшая протеже. — А что с ней?

— Не знаю, — буркнул он согласно давним инструкциям.

Сейчас она слышала его свистящее дыхание, легкое покашливание и стук. Он извинился перед гостями и медленно перемещался в другую комнату. После того как Дед закрыл дверь и воцарилась тишина, она хотела сказать что-то в свое оправдание, но он опередил ее:

— Телефонных книг уже не существует. На Фейсбуке меня тоже вряд ли найдешь.

— А ты где взял мой номер, когда втравливал меня в дело Иглы?

— Но у тебя-то кишка тонка…

— Ты прав, — признала. — Однако у меня свои методы.

— Еще две секунды, и начнется запись, — предупредил он. В его голосе не было враждебности. Скорее, обыденность. — Это может усложнить жизнь и мне, и тебе.

Она положила трубку. Села на полу по-турецки. Закурила.

Монитор компьютера заморгал и перешел в энергосберегающий режим. Перед тем как он уснул, мелькнуло лицо профессора Абрамса. Им следовало обсудить прошлый семинар. Профессор был обеспокоен ее молчанием. Он уже несколько дней пытался поймать ее в скайпе. Написал как минимум десяток сообщений. Саша работала, но сначала хотела закончить заключительную часть и обсудить с ним всю диссертацию в целом. Она пообещала себе, что завтра с самого утра выловит его в институте. Сигарета заканчивалась. Когда она встала, чтобы затушить ее под струей воды из крана, подал голос ее телефон. Она взглянула на дисплей. Номер не определен. Ответила, не дожидаясь начала припева.

— Один вопрос, — бросила она без вступлений, все еще держа в руке тлеющий окурок. — Какова была моя роль в деле Иглы? И работал ли Лукас на нас? Считаю, что имею право знать.

— Я никогда тебя не обманывал, — заявил Дед. Голос был спокойный, не такой хриплый, как несколько минут тому назад. Посвистывания при дыхании почти не было. Видимо, перед тем, как позвонить, он успел воспользоваться ингалятором. — Таков был приказ. Но вообще-то это уже два вопроса.

Она вздохнула.

— Лукас знает?

— Даже я не знаю всего, — начал он, но запнулся. — А если дело в тебе?

Саша подошла к холодильнику. Налила себе холодного молока и отпила глоток. Ждала.

— То есть Красный Паук — это дымовая завеса?

— Я был в этом почти уверен. Но после всего, а также после твоего отъезда, оказалось, что все не так очевидно. Тетка Поляка, жена известного режиссера… Один звонок, и дело в шляпе. Ты прекрасно знаешь, как это решается. Думаю, это Сонька, прилипала Карпа. Он тогда руководил бригадой уборщиков. Потом лавина пошла вниз. Следак позаботился о том, чтобы бумажки были чистенькие. Меня никто не спрашивал.

— Он работал на нас?

— Планировалось одно дельце.

— То есть — да, — вздохнула она. — Значит, ты толкнул меня на мину.

— Я бы так этого не назвал, — поспешно парировал он. — А если уж ты так сильно хочешь знать, то не думаю.

— Он продолжает это делать.

Саша придвинула к себе газету. С первой полосы вопил желтый заголовок: «Булка страха». Текст был иллюстрирован изображением малопривлекательной дамы с глазами вытаращенными при виде чудовищных размеров гамбургера. Саша быстро пролистала газету. На восьмой полосе, в узенькой колонке криминальной хроники, сегодня утром она прочла об исчезновении Лидки Вроны, студентки факультета туристического бизнеса из Тарнова. Нераскрытое дело трехлетней давности. Для журналистов висяк — разогретая котлета, не заслуживающая ни громкого названия, ни фотографии. Сашу, однако, потрясла эта информация. Находясь за границей, она не читала желтой прессы. В журнале «Политика» о Лидке не писали. Сегодня из короткой заметки она узнала, что в день исчезновения девушка выложила на своей странице в соцсетях художественное фото. Этот снимок мог отыскать в Сети любой желающий. Достаточно было написать: «Лидка Врона, исчезновение». Проделав это, Саша остолбенела. Она тут же узнала уникальный стиль преступника. Фотография была сделана сверху. Прекрасный, художественный кадр, как будто взятый из альбома Красного Паука. Контрастные, усиленные с помощью фотошопа цвета играли более важную роль, чем фотографируемый объект. Лидка лежала в красном платье, словно в луже крови на фоне сочной зеленой травы. Журналист, подписавшийся как ПН, сообщал, что полиция исключила последнюю из имевшихся версий. Следствие прекращено по причине отсутствия подозреваемых. Дело все еще в производстве, уверял пресс-атташе. Но пока не появятся новые обстоятельства, оно будет лежать в архиве вместе с тысячами прочих нераскрытых дел.

— Мы этого не знаем, — подал голос Дед после продолжительного молчания. — Могу лишь сказать, что Паук действовал не в одиночку. Это был не сексуальный маньяк и не психопат, как нам казалось поначалу. Информация в прессу просочилась только благодаря давлению СМИ. Задействованы большие шишки.

— Политика?

— Не только. В оперативных материалах засветилось несколько известных персон из большого бизнеса. Обе партии подмочили себе репутацию. Правда, под прицел попали в основном пешки. Выкрутились. До громких арестов не дошло. Скорее… — Дед запнулся, — исходя из высших соображений.

— Честь и кровь?

— Типа того, но не вполне.

— Значит, дело в бабках?

— Дело всегда в них, дорогая.

Саша не понимала, что обо всем этом думать. Высшие соображения могли означать все что угодно. Она догадывалась, что, несмотря на официальную версию о закрытии дела, Центральное бюро расследований все-таки держит ухо востро. Как только обнаружится что-то новенькое, они сразу возобновят следствие.

— Возьмешь меня в дело?

— Не могу, — слишком резко отреагировал Дед. — И не потому, что не хочу.

— Я уже не пью.

— Знаю, Саша.

Услышав свое имя, она удивилась. Обращаясь к ней, он неизменно использовал служебные псевдонимы: Милена, Дюймовочка или просто номер ее жетона 1189. Она задумалась, стоит ли выкладывать сейчас все козыри. Дед может испугаться, узнав, что она сдернула с него маску. Саша взяла листок бумаги и принялась рисовать мандалу из цветов, не заметив, как на рисунке появились витые инициалы К. В.

— Мне на днях пришлось попросить техника купить за собственные деньги внешний диск, на который мы скопировали данные с компьютера подозреваемого, — продолжал офицер. — Естественно, нам нужно прикрыть задницу на случай, если вдруг что обнаружится, а клиент уйдет в глухой отказ. А контора не дает бабла.

— Издевательство. — Саша не верила своим ушам. Неужели в двадцать первом веке польская полиция работает в таких условиях?

— Я им сказал то же самое, — согласился Дед. — Главный надулся и ответил, что если там что-то обнаружится, то они вернут потраченные деньги. А если нет, то выдернуть из бюджета нужную сумму не будет никакой возможности. Так и вышло. Компьютер был чистенький. Зато у техника теперь свободный диск за несколько сотен. В качестве утешительного приза я купил ему бутылку. И не какую-нибудь там бормотуху, а приличный виски за две сотни. И это уже седьмой, что ли, такой случай в этом году. Как будто кто-то опережает нас буквально на шаг. Два года работы коту под хвост. Не знаю, может, кто предупредил клиента? А может, мы взяли не тот след? Короче, у нас на руках сплошные безосновательные обвинения. И длинный список известных фамилий. Очень известных. Естественно, все залегли на дно. Несколько задержанных пешек, готовых сотрудничать, резко преставились на зоне. Суицид, ясное дело.

— И несчастные случаи, — добавила Саша. — Классика.

— Как видишь, нет никаких оснований для расширения команды.

— Я могу работать бесплатно. Просто очень хочу сделать этот профайл.

— Я слышал, что ты реально крута, — перебил Дед. — Но увы. Служебная тайна. К тому же нет тела. А когда нет трупа…

— Ex nihilo nihil fit[1], — закончила за него Саша. — Бывают и показательные обвинительные процессы, которые происходят, несмотря на отсутствие тела.

— Посмотрим. Это не вопрос доверия.

Саша не верила ему. Но все-таки почему-то он с ней разговаривал. И так много сказал. Из кучи информационной ваты она выудила контекст, и оба об этом знали. Она понимала, что он рискнул, подошел к черте. Может быть, боится потерять кресло? Или уже знает, что вскоре дело передадут кому-нибудь другому. Например, тому, кто запрячет его подальше. Но, несмотря на это, он все-таки говорил. Видимо, предчувствовал, что она ему вот-вот пригодится. Они скоро встретятся. Точно. Вдруг у нее промелькнула мысль, что на ситуацию могла повлиять смена премьер-министра. Дело было приоритетным, пока у руля стояла конкретная политическая партия. Это они приказали ЦБР и другим службам вплотную заняться расследованием. В те времена никто не жалел денег на внешние диски.

— Можешь рассказать мне, — перебила она.

— Я и без того сказал слишком много.

— Я ценю это, — заверила Саша. — Но мне надо знать. В личных целях.

— Это не личный разговор. — Он вдруг заторопился. Испугался? Их подслушивали? Наверняка.

— Ты предполагал, что Лукас Поляк может быть невиновен?

— Тебе виднее. Я не спал с ним целую неделю. И детей от него у меня нет.

Саша прикусила губу.

— Может, мы ошибались?

— Не знаю.

— А ты как считаешь? — не отставала она. — У меня Каролина. И если его обвинили безосновательно…

Саша запнулась. Бросила окурок в мусорное ведро, после чего встала у окна и разглядывала свое отражение, как в зеркале.

— Эта информация очень важна для меня. Она может изменить все. Не в моей жизни, но в жизни моей дочери точно. Она уже начала спрашивать об отце. Что мне ей говорить? Уверена, ты понимаешь меня. У тебя у самого дети, внуки.

— Это не он, — прохрипел Дед. Послышался звук ингалятора в аэрозоли. Сердце Саши забилось сильней. Ей показалось, что время остановилось.

— Во всяком случае, он действовал не в одиночку. И точно не был мозгом шайки. Но в какой-то степени участвовал. Предполагаю, что он знает, кто за всем этим стоит.

— Стоит? — спросила она. — То есть это продолжается? Я была права.

Зеленая трава оттенка недозрелого авокадо. Красное платье. Белые округлые груди Лидки. Рыжие кудрявые волосы. Остановившийся взгляд. Девушка могла бы сойти за младшую сестру Саши. Сходство было потрясающим. Почему только сейчас это пришло ей в голову? Гипотеза была слишком смелой, но Залусская ведь профайлер. Ей следовало принимать во внимание все возможные совпадения. В том числе и то, что Красный Паук похитил ее, потому что она вписывалась в профайл его жертв. Это не могло быть случайностью. От этой мысли волосы у нее на голове встали дыбом.

Прежде чем позвонить, она еще раз вбила в графический поиск Гугла фамилию пропавшей. Саша была почти уверена, что снимок был сделан посмертно, хотя это невозможно доказать, пока тело не найдено.

— Кто? — уверенно бросила она. — Ты ведь знаешь, кто является настоящим Красным Пауком. Дело лишь в доказательствах. Я права?

Как ни странно, она почувствовала облегчение. Словно гора с плеч свалилась. Но можно ли доверять Деду?

— Спроси у Поляка, — ответил он с издевкой. — Может, успеешь, прежде чем его устранят. Не знаю, как ты, а я не собираюсь его оплакивать.

Раздались гудки. Саша на всякий случай набрала номер еще раз, но абонент находился «вне зоны действия сети». Несмотря на это, она сохранила его номер в списке контактов: Каетан Врублевский — Дед.

Коля, 2002 год

Поросенок лежал на металлическом столе копытцами кверху. Рыло его было перекошено, словно в издевке над собственным вспоротым брюхом. Миколай Нестерук заканчивал разделку туши. Он смахнул остатки потрохов в стоящее рядом ведро и оттолкнул его ногой. Ведро заходило ходуном, но не перевернулось. Вот и хорошо. Вытирая рукавом пот со лба, Миколай решил, что дополнительная уборка ему не улыбается. Жена и без того устроит головомойку за то, что он разделывает свиней в гараже, после чего ей там чудится запах крови. С тех пор как они переехали в город, мадам вдруг сделалась неженкой. Полюбуйтесь на нее. Как есть мясо, так все горазды, но пусть лучше кто-нибудь другой убивает, разделывает и запекает.

В старые времена мужик в одиночку разбирался со свиньей, кроликом или косулей. С курами женщины справлялись сами, не решаясь ради такой мелочи беспокоить хозяина. Хватали за башку, клали на пенёк, да и дело с концом. Топор в каждом доме всегда был заточен. Тупой топор означал, что хозяин не следит за домом, бьет баклуши либо пьет сверх меры. Но те времена давно миновали. В некоторых домах нет даже маленького топорика или хотя бы приличной отвертки. Даже для самых мелких работ вызывают мастера. Миколай в таких домах любил запрашивать втридорога.

Кто из нынешних помнит, что перед разделкой тушу надо сначала повесить на крюк, чтобы кровь стекла? А чтобы она не пропала почем зря, необходимо собрать ее всю, до последней капли? Иногда выходило несколько посудин этой юшки. На Полесье суп с кровью — чернину уже не делали, зато «кровянка» из свежей крови и гречки после каждого свиноубийства была очень даже в цене.

Нет уже настоящих мужиков, бормотал себе под нос Миколай. Да и кто будет сейчас затрудняться убоем, если «экологически чистый банкетный поросенок» с ближайшего мясокомбината (четыре килограмма — маленький, шесть четыреста — большой), в вакуумной упаковке и с инструкцией приготовления на цветной этикетке, стоит столько же, сколько живой, а живого надо еще выпотрошить. Но Миколай был уверен, что откормленная на домашней картошке домашняя же свинья даст фору фирменному «идеалу вкуса и эстетики». Впрочем, на эстетику Миколаю было и вовсе наплевать.

Через четверть часа начнет светать. А пока, при свете стоваттной лампочки, качественно закончить работу было непросто. Помощника у Миколая не было. В старые времена убой свиньи считался работой для двоих. Один вбивал длинный остро заточенный нож прямо в сердце животного, а другой перерезал горло. Три визга — и дело с концом. Правильно выполненный убой не доставлял животному страданий. Смерть наступает мгновенно, если делом занимается специалист. Мытьем, осмаливанием и разделкой мяса занимались женщины. Если требовалось, то звали на помощь соседок, сватий, подрастающих дочек. Чем быстрее перерабатывалось мясо, тем вкуснее получались приготовленные из него кушанья. Сам Миколай предпочитал «пальцем пиханную» колбасу, которую заливали в ведре разогретым жиром. Так она могла храниться в кладовке всю зиму, до самой Пасхи и никогда не зеленела, как современные покупные ветчины. Хотя, по правде сказать, времени испортиться у нее не было. Она слишком быстро исчезала из ведра по случаю праздников, выходных дней и приездов гостей. У каждой хозяйки был свой рецепт такой колбасы, передававшийся дочерям вместе с остальными семейными секретами. Его собственная дочь совершенно не годилась для такой работы. При виде крови Мариола тряслась как осиновый лист.

По счастью, свинка попалась небольшая. Миколай справился с ней в одиночку, хотя и не был уверен, что успеет выполнить заказ в срок. Теперь нужно начинить поросенка гречкой, салом и потрохами, положить в яму и запечь, на это уйдет еще несколько часов. Как всегда, ему придется лично следить за процессом. Свадебные гости в накрахмаленных рубашках уже ждут. Вот-вот подъедет заказной автобус, чтобы отвезти их в «ресторацию». А у него еще и половина работы не сделана.

Миколай замер, прислушиваясь. Неподалеку проходило шоссе. Видимо, у кого-то колесо лопнуло, подумал он и вернулся к работе. Но, услышав еще три подобных звука, уже был уверен, что это выстрелы. До леса отсюда далеко, это не браконьеры.

Миколай подошел к ведру с чистой водой, сунул в него руки и хорошенько их сполоснул. Вышел из гаража. Предрассветные серость и туман сильно ограничивали видимость. Миколай двинулся напрямик, через поле, в сторону шоссе. Осмотрелся. Никого. Но не только он услышал этот звук. В нескольких домах загорелся свет. Он уже возвращался, раздраженный из-за потерянного времени, когда заметил силуэт человека. Кто-то бежал, согнувшись пополам.

— Люди! На помощь! — крикнул незнакомец из последних сил, после чего упал на колени и подняться уже не смог.

Миколай резво направился в сторону черного силуэта, хотя бежать уже не получалось. Возраст давал о себе знать.

— Кто кричал?! — прохрипел он, с трудом хватая воздух. — Что случилось?

— Убили, — с трудом выдавил мужчина и поднял голову.

— Петя? — шепнул шокированный Миколай.

Присев, он распахнул пиджак немолодого уже мужчины. Одежда раненого была густо пропитана кровью.

— Кто тебя так?

— Я не видел, — прозвучал ответ.

По всей видимости, выстрел пришелся в живот. Пострадавший истекал кровью, как раненый зверь. Калибр был довольно крупный. Охотничье ружье? Винтовка на оленя либо зубра? Самопал? Одна из пуль пробила ключицу навылет. Дыра шириной в два пальца. Остальные пули наверняка застряли в теле. Миколай знал, что делать в таких случаях. Во время войны ему не раз доводилось сталкиваться с огнестрельными ранениями. Он снял с себя рубашку, порвал ее на полосы и попытался остановить кровотечение, но это было нелегко. Он даже вспотел от усилий и напряжения. Пот заливал глаза. Когда ему наконец удалось хоть как-то забинтовать рану, небо уже розовело от первых лучей солнца. Погода точно будет хорошая.

Миколай встал, чтобы как можно быстрее добраться до ближайших построек. Он знал, что на старой мельнице есть телефон. Чтобы человек выжил, нужна неотложная помощь. В этот момент раненый протянул к нему руку.

— Спаси ее, Коля, — прошептал он по-белорусски. — Там стоит машина. Лариса внутри. Мертвая.

Миколай поднял голову и огляделся. На шоссе не было ни одного автомобиля.

* * *

Гданьск, 2014 год

Мишень со скрежетом сдвинулась с места, и поток воздуха поднял ее вверх, словно парящего на ветру воздушного змея. Саша потянула за правый нижний угол, расправила листок и подсчитала пулевые отверстия. Она едва заметно улыбнулась, но от комментариев воздержалась. Она ни разу не промазала. Все шесть пуль попали в нижнюю часть силуэта, как она и хотела. Нападающий нейтрализован, но не мертв. Она положила револьвер на небольшой столик, покрытый сукном, и высыпала гильзы. Надо не забыть взять себе одну на счастье. Саша не была в тире восемь лет. Это как если начинать тренировки заново. Хотя умение ездить на велосипеде, говорят, остается с человеком навсегда.

— Молодец, собралась, — похвалил ее инструктор. — Что теперь? «Глок»? Или сразу «Калашников»?

Саша сняла очки. Сжатые наушниками уши сильно болели. Подполковник Духновский стоял у стены, покрытой инструкциями «как обезвредить агрессора», и одобрительно улыбался. В клетчатой рубашке и ковбойских сапогах, с большими пальцами, засунутыми в карманы джинсов, он походил на героя вестерна. Какое счастье, что он отстриг эту ужасную косу, подумала Залусская. Сейчас у него были коротко подстриженные, всегда немного взъерошенные волосы. И, несмотря на то что они окончательно потеряли свой натуральный цвет в пользу благородной стали, выглядел он намного моложе, чем тогда, когда они встретились по поводу убийства Иглы. Он протянул руку к каталогу оружия и многозначительно причмокнул.

— Я бы предпочла что-нибудь подходящее для женской руки, — промурлыкала Саша. — Какую-нибудь «пчелку».

— «Беретта»? — предложил Дух.

— Подойдет. И еще я хочу попробовать с большего расстояния.

Саша обернулась, оценивая дистанцию. Отсюда она едва видела саму мишень, не говоря уже о ее центре. Очки опустились на переносицу.

— Я и не ожидал иного ответа, — прозвучало у нее за спиной.

Она покачала головой, как мать непослушного мальчика, которая сама не знает, почему позволяет вить из себя веревки и водить за нос.

— Как легко, оказывается, тебя удовлетворить, — отрезала она для порядка.

— Вовсе нет, но раз ты не хочешь в этом убедиться… — провокационно рассмеялся Дух.

Инструктор, с кривой миной, поглядывал на них из-за мишени.

— Десять метров — это стандартное расстояние, — поучительно сказал он Саше и обозначил маркером предыдущие попадания. — Олимпийская дистанция — двадцать пять.

— Желание клиента — для нас закон, — перебил его Дух и нажал зеленую кнопку. Мишень отодвинулась до упора, к самой стене. Инструктор вернулся на свое место.

У соседней стойки мужик, в штанах милитари и брендовой футболке в стиле дряхлый винтаж, наяривал из калаша. В очереди уже ждал его сын, лет тринадцати, не больше. Жена, с дредами из голубой пряжи, не слишком одетая, но и не вполне голая, поскольку вся была покрыта разноцветными тату-фресками, вслушивалась в металлическую канонаду падающих на пол гильз. Это место не производило на нее никакого впечатления. Видимо, супруг регулярно заставлял ее присутствовать на своих шоу. Матрона то и дело вынимала блеск для губ и слишком старательно мазала им рот. В перерывах она внимательно всматривалась в мысы своих фиолетовых туфель на высоченной платформе. Саша наблюдала за ней как за редким явлением природы, выпав на время из реальности.

Она очнулась, когда на столике уже лежала «Беретта-950» и комплект патронов в пластиковой коробочке. Саша примерила небольшой пистолетик к ладони. Идеально. Он был черный, слегка потертый по краям. Какой красивый, подумала она. В голове промелькнула мысль, что неплохо бы обзавестись таким. Она чувствовала его намного лучше, чем предыдущие модели. А может быть, попросту припомнила времена, когда игры с оружием были для нее обычным делом. Она всегда прекрасно стреляла и не гонялась за большим калибром и эффектными позами.

— Ей было бы хорошо в твоем кармане. — Дух будто прочитал ее мысли.

Саша покачала головой. Решение принято. Да, она вернется на работу, будет офицером полиции. Но только ради того, чтобы заниматься профайлингом. Зачет в тире необходим, как санитарная книжка для продавца гастронома. Так что, не считая тира — никакого оружия, даже на службе. Исключительно интеллект. Она зарядила пистолет, сняла с предохранителя. Ноги на ширине плеч, верхняя часть тела расслаблена. Неподвижны только плечи. Мушка наведена на цель.

— Примерила, поиграла, теперь покажи, что умеешь, — подстрекал Дух. Она его толком не слышала. Наушники хорошо изолировали звук. — Левый круг — три гвоздя. Остальные в правый, — прозвучал приказ.

Саша не ответила, но приняла информацию к сведению. Уже после первого выстрела поняла: что-то не так. Легонькая «беретта» очень симпатично дымила при выстреле, но была исключительно нестабильна. И чем сильнее Саша старалась, тем труднее было удержать цель. Профайлер хотела как можно быстрее закончить этот экзамен. Наконец патроны кончились. Она сделала контрольный выстрел и положила пистолет на стол. На этот раз Дух первым оценил результат.

— Не так уж плохо, — подбодрил он ее. — Бери автомат, и будем закругляться.

Саша подошла и с удивлением обнаружила, что промазала лишь дважды. Обе пули попали в лоб нападающего. Остальные оказались в правильных местах, как велел Дух.

— Я убила его. — Она разочарованно вздохнула.

— Дрова рубят — щепки летят. — Роберт пожал плечами. — Я и не знал, что ты так крута.

— Я не стреляла много лет. — Саша притворялась скромницей, хотя на самом деле была очень довольна собой.

— Это не забывается, если жажда борьбы у человека в крови. — Он растянул губы в улыбке. — А у тебя она есть. Я так и думал.

— Ты, как всегда, всеведущ.

— Как и пристало Духу, — ответил он, не скрывая удовольствия.

Залусская взяла автомат Калашникова. Магазин был туговат. Она сломала ноготь, пока заряжала последние патроны, но уже чувствовала себя уверенно. Только полный идиот не попадет в цель из автомата, говаривал ее бывший босс, и Саша была согласна с его мнением. Сначала она не очень хорошо контролировала отдачу, но быстро приспособилась. Она была уверена, что после этого у нее будет болеть правое плечо. Результат превзошел все ожидания. С облегчением сняв наушники, она растерла кожу за ушами и бросила очки в сумку, не заботясь о том, чтобы положить их в футляр.

— Значит, ты без них ничего не видишь? — подколол ее Дух.

А поскольку она не ответила, он принял это к сведению, как факт.

— Дай сигарету, — сказала она, когда они оказались на улице.

Какое-то время молча курили, но наконец Сашу прорвало.

— Неплохо получилось! — Она дернула подполковника за рукав рубашки. — Тебе придется это признать.

Он скривился, но глаза его смеялись.

— Если ты так же постараешься в понедельник… Но меня там не будет, — подчеркнул он и потушил сигарету. — Ты голодна?

— Думаешь, я без тебя не справлюсь? — Саша по-сократовски сморщила лоб и заявила: — А ты постеснялся пойти со мной к ребятам.

Она повела плечом. Тир был любительским и находился на территории соснового заповедника. На одной из бревенчатых стен висела афиша: «Свадьбы, поминки, банкеты. ДиП — Дешево и практично». Сначала стрельба, потом пьянка. Или наоборот, промелькнула мысль.

— Было по пути, — соврал Дух. — В понедельник покажешь все, на что способна, и ни у кого не останется сомнений, что ты достойна занять место в моей команде.

Теперь уже он не смотрел на нее.

— Значит, это еще не точно? — Не обратив внимания на подвох, она обиженно надулась. — Тогда зачем все эти заявления, рапорты и прочее? Я не намерена ни перед кем заискивать.

— Не сомневаюсь. — Дух старался разрядить обстановку. — Но я хотел бы посмотреть, как заискивает Саша Залусская. Это могло бы быть интересно.

Она рассмеялась. За долгие годы он оказался первым человеком, сумевшим ее рассмешить. Топор войны был зарыт. Тем не менее их разговоры по-прежнему больше походили на шутливые перебранки. Это он уговорил ее вернуться, перечислил все возможные плюсы. Получив должность начальника убойного отдела, он зарезервировал для нее вакансию. Собственно, она должна была занять его прежнее место. Валигура, начальник Главного управления, был не против. Он ценил ее, даже рекомендовал людям из других управлений. Если бы не совместное предложение Духновского и Валигуры, Саша даже не осмелилась бы мечтать о возвращении. Она подала необходимые бумаги, прошла базовый курс в школе полиции в Пиле, быстро написала прошение на индивидуальную программу, которое Дух пропустил по своим каналам. Несколько раз съездила в Пилу, чтобы сдать экзамены, которые больше походили на милую светскую болтовню с преподавателями.

Уйти всегда намного проще, чем вернуться. Уход — это прыжок навстречу свободе. Раз — и готово. Возвращение же означает подъем по вертикальной стене, необходимость показать, что ты по-прежнему чего-то стоишь.

Дух, само собой, поставил условие: чтобы получить место, ей следует пройти через то, что она ненавидит: тесты по физической подготовке и экзамен по стрельбе. Психологические тесты она выполнила, ясное дело, играючи. Тем не менее тяжкое бремя ответственности не отпускало. Ей нельзя было подвести Валигуру и Духновского, они за нее поручились. Она знала это, несмотря на то что гордость не позволяла ей громко признаться себе в этом. Делай хорошо или не делай ничего. Это был принцип, которого она придерживалась. Однако жизнь расставляет все по местам. Мечты мечтами, но иногда надо изменить тактику и перераспределить силы. Саша решила, что если что-то пойдет не так и ее не примут на службу, то она не станет рвать на себе волосы.

Практически ничего из того, что она воображала, возвращаясь на родину, — частные заказы, независимость, судебная аналитика, — не выгорело. Если бы не деньги ее семьи, она бы едва сводила концы с концами. В Польше профайлер, не работающий в полиции, не допускается к серьезным делам. Поэтому заказы, которые она получала, лучше или хуже оплачиваемые, были, как правило, слишком тривиальными и не требовали высокой квалификации. Саша чувствовала, что сдувается, профессионально выгорает. Да и, по правде говоря, она скучала по регулярной службе и хотела вернуться. Она поняла это после успеха в деле Староней, так называли в управлении последнее серьезное расследование, в котором она принимала участие и благодаря которому получила шанс на возвращение. Причем речь шла не только об удовольствии от выполняемой работы, адреналине и том факте, что она занималась своим любимым делом. Речь шла о стабильности и спокойствии.

Саше хотелось уверенно встать на ноги. Почувствовать под ними твердую надежную почву и смело смотреть в будущее. Она не винила себя за прошлые ошибки, поскольку никто не идеален. Но ей следовало восстановить репутацию, а это можно сделать только там, где она была потеряна.

— Идем, — сказала она, потушив сигарету. — Ты не увидишь, как я заискиваю. Никогда.

— Никогда — это по поводу моего будущего богатства, а все остальное возможно?

— Достаточно, что я богата, — прозвучал ответ. — И что с того?

* * *

Дух припарковался в неположенном месте и выложил под лобовое стекло инвалидную карту. Саша скептически наблюдала за происходящим.

— Ты уж носил бы с собой трость хотя бы, — фыркнула она.

— Хватит того, что ты со мной.

— Я не намерена принимать участие в твоих выходках, — парировала она. — Когда-нибудь попадешься.

— Уже участвуешь. — В ответ он сунул ей в руку удостоверение помощника СБР номер 0184/2013. Саша, откровенно веселясь, разглядывала кусок пластика. Документ был стопроцентно фальшивый. Саша не имела отношения ни к одной организации. После возвращения в Польшу она даже не вступила в Польское общество криминалистов.

— Где ты взял мою фотографию?

— В базе данных, — соврал Дух.

— Надеюсь, что в этой базе есть и твоя ДНК.

— Даже в нескольких разных версиях.

Она рассмеялась и смотрела ему в глаза до тех пор, пока он не решился дать честный ответ.

— Ну конечно же из поданных тобой документов. Секретарша отсканировала и сделала удостоверение. Все легально. Почти.

— Почти спасибо. — Она бросила корочку в сумку. — Пригодится на парковке.

Они стояли на переходе. Движения почти не было, и Саша дернулась, пытаясь перебежать на красный свет, но Дух схватил ее за предплечье и заставил дождаться зеленого сигнала.

— Какой законопослушный гражданин! Даже не верится.

— Надо же блюсти хоть какие-то принципы.

— Хотя бы один.

— Один я блюду. Я неисправимо моногамен.

Загорелся зеленый.

* * *

Суббота была днем свиданий, поэтому перед воротами гданьского СИЗО на улице Курковой собралась толпа женщин с коробками, по всем правилам обвязанными веревкой, и нарядно одетых детей. Сегодня у Саши и Духа было два дела. У каждого свое. Духновский шел к информатору в мужское отделение, а Залусская — в женское. Неделю назад в Гданьск перевели Мажену Козьминскую, псевдоним Оса, одну из самых известных польских женщин-убийц. Саша решила воспользоваться случаем и еще раз попытаться поговорить с осужденной. Во время отбывания наказания в другом городе та трижды отказала профайлеру в разговоре. Сейчас ей предстояло давать показания на процессе бывшего подельника. Саша предполагала, что Оса будет в бешенстве, потому что Рафала Громека, псевдоним Электрик, уже выпускают из тюрьмы на регулярные побывки, а вскоре состоится судебное заседание по поводу пересмотра его дела. Было похоже, что у Электрика реальные шансы на условно-досрочное освобождение. Он женился в тюрьме и даже обзавелся отпрыском. Ему было куда и к кому возвращаться, а ожидающее по ту сторону решетки семейство добавляло немало дополнительных баллов к положительному криминалистическому прогнозу.

Что касается Мажены, то ей не светила даже замена строгого режима на общий. Она по-прежнему оставалась одной из самых опасных польских заключенных. Саша хотела воспользоваться этим фактом и уговорить ее принять участие в исследовательском проекте. Докторская Саши была уже почти готова. Профессор Том Абраме не скрывал, что очень доволен результатами, но если бы она добавила к коллекции еще один редкий экспонат, то можно было бы рассчитывать на грант. Саша предпочитала быть лучше всех.

Они вошли в шлюз — небольшое, оборудованное камерами помещение, в которое запускали не больше трех человек. Ожидающие родственники осужденных сыпали проклятьями, когда Дух и Саша протискивались без очереди.

Теперь они молча сидели на пластиковых скамьях без спинок, ожидая, когда ими наконец займутся. Дух хрустнул костяшками пальцев, хотя знал, что Залусская этого не переносит. Она не позволила себя спровоцировать и повернула голову в его сторону. Дух смотрел на нее, подняв бровь, — он явно что-то замышлял.

— Что? — буркнула она.

Он наклонил голову и, получив толчок локтем в бок, притворился тяжело пострадавшим.

— Говори.

— Ты голодна?

— Ты уже спрашивал. — Она пожала плечами. — Еще не знаю. А что?

— Может быть, сходим потом поедим пиццу… — начал он и запнулся. — Или что-нибудь еще?

— Что-нибудь? — Она фиглярски наклонила голову. — Заискиваешь?

— Ага, — засиял Дух. — И как тебе это?

Саша сглотнула, заморгала глазами, почувствовала, что краснеет, и очень удивилась тому, что совершенно себя не контролирует.

— Как только выйду отсюда, сразу уеду из города, — прошептала она. — Мне надо закончить, подчистить кое-какие дела, прежде чем я плотно займусь работой. Это нужно решить прямо сейчас. Или, если точнее, завтра в десять утра.

— В десять? — повторил Дух, с трудом скрывая разочарование. — Завтра в десять я не подумаю высунуть нос из-под одеяла, так как намерен впервые за последний месяц хорошенько выспаться. У меня удобная кровать, но при этом я настолько занят, что ею пользуется только косоглазый кот, да и то не по назначению.

На этот раз у него не получилось ее рассмешить.

— Каролина полетела с бабушкой на Крит, — продолжала Саша. — Каждый день присылают мне фотографии. Им там хорошо. А я должна захлопнуть дверь. Сейчас или никогда.

Дух теребил ключи от машины. Заметно было, что он поник, видимо приняв ее ответ за очередной «от ворот поворот».

— Это очень личное, — начала она. — Сегодня ночью я должна добраться на другой конец Польши. Хайнувка, на краю Беловежской Пущи. Восемь часов пути. Во всяком случае, так утверждает мой навигатор. Вернусь через два дня. А вот после этого чертова экзамена — с удовольствием. Только без кровати.

Они молча посмотрели друг на друга, а потом одновременно улыбнулись.

— Опять не получилось, — вздохнул Дух, притворяясь разочарованным, но глаза его смеялись.

— Я очень быстро справлюсь, — заверила Залусская.

Духновский протянул в ее сторону свою огромную костистую лапу. Она напряглась, стараясь успокоить учащенное дыхание, но чувствовала, что заливается румянцем до самых кончиков ушей. Он едва дотронулся до нее, а когда убрал руку, она обнаружила на своей ладони потертую «беретту» калибра 9,5, ту самую, из тира. Залусская потеряла дар речи.

— Не украл, не бойся, — хихикнул Дух.

Саша подумала, что этот сорокапятилетний мужик во многом походит на хулиганистого мальчишку. Раньше она не видела в нем ни тени обаяния. Неужели он мог настолько измениться? Или это, скорее, с ней произошла метаморфоза?

— Пистолет принадлежал моему отцу. Семейная реликвия, — пояснил он. — Вот, принес тебе.

— Я не ношу с собой оружия, — неуверенно запротестовала Саша. — Нет необходимости.

Дух ожидал иной реакции и был явно озадачен отсутствием восторга с ее стороны.

— Поупражняешься в лесу перед экзаменом. Или как?

— Или как.

— Это подарок, — отрезал он. — К прошедшему Рождеству.

— А разрешение?

— Уже ждет у меня в столе. — Он подмигнул ей. — Только патронов нет.

— Я все равно очень долго привыкаю. — Саша взвешивала пистолет в руке, после чего положила его на колени и принялась рассматривать. — Когда я купила себе посудомоечную машину, то наблюдала за ней две недели, прежде чем включить в первый раз. Это хорошо, что нет патронов. Я пока не буду ей пользоваться.

— Совсем-совсем?

Она растянула губы в улыбке и повторила слова подполковника, пародируя тембр его голоса:

— Почти совсем-совсем.

Тогда Духновский раскрыл вторую ладонь и пересыпал в ее карман горсть патронов, словно это были леденцы.

— Я пошутил. Все-таки во мне дремлет клептоман. — Он наклонился к уху Саши. Она почувствовала запах его одеколона, кожи и сигарет. Голова сразу закружилась, она с трудом пыталась сосредоточиться. Когда он говорил, она чувствовала тепло в области уха. Он почти касался ее. — Следы преступления я затер, спокойно. Нас не догонят.

Саша взорвалась смехом и с трудом воздержалась от того, чтобы не прильнуть всем телом к раскидистому дереву, которым в предыдущем воплощении наверняка был Дух.

— Красавица, — только и смогла выдавить она.

— Знаю, — гордо заявил Дух. — Поэтому вы и подходите друг другу.

Оба были смущены. Саша слегка отстранилась и убрала оружие в карман. Они с облегчением вздохнули, когда открылось окошко дежурного и их пригласили к воротам.

Надзиратель выдал им документы, бейджики, а через минуту к нему присоединилась женщина в форме. Представилась майором. К сожалению, Залусская не расслышала фамилию, так как была слишком ошеломлена поведением Духа. Он явно флиртовал с ней, и хуже того, это доставляло ей удовольствие. Склонив голову, она пыталась взять себя в руки.

Начальница охраны дамской тюрьмы была в белоснежных чулках, а волосы ее были уложены в стиле актрисы, играющей немку в комедийном сериале «Алло, алло». Саша без труда представила себе ее в латексном костюме и с плеткой в руках. Мысленно она тут же окрестила ее Хельгой. Имя подходило идеально. Видимо, когда-то она была похожа на нордическую королеву. А теперь округлилась и от былой царственности осталась исключительно дисциплина, которую она старательно направляла на каждого встречного и поперечного. Сейчас она методично вытаскивала пластиковые контейнеры и расставляла их на столе перед Духом и Сашей.

— Оружие, зажигалки, мобильные телефоны.

Залусская положила в контейнер «беретту», а потом осторожно пересыпала патроны. Дух тоже сдал служебный пистолет. Надзиратель мужского отделения был менее придирчивым, или, возможно, осужденный, к которому шел Духновский, был менее опасным, ибо у Саши отобрали даже пилку для ногтей и пластырь. Провожатый Духа лениво указал на ковбойскую пряжку на поясе подполковника, но, как ни странно, не потребовал ее снять, а пригласил пройти к решетчатой двери. Тем временем Хельга сунула нос в каждую деталь гардероба Саши.

Дух уже почти исчез из вида вместе с сопровождением, когда надзирательница тщательно анализировала содержимое подошвы Сашиных ботинок.

— Там нет тайных ножей, — пожаловалась профайлер, но послушно сняла обувь и положила на сканер.

— Попробуй только опоздать! — крикнул Дух на прощание. — Понедельник, восемь утра. Следующая форточка откроется не раньше осени. Но все будет хорошо. После обеда отпразднуем возвращение в лоно семьи, если я не пожалею о том, что не умер в воскресенье, потому что Валигура устраивает именины и объявил, что предполагает по полкило «Духа Пущи» и «Потухшего Экрана» на рыло. Ты обещала.

— Посмотрим. — Саша пошевелила пальцами ног. Она все еще стояла босиком, а чистота тюремного пола не восхитила бы инспектора санэпидстанции. Она повернулась к Хельге и попыталась пошутить: — Я же иду не к Ганнибалу Лектеру?

— Именно что так, моя дорогая, — отчеканила Хельга, не прерывая осмотра сумки. Она остановила картинку, так как заметила некий острый предмет. По приказу надзирательницы Саша вынула брелок для ключей. Показала. Хельга практически вырвала его из рук профайлера, осмотрела с каждой стороны, как будто в него мог быть встроен складной пистолет, после чего поместила его в контейнер.

— Алкоголь, наркотики?

Залусская лишь иронично усмехнулась. Но Хельга не умела считывать эмоции с лиц и вела себя как робот. Сейчас она отстегнула ремешок от сумки и, обернув его вокруг запястий, проверила эффективность в качестве орудия удушения. Саша услышала, как металлическая пряжка звякнула о дно контейнера. С этого момента ее перестало что-либо удивлять. Она объехала все польские тюрьмы, в которых отбывали наказание жестокие убийцы, но такой проверки не проходила нигде. Даже когда Хельга вынула дезодорант, открыла, дважды брызнула им в воздух и скривилась, так как ей не понравился запах, Саша стояла, замерев, и не моргая смотрела на надзирательницу, как на неприступную крепость.

— А это? — указала та на длинный заостренный предмет.

— Обыкновенный карандаш. Поломанный, если это имеет значение.

— С этим уж точно не впущу, — буркнула Хельга.

Карандаш отправился в депозитный контейнер. А за ним по очереди: зажигалка, изолента, жвачки и блокнот.

— Блокнот? — не выдержала Залусская. — Это уже все-таки перебор.

Хельга указала на лежащие в депозите предметы и совершенно серьезно пояснила:

— Ремешок: попытка удушения сокамерницы. Зажигалка, дезодорант, изолента, жвачка — из этого она сделала огнемёт. Моя сменщица до сих пор на больничном. Карандаш, блокнот: попытка лишить зрения.

Развеселившаяся Саша взяла карандаш и жестом показала удар в глаз.

— Так, что ли?

Хельга заточила карандаш, растерла грифель в блокноте, стряхнула лишнее и жестом показала, будто втирает грифель себе в глаз.

— Тринадцать человек с тех пор, как ее привезли сюда, — заявила она. — Никто не хочет с ней сидеть. Носится по камере, устраивает спектакли и вдруг неожиданно нападает. Все равно на кого. — Она провела пальцем по горлу.

Улыбка застыла на лице Саши.

— Она ведь сидит уже несколько лет, и вроде бы жалоб на нее не поступало. Я чуть не встретилась с ней в Грудзёндзе.

Хельга лишь пожала плечами. На ее лице появилась жалостливая гримаса, которая, видимо, должна была быть улыбкой.

— Войти с вами?

— Спасибо, я справлюсь.

— Прикажу доставить ее в комнату для опасных, — решила Хельга.

Она взяла контейнер, но, передумав, забрала еще и сумку, вернув Залусской только ботинки. Пока Саша обувалась, раздался сигнал по рации. Надзирательница тут же назвала координаты своего местонахождения.

— Несчастный случай в швейном цеху, — прозвучало из динамика. — Начальник отдела П-2 вызывается к выходу двадцать три. Есть раненые.

— Я отведу гостью и приму их там.

Обе женщины двинулись к выходу.

В конце длинного, без окон, коридора виднелась лестница, а дальше переход в следующее здание. Там они остановились. Доносились крики толпы разъяренных женщин. Хельга ввела цифровой код на пульте у двери. Решетка открылась, но они продолжали стоять на месте. Ждали. Вдруг прямо к ногам Саши упал окурок. Залусская подняла его и, не обращая внимания на укоризненный взгляд надзирательницы, потушила о стену и положила на парапет. Подняв голову, на верхних ступенях лестницы она увидела группу женщин. Они были разного возраста, телосложения и уровня привлекательности. Некоторые с бинтовыми повязками.

— Вот мои красотки, — заботливо доложила Хельга.

Саша окинула осужденных коротким взглядом. Они же всматривались в нее, словно быки, готовящиеся броситься на красную тряпку. Одна из них, самая младшая и красивая, протяжно присвистнула, что было воспринято как сигнал к атаке. И, несмотря на то что несоблюдающая субординацию заключенная тут же получила дубинкой по спине, из второго ряда долетело издевательское хихиканье, а с дальнего фланга — стоны. На первый план выдвинулась массивная, взлохмаченная и потная персона, которую трудно было принять за представительницу прекрасного пола. Зато ей идеально подошла бы роль Соловья-разбойника, причем безо всякого грима. Предплечье ее было забинтовано. Рана, по всей видимости, была свежей, поскольку бинт промок насквозь, и по руке заключенной, до самого локтя, стекала тонкая струйка крови. Женщина не обращала внимания на эту деталь. Сложив руки за головой, она закатила глаза, после чего принялась недвусмысленно вертеть бедрами.

— Жанет, не надо выступлений. — Надзирательница приложила дубинку к ее подбородку. — Это ни на кого не производит впечатления.

Соловей-разбойник послушно отступила на шаг. Тем временем сверху спускались остальные женщины. Они уже не помещались на лестнице, поэтому Хельга приказала им, чтобы первые ряды продвинулись в том направлении, где стояли она и Залусская. Через минуту вокруг Саши совсем не осталось свободного места. Заключенные заполнили весь проход. Профайлер слышала, как они перешептываются. Некоторые без стеснения показывали на нее пальцем. Только шестерки, находящиеся на низших ступенях иерархии, стояли без движения, и на их апатичных физиономиях не отражалось ни единой эмоции.

— Красивая, — прозвучало откуда-то сзади. — Берем ее к себе на зону.

Саша старалась игнорировать комментарии, хотя это было непросто. Она знала, что женщины провоцируют ее от скуки и на самом деле им ничего от нее не нужно. Но когда одна из них едва не схватила ее за пах, Саша резко увернулась и на лице ее отобразился страх. Именно этой цели и служила провокация, потому что вместо одобрения прозвучал дикий гогот. Возле Саши опять возникла гладиаторша с повязкой.

— Смотри, принцесса. — Жанет примирительно усмехнулась. Только сейчас Саша смогла оценить, насколько та огромна. Ростом она была около двух метров, выше Саши на две головы. Гигантша театрально сорвала пластырь и продемонстрировала собственноручно нанесенное увечье. — Выходной нам дать не хотели, суки.

Спасла Залусскую надзирательница, ведущая заключенных из швейного цеха.

— Достаточно, Жанет, — сказала она устало. — Вернись в строй.

Потом она подошла к Хельге, подписала документ и дальше уже «белоногая» вывела толпу женщин во внутренний двор. Ее кудри подпрыгивали в ритме марша. Под командованием Хельги ни одна из подопечных не решилась даже пикнуть. Но Саше еще долго казалось, что она слышит их шепот. Вторая надзирательница была посимпатичнее, даже улыбалась. Еще раз обыскав Сашу, она ввела ее в маленькое помещение, из-за прозрачных стен напоминающее аквариум.

По другую сторону кубика из оргстекла уже ждала Мажена Козьминская, с которой так долго и безуспешно пыталась встретиться Саша. На первый взгляд, она совершенно не была похожа на опасную преступницу. Такие особы встречаются в банках, на почте. Их полно в центрах занятости, на парковых аллеях, когда они одновременно курят, говорят по телефону и толкают коляски с детьми. Определить ее возраст непросто. Эдакая не слишком ухоженная тетя, бабушка, мама. Она подошла бы на любую из этих ролей. И наверное, ей случалось их играть. Стройная. Пропорционально сложенная шатенка. Лицо совсем не выразительное, если бы не легкое косоглазие, которое только придавало привлекательности. На носу дешевые очки, с заклеенной изолентой дужкой. Стрижка каре. Поношенные шлепанцы, поверх белоснежных, хоть и ветхих носков. Штанины оранжевой униформы для особо опасных преступников, подвернутые до колен, демонстрировали худые, белые как молоко, гладкие ноги.

Саша не узнала бы убийцу, если бы встретила ее на улице. Тетенька по ту сторону стекла совершенно не была похожа на ту блондинку неблагополучного вида, которую Залусская запомнила по снимкам из оперативных материалов после ареста за убийство варшавского выпускника. Но это была она. Мозг банды. Оса. Первая и до сих пор единственная в Польше женщина, осужденная пожизненно без возможности условного освобождения через тридцать лет. Ее образование закончилось восемью классами, но во время психологического обследования, выяснилось, что IQ Козьминской составляет 178. Если бы она продолжила учебу, то без труда окончила бы вуз. Она была отличным стратегом, обладала коммуникативными способностями и лидерскими качествами. Диагностированная психопатка. Андрогинный тип, каких полно сейчас на менеджерских должностях в крупных компаниях.

Но, к сожалению, Мажена происходила из неблагополучной семьи, с раннего детства сталкивалась с агрессией и другой жизни не знала. Оса жила за счет преступлений, пока ее не задержали. Сама она ни разу не взяла в руки орудие убийства. Не нанесла ни одного удара. Не участвовала в убийствах, за пытками же наблюдала как зритель. Обычно она стояла в стороне, тщательно контролируя процесс. Следила, чтобы мокрая работа была выполнена согласно ее плану. Исполнителями убийств, как правило, были актуальные любовники Осы, либо те, кто рассчитывал на ее благосклонность. Как она их соблазняла при своей красоте, а точнее, ее отсутствии, до сих пор остается тайной. В течение долгих лет она была слишком хитра, чтобы позволить поймать себя. Оперативники утверждали, что у нее на счету множество серьезных преступлений, хотя доказать удалось лишь одно. Она так ни в чем и не призналась.

— Я не согласна, — вместо приветствия произнесла Мажена и широко улыбнулась, демонстрируя отсутствие одного зуба.

Саша села на табуретку. Не зная, куда деть руки, она сунула их в карманы куртки. В заднем кармане джинсов она чувствовала выпирающую пачку сигарет R1. Она вынула ее и переложила в нагрудный карман. Надзирательница забрала у нее зажигалку, но в этом помещении все равно нельзя было курить. Камера бдительно наблюдала за ними.

— С чем? — Залусская не собиралась быть слишком вежливой, она слегка нервничала, из-за чего чувствовала мурашки на затылке.

Она пришла сюда не затем, чтобы о чем-то просить, а лишь хотела раздразнить заключенную. Разогнать обманчивое спокойствие и хотя бы на минуту сорвать маску Осы. А потом, возможно, подвернется случай, чтобы применить другую стратегию. Сначала ей нужно было удостовериться, что стоит ломать копья.

— Ни с чем не согласна, — прозвучало из-за стекла. — Я невиновна.

— Значит, мы обе теряем время? — Саша вынула руки из карманов и заметила черную полосу на запястье. Оттерев ее дочиста, она указала на кубик из бронированного оргстекла, который их разделял. — И почему тогда ты находишься вот в этом?

Мажена гордо вздернула подбородок. Когда она начала говорить, Саша почувствовала контролируемую мягкость. Люди этого типа ничего не делают просто так. Профайлер убедилась, что тон разговора был выбран правильно. У Козьминской было к ней дело.

— Ты обследовала Шимону, — заявила заключенная. — Это моя хорошая знакомая, сокамерница.

— Интересный объект.

— Сколько платишь?

Саша покачала головой.

— Но кофе и сигареты тебе куплю. Или фильмы, а может, книги. Не знаю, что тебе нужно. Я научный работник.

— Брешешь. — Саша напряглась. — Ты легавая. Я чувствую.

— Это имеет значение?

Мажена уселась поудобнее. Расстегнула униформу. Под оранжевой робой была поддета зеленая майка с вышитыми люрексом цветочками, облегающая большую красивую грудь. Может, это и был тот самый манок. Декольте демонстрировало след, оставшийся от попытки суицида. Рана плохо заживала и выглядела отвратительно.

— Ты обманула девочек. Они недовольны, потому что не хотели говорить с легавыми.

— Тогда была другая ситуация, — начала Саша, но передумала. Она не обязана отчитываться перед Осой.

— Меня устраивает.

Козьминская вытащила из кармана помятую фотографию и прислонила ее к стеклу. На фотографии были две молодые женщины: красивая и некрасивая. Обе стройные, загорелые, улыбающиеся. Их обнимал мужчина с золотой «омегой» или неплохой подделкой на руке. Видный, но уже немолодой. На столе перед ними красовались русское «Игристое», хрустальные бокалы, а также газета с недоеденной скумбрией.

— Это я. — Мажена указала на некрасивую. Потом передвинула палец на красавицу. — А это Моника. Но на работе все знали ее как Йовиту. Моника Закревская. Была да сплыла. Кумекаешь?

Саша просматривала дело преступницы и без труда догадалась, кто эта красотка с фотографии. Они вместе с Маженой занимались эскорт-услугами в Варшаве. Считались подругами. В одно прекрасное воскресенье девушка села вместе с ребенком в белый «мерседес» модели «Очкарик», который подъехал к дому ее матери, и пропала без следа. Через несколько лет, во время расследования убийства варшавского школьника, дело о ее исчезновении всплыло вновь. Один из компаньонов Мажены пошел на сотрудничество со следственными органами в обмен на смягчение наказания. Согласно его свидетельствам, Козьминская заказала убийство подруги из-за того, что та якобы отбила у нее парня. Тело Закревской до сих пор не найдено.

— А это кто? — Залусская указала на недоделанного Пирса Броснана на снимке.

— Не знаю, как его зовут, но голову даю на отсечение, что он в курсе, кто убрал Монику. Я хочу, чтобы ты нашла этого клиента и передала привет от меня.

Повисла тишина.

— Над этим делом работали три группы, — начала после паузы Залусская. — Как я могу это сделать по истечении стольких лет?

— Ты легавая. Ты поможешь мне, а я дам тебе материал на Нобелевскую премию или что там раздают психиатрам.

Саша встала.

— Этот номер не пройдет. Тем более я — психолог, а это большая разница.

В течение какого-то времени на лице Мажены рисовалось разочарование, которое спустя несколько секунд сменилось злостью.

— Мне известны вещи, о которых я не пискнула нигде и никому, — взорвалась она и ударила себя по ногам. Потом принялась тараторить, повысив голос: — Тогда у меня не было этой фотки. Я купила ее кое у кого на воле за кучу бабок, при том что работаю швеей. Мне платят восемьдесят грошей за штуку. Бабла едва хватает на курево и прокладки. То есть работала, пока меня не вышвырнули. Сейчас выеживаюсь, потому что терять больше нечего. За себя я не переживаю, могу и сдохнуть, все равно не выйду отсюда. Но у меня дети. Они живы. Там, за забором. Старая Закревская, мамаша Моники, издевается над ними, изводит, а я ничего не могу с этим сделать. Я хочу, чтобы она отвалила от моих детей, потому что я эту суку не убивала, хотя у меня была куча возможностей это сделать.

Саша подняла ладонь. Мажена прервала словесный поток. Повисла пауза.

— Я помогу тебе до него добраться, — доверительно пообещала преступница.

— Почему тебе это так нужно?

— Потому что я невиновна. — Мажена снова овладела собой, опять стала равнодушной. — Как раз с этим я не имею ничего общего. Можем поговорить о чем-нибудь другом. Но это не я, а меня приговорили за ее похищение и убийство.

Саша опять села.

— Перестань рассказывать байки, тогда, возможно, я соглашусь. — Она улыбнулась. — В чем, собственно, дело?

Мажена размышляла, сказать правду или продолжать косить под законопослушную.

— Я не рассчитываю на справедливость, — решилась она наконец. — Я просто хочу, чтобы он меня навестил. Пусть узнает, что у меня есть эта фотка и что я хочу поговорить. Тогда приедет.

Саша сосредоточилась, не веря собственным ушам. Казалось, что Оса начинает говорить честно.

— Я должна быть гонцом?

Оса пожала плечами.

— Это ведь не так много взамен на исповедь чудовища.

— Пустой треп, — бросила Саша. — Какие у меня гарантии, что ты поможешь мне с материалами?

— Никаких, — прямо призналась Оса. — Я обычно не даю расписок. Но могу дать честное слово.

Профайлер тихо засмеялась, что сильно задело заключенную.

— Я никогда не обещаю того, чего не могу выполнить. У меня есть свой кодекс.

— Не сомневаюсь. — Саша кивнула. — Но вот как-то не доверяю я тебе, не верю. И думаю, что это вряд ли изменится.

Мажена глубоко вздохнула и начала говорить:

— Слушай, женщина, потому что я не стану повторять. Ты его не найдешь? Я придумаю другой способ. Ты не единственная, кто хочет распотрошить меня, вынуть душу и заработать на этом.

— Я занимаюсь этим не ради денег, — возразила Саша.

— Неужели? — Оса наклонила голову, как ловкая кошка, рассчитывающая получить рыбку. — А слава и почет? Гранты? Похлопывание по плечу? Не говори мне, что докторская не повлияет на твои заработки, независимо от того, кто тебе платит. Нет ничего, что делает человека более свободным, чем бабло. Если ты богат, то имеешь право быть придурком, хамом или убийцей. И пусть кто-нибудь попробует этому помешать.

— Так почему бы тебе не продать свою историю? Напиши книгу, согласись на съемки фильма. В Польше хватает издателей без тормозов. Тебе выделят борзописца с такой же финансовой философией, как у тебя, и он станет твоим диктофоном. Твоя фамилия на обложке будет крупнее, чем его, но его это устроит. Книга сразу же станет бестселлером. Только помни, что главное — это правильное название. Например: «Кровавая королева нарушает молчание». Есть шанс снова стать знаменитой, — издевалась Залусская.

Однако Мажена не обратила внимания на иронию, приняв издевку за добрый совет.

— Не исключено, что я так и сделаю, — сказала она уже спокойнее и начала исповедь: — Не было и недели, чтобы ко мне не приходили «телевизоры». До сих пор никто не предложил нормальной суммы. А тут ты подвернулась, у нас общий бизнес, поэтому я подумала, что, может, и сторгуемся. Цена не завышена. И все, что я говорю, — правда. Твою мать, хотела бы я, чтобы было по-другому, но нет. Мне наплевать, кто прибил Йовиту и кому за это в конце концов отрыгнется. Бабки мне нужны на то, чтобы заплатить матери Йовиты. Спокойствие можно купить. Можно, если есть кэш. — Она прервалась и смерила Сашу взглядом. Потом вытянула в сторону профайлера указательный палец с коротко остриженным и чистеньким ногтем. — У тебя есть дети?

Саша с неохотой подтвердила, понимая, что сейчас начнется жалостливое шоу, но рассчитывала на то, что ей удастся отсеять балаган от правды.

— Моя старшая дочь беременна, скоро я стану бабушкой. Как только соседи узнали об этом, начали гнобить детей. Словно они виноваты в том, что это я их родила. Не повезло, факт. Жизнь непростая штука. Но я не позволю испортить им «лайф», как испортила свою собственную.

Саше стало жаль Мажену. Теперь она смотрела на нее не как на психопатку, а как на отчаявшуюся мать. Запертую в клетке женщину, которая как дикий зверь нападает, потому что никогда не знала доброты, и пытается выжить, как умеет. Козьминская была бы отличным материалом для отдельной научной работы. У нее были слабые точки, и Залусская намеревалась до них добраться.

— Я подумаю, — бросила она.

Мажена покачала головой.

— Ты мне не веришь.

— А на что ты рассчитывала? — засмеялась Саша. — Тюрьмы полны невиновных.

Козьминская была неплохой актрисой. На ее лице проступила откровенная горечь, а голос дрожал.

— Но я правда ее не убивала. Это был показательный процесс. Похищение мне припаяли на волне процесса по делу выпускника. Да, я подъезжала за ней к дому, но не пришила ее. Несмотря на это, я не подавала на апелляцию, не было бабла на адвоката. А теперь уже — «сушите веники».

— Ты просишь о невозможном. — Саша расстегнула куртку. Сигареты упали на пол. Она поймала взгляд Козьминской, та пожирала пачку глазами. Саша вынула сигарету, боковым зрением наблюдая за реакцией собеседницы, немного поиграла ею и сунула назад в пачку. Потом сказала: — Некоторые дела навсегда остаются нераскрытыми. Ты сама это сказала. Нет тела — нет дела. А я не ясновидящая. Ты даже не знаешь фамилию этого мужика или не хочешь сказать. И как он связан с ней. И с тобой.

— Если бы меня выпустили, я бы нашла эту сволочь. Он знает. Возможно, сам это и сделал.

Мажена опять ушла в себя. От расстроенной матери не осталось и следа. Перед Сашей опять была Оса.

— Откуда у тебя эта фотография? — спросила Саша. — Кто продал тебе ее? Фамилия.

Козьминская не соблаговолила ответить. На оборотной стороне снимка она записала номер дела и просунула фотографию в щель под стеклом.

— Почитай, — спокойно попросила она. — Ты вернешься. Я потерплю. Но мои дети не могут ждать. Сделай хоть что-нибудь, если можешь.

Саша подняла фотографию. Номер дела было легко запомнить. Дело попало в суд в 2001 году. Профайлер перевернула снимок и присмотрелась к троице. Брюнету, сидящему в центре, было хорошо за сорок, но он принадлежал к тому редкому типу мужчин, которые даже в драной майке выглядят привлекательно. Моника липла к нему. Он, однако, поглядывал на Мажену, а точнее на ее богатое декольте. Мажена не была красавицей, но обладала харизмой, как испанские дурнушки в фильмах Альмодовара, и на фото это было очень хорошо видно. Как и то, что в ее глазах саламандры таились острия стилетов. Эти двое не доверяли друг другу, но все-таки нечто их объединяло. Намного большее, чем потаскуна с пропавшей красоткой. Моника была доверчивой и прелестной. Идеальная добыча для двух хищников. Залусская вспомнила старую поговорку: три человека смогут сохранить тайну, если двое из них покойники. Что за тайна объединила этих троих? Саша совсем не была уверена в том, что хочет это узнать.

— Не потеряй, — предупредила Мажена. — У меня нет копии. Мы называли его Очкариком, потому что у него был «мерседес-очкарик». Класс Е, модель W210. Белый, как свадебный лимузин. Мужик то появлялся, то пропадал. Иногда его не было по нескольку месяцев. А потом вдруг припирался по нескольку раз в неделю, словно припадочный. В те времена мало у кого были такие машины. Наши клиенты приезжали на «фиатах-малышах» или имели собственный трамвай, который останавливался прямо у их подъезда. Мы не выезжали по вызову. Саша задумалась. Если Мажена говорит правду, то она отдала ей единственный след, что у нее был. Блефует? Чего она хочет на самом деле? Теперь Саша была уверена, что заключенная согласится на исследования. Но все-таки надо бросить ей какую-нибудь приманку, а то передумает и закроется. Надо просмотреть дело, почему бы и нет. Это вполне может быть интересно.

— Я ничего не обещаю. — Саша встала.

Мажена пожала плечами. Своей цели она добилась. Удочка закинута. Попадется ли рыбка? Твердой уверенности нет, но надо чувствовать, когда леска настолько натянута, что время ее чуть-чуть отпустить. Этот момент как раз наступил. Для бизнеса нет ничего хуже, чем перестараться на первых переговорах.

— Оставишь мне несколько сигарет? У меня не заберут. Уговор с начальницей.

Саша показала ей полупустую пачку. Щель под стеклом была слишком узкой, чтобы коробка могла протиснуться в нее, поэтому Саша вытащила все сигареты, слегка сплющила их и просунула тем же путем, каким Мажена передала фотографию. Одна рассыпалась в процессе «операции». Оса зыркнула в глаз камеры, после чего тщательно собрала рассыпавшийся табак весь до последней крошки.

— Как ты поняла, что я из полиции? — спросила, уходя, Залусская.

Мажена, занятая упаковкой добытых сигарет в потайной карман, ответила не сразу:

— У тебя порох на руках.

Саша присмотрелась к тому месту, на котором не так давно была черная полоса. Сейчас от нее не осталось и следа. Мажена неприятно засмеялась.

— Непородистая ты сучка. Хватило удачного блефа.

Саша не поверила ей. Оса не была типом импровизатора.

Она наверняка тщательно изучила досье профайлера перед свиданием, хорошо подготовилась. Надо быть с ней поосторожнее. У Саши еще не было такого интересного объекта для исследований.

* * *

Хайнувка, 2014 год

Портниха опаздывала, а через полчаса в квартире Ивоны Бейнар на улице Химической, 13 начнут собираться женщины, чтобы испечь каравай. Продукты для свадебного пирога в форме сердца, который молодые должны были разделить между гостями перед венчанием, а также шелковые ленты для свадебной косы лежали, как музейные экспонаты, на единственном столе крохотной двухкомнатной квартиры в рабочем районе, в котором двадцатипятилетняя девушка жила с тремя старшими братьями и матерью. Все это было доставлено посыльным и оплачено женихом Ивоны.

Хлебопечки у Бейнаров никогда не было, но было решено, что, согласно традиции, девичник состоится в доме невесты. Поэтому половину квартиры сейчас занимал огромный электрический духовой шкаф. Такие используются в итальянских ресторанах для выпечки пиццы самых больших размеров. Когда грузчики вносили его, соседи сбежались посмотреть, что за сокровище на этот раз преподнес будущей теще Петр Бондарук. Она увидела разочарование в их глазах, когда оказалось, что это не новый холодильник или хотя бы обогреватель. Зачем жильцу микроскопической квартиры печь таких размеров? Агрегат стоял сейчас между диваном и колченогим столом из ДВП, заслоняя новенький телевизор, заботливо укрытый пленкой, чтобы не испачкать его во время замешивания теста.

Выпечка каравая была одним из самых важных ритуалов белорусской свадьбы. Удавшийся каравай гарантировал счастье молодой паре, плодовитость, согласие и достаток. Хотя последнее Ивоне гарантировалось и без каравая. Бондарук был самым влиятельным человеком в городе, а в регионе входил в десятку самых богатых людей, если подсчитать обороты его предприятий и имеющуюся недвижимость. Половина жителей Хайнувки работала на его паркетной фабрике, продукция которой шла исключительно на экспорт, в Германию и во Францию. А месяц тому назад предприниматель начал переговоры с норвежцами. Во всех четырех церквях священники молились за то, чтобы ламинат New Forest Hajnówka выдержал конкуренцию с продукцией икейского монстра. На рынок Великобритании фирма вышла еще до вступления Польши в Евросоюз. В городе не было ни одного человека, который бы не знал, кто такой Бондарук, как и ни одной семьи, которую бы он не кормил. Даже будь он отъявленным грешником, люди все равно встали бы за него стеной, потому что именно благодаря ему, впервые за несколько лет, уровень безработицы в городе упал на два процента. Если бы он только захотел, то мог бы запросто стать мэром.

Ивона осмотрелась. Завтра она сменит эту каморку на просторный дом на улице Пилсудского — самой красивой улице города, обсаженной старыми липами. Всю свою жизнь ей приходилось бороться с братьями за каждый клочок пространства. Благодаря этому она выросла гордой и отважной девушкой. Чаще всего братья выигрывали. Жалобы маме и плач не помогали. Ивона быстро научилась прибегать к хитрости, в том числе пуская в ход свое главное достоинство — обаяние. Умела сыграть на человеческих слабостях и настоять на своем. Божена никогда не была союзницей дочери. Обычно она велела ей слушаться братьев, потому что все трое сыновей приносили домой деньги, и после работы им полагалось отдохнуть, хорошенько поесть и, если надо, напиться с дружками до полусмерти.

Ни один из троих не работал официально, как, собственно, и большинство жителей микрорайона неподалеку от фабрики, выпускающей скипидар и прочие химикаты для обработки дерева, которая и дала название улице. Братья Бейнары годами находились под опекой местного собеса. По документам все они были инвалидами с разной степенью утраты здоровья. При этом выглядели как беловежские зубры, а в подвале одного из домов организовали боксерский клуб «Ватага». Только младший, Ришард, более известный в городе как Малый Зубр, закончил профессионально-технический колледж, но за токарным станком ни разу не стоял. Владислав и Иреней, также называемые Зубрами (соответственно Старым и Средним), прекратили свое образование на втором курсе «сельхозки», местного учебного заведения, готовящего молодежь для работы в поле. Их вышвырнули оттуда с волчьим билетом после того, как они взорвали шкаф с экзаменационными бланками в кабинете председателя комиссии и тем самым чуть не сожгли школу. Сам председатель чудом уцелел, благодаря тому, что как раз в это время задержался в туалете возле школьной столовой, в которой в тот день подавали картофельные клецки в грибном соусе и тушеную капусту недельной давности. К тому времени, как председатель выбрался из сортира, пожарные уже успели погасить огонь, банду Зубра повязала полиция, а толпа зевак заметно поредела.

С того памятного дня братья Бейнар никогда уже не опорочили себя посещением какого-либо учебного заведения. Изгнание не сильно их опечалило, так как работа в поле вовсе не входила в их планы. Им необходим был документ для пособия по безработице. Но, как оказалось, в хайнувском центре занятости изменились порядки прежде, чем Зубры успели протрезветь после очередного фестиваля по поводу вечных каникул.

Безуспешные попытки сестры получить высшее образование вызывали у братьев приступы хохота. Тем не менее они обожали ее, как людоед свою зверушку, рискуя заласкать до смерти. Свою любовь Зубры демонстрировали исключительно эффектными боевыми действиями. Например, отправляя в нокаут всех ухажеров сестры и поджигая дома тех, кто осмеливался критиковать ее. В общем, не подпускали никого, кто, по их мнению, не заслуживал благосклонности высокородной польки, исходя из своего непольского происхождения. Из-за этих требований шансов не было как минимум у семидесяти процентов жителей данного региона, поскольку городок был населен почти исключительно польскими белорусами. Чистокровных поляков здесь было как кот наплакал, и семейство Бейнар относило себя именно к их числу.

Патриотизм побуждал Зубров с размахом праздновать все государственные праздники. Флаги, транспаранты и футболки с принтами «отверженных солдат» они делали сами, благодаря наличию природных творческих способностей. Их дед — Григорий Русинюк по прозвищу Макака — играл и «нюхал» в одной известной группе. Приехав в Хайнувку на детокс, здесь и остался, поскольку по окончании терапии пропил обратный билет. Пришлось вернуться в реабилитационный центр. Там он неожиданно открыл в себе талант к «мазне». Каждый его шедевр, не исключая женских портретов, мог бы сойти за его автопортрет. За свои заслуги перед местной культурой за символический один злотый он получил от города муниципальную квартиру на Химической, в которой доживал свой век, пока с диагностированной болезнью Альцгеймера не попал в государственный дом престарелых. Квартиру же заняла его дочь, которой он никогда не интересовался, вместе со своими детьми.

Внешне Зубры были очень похожи на Макаку, что с гордостью подчеркивали, малюя на хайнувских стенах псевдопатриотические граффити. Делали они это так круто, что дед, будь он способен хоть что-то еще понимать, лопнул бы от гордости. Братцев бесило, когда коренные жители Хайнувки не ценили их патриотизма и обзывали фашистами или скинхедами. Как бы то ни было, уже стало традицией, что после футбольных матчей «Ягеллонии» Зубры возвращались домой, задержавшись на сорокавосьмичасовой отдых в обезьяннике за провокацию, драки и рисование свастики на стенах, либо, как минимум, за подстрекательство молодежи к дракам. Ивона не смогла противостоять давлению семьи и в свое время в кожаной куртке либо толстовке с надписью «Героям слава!» ездила вместе с братьями на стрелки, но с тех пор, как влюбилась в белоруса, начала под любыми предлогами избегать польского партизанского движения.

Ивоне принадлежал угол у окна. Узкая кровать, помнившая времена Хайнувской мебельной фабрики, когда та еще была государственной. Ламинированная тумбочка из ДВП и мягкий пуфик в ужасные цветы, в котором Ивона хранила белье. Еще у нее было место для нескольких вешалок в полированном шкафу, который они делили с матерью, и одна книжная полка, под которой девушка повесила театральную афишу Войцеха Томчика «Погибну только я» о Дануте Седзикувне (Инке) из 5-й Вильнюсской бригады[2], которая была ее кумиром. Метровая полка была заполнена в два ряда исключительно польскими романами: Калицинска, Фицнер-Огоновска, Виткевич, Циглер и Зачиньска. Несмотря на то что мать Ивоны упорно выбивала из ее головы концепцию любви, девушка выросла очень романтичной. В этих томиках она находила самые удачные диалоги с противоположным полом и заучивала их наизусть. Над страницами книг отрабатывала Ивона умение строить глазки и томно вздыхать в нужные моменты. Еще на полке уместились все произведения Милошевского, поскольку Ивона в свое время была влюблена в Шацкого[3], представляя себе, что у прокурора лицо автора, и одна книга Иоанны Батор. Одна — потому что сестра Зубров не признавала полигамии. Сейчас она решила, что все свое приданое, кроме афиши и книг, с радостью отправит на помойку. С завтрашнего дня этот хлам ей уже не понадобится. Она не заберет с собой ничего, кроме красного чемодана фирмы «Самсонит», купленного, ясное дело, женихом.

Она посмотрела в зеркало, размером с ученическую тетрадь, висящее возле простого деревянного креста, и довольно улыбнулась сама себе. Все говорили, что она никогда не была такой красивой, как сейчас. Даже когда носила брекеты и была влюблена в местного вора Квака, который хоть и не был похож на Шацкого, а уж тем более на актера Венцкевича, зато всегда был одет в брендовые шмотки и ездил на желтом спортивном мотоцикле. Ей казалось, что они будут вместе до гробовой доски, но не прошло и недели со дня помолвки, как Юрку закрыли, а она даже не могла навестить его в тюрьме, так как он находился под следствием. Квак попался во время кражи зарядного устройства в наревской пекарне. В крови его было обнаружено небольшое количество наркотических веществ, а в кармане — ворованный айфон. Довольно быстро установили, что телефон исчез у католического священника, а тот в свою очередь купил его у торговца краденым на местном базаре, называемом Рубль-плац. И, несмотря на то что ущерб был небольшой, общественный резонанс оказался настолько велик, что Юрку посадили на три месяца.

В это время Ивона, тогда еще официантка в «Лесном дворике», ресторане при белорусском музее, познакомилась с Петром Бондаруком, который каждый день приходил туда на обед ровно в час дня. Потом стал появляться и около семи вечера. Занимал столик у окна, раскладывал документы фирмы и, в обществе нескольких рюмок зубровки, холодца либо сельди с луком, оставался до закрытия. Молчал. Только провожал взглядом Ивону, когда она бегала между столиками. А чаевые, которые он оставлял, были больше ее недельного заработка.

После того как его водитель во второй раз подвез Ивону домой, пошли слухи. А спустя неделю она сама дала людям повод для сплетен, приняв приглашение Бондарука пообедать вместе в ее выходной день. Они пошли в «Хайновянку», самый старый ресторан в городе. Когда-то там устраивались новогодние балы и свадьбы местных начальников. Бондарук хорошо помнил те времена, он был тогда ровесником Ивоны. Сегодня это обыкновенная забегаловка с разбавленным пивом, которое и рядом не стояло с бочкой «Дойлид», несмотря на соответствующие наклейки на бокалах. Тем не менее Бондарук чувствовал себя там свободнее, чем в «Лесном дворике», и был по-старосветски обходителен. Расспрашивал, о чем она мечтает, чего хотела бы достичь. Ивона рассказала ему о Кваке, который разбил ей сердце (потому что именно так говорили о любви героини ее книг), а других хотя бы относительно серьезных отношений у нее не было. Она очаровала богача искренностью и верой в добро — как он потом признавался публично. В тот вечер он пригласил ее в кино на фильм о белорусском поэте Якубе Коласе. Она чуть не умерла от скуки, но зато получила в подарок килим, пояс ручной работы, который уже на следующий день матери удалось за несколько сотен загнать на Рубль-плацу иностранным туристам.

Потом люди говорили, что предприниматель потерял голову от «польки Зубров», потому как не прошло и двух месяцев с начала его посиделок в «Лесном дворике», как он встал на колено и вручил Ивоне бархатную коробочку. Ивона никогда не скрывала, что у нее есть обязательства в отношении Квака. Поэтому Бондарук объявил, что не намерен влиять на ее решение и торопить с выбором. Она должна хорошо подумать и спокойно все взвесить, заверил соискатель. Но сразу же, словно змей-искуситель, спросил ее о планах на жизнь и предложил весьма привлекательные условия: участок земли под застройку для старшего Зубра, сельскохозяйственную землю для двух других братьев, а также выплату всех долгов матери. О мелочах вроде автомобиля, телевизора, которые он был готов передать им прямо сейчас, поскольку сам имел по нескольку экземпляров, даже и говорить не стоило. Был конкретен, спокоен и ничего не требовал взамен. Даже невинного поцелуя.

Казалось, ему можно доверять, поскольку в бизнесе он был очень успешен и по каким-то причинам очередной его инвестицией станет она. Впервые в жизни Ивона чувствовала себя дорогим товаром. Недолго думая, она поняла, что этот союз может решить все ее проблемы. Однако она колебалась целых десять дней. Все-таки это серьезный шаг. Бондарук — белорус, а ее семья чтит патриотические традиции. Семья Бейнар — католики с незапамятных времен. В сенцах их дома висел потрепанный транспарант «Польша для поляков». Почти каждый член семейства Бейнар — кроме Ивоны — имел проблемы с законом за оскорбительные националистические выпады. Ни один из Зубров не примет «кацапа» в лоно семьи.

В первую очередь Ивона сообщила о предложении Бондарука матери. Божену аж в жар бросило, когда она услышала, какая выгода в связи с этим ждет ее детей. За один вечер ей удалось убедить сыновей, чтобы они не чинили препятствий Бондаруку и сестре. Сама же ночью сожгла транспарант в костре за домом. Таким вот образом Ивона приняла решение порвать с Юркой.

Она сообщила ему об этом на свидании, сразу после того, как приговор вошел в силу. Наказание было условным, поэтому на следующий день Квак должен был выйти из тюрьмы. К ее огромному удивлению, новость не произвела на брошенного жениха особого впечатления. Свой подарок, кельтское обручальное кольцо, он тоже не принял назад.

— Это подделка, не продашь, — буркнул он и, высморкавшись в рукав, спросил: — Почему? Или, типа, почему он?

Ивона сказала правду. Такая жизнь не для нее. Ей пришлось бы годами ждать его из тюрьмы, поскольку то, что он туда вернется, — так же точно, как то, что после зимы всегда приходит весна. Жизнь в нищете. Встречи на ветхих автобусных остановках либо в сарае на картофельном поле его матери. Она пообещала, что всегда будет любить только его, а Квак ответил, что понимает ее решение, но простить ее пока не может. Ивона громко плакала, выходя из зала свиданий.

При ней Юрка притворялся крутышом, но потом она узнала, что вечером того же дня он пытался повеситься на двери тюремной кухни. Его откачали и оставили под наблюдением еще на несколько дней. Психологу он объяснил, что его бросила невеста и никакого другого выхода спасти свою честь, кроме харакири, он не видел. Сокамерникам обманутый жених поклялся, что накажет неверную. Как только выйдет на свободу, подожжет дом Бейнаров или фабрику Бондарука. Слух быстро разлетелся во все концы. Полиция следила за ним всю его первую неделю на свободе, но Квак был невинен как младенец. Из дому вышел лишь дважды. Один раз в прокат компьютерных игр и второй — в собес, за пособием. Но даже после окончания наблюдения следственных органов, семейство Бейнар было готово к нападению. На всякий случай они привлекли ребят Игоря Пятницы, бывшего оружейного мастера и предполагаемого шефа местной мафии, чтобы те целыми днями держали вахту у дома на Химической. Квак не появился. Никто даже не слышал поблизости рокота его мотоцикла. Ивона проплакала десять ночей, бросила в костер половину любовных романов со своей книжной полки и уволилась из «Лесного дворика». На следующий день она приняла предложение Бондарука.

Однако кольцо, подаренное Кваком, по-прежнему оставалось на ее пальце. Рядом с бриллиантом от Петра, величиной с горошину.

— Это будет мне напоминанием, — говорила она. — Чтобы глупости никогда больше не лезли в голову.

Мать всегда твердила ей о том, что серьезные отношения могут случиться в жизни женщины максимум трижды. Все остальное — ничего не значащие романы и флирты, детали которых частенько путаются в памяти. Союз с первым мужчиной происходит по глупости, со вторым — по расчету, а с третьим — по любви, но это уже, как правило, на закате жизни. Ивона в свои двадцать пять была уже на втором этапе.

Она причесала короткие волосы с челкой а-ля Ума Турман в «Криминальном чтиве», к которым завтра, по случаю свадьбы, парикмахерша приплетет шиньон того же цвета. Черную как смоль косу, толщиной с кулак, скрепленную разноцветными лентами, заказали на Украине. Говорят, что украинские женщины обеспечивают материалом для париков весь Евросоюз. И еще говорят, что волосы цвета «славянский русый» лучше всего поддаются окраске и укладке.

— Волосы так же, как и задницу, продают из-за нищеты, — подытожила Вожена. По молодости ей приходилось заниматься обоими видами коммерции. Кроме того, она добавила, что не понимает, почему ее дочь постоянно стрижет волосы в парикмахерской и еще должна за это платить. О торговле другими частями тела она промолчала, но как только один из сыновей ляпнул что-то о «старом кацапе», за которого должна выйти Ивона, она тут же отправила его за углем.

— Не за что купить. — Владислав развел руками. — Бизнес не идет.

— Так какого черта раскрываешь хлеборезку? — гаркнула мать. — Когда Ивона выйдет за Бондарука, угля у тебя будет по горло.

Ивона смазала губы вазелином. Макияж не приветствовался. У Петра был пунктик на традиционной красоте и натуральности. Ей было известно, что он белорусский активист, но, видимо, ее происхождение ему не мешало. Была в этом некая странность, но в конце концов она решила, что у ее мужа должны быть хоть какие-то недостатки. Красить глаза было вовсе не обязательно. Шоколадные радужные оболочки практически сливались со зрачками, а ее длинным черным ресницам всегда завидовали подружки. Оливковая кожа не нуждалась в нанесении тона. Несмотря на это, она слегка выделила пудрой цвета загара скулы и взглянула на вышитый свадебный наряд, который был размера на три больше, чем нужно. Наряд ей не нравился, но она приняла условия игры. Это лишь униформа.

Юбка была с запахом, благодаря чему ее можно было дважды обернуть вокруг талии. Блузка, по идее, должна быть по фигуре, но пока больше походила на плащ-палатку. Вышитый белый мешок длиной до колен с жестким воротником-стойкой скрывал все атрибуты женственности. Рукава требовалось укоротить как минимум наполовину, потому что Ивона была очень миниатюрной и запросто могла бы одеваться в детских магазинах. Даже в прокате Музея белорусской культуры не удалось найти ничего подходящего ей по размеру. Поэтому она согласилась на переделку костюма, подаренного Петром. Наряд, говорят, был приготовлен для его любимой и много лет в сундуке ждал своего часа. Ивона не хотела знать, кому он когда-то предназначался и почему свадьба не состоялась. Потому что ее будущий муж, отец трех взрослых сыновей, которые сами уже были родителями, в свои шестьдесят шесть лет впервые собирался под венец. Ивоне надо бы гордиться этим, но чувства ее были совершенно противоположными.

Хлопнула дверь. Девушка прошла в темную прихожую. К сожалению, вместо портнихи в дверях она увидела своих подруг, с наушниками в ушах. Звук был настолько громким, что Ивона догадалась, что подружки дергаются под песню «Она танцует для меня». Обе обтянуты узкими топами оттенка «вырви глаз». Туники модели «ламбада», купленные в одной и той же палатке на Рубль-плацу, едва закрывали ягодицы. В дополнение к этому леопардовые либо змеиные легинсы и высокие каблуки. До недавнего времени Ивона тоже так одевалась. Только вот в отличие от Анки, длинной как жираф, или кругленькой Каси ей было что показать. Главным ее достоинством были ноги, и Ивона знала об этом. К сожалению, в национальном костюме, который ей предстоит завтра надеть, никто этого не заметит. Даже Наталья Водянова походила бы в нем на русскую матрешку.

Ивона надеялась, что после свадьбы она опять сможет одеваться, как захочет. Петр обещал ей независимость и право выбора: получение высшего образования, работа в его фирме либо собственный бизнес, если будет желание. Или же просто ничем не заниматься. Именно этот вариант выбрали бы ее подружки. Но Ивона не собиралась бездельничать. Она хотела изучать языки, путешествовать, узнавать другие культуры. Вести блог, а может быть, даже собственную программу на местном телевидении. Никому, кроме Петра, она об этом не говорила. Владельцем телеканала был приятель Петра, поэтому жених обещал помочь в финансировании как ее образования, так и путешествий. Она верила ему. Было лишь одно условие. Ей следовало быть лояльной, понимающей. Не обязательно верной. Что конкретно он имел в виду, она пока не понимала, но будущий муж обещал все объяснить сразу после свадьбы, когда на их пальцах уже будут красоваться обручальные кольца и поп хорошенько окропит их святой водой из освященного колодца.

— Свадьба должна пройти гладко, — заявила мать Ивоне и перевела взгляд на сыночков, грозя им пальцем, как в детском саду. — Глядите мне, чтобы без фокусов! А то спугнем жениха. Надеюсь, можно не объяснять, что мы все заинтересованы в успехе дела.

Зубры пообещали, что обеспечат сестре надежную охрану, даже если в их городок вдруг явится отряд вооруженных до зубов коммандос.

— Наверное, ужасно полнит? — сказала Кася, рассматривая длинную плиссированную юбку. Приложила к себе и засмеялась. Действительно, наряд не убавлял ей килограммов, тем не менее то, в чем она пришла, тоже не превращало ее в модель, хотя именно в этом Кася была уверена на все сто процентов. Ивона про себя подумала, что подружка права, но, не подавая вида, лишь передернула плечами.

— И что, у тебя не будет «безе» из множества тюля и шифона? И фаты? — разочарованно пролепетала вторая подружка, Аня, потряхивая разноцветными лентами для венка, словно разгоняла ими мух. А потом взглянула на Ивону с искренним сочувствием: — Тебе не жаль?

Ивона тяжело вздохнула. Что она могла ответить? Это был ее второй этап. Подружки же по-прежнему пребывали на первом. Их парни, как и большинство хайнувской молодежи, работали в Ирландии. Приезжали два раза в году и почти не выпускали Аню и Касю из постели. Всегда, после Рождества и Пасхи, девушки ездили в Белосток за абортивными таблетками, потому что — как они утверждали — это было проще и дешевле, чем бессмысленно травиться контрацептивами в течение целого года. Они надеялись на то, что их парни, разбогатев, вернутся насовсем. Мечтали о свадьбах, белых платьях и новых шикарных авто, на которых они будут разъезжать по городу. Ивона считала, что все будет совсем по-другому. Ребята не вернутся совсем, потому что найдут себе новых девушек, либо, что еще правдоподобнее, окажутся в тюрьме за контрабанду или финансовые махинации. Она не верила в сказки о том, что они пашут на стройке. Ее божественный любимый Квачок, как она называла его в апогее их романа, тоже рассказывал волшебные сказки. А о том, что происходило на самом деле, она узнала в тюремном зале ожидания. Во второй раз Ивона не даст себя обмануть.

В окно она увидела мать. Как ни странно, без постоянной сигареты во рту. Это слегка обеспокоило Ивону. Вожена направлялась к дому уверенным шагом, держа под руку пожилую женщину в платке. Портниху посоветовал Петр и попросил уважительно к ней относиться.

— Алла — моя кума, — предупредил. — Почти родственница.

Почти, потому что большинство его настоящих родственников были уже мертвы либо обустраивали собственные могилы, как ровесники Ивоны новые дома.

— Еще и такой старый, — прошипела Аня Касе. — Он мог бы быть моим дедом.

— Или прадедом. Моему деду еще далеко до шестидесяти, — заявила Кася гораздо громче. И вдруг бросила юбку с отвращением. — Ты видела? На ней личинки моли!

— Так не трогай! — Ивона раздавила пальцами насекомое и положила юбку на место, после чего повернулась к подруге и заявила: — Я все слышала. Да, он старый, но очень хорошо ко мне относится.

— А как ты будешь с ним целоваться? У него усы!

— Главное, что зубы у него свои, — подытожила Кася. — А то без зубов было бы трудновато. Я знаю, потому что Генке однажды выбили по пьяни.

— Свои? — переспросила Аня, но тут же с отвращением скривилась и махнула рукой. — Хотя, уж лучше не знать.

Ивона с сочувствием взглянула на подруг.

— Мне не придется с ним целоваться.

— Как это? Ведь это будет твой муж.

— Нет, и все.

— А тебе какое дело? — Кася прибавила звук в телефоне. Сейчас в моде была Маргарет. — Достаточно того, что он богатый. Правильно делаешь, Ивка.

Она вытащила пилочку из целлофановой сумочки а-ля Шанель и начала старательно выравнивать поврежденный ноготь. Розовый лак отскакивал целыми кусками, но Кася не обращала на это внимания. Доведя дело до половины, она достала пузырек лака и закрасила прорехи, не утруждаясь удалением культурных слоев, и принялась сушить ногти, резко размахивая руками. Сейчас она напоминала выброшенного на берег тюленя. Ногти еще не высохли, когда она указала на свадебный наряд.

— Может, у него есть подходящий друг? Тогда я бы тоже такое надела. Чем старше, тем лучше. Быстрей помрет.

— А если Квак придет на свадьбу? — решилась спросить Аня.

— Не придет. — Ивона смерила ее взглядом, и подружки поспешили пересесть на скрипучий диван, после чего принялись заглядывать под пленку, которой был накрыт телевизор. Она по-настоящему удивилась тому, как быстро они замолчали.

— Если явится и устроит спектакль, то он покойник, — услышала она за спиной решительный голос матери. Это объясняло поведение подруг.

Рядом с Боженой, на столике, сделанном из старой швейной машинки «Зингер», пришедшая в дом старушка раскладывала цветные нитки, сняв с головы узорчатый платок и накинув его на плечи, как бы обозначая свою готовность к примерке. Почти совершенно белые волосы ее были заплетены в тонкую косицу, приколотую вокруг головы невидимками. Ивона едва поборола отвращение. Она кивнула старушке, но не сделала ни шагу в ее сторону, несмотря на то что та выглядела довольно приветливой. У нее почти не было морщин, а ее светло-зеленые глаза излучали доброту и спокойствие. К сожалению, от нее исходила жуткая вонь. Под ногтями — «траур». Наверняка она давно не мылась и при этом страдала недержанием мочи. Игла в ее руках дрожала, она с большим трудом вдела нитку в иголку. Даже не верилось, что это лучшая вышивальщица в округе и мастерица народного костюма. К тому же немая. За все время она не произнесла ни слова.

— Чего стоишь? — обрушилась мать на дочь. — Переодевайся!

После чего рухнула в ветхое кресло и прикурила сигарету.

Несмотря на возраст, одевалась она в стиле подруг собственной дочери. Розовое платье и коротенькое болеро демонстрировали многочисленные «спасательные круги» на боках и животе. Черные колготки, все в затяжках, в сочетании с белыми туфлями из секонд-хенда, не спасали положения, но Божена считала, что так она выглядит моложе. Она засияла, когда девчонки восхитились ее «мегастилем».

— Пани Алла снимет мерку, и к завтрашнему дню наряд будет сидеть на тебе идеально. А насчет Квака, — мать сделала паузу и по очереди оглядела всех присутствующих девушек, — то человека с таким именем больше не существует. Во всяком случае, для меня. А если его нет, то ни он, ни кто-нибудь вроде него не испортит тебе жизнь. Уж я об этом позабочусь. Он мне нравился, ничего не скажу. Умел разговаривать с тещей. Но свой шанс он профукал, и слава богу, а то ты закончила бы так же, как я. В этой норе. — Она обвела рукой затхлую квартирку и погрустнела.

Девушки нервно захихикали. Ивона справилась с отвращением и подошла к гостье, подавая свадебный наряд. Никто не вышел, пока она раздевалась догола, поскольку выйти было некуда. За занавеской, отделяющей кухню, братья отсыпались после ночной смены. Они вернулись с работы под утро, и мать запретила мешать им. Они обещали уйти в последний момент, когда дом наполнится женщинами и начнется ритуал выпечки каравая.

Портниха справилась с заданием менее чем за четверть часа. Ивона зря приписывала ей болезнь Паркинсона. Игла в деформированных ревматизмом пальцах резво заплясала краковяк, а затем вернулась в подушечку-игольницу, принесенную старухой. Алла умело обозначила булавками места, в которых следовало строчить. Заметала вырез на рукавах. Будущая невеста с облегчением вздохнула, когда примерка закончилась. На прощание старушка лишь слегка кивнула. Жестом она продемонстрировала отказ принять купюру, приготовленную матерью невесты, и, забрав с собой блузку, фартук и жилетку, вышла так же бесшумно, как и вошла. Остался только запах.

— Ну и бабка-ёжка, — воскликнула Каська, одновременно затыкая нос. — Это он ее прислал? Неплохое начало новой жизни.

— Тихо, дура. Тут несет, как на помойке! — рявкнула Вожена и приказала ей открыть окно. Сама же распахнула дверь и принялась размахивать полотенцем.

— Костюм завтра не будет так вонять? — поинтересовалась Аня. — Ведь люди будут поздравлять Ивонку, целовать ее.

— Пофиг. — Мать Ивоны неприятно засмеялась. Распылила в воздухе освежитель и прикурила новую сигарету от еще непогашенной предыдущей. — Потерпит один день. Потом будет жить как царица. А вы останетесь здесь.

В этот момент все услышали белорусские песнопения. Одна за другой в квартиру начали входить женщины с пирогами, сладостями и домашней колбасой, торжественно поднося Ивоне свои дары. Некоторые, в том числе и молодые, были одеты в наряды, стилизованные под народные. Одна из них принесла венок, сплетенный из живых цветов, и надела его на голову Ивоны. Самая старшая подала ей украинскую косу, толщиной с кулак и длиной около полуметра. Плетение мелкое, аккуратное, напоминающее ржаной колос. Даже не верилось, что это шиньон. Старшая из женщин произнесла патетическую речь.

— Это по-русски? — Кася наклонилась к Анке.

— А я откуда знаю.

— По-белорусски, — улыбнулась Ивона. — Не притворяйся идиоткой. Ты живешь здесь всю жизнь.

Квартира наполнилась множеством незнакомых Ивоне женщин. Те, кто постарше, рассказывали о своем замужестве. Молодые, с распущенными либо заплетенными в славянском стиле волосами, в цветастых платьях и тяжелых кожаных ботинках военного образца, многоголосо распевали о преимуществах незамужней жизни. Старшая среди замужних начала замешивать тесто. Потом к работе присоединились остальные.

Вытащив в центр комнаты кастрюлю с опарой, они добавили туда остальные продукты, лежащие на столе. Когда тесто было готово, невесте поручили слепить фигурки — свою и жениха, стоящих под символическим деревом. Каждая из незамужних девушек добавляла к нему по веточке, тем самым желая благосостояния молодым и как бы приближая собственную свадьбу.

— Усы, ты забыла приклеить усы! — крикнула Ивоне Каська, вызвав тем самым взрыв хохота. Она с силой ткнула в фигурку жениха тонкую полоску теста. Фигурка тут же сломалась.

Голова куколки покатилась по линолеуму, собирая по дороге грязь и пыль.

Повисла тишина. Женщины уставились на старшую.

— Холера, я не хотела. — Провинившаяся закрыла рот ладонью и пыталась пошутить: — Но твоя стоит уверенно. Ты неплохо получилась, хлебная Бейнар.

Никто не засмеялся. Одна из женщин подняла укатившуюся голову, сполоснула ее и приклеила на место.

— Молодому жить еще долгие годы и детей кучу наделать, — объявила главная. — А каравай огромный будет. Я такого еще не видела. Хорошая жизнь тебя ждет, девонька. Лишь бы только хорошо пропекся. Теперь достаточно лишь проверять температуру.

— Мы застаемся, хтосьцы згубгуся… — запела девушка в толстовке с капюшоном.

Ивона повернулась в ее сторону, но девушка уже вынула телефон и включила песню:

Невядомыя адказы, мёртвае лисьце,

Усё тое, што была и тое, што будзе,

Мiнавiта для мяне ужо больш не iснуе,

Застаюся адзiн звычайна, так як i заусёды,

Гэта мора штармiць и не спынiць нiколi,

Губляю каханне, губляю надзею

I больш у каляровыя сны я не веру.

Губляю каханне, губляю надзею

I больш у каляровыя сны я не веру…[4]

Эта песня не была народной. Электрогитара, основательный ритм и одновременно выразительная мелодическая линия.

— Неплохо, — сказала Ивона.

Блондинка, в военных ботинках и с православным крестиком в ухе, улыбнулась:

— Это «Губляю каханне» Амарока. Нравится? Белорусская поп-музыка. Рокеры не очень ее ценят, но я люблю.

Потом протянула руку и представилась:

— Кинга.

— Ивона.

Они пожали друг другу руки.

Кинга с интересом смотрела на невесту и в конце концов решилась дотронуться до ее оливковой кожи с излишней нежностью:

— Ты всегда такая загорелая?

Ивона подумала, что Кинга из тех, кто предпочитает женщин, и слегка попятилась.

— Зимой немного бледнею, — буркнула. — В детстве меня дразнили Цыганихой. Я очень стеснялась и хотела быть бледной, как ты.

— Говорят, что ты хулиганка, но ты, походу, клевая чувиха. Респект за самокритичность, — рассмеялась Кинга. — Петр — это типа мой двоюродный дедусь, что бы это ни значило. Алла — моя тетка. Терпеть не могу бывать у нее.

Она схватилась за нос и захохотала.

— Родственников не выбирают. — Ивона улыбнулась, глазами передавая привет матери в другом конце комнаты. — С семьей все хорошо только на фотографиях.

— Именно, — подхватила Кинга и добавила: — И никаких запахов.

Теперь обе рассмеялись. Ивона с минуту смотрела клип на экране телефона, но Кинга вскоре включила сборник «Iло i сябры», который в этой компании, видимо, был хитом, потому что, услышав мелодию, девушки тотчас закружили невесту в танце.

— Танцуй, танцуй! — кричали они. — И плачь! И мать пусть плачет. Без плача несчастье будзе.

Но Ивона лишь хихикала. Все дергались в танце на пятачке между мебелью и печью. Женщины постарше тоже покачивались в такт музыке. К концу диска помещение стало наполняться запахом почти испекшегося пирога. Одна из кумушек заглянула в духовку и позвала остальных. Те шумно сбежались.

— Кто-то сглазил, — пробормотала Кинга и подмигнула Ивоне. Обе засмеялись, но остальные не поддержали их. Они относились к предсказанию очень серьезно.

Каравай разросся так, что не помещался в печи. Между тем табло информировало, что до окончания выпечки осталось больше четверти часа. Ивона обратилась к одной из пожилых женщин:

— И что теперь?

— Если бы это была кафельная печь, мы бы разобрали ее и вынули каравай.

— Иначе плохой знак?

— Не должно быть ни малейшего изъяна.

Одна из женщин выхватила древнюю «нокию» из кармана цветастой юбки и понеслась к выходу. Ивона напряженно взглянула на мать. Вожена вознесла очи к потолку. Было видно, что ее раздражает беспокойство гостей. Она разбиралась в выпечке приблизительно так же, как в кузнечном деле, но здесь дело было в забобонах, а не в кондитерских тонкостях. Белорусских женщин прислал Петр. Богач, который должен изменить жизнь ее семьи. Она не могла позволить себе открытую насмешку. Золушка должна стать королевой. У Божены такого шанса в жизни не было.

— Может, вынем его по частям? Обрежем фигурки, тогда он спокойно выйдет.

— Каравай должен быть нетронутым. Завтра все будут его рассматривать, — ответила старшая. И решительно добавила: — Другого выхода нет. Придется разбить печку.

Мать Ивоны встала.

— Только через мой труп. Эта штука стоит больше, чем моя квартира.

Образовалась неприятная тишина. Старшая и Божена мерились взглядом.

— Сгорит, — сказала первая.

— Можно испечь новый, поменьше. Чтобы вышел вместе с этой фиговиной наверху.

Белоруска развела руками.

— Ваша воля, дорогая мать. Но о счастье дочери вы не думаете. Если пирог не удастся, то счастья не будзе. Каравай — это дар. Нельзя искушать судьбу.

— Плевать я хотела на эти ваши русские забобоны! — вдруг крикнула Божена. Теперь уже она была в бешенстве. — Это всего лишь кусок дрожжевого теста. И все!

В дверях образовался затор. Кто-то пытался пробраться через толпу. С вешалки упало несколько пальто. Шум стоял кошмарный. Глаза всех присутствующих немедленно повернулись в сторону двери.

В прихожей стоял невысокий мужчина с зачесанными назад белыми волосами и сигаретой в уголке рта. Несмотря на свои шестьдесят, он по-прежнему был весьма хорош собой, главным образом, видимо, благодаря смеющимся голубым глазам. Сейчас, однако, он пребывал не в лучшем расположении духа, о чем свидетельствовали стиснутые до предела челюсти.

— Я нашла отца невесты. Пан Давид разберет печь, и каравай будет спасен! — крикнула румяная женщина. Та самая, что выскочила как ошпаренная с телефоном в руках. Она ожидала похвал и радости со стороны присутствующих, потому что при выпечке каравая не мог присутствовать ни один мужчина, за исключением отца невесты, но нарвалась лишь на оглушительный гнев Божены.

— Вон из моего дома!

Женщины попятились.

— Вон со двора! — повторила приказ Вожена, а на случай, если кто-то не расслышал, добавила: — Валите, сказано!

Те, кто был ближе к двери, начали потихоньку выходить. Вскоре толпа поредела. Мужчина, однако, все еще стоял без движения, словно не слышал слов бывшей жены. Его интересовала исключительно дочь. Ивона рефлекторно отступила на два шага назад.

— Хорошо, что вы позвали меня, матушка, — сказал он цветастой юбке. — Я ничего не знал. Весь город знал, а отец невесты нет. Я не давал благословения на этот брак и не собираюсь.

— Пошли все к чертовой матери! — Вожена взбесилась и принялась швырять в женщин цветы, хлеб и подарки, принесенные ими. Дернула за провод и отключила печь. — Окончен бал.

Тем временем Давид Собчик подошел к дочери, едва держась на ногах. Ясно было, что он в продолжительном запое. Она позволила себя обнять, но сразу же вырвалась и испуганно отошла к стене. Ивона пыталась что-то сказать матери жестами, но та не смотрела в ее сторону. Она приближалась к мужу, словно собираясь его поколотить.

— Я не позволю тебе выйти за этого старого козла, — очень спокойно объявил отец.

Поднял руку. Что-то блеснуло. По комнате прокатилась волна паники. Женщины в ужасе проталкивались к выходу. Остались только подружки Ивоны. Вожена обратилась к ним:

— Тут вам не кино. Валите и вы… — Мат прозвучал как нежность. — А когда закроете дверь с другой стороны, позовите моих парней. И мигом, а то собак спущу.

Воспользовавшись тем, что муж отвлекся, Вожена бросилась на него с кулаками. Давид оттолкнул ее, она грохнулась на пол. Платье задралось, являя взору белые трусы, просвечивающие сквозь черные, зашитые на ягодицах колготки. Ножницы для разделки кур все еще оставались в руке отца невесты. Давид подошел и сильно стиснул плечо дочери. Ивона поняла, что ошибалась. Это было не вчерашнее похмелье. Отец был пьян как свинья.

— Ты понимаешь, за кого собралась?

— Оставь ее! — умоляла мать. — Не делай ей ничего плохого!

Давид замер, огляделся. Вокруг не было никого, кроме жены и дочери.

— Эту старую каргу тоже прикончу, если надо будет, — обратился он к дочери и указал на Божену. Потом наклонился к уху Ивоны и прошептал: — Бондарук — сын убийцы и сам женоубийца. И мне наплевать, сколько у него бабла. Она продала тебя кацапу. Понимаешь? Весь город смеется надо мной. За сколько ты продала своего ребенка, стерва? — Он направил острие в сторону Божены.

— Что ты плетешь, придурок?

Божена встала, одернула платье. Она была теперь спокойна, поскольку со спины к Давиду подкрадывались ее сыновья. Зубры не были детьми Собчика. Их отец — кочегар котельной на пилораме — умер от инсульта, не дожив до двадцати девяти лет. Осиротил троих сыновей и оставил беспомощную, молоденькую и хорошенькую тогда Божену без средств к существованию. Таким образом, молодая женщина с тремя детьми, ровесница Ивоны, вдруг стала вдовой. Чтобы содержать семью, она хваталась за все: уборку, шитье и, наконец, тайные эскорт-услуги. Это занятие оказалось самым простым и прибыльным. Единственное действующее заведение подобного профиля находилось в Беловеже. Однако в гостинице от мебельной фабрики часто требовался кто-то местный и побыстрей. Лучше всего, не выдающий своим видом принадлежности к древнейшей профессии. Божена как раз соответствовала этим требованиям. Трудно поверить, но тогда она была похожа на Одри Хепберн, скорее женщину-ребенка, чем секс-бомбу. Так же как Ивона, она была жгучей брюнеткой с ровно подрезанной прямой челкой и волосами до плеч.

Командированные, к которым Божена приезжала по вызову, даже и представить себе не могли, что она может оказывать такого рода услуги, поэтому, когда она входила в ресторан, все принимали ее за обычную горничную. К клиентам она ездила исключительно в первой половине дня, пока дети были в детском саду, а потом в школе. От ночных вызовов многодетная мать отказывалась, не желая афишировать новую профессию. Соседям она сказала, что меняет постели в гостинице, что в какой-то степени было правдой, потому что после ее ухода постель всегда перестилали. Пользующиеся ее услугами мужчины были в основном небедными и — что самое главное — неместными, ведь каждой из сторон была необходима конфиденциальность. Именно таким образом Божена познакомилась с Давидом Собчиком — в те времена востребованным инженером из города Элка, который приезжал в Хайнувку в командировку каждую неделю. Он влюбился в нее как мальчишка. Обещал, что позаботится о ней, привозил подарки. То детская книжка, то одеколон «Красная Москва», то чулки. О свадьбе он не говорил, да и Божена относилась к белым платьям без лишних восторгов.

— Достаточно одного раза, — уверяла она. — Мне не нужна печать, чтобы полюбить кого-нибудь.

С тех пор как они начали встречаться без посредников, Давид перестал оставлять ей деньги. Тогда она подумала, что из уважения. Он по-прежнему привозил мелочи для дома, что-то из еды, сувениры. В конце концов оставил у нее сумку с вещами, чтобы не возить ее туда-обратно. Она промолчала. Не заглядывала внутрь, понимая, что это означает. Он намерен бросить якорь. Ей так хотелось верить, что на этот раз навсегда. Что смерть не разлучит их слишком рано. Она долгие годы была одна. Одиночество стало привычкой. Божена не чувствовала сильной привязанности к детям, поскольку много работала и постоянно была чем-то занята. Поэтому она и не верила уже, что в возрасте тридцати восьми лет можно завести новую семью. Но все выглядело очень серьезно, поэтому Божена была на седьмом небе от счастья, когда оказалось, что она опять беременна.

— Угроза выкидыша на позднем сроке, — пугал ее доктор Малиновский, лучший по тем временам гинеколог в городе. —

Лучше не надейтесь, мой вам совет.

Поэтому она носилась сама с собой, как с яйцом Фаберже. Сильно поправилась, несмотря на то что всегда была очень стройной и вовсе не объедалась. Но сейчас, видимо, организм решил бороться за сохранение беременности, увеличивая Божену в размерах. Черты лица стали намного грубее. Волосы начали сильно выпадать, поэтому пришлось их обрезать. Теперь она не была похожа на Одри, но это ее не волновало. Ведь у нее был любимый человек, который приезжал нечасто, но был очень заботлив и нежен с ней. Она понимала, что в Элке у него работа, которую он не может бросить вот так сразу. Для того чтобы организовать жизнь на новом месте, требуется время, а Вожена была очень терпеливой и верила в светлое будущее. Она занималась планированием их совместной жизни, обустройством квартиры, вязанием кофточек для ребенка, шитьем, вышиванием. Когда на шестом месяце она пришла на контрольный прием, врач очень удивился.

— Видимо, такова воля Божья, — объявил он. — Но даже если вам и удастся родить, то разве что какого-нибудь неполноценного.

Божена не приняла близко к сердцу его заявления, посчитав это стереотипом. Она знала, что будет самой старой роженицей в роддоме. Но почти всю беременность она проходила образцово и никогда не чувствовала себя более красивой, любимой и счастливой. Роды были легкими и естественными. Девочка появилась на свет в воскресенье в девять вечера. Весила ровно четыре килограмма. Родилась в рубашке и без синдрома Дауна. Блистательный Давид приехал из Элка на следующий день с букетом роз и банкой сливового повидла, чтобы молоко Божены было легкоусвояемым и девочка не страдала от колик. Казалось, что Давид просто без ума от счастья. Это он назвал дочь Ивоной.

Вот только старшие сыновья невзлюбили отчима. Они первыми раскусили его, поскольку пользовались теми же рычагами воздействия на женщин. Давид жил у них только несколько месяцев — последние две недели беременности Божены и остальное время после рождения дочери. Тогда уже он не только не оставлял любовнице денег, но жил за счет Божены, в ее квартире. Сувениры закончились, забота тоже. Наружу полезли недостатки. Например, безграничная любовь к водке. Он быстро нашел в городе собутыльников и стал проводить с ними намного больше времени, чем с Боженой. Говорил, что ищет работу, чтобы обеспечить ей достойное существование, купить квартиру побольше.

Божена верила. Когда ему потребовалась часть ее сбережений на взятку, якобы для получения работы в столярной мастерской, она дала ему деньги без единого слова. Так же как и на курсы, которые необходимо было закончить, чтобы претендовать на должность мастера сушильного цеха. Она гордилась тем, что рядом с ней такой умный мужчина. Ежедневно она относила пустые бутылки в пункт приема стеклотары, а Давид тем временем отдыхал после всенощных встреч с очень важными людьми, которые составляли ему протекцию.

Первый звоночек прозвенел, когда нужно было оформить малышку в ЗАГСе. Новоявленный папочка обещал пойти туда вместе с Боженой и дать ребенку свою фамилию, да так и не смог для этого протрезветь. Якобы радость по поводу рождения дочери была настолько огромной, что он решил отмечать это событие месяца три. Поход в ЗАГС перенесли.

Но на следующий день в дверь Божены постучал мужчина в костюме и потребовал, чтобы она выплатила долги жены Давида. В противном случае, он посодействует, чтобы кто-то другой получил муниципальную квартиру Божены, а она вместе с детьми оказалась на улице. Таким образом, выяснилось, что, во-первых, идеальный любовник соврал, что разведен, во-вторых, потерял работу и разыскивается многочисленными кредиторами и, в третьих, Давид — алкоголик, который скрылся у нее от всего света, чтобы не отдавать давно пропитые деньги.

Божена тут же пришла в себя. Пазл сложился, и она в одночасье поняла весь ужас своего положения. Все, что Давид рассказывал ей, не имело ничего общего с правдой. И она приняла единственно правильное решение. Тогда это было нелегко, потому что какие-то чувства к Давиду у нее еще оставались. Сегодня Божена ни за что не призналась бы в прежней любви, даже под пытками. Она одна поехала в ЗАГС, дала Ивоне свою фамилию, в графе «отец» написала: «неизвестен». После чего выставила вещи возлюбленного за порог. Имущества у него было немного. Одна небольшая сумка и несколько пустых бутылок. Такого оскорбления Давид простить не мог, поэтому устраивал ей ежедневные экскурсии в ад. В конце концов его вышвырнули усилиями сыновей. С тех пор у Божены не было ни одного мужчины. Она говорила, что ее лимит любви исчерпан. Когда Ириней и Владислав выросли, она с успехом использовала их как защиту от непрекращающихся притязаний Давида, который никак не хотел примириться с тем, что она лишила его дочери, хотя весь город знал, что он отец ребенка.

Сейчас Божена надеялась на то, что заболтает его, отвлечет внимание. Она говорила спокойно, делая вид, будто готова вступить в переговоры.

— У Петра не было никакой жены. Ивона будет первой. К тому же тебя никто не спрашивает. Она уже взрослая.

Папуля проглотил наживку.

— Все об этом знают. — Он повернулся спиной к двери. — Лариса, та белоруска, пропала без вести. Он чуть не пошел на зону за это. Мариола, дочь мясника, предпочла сбежать куда глаза глядят, лишь бы не жить с ним.

— И кто это говорит? — Божена гомерически рассмеялась. — Алкаш и ворюга. Жулик, каких мало. Не слушай его, дочь. Я сожалею о каждом дне, проведенном с ним.

— Курва! — Давид размахнулся, но рука его не послушалась, он зашатался и упал. С трудом отодрал себя от пола.

Ивона подняла голову. Она с отвращением смотрела на пьяного отца. Ей было стыдно за него, потому что сам он стыдиться не умел.

— Какая белоруска? — спросила дочь. — О чем речь?

— А ты не знаешь? — удивился тот. — Весь город стоял на ушах. Он выстрелил ей в лицо на белостокском шоссе. Спроси его. Может, тебе он расскажет, что сделал с трупом. Это кацап! Старый, подлый кацап. Хуже не бывает.

Закончить он не успел. Сыновья обездвижили его, подняли и, как мешок картошки, вышвырнули за дверь. Ножницы, которыми он угрожал женщинам, оказались обоюдотупыми. Но выглядели эффектно, надо признать. Ириней сунул их в ботинок, как военный трофей.

— На выход, папик. Нефиг тебе тут делать! — И угостил страдальца пинком в голову, прежде чем Давид успел закрыться руками. — Старый да дурной. Честное слово. Где ж были твои мозги, мать?

Вскоре комната опустела. Божена беседовала с сыновьями на улице. Сбежались соседи и вместе, под аккомпанемент насмешек и издевок, прогнали агрессора со двора.

Ивона с тяжелым вздохом опустилась на старый диван. Это была ее семья, ее жизнь. Как она могла надеяться на то, что сбежит от них? Куда? Каким образом? На соседней улице отец тоже не даст ей покоя. Мать манипулировала ею, словно она все еще была ребенком. Братья спасали ее, расшвыривали всех, кто к ней приближался. Исключительно с добрыми намерениями. А ее мнение никого не интересовало. Из таких историй складывалась вся ее жизнь: детство, отрочество и сегодняшний день. Кто такая Лариса? О чем говорил отец? Взглянув на печь, она подумала, что счастье, как всегда, пройдет стороной. Каравай был плоский, как блин, и к тому же подгоревший.

Она открыла дверцу, отломала кусок верхней части пирога. Голова жениха не обуглилась, она отгрызла ее от фигурки. Если бы все прошло по плану, пирог получился бы исключительно вкусный. Тесто таяло во рту. Ивона громко расплакалась и вспомнила слова Кинги: «Плачь, плачь сейчас, а шчасце завтра будзе». Фигушки. «Было бы», «если бы», «почти» — эти слова были мантрой ее жизни. Ивона всегда была почти у цели.

Вдруг что-то скрипнуло. Дверца шкафа открылась и оттуда показалась толстая Каська. На голове ее была юбка от подвенечного наряда. Накрывшись ею, как накидкой, она была похожа на Морру из книг о муми-троллях. Ивона окинула взглядом ужасный беспорядок в комнате, потом подругу в своей юбке и взорвалась громким смехом сквозь слезы. Она уже знала, как снять с себя проклятье.

* * *

Сашу разбудил звук входящего сообщения. Она открыла глаза и не сразу сообразила, где находится. Пышная лепнина потолка мимикрировала под своды дворца. Наконец взгляд на стену, украшенную колоссальной головой Минотавра, напомнил ей, цель почти достигнута. Мотель «Зубр», прямо у въезда в город. Стало быть, голова именно этого зверя красовалась на стене апартамента для новобрачных, в котором она сегодня ночевала. Из-за ремонта дороги и вынужденных объездов, Залусская добралась до Хайнувки уже в третьем часу ночи. Она знала, что не сможет заснуть сразу по приезде. По дороге она выпила такое количество кофе и энергетиков, что была как взведенная пружина и намеревалась направить свою энергию на работу. Увидев неоновую вывеску «убр» («3» не работала), уверенно заехала на парковку мотеля и взяла единственный свободный номер. В мотеле даже имелся вай-фай.

Включив компьютер, она на одном дыхании написала полглавы об Осе. Составила список дополнительных вопросов на случай, если удастся уговорить осужденную участвовать в исследованиях. В шестом часу утра она заснула, очень уставшая, но с чувством выполненного долга. Ей нравился краткий миг Сизифова счастья. Опять удалось вкатить камень на гору. Это ничего, что вот-вот глыба скатится обратно и завтра ей придется начинать сначала.

Старенькие часы показывали четверть одиннадцатого. В это время Саша должна уже быть в кабинете директора клиники. Во время телефонного разговора врач даже не пытался быть вежливым. Скорее, наоборот. Делал все, чтобы отговорить ее от поездки, и согласился лишь, когда она представилась служащей следственных органов. Оперативные действия, предупредила она. Директору ничего не оставалось, как согласиться. Он назначил встречу на субботу и кисло подчеркнул, что делает для нее исключение. Директор отвел на аудиенцию около часа, но вряд ли Залусской удастся использовать хотя бы половину этого времени. Уж как-нибудь. Если встреча состоится, то она получит все, зачем приехала. Ей нужен был ответ всего на один вопрос. Получив эту информацию, она узнает, нужно ли срочно уезжать из страны или же наступает совершенно новая, упорядоченная глава ее жизни, венцом которой станет возвращение на службу.

— Вот черт!

Она в спешке натягивала джинсы. Солнце врывалось в помещение сквозь щели между закрытыми шторами. Глаза были сильно воспалены, во рту пересохло от выкуренных ночью сигарет. Зубную щетку она конечно же забыла. Вытащив со дна чемодана мятую рубашку, она передумала и надела белую футболку поло и темно-синий жакет. Наряд дополнил шейный платок. Это был ее дежурный выходной наряд, не требующий глажки и в любой ситуации производящий положительное впечатление. Бегая по гостиничному номеру, она в спешке расчесывалась, складывала немногочисленные вещи в чемодан, упаковывала компьютер и чистила зубы при помощи пальца. Через несколько минут профайлер была готова к выходу. На ресепшн она попросила счет. Ожидая, пока администратор снимет с ее карточки плату за постой, Саша взглянула на дисплей телефона.

Все три сообщения были от Духновского. Раззадоренный вчерашним успехом Дух опять пытался с ней флиртовать. Разумеется, в своем стиле, что-то вроде дерганья за косичку. На два сообщения с сексуальным подтекстом она не ответила, но «будь осторожна с зубронами[5]» заставило ее улыбнуться.

Она выбежала из отеля не позавтракав, хотя администратор настаивал на том, что второго такого шведского стола в стране не сыщешь, поскольку, помимо прочего, они подают на завтрак сало с луком и соленым огурцом. Саша проглотила слюну. В последний раз она ела вчера утром, еще до тренировки по стрельбе. Пришлось пообещать, что она попробует местный деликатес в следующий раз.

Однако, когда она выехала с гостиничной стоянки и вместо знака с надписью «Хайнувка» ее поприветствовал рекламный щит местного мясокомбината «Нестерук и К°», голод моментально испарился. С плаката приезжим улыбались три розовые свинки. Над их головой виднелся рекламный слоган: «Вместе — в будущее».

* * *

Здание клиники «Тишина», именно так назвал частное заведение для нервно- и душевнобольных его основатель, доктор Янка Зин, пряталось в глубине березовой рощи, сразу за монастырем сестер Клариссинок, на Липовой улице. Окружал его деревянный забор, размалеванный узорами, имитирующими белорусскую вышивку.

Саша свернула на стоянку, выложенную тротуарной плиткой. В воротах возле административного здания она разминулась с черным лимузином, который ехал с такой скоростью, что едва не протаранил ее голубой «фиат». Водитель лимузина, толстый лысый дядька со смешными усами, раздраженно замахал руками. Она подняла руку в качестве извинения. Лицо человека, сидящего на пассажирском сиденье, разглядеть не удалось, но это явно была какая-то местная шишка, поскольку задние окна машины были сильно затемнены.

Залусская припарковалась как попало, поперек двух мест, что не вызвало у нее угрызений совести. На всей стоянке одиноко скучал фургон с изображением пилы и полена. Саша вышла из машины и в спешке высыпала все содержимое своей сумки на капот. Тишину взорвал звон колоколов в церкви неподалеку, призывающий верующих на литургию. Бумажник обнаружился, как всегда, на самом дне. Найдя его, Залусская вздохнула с облегчением, потому что уже начала опасаться, что приехала в такую даль без документов и ее сейчас не только не впустят в клинику, но и в случае проверки на дороге хлопот не оберешься. Она достала удостоверение личности и переложила его в карман. Остальные вещи забросила назад в сумку. Огляделась.

В глубине небольшого парка грелись на солнышке пациенты клиники. Большинство из них расселись по лавочкам. Несколько пар прохаживались вокруг прудика. Девушка в цветастом платье сидела у фонтана в слегка неестественной позе. Ее светлые волосы развевались на ветру. В зарослях неподалеку Саша увидела художника, стоящего перед пустым мольбертом спиной к ней. Она не могла видеть его лицо, но сердце ее учащенно забилось. Сделав пару шагов назад, она достала из сумки очки. Невысокий блондин с кривыми, «ковбойскими» ногами, голубая толстовка. Мужчина всматривался в выгибающуюся перед ним русалку. Саша не сразу поняла, что девушка позирует. Художник наклонился к корзине, выбрал краски и смешал их на палитре. Сейчас Саша хорошо видела его профиль. Заостренный нос, выразительная скула, глубоко посаженные глаза. Не он, просто похож, вздохнула Саша с облегчением и поспешила к зданию.

Клиника была безлюдна и сверкала, словно все внутри было обрызгано лаком. В пол можно было смотреться, как в зеркало. Здесь не пахло больницей. Не было и смрада человеческих выделений, столь характерного для психиатрических лечебниц. Царящая тишина полностью соответствовала названию клиники.

Женщина в белой униформе за стойкой регистратуры на первый взгляд тоже совершенно не напоминала медсестру-садистку. Одарив Залусскую кротким взглядом, она молча выдала ей бейджик с надписью «посетитель». Саша резво двинулась вдоль длинного коридора. Кроме нее и женщины в белом, вокруг не было ни души. Подозрительную тишину нарушало лишь цоканье ее подкованных ботинок. Саша стала сомневаться, что клиника работает в нормальном режиме. Огромные современные помещения были совершенно необитаемы. Казалось, что кроме небольшой группы людей в парке здесь нет больше ни одного пациента. Потом Залусская подумала, что, возможно, находится в отделении хосписа.

— Где кабинет директора? — спросила сбитая с толку Саша, когда дошла до поворота в конце коридора, но наткнулась там лишь на вазон с папоротником на подставке и доску объявлений.

— Дальше, в глубине, первая дверь направо, — прозвучал ответ. — Но на месте только заместитель. Пан директор должен был уйти.

Саша бегом вернулась.

— Мне было назначено. Я проехала половину Польши, чтобы встретиться с заведующим.

— Директором. — Женщина вдруг перестала быть любезной. В ее глазах появилась настороженность. — Это частное заведение, а не больница. Хотя мы наблюдаем также пациентов, направляемых к нам судами или судебными медиками, одобренными прокуратурой. Ваша фамилия?

— Залусская. — Профайлер взглянула на часы, которые все еще показывали четверть одиннадцатого. Стрелки находились в таком же положении, когда она проснулась. — Который час?

— Три минуты первого, — отчеканила, как робот, медсестра, не переставая просматривать документы на столе. Листы книги посетителей порхали в ее руках, как рисунки в мультипликационном фильме. Наконец они остановились. Саша перегнулась через стойку и увидела свою фамилию с пометкой «Полиция — частный визит».

— Директор прождал вас до половины двенадцатого и слегка разозлился. Он специально приехал сегодня на работу и ушел совсем недавно. Вы разминулись с ним. Водитель несколько минут назад сидел здесь, на этом вот стуле, — показала медсестра.

Вдруг раздался звук огромного мощного пылесоса. Саша не расслышала последних слов медсестры. Она повернула голову и поняла наконец, почему здесь так стерильно чисто. За ее спиной как раз проезжал огромный автоматический полотер, водитель которого был тоже одет в униформу и кепку с козырьком. Он ликвидировал малейшие следы странствия Саши до папоротника и назад, после чего повернул за угол и отключил двигатель. Саша не верила своим глазам. Таким оборудованием пользуются супермаркеты или огромные корпорации. У «Тишины» должен иметься приличный бюджет, раз уж им по карману профессиональный полотер и ставка для водителя.

— Вот холера. — Саша тяжело вздохнула. — Надо ж было так…

— Вы из Варшавы?

— Хуже. — Саша улыбнулась, как бы извиняясь. — Из Гданьска. Приехала под утро. Проспала. Знаю, что это звучит по-дурацки, но у меня часы остановились.

Медсестра с интересом смотрела на Залусскую. Вместо настороженности в ее взгляде появилось сочувствие.

— Приходите в понедельник. Я передам, что вы были.

Саша оперлась о столешницу и впилась взглядом в карие глаза медсестры. Она говорила медленно, тщательно артикулируя каждый слог.

— В понедельник я должна быть в Гданьске. В восемь утра у меня экзамен по стрельбе. Мне необходимо поговорить с директором сейчас.

Медсестра медленно покачала головой. Опять настороженность.

— Сожалею.

— Это маленький город. Где он живет?

— Я не имею права. Поймите.

Карие глаза сейчас с трудом скрывали страх.

— Номер телефона? Адрес электронной почты?

— Он есть на сайте. Но прочитано будет не раньше понедельника. Сегодня и завтра он не придет на работу.

Саша уперла руки в бока.

— То есть вы избавляетесь от меня?

— Это не так, — испугалась медсестра и нацарапала на листке бумаги электронный адрес, а потом приписала номер телефона. — Могу помочь только этим.

Саша села на стул с бумажкой в руке и набрала номер с мобильного. Раздался звонок на столе регистраторши. Та смотрела на мигающую лампочку, но не взяла трубку. Саша невежливо рассмеялась и отсоединилась. Телефон на столе замолчал.

— Ловко, — пробормотала она. Встала и пошла к выходу. — Спасибо за помощь. Приятных выходных.

Регистраторша, однако, двинулась за Залусской и догнала ее, когда та была уже в дверях.

— Есть заместитель. Пани доктор приехала к пациентке. Может, она даст мобильный директора? Если вам удастся ее убедить. — Она развела руками и добавила: — Но имейте в виду: входите вы под собственную ответственность.

— Где это?

— Тринадцатый кабинет, на втором этаже. И ваши документы, пожалуйста. Мне нужно вас зарегистрировать.

Саша выудила из кармана удостоверение личности. Медсестра едва успела переписать ее личный номер в журнал, как Залусская буквально вырвала документ из ее рук и бегом понеслась к лестнице. Она была уже наверху, когда услышала шум автоматического полотера. Уборщик опять стер ее следы. Странное место.

* * *

Врач Магдалена Прус не была красавицей в классическом понимании слова, но уж точно была отлично «сработана». Все в ней казалось идеальным, словно в мадонне Боттичелли. Умный взгляд лишь дополнял картину. Саша подумала, что мужчины должны ее побаиваться, а в женщинах она возбуждает атавистическую зависть. Залусская рядом с ней чувствовала себя бедной родственницей и гадким утенком одновременно. Натурально-русые волосы врач расчесала на прямой пробор и собрала в хвост серебряной заколкой. Вместо белого халата она носила платье по фигуре в голубые бабочки, хотя это был скорей небольшой отрез тонкого шелка, который как вторая кожа облегал ее идеальное тело. В области живота Саша заметила небольшую выпуклость, которую можно было рассмотреть только, когда платье натягивалось. Скорей всего, у пани доктора имелся пирсинг в пупке, и Саша готова была биться об заклад, что это бриллиант внушительных размеров. Туфли были на слишком высоком для такой должности каблуке, но дама передвигалась на них свободно и с грацией. Когда Саша поймала ее во время визита у пациентки — как потом оказалось, четырнадцатилетней девочки, больной анорексией, — врач вежливо попросила ее из палаты, а потом молча открыла дверь своего кабинета и велела ждать.

Саша предполагала, что разговор будет тяжелым. Придумывала, каким образом уговорить психиатра ответить на ее вопросы. Она даже готова была исповедаться, рассчитывая на то, что ее история растрогает женщину: о похищении, зависимости, работе в СВР и неудачной акции под прикрытием. При условии, что пани доктор сохранит в секрете все, что услышала. Но такой необходимости не возникло. Прус с первого взгляда поняла, кто такая Саша и что ей нужно.

— Его здесь уже нет, — заявила она без вступлений.

Саша замерла. Она не была готова к такому развитию событий. Это был самый худший из возможных сценариев. Она даже не допускала, что такое возможно.

— Значит, я зря приехала?

— Речь идет о Лукасе Поляке, как я понимаю? — убедилась пани доктор и указала на тонкую папку с фамилией пациента на сгибе. В течение всего разговора она держала на ней свою очень ухоженную руку.

Залусская пожалела о том, что ей не пришло в голову пошарить на столе в отсутствие докторши. Никто и не подумал прятать бумаги в сейф. Она кивнула, не в состоянии выдавить ни слова.

— Картину он забрал с собой, — прибавила врач.

Саша остолбенела от услышанного. В голове вертелась единственная мысль: что еще известно докторше?

— Она была у него?

Картину безуспешно разыскивали на протяжении всего следствия. Это она была главным доказательством по делу. Саше сказали, что Поляк погиб при пожаре, что оказалось абсолютным вздором. Сейчас она узнаёт, что картина сохранилась. Знала ли об этом полиция? Саша догадывалась, что криминалисты не изучили полотно. А уж тем более никто не занимался его анализом с точки зрения профайлинга. Возможно, что сегодня, после стольких лет, эта картина ничего не значила ни для кого, кроме нее, Саши Залусской. Просто мазня, намалеванная пациентом в рамках арт-терапии. Однако если бы Саша увидела результат, то поняла бы, был ли автором Красный Паук, и могла бы добиться возобновления следствия. Оригинал был визиткой серийного убийцы. Преступник убивал, чтобы закончить произведение. Картина составляла комплект с фотографиями, которые Саша уже видела. Для установления деталей можно было бы обратиться в архив. Снимки будут доступны в течение ближайших тридцати лет, если только материалы не уничтожат, в чем Саша, впрочем, сомневалась. Красный Паук отправлял в полицию поляроидные фото трупов, чтобы сообщить об очередной жертве. Такие же, как то, что выложено на страничке Лидки Вроны. Он вел ищеек словно на веревочке, указывая, когда и где им следует искать тело. Его забавляло, что они не в состоянии остановить его. Потом он воспроизводил некоторые детали с фотографий на своих картинах. Саша видела такое полотно лишь однажды, когда Лукас похитил ее и удерживал в квартире. Замысел картины заставлял вспомнить о Босхе, хотя макабрический эпатаж был здесь важнее художественных достоинств. Никто не знал деталей жизни и смерти жертв, кроме самого убийцы. Если же картина окажется лишь реминисценцией уже известных произведений Красного Паука, то Лукас невиновен. Она могла бы освободить его от обвинений исключительно ради себя самой, потому что для польских судебных органов это дело все равно уже закрыто. Для нее речь все еще шла о жизни и смерти. В буквальном смысле.

— Картина все время была у него? — повторила Саша, не веря своим ушам.

Прус внимательно вгляделась в Залусскую и злорадно усмехнулась.

— В течение трех лет. Он постоянно ее подправлял. Я вижу очень сильное сходство с вами одного из персонажей. Можно сказать, заглавного.

— Что именно изображено на картине? — Саша громко сглотнула. — Кроме меня.

Доктор постучала рукой по папке с документами.

— У нас есть фотокопия, но я, разумеется, не могу вам ее предоставить, — предупредила она, все еще держа руку на папке. — Закон об охране личных данных. Необходима доверенность.

— От кого?

— Прокуратуры, министра юстиции. Может быть, этого было бы достаточно. Без согласия пациента я не показала бы это даже родственникам. Но, конечно, окончательное решение принимает директор. — Прус откашлялась и поправила платье. — Он может выдать разрешение.

— Директор согласится. — Саша протянула руку к документам, но докторша быстро отодвинула их. — Смелее. Достаточно одного звонка. Министром я займусь через неделю.

Улыбка сию секунду исчезла с лица пани Прус. На щеках проступили мелкие красные пятна, и какое-то время она выглядела старше сорока лет. Психиатр быстро сунула папку в ящик стола. Видимо, местная красавица не понимает шуток, подумала довольная Залусская.

— Куда его перевели? — спросила она, не надеясь услышать ответ и обдумывая следующий ход. На этот раз ей придется попросить помощи у Духа. В Польше на данный момент действуют сто тридцать две частные психиатрические клиники. Практически все с поэтическими названиями. Ни одна из них не предоставляет информацию о своих пациентах. Проще найти иголку в стоге сена.

— Он признан здоровым и выписан из клиники.

— Вышел? На свободу?

Врач покачала головой. Первая скрипка была ее любимой партией, поэтому она триумфально добавила:

— Его не держали под замком. Пациент находился здесь добровольно. Ежемесячная плата поступала регулярно, он прошел все тесты. Его обследовали три комиссии, и их решение однозначно: болезнь отступила.

Теперь уже врачиха упивалась своей безграничной властью. Еще немного, Саша была уверена, и докторша раздавит ее как таракана. На помощь с ее стороны рассчитывать не приходилось, зато на препоны — вполне. Даже если она знает, где сейчас находится Поляк — ни за что не скажет. Профайлеру сейчас следовало встать и уйти, но ей слишком хотелось противоборства. Эта мимоза вызывала в ней бойцовый дух. Амбиция всегда была ахиллесовой пятой Саши.

— Значит, вам неизвестно, где он находится?

— Пациент признан дееспособным. Мы не имеем права следить за ним. Он совершенно свободный человек.

— Это убийца! — Залусская повысила голос. Говорила путано, несвязно. — Я принимала участие в расследовании. Мы чуть не прижали его. Я одна из потенциальных жертв. Боюсь, что… Понимаете, мне необходимо знать, где он! — Ее голос вдруг дрогнул.

— Это наш пациент. Не заключенный. — Врачиха направила на Сашу стальной взгляд. — Что, на самом деле, вы хотите узнать?

— Мне надо с ним поговорить.

— Это ведь вы — Милена, правда?

— Что, простите?

— Его любовница. Это из-за вас он заболел.

Саша не ответила, чувствуя, что заливается румянцем. Это ее разозлило.

— Он был моим пациентом, — продолжала тем временем психиатр. — Я знаю все о вас обоих.

— О нас? — фыркнула Саша. — Не было никаких нас. Он похитил меня и удерживал силой.

— Не кричите, пожалуйста, — успокоила ее Прус жестом милостивой государыни. Залусская тут же пожалела о своих словах. Ей уже не хотелось никакого противоборства. Мало того что она приехала зря, так ее еще и унизили. К тому же теперь она знала меньше, чем до поездки. Отвратительно сдержанная и вежливая Прус тем временем продолжала: — Я была его лечащим врачом в течение нескольких лет. Можно сказать, с того самого момента, как он оказался у нас. И уверяю вас, что ничего, кроме глубокой депрессии и посттравматического стрессового расстройства у него не диагностировано.

— Значит, все ошибались, а вы, вне всяких сомнений, правы.

— Этот человек не страдает психическими расстройствами, — подчеркнула Прус. — Это совершенно точно. Он даже не «пограничник». Это приятный молодой человек, которому сейчас требуется поддержка, а не обвинения.

Саше захотелось плакать. Водка, ликер, вино, самая дешевая бормотуха, промелькнуло в голове. Она чувствовала приближающуюся панику. Ехать домой? Ждать там дочку? Или, может, сразу забрать ее с Крита и улететь в Шеффилд? Она была уверена: если он на свободе, то непременно захочет увидеть дочь. Ведь он знает о ее существовании. Никто и ничто не помешает ему в поисках. Не исключено, что он уже поджидает их у подъезда в Сопоте. Саша была раздавлена.

— Тем хуже, — сказала она, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, но у нее это не очень получалось. Ее просто трясло от бешенства. Немедленно припомнился вино-водочный магазин, который она проезжала по пути сюда. Всего несколько минут дороги. Но она подавила эту мысль, словно тявкающего не по делу пса. Ей необходимо было говорить. Это был способ подавить тягу к спиртному. Лишь бы не напиться. Она снова повысила голос на несколько тонов. — Потому что это означает, что все преступления он совершил абсолютно сознательно, и мы имеем дело с психопатом. Дело надо возобновить и предать виновного суду.

— В таком случае вам тоже пришлось бы ответить за свои действия, — бесстрастно процедила Прус. — Вы перестарались. Отправили на тот свет трех женщин. Все погибли. Преступник до сих пор не пойман. Лукас рассказывал мне. Откуда нам знать, не сотрудничали ли вы с настоящим убийцей? Пусть неосознанно.

Саша с трудом сжала губы, чтобы не сказать ничего такого, о чем потом придется пожалеть. Она была поражена как наглостью докторши, так и ее информированностью. До сих пор это была строжайшая тайна. Никто — ни профессор Абраме, ни родственники Залусской — не знал стольких деталей операции «Дюймовочка». О том, что Саша тоже значилась в списке подозреваемых, были осведомлены только она сама, Дед и Поляк. Последнему она призналась в этом в постели. Ее тоже хотели упразднить. Она узнала об этом и потому заключила союз с Лукасом. Они были в одинаковом положении. Парадоксальным образом пожар спас ее от обвинений. Дело замяли, потому что на Красного Паука у них не было ничего существенного. Они даже не знали, не передавала ли ему Дюймовочка секретные данные. Была и такая гипотеза. Правда, совершенно секретная и неподтвержденная. А теперь, после стольких лет, эта тайна готова стать городской легендой этого захолустья. Достаточно, что докторша на каком-нибудь званом обеде расскажет историю как профессиональный анекдот. Саша не могла этого вынести и вовсе не хотела доставлять собеседнице удовольствие понять это. Единственное, что ей оставалось, — не позволить, чтобы Прус увидела, какое огромное впечатление произвели на нее эти слова. Поэтому Саша звонко рассмеялась, как от доброй шутки. Прус недоуменно замерла, после чего вдруг резко заявила, что очень спешит. Докторша принялась быстро складывать бумаги в элегантную сумку и наводить порядок на столе, явно не собираясь продолжать разговор. Красавица Боттичелли превратилась вдруг в чудовище Босха.

— Насколько мне известно, против Лукаса не было возбуждено уголовное дело и, тем более, не проводилось судебное расследование, — отрезала она.

Саша прищурилась. Она была уверена, что Прус, несмотря на отвлекающие маневры, заметила ее страх. Это профессионал, причем хороший. Ничего удивительного. Исследование человеческих реакций — ее работа, она специализируется в этом. Мяч опять был на ее стороне. Пани доктор снова вытащила документы Поляка и с любопытством их перелистывала.

— То, что вы говорите, является для меня новостью, — флегматично и высокомерно начала она, чтобы еще сильнее разозлить Сашу. Она поняла, что ее панцирь равнодушия действует профайлеру на нервы. — Однако не беспокойтесь, пожалуйста. Хоть я и знаю, кто вы, и располагаю достаточным количеством данных о вашем коротком, но бурном романе, это является врачебной тайной и ею же останется. Но вы, наверное, догадываетесь, почему я решила посвятить вам время в свой выходной день? Сочувствие. Только это. Сейчас единственное, что я могу посоветовать, — это встретиться с Лукасом. Вы должны с ним откровенно поговорить. Выяснить отношения, привести в порядок мысли. Это же не черт с рогами. Если будет необходимость, я могу поучаствовать в качестве примирителя. У меня есть опыт в бракоразводных процессах. — Она засияла, как телеведущая программы «Доброе утро».

— Ничего другого я и не хочу, — соврала Саша и трагически рассмеялась. — Его адрес или телефон очень бы мне помог.

Докторша не отреагировала, изображая равнодушие, но это у нее плоховато получалось. Она вся сжалась и прикусила губу: явно нервничала, причем сильно. Саша внезапно почувствовала себя лучше.

— Вам так не кажется?

— В этом, к сожалению, не могу помочь.

— Чудесно, — усмехнулась Залусская. — Я гоняюсь за ним, след в след, и, когда наконец почти нахожу, оказывается, что вы его выпустили и советуете мне искать ветра в поле. Если бы я знала, что он выписывается, то не дурила бы себе голову, а свалила бы в Антарктиду, например.

Прус смерила ее взглядом, но от комментариев воздержалась.

— Если бы он пожелал оставить свой адрес, вы бы его уже знали.

— Интересно, каким образом.

— Ведь вы получили письмо.

— Письмо?

— Перед выпиской Лукас написал вам письмо и выслал его на адрес полицейского управления в Гданьске. Вы ведь там работаете, не правда ли? А может, это был все-таки домашний адрес? — Прус сделала вид, что не помнит.

Саша с трудом отошла от шока. Она была уверена, что, если бы такое письмо действительно пришло, Духновский наверняка передал бы его ей. Но ее обеспокоило не это.

— Он знает, где я работаю? Живу? Он сам высылал это письмо?

Прус подтвердила и закрыла сумку.

— Имея знакомых в полиции, совсем не трудно найти нужное отделение.

— Много же вы обо мне знаете. — Саша изменила стратегию и перешла в наступление. — Очень много. Что это за увлечение — копаться в чужих делах? У вас хватает на это времени?

— Это моя работа.

— Совсем наоборот, — возразила Залусская. — Это вовсе не профессиональный интерес. У меня вот, например, нет личной жизни. А у вас?

Прус побледнела.

— Постыдитесь.

— Просто я в этом разбираюсь и тоже погружаюсь в дела, которыми занимаюсь. За это можно расплатиться серьезным помешательством. Вы согласны?

— Считаю, что ваш визит исчерпал себя, — заявила Прус, но Саша лишь поудобнее расположилась на стуле. Происходящее начало ее забавлять. Было интересно, как именно докторша ее выставит. Позовет охрану или примется кричать? Скорее, первое. Это тип человека, разгребающего жар чужими руками. Классическая психопатка. Через год она либо станет здесь директором, либо перейдет в другое, более престижное учреждение.

— Вы ведь ждали меня, — вдруг сказала Саша. — Признайтесь.

Докторша даже не взглянула на нее, считая равнодушие во время неприятных разговоров самым серьезным оскорблением. Для Саши же это был ответ на ее вопрос. И ответ положительный. Они обе это знали.

— И что? Вы меня такой и представляли?

— Не совсем. Я думала, вы выглядите моложе.

— Мне жаль, что разочаровала.

— Старение — это естественный процесс. Не всем дано приостановить его.

— Значит, именно это не дает вам покоя? Довольно мелко для человека вашего уровня, — с удовольствием бросила Саша. — Не ожидала. Кривоватый фуэте.

— Что-то еще? Я спешу. — Прус легко проглотила оскорбление.

Папка с историей болезни Поляка все еще лежала на столе. Докторша не собиралась никуда ее убирать, и, скорей всего, она так и останется лежать на этом месте. Саша не могла в это поверить. Любая уборщица может заглянуть внутрь в любой момент, а ей, заинтересованному лицу, видите ли, запрещено.

— Моя фамилия не упоминается на официальном сайте. Я не дала на это согласия, — подчеркнула она. — Кто помог ему найти меня?

На лице Прус проявилось искреннее удовольствие.

— Может, я, а может, кто-то другой. Какое это имеет значение? Вы перегибаете, ведете себя как брошенка. — Она резко прервалась, словно опомнившись, и опять надела маску профессионала. — Вы не отработали свою травму. Боитесь встречи с прошлым. Зачем смешивать это с уголовными делами и какими-то киношными убийцами? Я говорю это вам чисто по-человечески, как женщина женщине. Чего вы хотите на самом деле? Вы его еще любите?

— Я перегибаю?

Саша вспомнила тела убитых женщин, их выпотрошенные чрева. Ужасающие посмертные позы, в которые извращенец укладывал трупы. Переодевал, мыл, расчесывал. Все из любви к искусству. Для пущего эффекта он фотографировал трупы с большой высоты. С такого расстояния, выложенные на траве, песке, в цветных платьях либо обернутые пленкой мертвые девушки напоминали абстрактные картины. Например, та, самая молодая, выловленная из воды и закутанная в рыбацкую сеть ярко-розового цвета. При рассмотрении с близкого расстояния поражала его жестокость, издалека — восхищала эстетика. Красный Паук жаждал славы. Он был рабом собственной праздности. Написание писем, рассылка фотографий… Ему хотелось, чтобы о нем говорили, но он этого так и не добился. Большую часть подробностей удалось скрыть от СМИ, поскольку жертвами чаще всего были проститутки. Никто их не разыскивал, не требовал довести следствие до конца. Личности нескольких жертв так и не удалось установить.

С двумя из этих женщин Саша была знакома лично. Они тусовались по клубам в поисках клиентов. И это были не какие-нибудь притоны со стриптизом. Хорошие рестораны, модные дискотеки, элитные клубы и отели с магнитными карточками вместо ключа. Нескольких студенток ей удалось спасти. Но они никогда не пойдут в прокуратуру и не расскажут, что пережили, потому что тогда следовало бы сообщить суду и то, что помимо менеджмента, химии или лингвистики они изучали и ars amandi[6]. Лидка Врона тоже принадлежала к этой элите. Сегодня проституция класса люкс называется спонсорством, и даже матери многих девиц не считают это чем-то постыдным. Под фонарями стоят только девушки, находящиеся в безвыходном положении. Из неблагополучных семей, с финансовыми проблемами, одинокие, но при этом с внебрачными детьми или сожителем-бандитом. Таких, если они пропадают, особенно и не ищут. Никто по ним не горюет. Так это и было с тремя последними, например. Родственники не расклеивают объявления на всех столбах. Отцы жертв не жаждут мести. Ну пропала, ну уехала на Запад, нашла место получше, сбежала от сутенера, для которого отсутствие новостей — тоже хорошая новость. Одним ртом меньше. Наверное, много болтала.

Лидка Врона была единственной, чья история получила огласку. Студентка из приличной, хоть и неполной семьи. Кружок подружек на манер «Секса в большом городе». Ни одна из них даже не заикнулась о том, что Лидка тоже была потаскушкой, пусть класса люкс. Саша знала ее. Лидка была помешана на брендовых вещах, она издалека распознавала мужиков при деньгах. На ловца и зверь бежит. Никто лучше Саши не знал, на какие сбережения Лидка купила матери квартиру. Врона была последней. После нее наступило затишье. До недавнего времени Залусская думала, что психопат не убивает, потому что находится под замком и не представляет никакой опасности для общества и других Лидок. Сейчас, когда он на свободе, все изменится. Она была почти уверена.

— Теоретически — возможно, что и перегибаю, — очень спокойно признала она. — У меня не все в порядке с головой, забыла сказать с самого начала.

Сунув руки в карманы, она сжала в ладони пачку сигарет и слегка усмехнулась. Нет, она не доставит докторше такого удовольствия. Не закурит, игнорируя запрет. Но зато она точно знала, что сделает, выйдя из этой богадельни. Купит бутылку и выпьет из горла столько, сколько влезет. Ей был необходим наркоз. Лишь подумав об этом, она сразу почувствовала себя намного лучше. Мозг навсегда запоминает состояние алкогольного забвения. Сию секунду появилось чувство свободы. Теперь уже все ясно. Докторша с самого начала была настроена против нее, переломить ее мнение было невозможно, и теперь абсолютно ясно, что она играет на стороне симпатичного пациента. Залусская понимала ее. В свое время и она капитулировала перед очарованием Лукаса. Психопаты умеют быть обаятельными. Мягко стелют, манипулируют. При необходимости надевают маску невинного барашка. Она знала это по собственному опыту. Докторша стала одной из жертв его обаяния, хотя пока не отдавала себе в этом отчета. Он все еще использовал ее как алиби, и возможно, она останется жива до тех пор, пока будет ему полезна. К тому же ее возраст не вписывается в стандартный профиль его жертвы.

— Я рада нашему согласию. — Прус встала, дав понять, что встреча окончена.

Саша не отреагировала. Она по-прежнему сидела на своем месте без движения.

— Разговор с Лукасом, возможно, развеял бы все мои сомнения. — Она легко вошла в роль хорошо подзаправившейся джином Сашки восьмилетней давности. В таком состоянии она могла моментально превратиться из милой и спокойной дамы в агрессивную хищницу. На этом базировалась ее работа под прикрытием. Она тоже в некоторой степени была психопаткой, что, откровенно говоря, подтвердили психологические тесты. Из семнадцати тестовых черт у нее наблюдались десять. Поэтому она и была когда-то прекрасным агентом под прикрытием и очень хорошо понимала тех, кто находился по ту сторону. — Когда я наконец найду его адрес, то спрошу, сколько раз он представлял себе, как душит, насилует любимого доктора, разрезает этот плоский живот с пирсингом в пупке от лобка и по солнечное сплетение.

Прус вздрогнула.

— Может, он еще воспользуется вашим телом, — продолжала Залусская, фальшиво упиваясь своей фантазией. — Оно будет еще теплое. Человек ведь не так уж быстро остывает после смерти. Потом он моет, переодевает и укладывает тело в желаемой позе, такой, которая подходит к всему пазлу. Вам наверняка достался бы образ нагого пажа королевы.

Магдалена Прус подошла к Залусской. Взглядом заставила ее встать. Она была того же роста, что и Саша, но, благодаря каблучищам, казалась выше сантиметров на пятнадцать.

— Это вы должны лечиться, — уверенно заявила она. Легкий румянец на ее щеках превратился в красные блины. Саша раздумывала над тем, сколько операций перенесла докторша, чтобы так молодо выглядеть. Делала ли она круговую подтяжку, колет ли ботокс в лоб, и подштопано ли у нее за ушами. Может, поэтому ее лицо не выдает почти никаких эмоций. И дело тут вовсе не в сильной психике, а в банальном колбасном яде? Тем временем Прус слегка повысила голос и отчеканила: — До тех пор, пока ничего не произошло, нет повода для паники. Пан директор позаботился о том, чтобы пациент раз в месяц являлся на контрольные осмотры. Их провожу я. А значит, — она слегка запнулась, видя издевательскую усмешку на лице Саши, — все под контролем.

— Значит, вы все-таки испугались. — Залусская опять была серьезна. Она успокоилась, благодаря воспоминаниям о состоянии опьянения. Во рту явственно ощущался вкус джина, в ноздрях — запах можжевельника, несмотря на то что это был лишь мираж. Но она чувствовала, как горючая жидкость проходит через горло, успокаивая гортань. Саша очень неохотно отогнала это воспоминание и прошептала: — Потому что точной, стопроцентной уверенности в том, что я не права, у вас нет. Вам известна его версия. Вы хороший врач, но криминалист здесь я. И ручаюсь вам, что в следующий раз появлюсь здесь со всеми возможными разрешениями, и тогда мне не придется выпрашивать у вас документацию.

— С разрешением вы получите всю документацию.

Прус протянула руку для прощания.

Саша неохотно пожала ее. Но когда докторша хотела забрать руку, Залусская сжала ее, как в тисках.

— Где он?

Прус испуганно заморгала.

— Где?

— Не знаю, — соврала докторша.

— Конечно, знаешь, красавица. — Залусская улыбнулась.

Саша была уверена, что, как только она выйдет, докторша сразу же позвонит своему любимому пациенту. Она чувствовала, что их отношения намного ближе, чем это предполагает врачебная этика. Но Прус ни за что не призналась бы в этом. Да и документы были наверняка в полном порядке. Такой же порядок царил на ее столе, в сумке и машине, которую она — Залусская была уверена, потому что с самого начала подспудно профилировала собеседницу, — отдавала в ручную мойку как минимум раз в неделю. Животных не держит. Если и есть ребенок, то один, дошкольного возраста. Занимается им свекровь или платная нянька. Но, скорей всего, детей нет. Муж, видимо, занимает в городе какую-нибудь статусную должность. Советник или юрист. Спят по разным спальням. Если бы с сексом все было в порядке, то она держалась бы свободнее. А потребности — будь здоров. Наверняка есть любовник, возможно, даже не один, а несколько — случайных. Она значительно превосходит их интеллектом, поэтому втюхивает им байки о полиамории. Скорей всего, это пролетарии. Только простой работяга в состоянии подчинить ее. Однако пани доктор не доводит отношения до стадии привыкания, поскольку боится близости и демонстрации себя настоящей. В общем, все суперпрофессионально. Создала себе имидж ходячей добродетели. Миссионерский тип. В этом ее слабость. Саше следовало по-другому провести эту беседу. Теперь уже поздно. Слишком агрессивно сыграла, не теми картами. Надо было гнуть в сторону сочувствия, спрятать гордыню. Позволить доктору почувствовать себя нужной, сочувствующей, незаменимой матерью Терезой, заступницей угнетенных. Холера, выругалась Саша про себя. Опять упустила шанс. Причем безвозвратно.

— Я не прошу точный адрес. — Она чуть ослабила хватку. — Скажите город. В каком районе Польши мне его искать?

Женщина выдернула кисть из руки Саши, встряхнула ею, словно вляпалась в какую-то гадость. Залусская давно не чувствовала себя настолько уверенно. Пришлось сию секунду сменить стратегию.

— Пожалуйста! — Она состроила самую жалостливую из всех возможных мин. — Только вы можете мне помочь.

— Он здесь, — прозвучал ответ.

— В Хайнувке?

— Такой адрес временного пребывания он сообщил нам при выписке. — Прус повернулась. Вырез платья в бабочки оголял часть ее идеальной спины. На левой лопатке виднелась татуировка в виде готовой к нападению кобры с высунутым языком. — До свидания.

* * *

Лейтенант Пшемыслав Франковский по прозвищу Джа-Джа[7] вошел без стука в кабинет начальника. Кристина Романовская сидела за столом в расстегнутом кителе и заканчивала красить ногти. Джа-Джа осторожно поставил перед ней коробку без крышки. Внутри находился пакет с эмблемой популярного супермаркета.

— Ночной дежурный нашел это под дверью.

Кристина растопырила пальцы. Черный лак тона «Ночь в Каире» был слишком свеж, чтобы рисковать им, прямо сейчас залезая в посылку.

— Помоги, а то испорчу, — попросила она.

Несмотря на то что Кристина могла уже давно уйти на пенсию, фигура ее была по-прежнему идеальна. Джа-Дже было известно, что она ежедневно пробегает по нескольку километров. К тому же у нее был черный пояс по карате. Раз в год она ездила на сборы в Центр японских единоборств «Додзё» в Старой Деревне. Куриные лапки вокруг глаз только придавали ей обаяния. Стриглась она коротко, по-мужски. Не носила никакой бижутерии, кроме водонепроницаемых часов на кожано-пластиковом ремешке с функцией измерения пульса и фонариком. Это он подарил ей их, еще в годы супружества.

Недовольно хмыкнув, он все-таки раскрыл пакет. Пани комендант нагнулась и заглянула. Внутри был человеческий череп и фрагменты костей. Несколько веток, мох, листья. Все перепачкано землей.

— Недавно откопали, — предупредил вопрос Джа-Джа. — Я отправил людей поспрашивать в лесничестве и рыболовных обществах. Пока ничего стоящего. Лесники прочесывают сантиметр за сантиметром.

Романовская одобрительно кивнула. Она с трудом сохраняла спокойствие. Лицо ее побледнело, она кусала узкие губы.

— Отправь это на экспертизу. Ты же знаешь, что делать.

— Бегемот уже просмотрел содержимое и сам пакет тоже. Взял биоматериал с ручек пакета, но шпатель должен высохнуть. Надо переслать это по спецпочте судебным медикам. Может, в лаборатории что-нибудь обнаружат. Мы сделали все, что могли.

— Прокурору сообщили?

— Я за этим и пришел.

— Очень хорошо. — Она протянула руку к пакету. — Оставим это на понедельник. Пока у нас и без того есть чем заняться.

Джа-Джа после некоторых колебаний отдал пакет. Взглянул на дверь, чтобы убедиться в том, что она закрыта. Одет он был в гражданское. Черная футболка не скрывала его рельефную мускулатуру и многочисленные татуировки. Гладкая лысина блестела от пота. Он поправил очки в роговой оправе, многозначительно откашлялся и переступил с ноги на ногу.

— Что-то еще, Джа-Джа? — вежливо спросила Кристина, начиная покрывать ногти очередным слоем «Ночи в Каире».

Он покачал головой.

— Я же вижу, что тебя что-то беспокоит.

— На этот раз надо что-то делать.

— О чем ты? — Она плотно закрыла пузырек с лаком. — Протокол составлен, следствие идет. Есть видеозапись, не так ли? Доброжелатель будет найден. Чего тут хитрого?

Джа-Джа сделал неопределенное движение головой. Они оба знали, что дело не в следственных действиях.

— Если бы я имел право решать… — начал он и замолчал.

Они молча смотрели друг на друга. Кристина догадывалась, что хочет сказать Джа-Джа. Тема была не нова.

— А ты все о том же, — вздохнула она. — Что это вроде связано со свадьбой? Ты держишь меня за идиотку?

— А что, не связано? — оживился полицейский. — Когда Бондарук объявил о свадьбе, дети нашли первую голову. Под утро, в костре на Пионерской Горке. Мы до сих пор не знаем, кто ее подбросил. Ты не видела, что творилось в городе, потому что как раз была в «Додзё».

— Почему, я прекрасно помню, так как находилась на связи. Ты опять хочешь посеять в городе панику? Чтобы к нам понаехали из областного управления? Сейчас? Когда из-за этой чертовой свадьбы у меня и без того не хватает людей?

Джа-Джа не отступал.

— Я присутствовал там, в отличие от тебя. Мы прочесывали лес. Собаки, вертолет, все было. Нашли могилу времен войны. Люди не унимаются, требуют очередной эксгумации. Им не нравится, что жертвы погрома Бурого[8] похоронены на католическом кладбище.

— Сейчас вот все брошу и побегу в Институт национальной памяти бороться за православных, — усмехнулась Кристина и вознесла очи горе. — Вот-вот начнется встреча всех шишек в «Царском». Будут советники, мэр и все остальные. Мне надо там быть и держать хребет прямо, а ты мне тут о Второй мировой. Свадьба сейчас в приоритете. Есть вещи важные, а есть срочные. Ты никогда не умел их различать. Не говоря уже о том, что мы обеспечиваем охрану во время массовых гуляний. Мы ведь даже не знаем возраст этой головы. Современная она или нет. — Она указала на картонку.

— Не знаем, — согласился Джа-Джа. — Но если первая находка могла быть случайной, в чем я очень сомневаюсь, то вторая оказалась под нашими дверями именно сегодня. — Он замолчал, а потом отчеканил: — Люди болтают всякое. Опять всплыло дело Ларисы Шафран. Ничего удивительного. Клиента так и не привлекли к ответственности.

— В те времена боссом здесь была не я. Подай жалобу Старому. Это недалеко, достаточно перейти на другую сторону улицы.

— Не премину, — заявил Джа-Джа. — Вот только что он сегодня может?

— То же, что и раньше.

— Значит, ничего. Мы оба знаем, как все это работает. Сейчас ты здесь главная и можешь все. Мне уже надоело ходить на поводке у Очкарика.

— Найди труп Ларисы, и я сразу вызову людей из областного.

— А может, это она и есть? — Джа-Джа указал на коробку, но, видя мину Кристины, тут же сменил тему: — Блажей чуть не обделался. Молодой еще. Слишком молодой для этой должности.

— Куда уж моложе! Тридцать семь годков перечнику! — взбесилась Кристина. — У меня нет никого ниже дежурного офицера. Ты в его возрасте уже был при малолетках, а чуть позже пошел по курвам.

Франковский закатил глаза.

— Как ты выражаешься!

— А что? Я тоже работала с бытовухой.

— Я всегда утверждал, что ни к чему всей семье работать в одном участке.

— А, так вот в чем дело? Мне перевестись? — Она повысила голос. — Можешь валить, если что-то не устраивает. Скатертью дорожка.

— Я не об этом, Крис.

— Тогда о чем? — Она была уже основательно раздражена. — Цепляешься, нервы треплешь, вот что я тебе скажу. Если это Лариса, мы узнаем об этом первыми. Вот тогда и будем думать. И нечего делить шкуру неубитого медведя.

— Завтра свадьба Бондарука. Кто-то должен присматривать за ним. Это касается непосредственно его самого. Весь город знает об этом. Надо хоть раз постараться.

Кристина сдалась. Ей надоело постоянно доказывать свою компетентность. Они все время топтались на месте. Проблема состояла в том, что, хотя все быстро освоились с назначением Романовской на должность начальника городского управления, ее бывший муж по-прежнему относился к ней, как к своей маленькой Крис. И каждый раз объяснял и разжевывал очевидные вещи.

— Знаю. — Она применила тактику ученицы, докладывающей мастеру, это всегда работало. — Еще немного, поверь мне. А пока давай сделаем все наоборот. Я получила конкретные указания от руководства. Уже назначены четыре человека. Они будут по гражданке, при стволах. Дополнительно, знамо дело, патруль по всей форме. Повышенная осторожность. С его головы даже волос не должен упасть.

— Ты серьезно? — вскипел Джа-Джа. — Я еще и охранять должен эту сволочь? За государственные деньги?

— На сегодняшнем совещании я дам окончательные указания. Если ты с чем-то не согласен, озвучишь при всех. Поддержу, в чем смогу. Договорились?

Франковский почувствовал свою важность.

— Но ты остаешься в городе, — поспешно добавила она. — Участок должен быть под надежным командованием.

— Как это? — Джа-Джа не скрывал разочарования. Он чувствовал себя исключенным из самой интересной игры. — Почему я должен остаться?

Кристина встала и подошла к нему ближе.

— Джа-Джа, — начала она очень спокойно, словно обращалась к ребенку. — Ночью все будут в Беловеже. Мне тоже надо там быть. Поверь мне, так будет лучше. У меня нет никого, кому я доверяла бы так, как тебе. Мало ли, что может случиться.

Он скривился для порядка, но Кристина чувствовала, что ей почти удалось успокоить разъяренного быка.

— Завтра ты будешь здесь шефом, — сказала она.

Повисла пауза.

— Классно! — воскликнул он, притворяясь обиженным. — Буду шефом, дежурным, патрулем из одного человека и, может, еще нянькой для дитяти?

— Как ты догадался, что я собираюсь оставить тебе Блажея?

— Крис!

Она растянула губы в лучезарной улыбке.

— Шучу. Бери себе Супричинского. На него можно положиться.

Это решило вопрос. Джа-Джа ценил Супричинского. Причем симпатия была взаимной. Молодой полицейский смотрел на Джа-Джу словно бабульки на икону Почаевской Богоматери. Кроме того, от нечего делать с Каролем можно было побеседовать о музыке. Парень играл в группе регги, а у Франковского тоже когда-то был свой коллектив. Завтрашний вечер в Хайнувке обещал быть спокойным. Весь город отправится в Беловежский амфитеатр. Поэтому пусть кто-нибудь другой занимается выискиванием алкашей по кустам, ведь деревянный магнат пригласил на свою свадьбу всю округу. Любой желающий мог явиться на банкет, охочих до дармовой жратвы и выпивки будет предостаточно. Уже вчера к подготовленным кострам начали свозить выпотрошенных свиней, народный хор репетировал свадебные песнопения, а местная пивоварня «Желтая собака» установила свою цистерну между палатками на огромном поле, на котором, собственно, и предполагалось проведение завтрашнего торжества. Ожидались толпы, как на Грабарке[9] в Спас. Тем более что ходили слухи, что прием для особо важных гостей почтит своим присутствием Алла Пугачева. Вроде как Бондарук пригласил ее по просьбе будущей тещи, давней фанатки дивы. Алла исполнит свои шлягеры в Ягеллонском амфитеатре, на единственной в Восточной Европе зеленой сцене под открытым небом.

— И, по крайней мере, тебе не придется охранять этого, как ты говоришь, старого козла. То есть жениха.

— А это? — Джа-Джа указал на пакет.

— Какое-то письмо, записка? Что-то еще, о чем мне следовало бы знать?

— Ничего. Как и в прошлый раз.

— Неудивительно. Половина черепа слегка обожжена. Но пакет новый. — Кристина внимательно посмотрела на упаковку и состроила мину глуповатой дамочки. — Может, он работает в этом магазине?

— Очень смешно, Крис, — возмутился Джа-Джа и добавил: — Я бы раздул это дело. У нашего города есть уши, надо воспользоваться этим.

— Может, хватит уже?! — запротестовала Кристина. — Больше работы будет со всеми этими доносами, чем с самим делом.

— Пусть болтают и работают на нас. В конце концов суть выйдет на поверхность, а шумиха только поможет в этом.

— Не сейчас! — возразила главная. — Кто будет отвечать на все эти звонки? Ты? Я? Кто будет разбирать имейлы всех этих придурков? Агнешка Влодарчик вот-вот родит. У меня нет денег на дополнительную ставку для телефонистки.

— Все равно сохранить это в секрете не получится. Уже и так все кипит. Достаточно сходить на Рубль-плац.

— Трепло будет трепаться, так или иначе. А пока я отказываюсь от каких-либо заявлений на неопределенный срок, — отрезала Кристина. — Он только этого и ждет. Его-то мы и должны найти. Того, кто это сделал.

— А почему того, а не ту, например?

Пани комендант признала, что он прав.

— Ты думаешь, что обе головы нам подбросил один и тот же человек?

— Может… — запнулся Джа-Джа, — он хочет нам этим что-то сказать.

— Тебе в кино надо работать, — пробормотала Кристина. — И что же он нам хочет сказать? Есть гипотезы?

— Если б я знал, — пожал он плечами. — Что-то.

Оба посмотрели на пробковую информационную доску, на которой кнопками были прикреплены объявления, военная карта города, фотографии пропавших без вести, преступников в розыске и счет судмедэксперта, специалиста по антропологической реконструкции. На одном из снимков был фоторобот женщины в старомодном парике. Вряд ли на его основании можно было опознать живого человека. Рядом висело некачественное фото подгоревшего черепа, на основании которого проводили определение возраста находки. Эксперт из познаньской Медицинской академии содрал за услугу кучу денег, при этом не слишком постарался либо попросту оказался бездарен. Однако он сделал экспертизу намного быстрее, чем варшавская Центральная криминалистическая лаборатория, потребовавшая год, а то и два. Выкладывая полученные фотографии в соответствующую международную базу, они рассчитывали на чудо. Но чуда не произошло. У них не было ни единой правдоподобной версии.

— Ладно, раз уж ты так уперся, напиши имейл наверх, — распорядилась Кристина. — Будет чем прикрыть задницу, если что. Со всем остальным подождем до понедельника. Может, удастся протянуть неделю-другую. Все равно ведь никто не пришлет к нам спецгруппу ради какого-то старого черепа. Тем более что мы это уже проходили.

— Отличная стратегия, босс, — усмехнулся Джа-Джа. — То, что надо было сделать вчера, оставь на завтра. Может, дело решится само по себе или забудется.

— Держи при себе свои злобные замечания, — спокойно отрезала Романовская. — А если выйдет, что это жертва банды Бурого? Нас заставят платить за экспертизы, и будут еще год стонать, что мы выносим им мозг послевоенной чушью. Сначала разберемся со свадьбой Бондарука, потом займемся головой.

— Свадьба продлится с неделю. Ты же знаешь, как оно бывает. Это белорусская фиеста. Фольклорный бизнес по максимуму. Все хотят примазаться и подзаработать. И что, ждать столько времени?

— Джа-Джа, понедельник уже послезавтра. Не в следующей пятилетке.

— Что ж, если босс так считает…

— Именно так. И отвечаю за собственные решения, — подтвердила она. — Сегодня отправляю туда почти весь состав. По договору с беловежским участком, будем сотрудничать с ними. Ты остаешься на хозяйстве. Что мне еще сделать? Разместить черепушку на Фейсбуке?

— Не помешало бы. — Он криво улыбнулся. — А может, просто прижать Бондарука? Я бы с удовольствием занялся престарелым женишком.

— Я запомню.

— Он знает, кто роет ему яму.

Романовская издевательски засмеялась.

— Почему он не исповедовался тебе в двухтысячном, когда убрали его женщину? Ведь ты лично допрашивал его в больнице. Я хорошо помню.

— Потому что он хотел быть чистеньким, не запачкаться. Усыновил ее ребенка. Весь такой белый и пушистый.

— Ты точно наслушался этих торгашей на Рубль-плацу. — Кристина махнула рукой. — Иди уже. Мне надо переодеться. Не ехать же на званый обед в форме.

— Почему бы и нет? Хорошо выглядишь.

Кристина метнула в него испепеляющий взгляд.

— Мне кажется, что это современный череп. — Он нажал на дверную ручку, дверь приоткрылась. — Увидишь.

— А ты прям знаток…

— Если бы я был здесь боссом, то выдал бы совершенно другие распоряжения, — подчеркнул Джа-Джа и указал на пакет с черепом. — Мужик несколько лет назад подозревался в убийстве жены.

— Числился среди подозреваемых по делу об исчезновении, — поправила главная.

— Наглое похищение.

— Не стрелял же он сам в себя. Баллистик исключил это. Не было ничего, кроме звуков выстрелов. «Мерс-очкарик» словно сквозь землю провалился вместе с Ларисой. Был да сплыл. Если бы самого Бондарука не подстрелили, не осталось бы никаких следов произошедшего.

— А может, именно след того происшествия нам и подбросили сейчас?

— То же самое ты говорил, когда нашлась первая голова, — взбесилась Романовская и кивнула в сторону суперфоторобота с пробковой доски. — И что оказалось? Что это некая НН. Никакой связи с Бондаруком. Мы так и не узнали, кто это был.

— А я при чем, если антрополог напортачил. — Джа-Джа пожал плечами. — Кто может опознать такого гуманоида? Разве что какой залетный с Венеры или альфы Центавра.

Он слегка встряхнул коробку, словно в ней были елочные шарики.

— Это останки. Старая это голова, новая ли, по-любому это человеческий прах. Мы имеем дело с убийством, поэтому все процедуры должны соответствовать требованиям устава. А ты приказываешь мне охранять убийцу и еще недовольна тем, что я сопротивляюсь.

— Джа-Джа!

Однако он не унимался.

— Меня бесит, что все прямо на голове стоят. Трясутся, что бы не допустить покушения, как будто это он здесь жертва. Я должен следить за порядком, чтобы не подпортить статистику. Тебя же не интересует правда! Преступник убивает и запросто уходит от ответственности. Все ходят перед ним на полусогнутых, как будто он, курва, Рокфеллер какой! А это простой мужик из Хайнувки. Любой следак из другого региона сразу бы разглядел, что все это белыми нитками шито.

— Предоставь мне доказательства.

— А тебе лишь бы тихо. Каков командир, таков и порядок! И правда тебе до одного места.

— Правда? С Рубль-плаца? Ее и прикажешь представить как официальную гипотезу?

Романовская встала. Лак уже высох, можно было привести в порядок бумаги на столе. Она с треском захлопнула лежащее перед ней дело. Сминая ненужные записи, выбрасывала их в корзину. Ясно было, что разговор вывел ее из себя, и, чтобы не взорваться, она пыталась таким образом успокоиться. Бывший тем временем подлил масла в огонь, решительно заявляя:

— Если на нас натравят проверку сверху, то объясняться придется тебе. Ты хоть и начальник, но пока только и. о., в любой момент могут и подвинуть. Лучше особо не привыкай.

Он отвернулся, собираясь выйти, но этого заявления Романовская оставлять просто так не собиралась.

— Я не просилась на эту должность, — прошипела она, после чего стала постепенно повышать голос. Джа-Джа поспешил захлопнуть дверь и привалился к ней спиной, чтобы приглушить шум, хотя, вне всяких сомнений, ее крики слышал сейчас весь участок. — Меня на нее назначили, чтобы спасти имидж нашего подразделения. Я единственная непьющая в этой компании. Кроме того, я женщина. Да, это тоже повлияло на выбор. Начальству такое решение показалось разумным, особенно на фоне ваших выходок.

— Наших? — Он состроил невинную рожицу.

Кристина направила на него указательный палец.

— Ты принимал участие в том дебоше. И также мог погибнуть или подстрелить кого-нибудь. Вы не впервые пили на службе. Роман и Анджей тоже не впервые устроили здесь стрельбу. Жаль, что попа не было для полного счастья. Тогда бы вы еще и на тачках покатались. Считаешь, что я не доросла еще? Джа-Джа, пойми, тебя не могли назначить на эту должность. Не сейчас. А с тем, что ты намного больше подходишь на этот пост, — не могу не согласиться. Я лишь сожалею, что ты никак не можешь смириться с тем, что на ступень выше в иерархии стоит твоя экс.

— Крис, да не в этом же дело, — спокойно начал Франковский, но запнулся.

Собственно, ему не хотелось извиняться. Он очень плохо переносил ситуации, в которых ему доставалась роль «оленя». Она уже однажды унизила его, разведясь с ним, а теперь еще и выкурила его с должности, на которую он метил и которую ему давно обещали. Он отказался от перевода в областное управление, рассчитывая на то, что займет это кресло, как только оно освободится. Стаж работы в полиции у него был гораздо больше. К тому же он местный, из Хайнувки. Романовская была тут чужой. Это благодаря его стараниям ее когда-то приняли сюда на работу. Старый в любой момент мог уйти на пенсию, а после перевода Домана в Белосток конкурентов у Джа-Джи и вовсе не осталось. Крыську он в расчет вообще не брал. Она же женщина. А теперь, увы, он был ее замом, и это она, его Крис, раздавала приказы. Они оба знали, что Кристина права. Он просто завидовал ей.

— Если для тебя это проблема, то постарайся справиться с ней. — Она закончила дискуссию. — Планерка должна начаться вовремя.

Когда Джа-Джа вышел, она переоделась, потом нашла ключ и впервые открыла несгораемый шкаф Старого. В течение месяца Кристина ничего не трогала в этом кабинете, поскольку не предполагала, что проведет здесь больше чем несколько дней. Но ее утвердили и.о. на неопределенный срок. Шкаф скрипнул, петли не мешало бы смазать. Папок было не много. Воняло горькой настойкой. Кристина распахнула дверцы пошире. Из шкафа выкатились две пустые бутылки. За папками пряталась еще одна, без акцизных марок, полная золотистой жидкости. Романовская тихонько выругалась и поклялась себе, что наведет порядок в этом заведении. Она собиралась показать всем, что достойна должности и намерена усидеть в этом кресле, даже если придется отрыть топор войны с Джа-Джой. Кристина с грохотом выбросила пустые бутылки в мусорное ведро, а полную, с самогоном или домашней настойкой, поставила на подоконник в качестве вещественного доказательства. Проверять содержимое бутылки она не собиралась.

Потом она подняла коробку с черепом. Видимо, пакет был дырявый, потому что дно коробки слегка промокло. Не исключено, что за несколько дней весь кабинет провоняет трупным духом. Вынув пакет из коробки, Кристина вывесила его за окно, хорошенько закрепив, чтобы ветер не унес находку. Проверила еще раз. Узел получился надежный. Коробку она поставила возле урны в коридоре, чтобы уборщица как можно скорей забрала ее. Романовская собрала разбросанные на столе бумаги и сунула их на нижнюю полку шкафа. Наконец все было в порядке. Шкаф закрыт на ключ. Шифра от кодового замка она не знала, и необходимости в нем пока не было. Вряд ли кто-либо из подчиненных отважился бы копаться в ее сейфе. Кристина достала пистолет из ящика стола и сунула его в клатч, с которым собиралась появиться на свадебном обеде для ВИП-персон в ресторане «Царский». К выходу готова.

— Босс! — в кабинет заглянул ее сын, Блажей.

Так он подтрунивал над ней, когда они были при исполнении. Весь в отца, подумала Кристина. А через несколько лет вообще станет таким же рарогом[10], как и тот. — Звонили из Вельска. Выдан ордер на обыск у Зубров. Кто-то опять закрасил белорусские надписи на дорожных указателях в селе Орел. Говорят, что неделю назад младший Бейнар покупал совковую лопату и заодно прихватил несколько банок голубой краски у Курилюка. Может, это он выкопал череп?

— Возьми кого-нибудь с собой, и поезжайте, — приняв начальственную позу, распорядилась она. — А заодно проверьте, нет ли у них черной краски, кистей, смолы, распылителя и чего-нибудь там еще. На Липовой опять появилась свастика.

— А ордер?

— Если что-то найдешь, будет тебе ордер. А то прокурор опять скажет, что у детей переходный возраст. И без патриотов голова кругом идет. Но просветите их как рентгеном и проверьте, есть ли у Крайнува алиби на сегодняшнее утро. Может, коммандос опять активизировались?

— Уже все узнал. Он вел уроки и даже устроил детям контрольную по Закону Божьему. Так что не подкопаешься.

Романовская кивнула, очень довольная сыном. Все-таки соображал он гораздо быстрее, чем его папаша. Может, и выйдет из него годный сыщик.

— У меня уже не осталось сил на этого фашиста, — пробормотала она. — Следите не моргая за самозваным комендантом. Завтра могут понаехать всякие на джипах-развалюхах. Хорошо бы избежать демонстрации силы. Если найдешь краски, дай знать. Мэр это обожает.

— Бедненькие белорусы, угнетенное меньшинство, — перебил ее сын. — Ничего, мы их защитим.

— Разговорчики! В таких случаях для полиции открывается доступ к городской казне, а это мы сразу почувствуем в своих карманах… Шагом марш!

Дверь захлопнулась. Романовская села за стол. Немного подумала, потом сорвалась с места.

— Блажей! — Она остановила сына, когда тот уже входил в свой «аквариум», пост дежурного. — Расспроси про лопату. Зачем она ему, что он ей делал. В случае чего приобщи как вещдок. Поищите также маску, темную одежду.

— Темную одежду?

— Такую, в которой был тот, кто припер нам эту голову.

— Но этим занимается Вельск. Мы не уполномочены.

— Значит, договорись с ними. Намекни, что у нас новый череп. То есть старый. Второй. Они поймут, о чем речь. Нам пригодится подкрепление. Но только пока без лишнего шума, не раздувай. Справишься?

— Я буду тверд, как желейный мармелад из супермаркета «Пчелка».

* * *

— Что случилось? — Голос был очень нежным, почти детским.

Саша подняла голову. Видимо, послышалось. Поблизости никого не было.

Она уже довольно долго сидела на лавочке в больничном парке. Слушала шелест березовой рощи и анализировала безнадежность ситуации, в которой оказалась. Кабинет психиатра она покинула в бешенстве. Сначала в голове промелькнула мысль о наглом хищении истории болезни со стола докторши. В больничных документах наверняка должен обнаружиться адрес Лукаса, которого здесь явно считали жертвой обстоятельств. Можно было бы устроить спектакль под названием «потеря документов». Медсестра из регистратуры впустила бы ее в кабинет докторши и разрешила поискать пропажу. Взять со стола папку не составило бы никакого труда. Так же как и сунуть ее в сумку между своим барахлом. Хватились бы не раньше понедельника. За это время папка уже вернулась бы назад. По почте. С помощью самого надежного метода. Но стоит ли рисковать?

Теперь, когда первая злость прошла, на Сашу навалилась слабость. В очередной раз ей пришлось потерпеть поражение, а этого Залусская не любила. Еще в школе, когда она была капитаном волейбольной команды, тренер говорил ей, что главный ее недостаток — амбициозность. После проигранного матча на лице капитана Залусской читались эмоции самого низкого пошиба. Она никогда не скрывала их. Все знали, что ради победы Саша готова на все. Соперницы боялись ее. Но волейбол — это все-таки командная игра, в ней необходимо сотрудничество. Общая победа либо поражение. И то и другое следует принимать с достоинством. Она с трудом заставляла себя выдавить улыбку, когда пожимала ладони соперниц. Поздравительные слова цедила сквозь зубы. Однажды тренер отозвал ее в сторону на короткий разговор.

— Это последнее предупреждение, — решительно заявил он. — И одновременно самый важный урок философии в твоей жизни.

Она не смогла сдержать ухмылку. Что этот комок мышц знает о философии, подумала она. Однако дослушала до конца, из уважения. В конце концов, это он сделал из нее автомат для разыгрывания матчей.

— Сейчас я дам тебе рецепт, который в будущем сделает из тебя успешного человека. Независимо от того, чем ты будешь заниматься, — продолжал он уже более спокойным тоном. — С технической точки зрения, ты перфекционистка. Тобой движут амбиции. Ты всегда вкладываешь душу в то, что делаешь, и никогда не сдаешься. Сумма двух этих составляющих делает тебя победителем. Так будет и в жизни. — Он замолчал.

Саша даже раскраснелась от удовольствия. Когда он подозвал ее, она ожидала сценария похуже. Даже боялась, что вылетит из команды или, в самом лучшем случае, ей назначат дополнительные тренировки.

— Но победителем невозможно быть постоянно, — отчеканил тренер поучительным тоном. Саша снова напряглась. — Им можно стать, если все время развиваться. Развитие же обеспечивают исключительно поражения. Научись принимать их с честью. Черпай из них бесценные знания, каждый раз поднимая планку. Иначе, несмотря на свои достоинства, ты перестанешь выигрывать. Тогда твои собственные амбиции начнут пожирать тебя.

Саша стояла в растерянности. Ей хотелось протестовать. Сказать, что она не виновата в том, что команда продула. У нее была тысяча объяснений, но тренер не дал ей ничего сказать.

— Поражение демонстрирует тебе недостатки, раскрывает слабые стороны. То, над чем необходимо работать. Позволяет перераспределить силы, чтобы успешно продвигаться вперед. Не усвоив этот опыт, ты не сможешь достичь цели. Успех — временное явление. Поражение — урок, который следует выучить. Делай выводы, исправляй недостатки. Необоснованная поспешность приносит больше вреда, чем размеренность, которая есть не что иное, как продуманное пошаговое действие. Работай головой. Не приноси все в жертву распоясавшимся амбициям. Иначе они, твои самые главные достоинства, уничтожат тебя.

На следующий день Саша ушла из секции и больше не сыграла ни одной игры. С тех пор она заявляла, что терпеть не может спорт и какую-либо физическую активность. Тренер надеялся на то, что она одумается. Однако больше они не перекинулись даже парой слов, так как оба понимали, что Залусская урок прослушала, но меняться не собирается. Так получилось, что через много лет именно эти качества сломали ее карьеру в полиции, из-за чего она и начала пить.

Сегодня же Залусская была совершенно другим человеком. День за днем она усмиряла свое гипертрофированное эго. Она опять вспомнила слова тренера и почувствовала себя сильнее. Значит, никаких финтов и побед любой ценой. Может, судьба подает ей знак, что еще не время для очной ставки? Надо ехать домой. Профессор Абраме был прав. Невозможно идти вперед, стоя одной ногой в болоте. Может — по его совету, — ей следует заняться собственной жизнью здесь и сейчас, а не оглядываться назад? Но как это сделать, если прошлое висит над тобой как дамоклов меч и может постучаться в дверь в любую секунду? Что она сделает, если в один прекрасный день абсолютно свободный и чистый перед законом Лукас снова захочет войти в ее жизнь? Что она скажет дочери, если малышка увидит его? Залусскую парализовал страх, поскольку такой сценарий был более чем реален.

Поляк сейчас — совершенно свободный человек, и никто, кроме нее и нескольких офицеров, не знает, что он совершил в шести польских городах. Выпотрошенные трупы женщин в театральных позах. Фото, отправленные в полицию. Ужасная картина, которую рисовал убийца, чтобы вести игру со следственными органами. Она была единственным доказательством и, якобы, сгорела при пожаре. Все это, как фильм ужасов, промелькнуло перед глазами Саши. Она чувствовала удавку, сжимающуюся у нее на шее. Ей хотелось перестать бояться, но ничего не получалось. Стопроцентной уверенности в том, что именно Поляк убил всех этих женщин, не было. Она знала, как это проверить, но для этого необходимо было встать с ним лицом к лицу. У нее был к нему только один вопрос. Даже если он оставит его без ответа, Залусская поймет, он ли это был. Действительно ли он невиновен, во что ей очень хотелось верить. И еще картина. Ей надо было увидеть ее.

— Ты плакала? — На этот раз вслед за голосом появилась длинная тень. Залусская повернула голову. Под деревом, за ее спиной, стояла худенькая голубоглазая нимфетка. Саша была уверена, что девушка несовершеннолетняя. Рот в форме сердечка напоминал малиновый леденец. Саша зачарованно рассматривала ее. Девушка широко улыбнулась, что вывело Залусскую из состояния оцепенения. Отрицательно качнув головой, она ответила:

— Просто отдыхаю.

Цветастое платье шевельнулось, и лолита грациозно подошла к лавке. Саша подвинулась. Они немного посидели, не говоря ни слова. Группка больных по-прежнему занималась арт-терапией. Сейчас художнику позировал крупный мужчина. Взгляд притягивали его босые ноги, опухшие и красные.

— Мирослав не носит обуви, — пояснила девушка. И добавила: — Этой зимой он отморозил себе правую ногу. Думал, что ампутируют. Говорят, что если долго ходить босиком, то через какое-то время уже ничего не чувствуешь. Как ты думаешь, это правда?

Саша буркнула что-то в ответ. Ее это совершенно не интересовало.

— Знаешь, какие у него подошвы? Как подметки в моих кедах. — Девушка звонко рассмеялась.

Залусской совсем не хотелось сейчас разговаривать, а тем более выслушивать исповеди психов. Единственным идиотом, который ее интересовал, был Лукас Поляк. Вот только допросить его ей не дано. Она встала.

— Мне нужно идти.

Собеседница не скрывала сожаления.

— К кому ты приехала?

— К знакомому. До свидания.

— Меня почти никто не навещает, — пожаловалась девушка. Задрав рукав, она почесала руку. Саша обратила внимание на то, что вся кожа у нее под рукавом изранена. Это не были крупные травмы, скорее множественные микроповреждения. Словно от уколов сотни тонких игл. Большинство ранок почти зажили. Лишь на месте свежей царапины проступила капелька крови. Рукав вернулся в прежнее положение. Девушка продолжала как ни в чем не бывало: — Я очень скучаю по маме. Папа почти все время за границей. А больше у меня никого нет. Кроме брата, но он все равно ни с кем не разговаривает. — Она указала в сторону собравшихся в парке больных.

Сашу осенило. Неужели это шанс? Поспешность — нет. Победа любой ценой — тоже нет. Осторожные и последовательные действия — да. Осмотревшись, нет ли поблизости кого-нибудь из персонала, она спросила:

— Ты давно здесь?

— Второй год. Брат приехал несколько месяцев назад. Суд направил его на обследование во время процесса, а после приговора его перевели в «Тишину». Считается, что мне становится лучше, когда он рядом. Когда-то мы были неразлучны.

— Вижу, что это небольшая клиника. Ты всех тут знаешь?

Она кивнула.

— Может быть, ты знала Лукаса Поляка? — Залусская старалась, чтобы ее голос не выдавал надежду.

Девушка задумалась. Фамилия, казалось, ни о чем ей не говорила.

— Блондин, довольно симпатичный. Крупные губы, светлые глаза. Скорее, спокойный. Возможно, носил толстовки с капюшоном.

Ноль реакции.

— Шрам на плече. Такой забавный, голубого цвета. В детстве он упал с качелей, частицы краски остались под кожей, как бы в форме летящей птицы. Все думают, что это татуировка, — добавила Саша без тени надежды.

— Журавлик! — тут же отреагировала девушка. И засмеялась. — Он научил Яцека рисовать. Брат только с ним и общался. Это твой друг?

— Давний знакомый, — ответила Саша и снова села. — Мне нужно с ним связаться.

— Его уже здесь нет.

— Может, у тебя есть адрес, телефон?

— У него нет мобильного. Но он приходил сюда неделю назад. Мы были на прогулке, — добавила девушка.

Залусская побледнела. Все жертвы Красного Паука были в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. Красивые, стройные и одинокие. Девушка идеально вписывалась в психологический профиль убийцы, которого формально не существовало.

— Он часто тебя навещает?

— Я виделась с ним только раз. На время карантина он поселился в городке. У них какой-то исследовательский проект, в котором он принимает участие. Там проверяют, как он адаптируется в обществе или что-то в этом духе. Даже работу ему нашли.

— Что за работа?

— Понятия не имею, но он доволен. Говорит, что ему нравится этот город. Зелено, спокойно. Люди хорошие. Так говорил. Возвращаться в свои места он не хочет. Там, где живут его родители, ему лучше не появляться. Наверное, сделал что-то плохое. Как и все мы. — Она запнулась. — А родители у него хорошие. Приезжали раз в месяц. Очень приличные люди. Мать такая элегантная, как принцесса Диана. Они очень заботятся о нем. — Девушка задумалась. — Но Журавлик все равно должен принимать лекарства и находиться под надзором директора.

— Пани Прус?

— Пана Сачко. Это он здесь все решает.

— Его сегодня не было.

— Поехал на свадьбу. Сегодня в Беловеже важное торжество. Какой-то богач женится. Говорят, невеста чуть старше меня. А ему сто лет в обед.

Сашу это не интересовало.

— Не могла бы ты проводить меня к нему?

— Я не знаю, где будет эта свадьба. Да и надеть мне нечего.

— Я имела в виду Журавлика. Может, навестим его вместе? Как тебе идея?

Девушка колебалась, но было видно, что ей хочется пойти. Она с минуту поборолась с собой и наконец неуверенно сказала:

— Мне нельзя уходить без разрешения.

— У Лукаса было разрешение на то, чтобы взять тебя с собой?

— Мы называли его Журавликом.

— У него был для тебя пропуск?

Девушка кивнула. Саша огляделась.

— Что случится, если мы сейчас пойдем, а через час вернемся? Никто даже не заметит. В котором часу у вас обед?

— Я не могу, — испугалась она. — Правда. Нет.

— Я пошутила, — засмеялась Саша, чтобы скрыть разочарование. — А Лукасу разрешили уйти с тобой с территории клиники? Без присмотра кого-нибудь из взрослых?

— Мне восемнадцать лет. Исполнилось три месяца назад. Я имею право выходить, если требуется. Пани доктор разрешила и замолвила словечко перед директором. Я была даже дома у Журавлика. — Она засияла. — Он сделал несколько моих фотографий. Хочешь посмотреть? Я очень хорошо получилась. И еще он сказал, что я очень фото-что-то-там.

— Фотографии? — Саша шумно проглотила слюну. Она не могла поверить, что администрация клиники идет на такой риск. — Покажешь мне их?

Новая знакомая кивнула и сразу же двинулась в сторону здания. Саша осталась одна. Она боролась с мыслями. Еще несколько минут назад она склонялась к возвращению домой. Ей уже казалось, что энтузиазм по поводу поиска Лукаса сошел на нет, а все это дело — какой-то абсурд. Тем временем знакомство с девушкой диаметрально меняло ситуацию. Неужели Красный Паук снова планировал нападение? Не ради этого ли он подружился с нимфеткой?

Саше хотелось прямо сейчас побежать в полицию и сообщить о том, кем на самом деле является Лукас Поляк. Рассказать, что ей известно со времен работы в ЦБР. Чтобы на этот раз не опоздать. Но она не могла этого сделать. Секретность операции «Дюймовочка», отсутствие доказательств. Неясные гипотезы. Презумпция невиновности. По закону Поляк был излечен и имел право сохранять анонимность. Жить так, как хочет. Прус была права. С одной стороны, обязанностью Саши было защитить эту девочку, с другой — девочка знает, где живет преступник и может к нему проводить. В таком случае Залусской не нужна история болезни и помощь персонала клиники. Но если она использует девочку как приманку ради своих личных целей, то подвергнет ее жизнь опасности. Как же ей поступить?

— Посмотри. — Лолита уже вернулась со стопкой крупноформатных снимков и коробкой конфет. Открыла коробку: — Журавлик мне подарил. С яичным ликером.

У Саши сосало под ложечкой, но она отказалась, занявшись фотографиями. Она без труда узнала знакомую манеру фотографа. Зернистость, минимализм, высокая контрастность, игра формой. Снимки были черно-белые, стильные. Скорей всего, сделанные аналоговым фотоаппаратом. Следовало признать, что мастер не потерял форму. Молодая пациентка клиники была благодарным материалом. Не лезла в объектив. Фотографу удалось сгладить ее слащавость. Однако во взгляде модели Саша заметила некую мрачную тайну. Она задумалась над тем, какова причина того, что девушка оказалась здесь в шестнадцатилетнем возрасте, но пока не решилась спросить.

Вопреки опасениям Саши, среди снимков не было ни одного эротического кадра. И никаких извращений, отличающих фото Красного Паука, те, что он рассылал по отделениям полиции. В целом ничто не указывало на плохие намерения автора. Просто два портрета в полупустой квартире. На дальнем плане — папоротник, узорчатые занавески, полированная мебельная стенка. Саша тут же представила себе интерьер квартиры, которую Поляк снял, скорей всего, у какого-то пожилого человека. На одной из стен, под вышитой салфеткой, висела икона. Похоже на оригинал. Саша почувствовала, что подобралась очень близко. Она найдет его, даже если ради этого придется пожертвовать экзаменом по стрельбе. В случае чего пересдаст осенью. Духу она как-нибудь все объяснит.

— Это у него?

Лолита подтвердила и вынула из папки очередные две фотографии. Эти уже были сняты на пленэре. Одна — на липовой аллее, другая — во дворе. Вдалеке виднелся кирпичный мусорник, расписанный граффити на кириллице. Саша прочла надпись: «Резать ляхов».

— Здесь я лучше всего получилась. — Девушка показала аллею. — Даже не думала, что такое фото можно сделать на улице возле блочного дома.

Саша взяла фотографию в руки. Собеседница, действительно, получилась очень удачно, но это как раз интересовало профайлера меньше всего. Она анализировала элементы фона, пытаясь запомнить каждую деталь, чтобы суметь воспроизвести их в памяти. В отличие от выполненных в квартире, фото содержало множество данных. Саша была уверена, что если снимки были сделаны в Хайнувке, она без труда найдет это место. Блочный дом шестидесятых годов, с фасадом, украшенным красно-белыми узорами. Фрагмент магазина, скорей всего продовольственного, с неоконченной вывеской «арч». За спиной девушки — реклама «овский и сын».

— Это сделано возле его дома. Ты не представляешь, как на нас смотрели. Люди останавливались. У него такой старый-престарый фотоаппарат.

— «Синар»? — Саша напряглась. — У штатива одна из ног — деревянная?

Девушка засмеялась.

— Ты точно его знаешь. Что за совпадение!

— Ты помнишь адрес? — Саша старалась не показывать возбуждения.

— Где-то в центре. Я провожу тебя, если ты поговоришь с директором.

Саша представила себе, с какой готовностью директор бросится ей помогать, но взглянула на нее с улыбкой.

— Как тебя зовут?

— Данка.

— Я думала, что в частных клиниках пациенты имеют право выходить, когда захотят.

— Некоторые находятся здесь добровольно. Я тоже, но папа платит за наше пребывание и поэтому требует, чтобы я отпрашивалась. Я уже сбежала однажды. Из-за брата. Нас поймали в Клобуцке. Надели наручники, били. — Она замолчала.

— Били? — Саша не могла поверить. История звучала как конфабуляция[11].

— Полицейские, — поспешила пояснить Данка. — С тех пор за мной следят внимательнее.

Саша посмотрела на Данку.

— Почему ты здесь?

Девушка замялась.

— Моя мама погибла. Папа был тогда в Афганистане. Мной занимался брат.

— Это тот, у мольберта? Ученик Лукаса?

Она кивнула.

— Как погибла мама?

— Яцек отрезал ей голову.

Саша смотрела на девочку. Ждала. Но та замкнулась. Профайлер видела по ее взгляду, что она хочет рассказать, но боится реакции. Поэтому решила ее немного подбодрить.

— Почему он это сделал?

— Она не заплатила второй взнос за мою поездку в лыжный лагерь. Я единственная из всей школы не поехала. Говорила, что мы не можем себе это позволить. Мама продавала биодобавки по телефону. Видимо, никто у нее их не покупал. Иногда у нас нечего было есть, потому что она все тратила на котов. Весь дом был в их какашках. Она приносила этих котов с улицы, лечила. Они всюду шастали. Из-за них они ссорились с папой, когда он приезжал. Он ругался, что мы живем в трущобе, а потом опять уезжал. Он военный. У него есть медали. Его почти никогда не было, а если и был, то в основном лежал. Смотрел в потолок, ничего его не интересовало. Ни коты, ни мы. Маму мы спрятали в шкаф. С головой она не помещалась.

— Ты помогала брату?

Она опустила голову.

— У папы в подвале была ножовка по металлу. Я принесла ее. Яцек надел мне наушники и включил «Сэм и Кэт». Это очень смешной сериал. Я ничего не слышала. Потом он пришел весь в крови и сказал мне идти в магазин за большими мусорными мешками. В руке у него была тысяча злотых, пять бумажек по двести. Это были деньги на мой лагерь. Они у нее были, но она не собиралась тратить их на меня. Один из котов тогда болел бабезиозом и лежал под капельницей. Его лечение должно было столько стоить.

Она замолчала. Сидела неподвижно и прижимала к груди фотографии, сделанные Лукасом.

— Потом мы уехали. Жили у знакомых брата, в горах, пока не приехала полиция. Это я проболталась тете. Яцек говорил, что нам надо идти к маме, что там нам будет лучше всего, но я боялась, не хотела в шкаф. Там темно.

— Сколько тебе было лет?

— Тринадцать.

Саша посмотрела на подрагивающие стопы Данки, а потом на ее ангельское личико. На этот раз девушка окончательно ушла в себя.

— Если я еще раз приеду сюда, то попрошу директора разрешить мне сводить тебя на прогулку. Ты ведь не сбежишь от меня?

Данка улыбнулась.

— Купишь мне голубое мороженое? Это мое любимое.

— Обязательно. — Саша достала айфон и кивнула на фотографии. — Можно мне сделать копии?

— Конечно, — согласилась девушка. — Мы правда пойдем гулять?

— При условии, что ты будешь паинькой. Обещаешь?

— Обещаю. А как тебя зовут?

— Меня? — задумалась Саша, наводя фокус на детали снимков, позволяющие локализовать место. — Журавлик называл меня Миленой. Возможно, ты слышала обо мне на занятиях.

— Нет. — Данка покачала головой. — Но он много говорил о какой-то Каролине.

* * *

Саша каталась по Хайнувке уже несколько часов в поисках места, где Поляк фотографировал Данку. Безуспешно. Местные власти распорядились отреставрировать центр города, поэтому большинство зданий были закрыты строительными лесами, на которых стояли маляры и перекрашивали дома в яркие цвета. Почти все вывески были сняты. Готовые фасады одержимый архитектор — видимо, кондитер по призванию — приказал покрыть малиновым, салатовым и абрикосовым цветами. Скоро весь городок станет похож на пряничное чудовище, потому что, поверх цветовой какофонии, кому-то пришло в голову дополнительно украсить фасады нерегулярными полосками оттенка индиго. Поэтому окна на всех зданиях сейчас были заклеены бумагой, а на стенах то и дело встречались ярко-синие иксообразные, поперечные и вертикальные линии, режущие яркий фон на неправильной формы куски.

Рядом с городским рынком, на улице Третьего Мая, территория, подлежащая реставрации, заканчивалась, а может быть, малярам просто не хватило краски, потому что горизонт в этом месте закрывала бурая громада Музея белорусской культуры. Здание девяностых годов, стилистически напоминающее монументальные сооружения, восславляющие торжество коммунизма в Москве или Минске. На первом этаже виднелась вывеска ресторана «Лесной дворик». Какой-то шутник дописал внизу «Лесной дворник», что привлекло внимание Саши и заставило остановиться. Она вдруг почувствовала, насколько устала, раздражена и голодна. Профессор Абраме в таких ситуациях всегда предупреждал: «Сытый не рискует без лишней надобности». Саша временно переключилась на кулинарные дилеммы. Тем более что рекламный щит заманчиво приглашал попробовать пельмени, солянку или картофельную бабку. Саша ни разу не ела ни одно из перечисленных блюд, да и цены были на удивление низкими. В животе у нее громко забурчало, словно в подтверждение того, что она вовремя решила сюда свернуть.

Интерьер ресторана был выполнен в рустикальном стиле. Несмотря на ранний час внутри царил полумрак. Вышитые скатерти, свечи в инкрустированных подсвечниках, покрытые лаком деревянные коряги. Висящие в вазонах цветы гирляндами опадали на спинки высоких стульев. Большая часть столиков была занята. Выходит, что в Хайнувке, вопреки представлениям о провинциальных городках, люди охотно едят вне дома. Саша заняла единственный свободный столик в глубине зала — на двоих, у окна, которое выходило на пивную под зонтиками, посетителями которой были только три похожих друг на друга мордоворота. Они сидели не за столом, а на лавке, сделанной из неотесанного бревна. Качки профессионально пересчитывали толстые пачки денег, время от времени поплевывая на пальцы. Когда перед ними возникло заказанное пиво, они сунули деньги в пакет с изображением пчелы и устроили себе перерыв. Саша с тоской взглянула за запотевшие бокалы и поспешила отвернуться от окна, решив сосредоточиться на меню. Вскоре к ней подошла официантка. На подносе у нее были глиняный горшочек со смальцем и черный хлеб, похожий на домашний.

— Это место зарезервировано, — объявила официантка, бледная и черноволосая, словно Белоснежка. Ее мелкие кудри были уложены гелем с эффектом мокрых волос, и такая прическа очень ее украшала.

Саша осмотрелась. Никакой таблички не было. Не возражая, она встала и окинула взглядом зал ресторана. Ни одного свободного столика.

— Но в виде исключения, вы можете занять его, — улыбнулась девушка. — Вряд ли пан Бондарук сегодня пожалует к нам.

Поставив на стол поднос с закуской, официантка вынула блокнот и приняла заказ. Залусская выбрала борщ, пельмени и салат из капусты. Потом она намазала хлеб толстым слоем смальца и уничтожила аперитив буквально за пару минут, отчего ее аппетит только разыгрался. От скуки она опять посмотрела в окно, но тех троих с пакетом денег уже не было. На бетонном полу, под лавкой, одиноко стояли пустые бокалы и пепельница, полная окурков. Еда здесь была просто восхитительной. Съев половину пельменей, Саша попросила еще порцию. Оказалось, что в заведении подают даже белый чай, причем не какой-нибудь там в пакетиках на веревочке. Ожидая вторую порцию пельменей и немного успокоившись, Саша решила, что останется в Хайнувке еще на одну ночь и вернется в Сопот в воскресенье вечером. Ей хотелось столкнуться лицом к лицу с Лукасом, чем бы это ни закончилось. Она чувствовала, что находится почти у цели, и в то же время сознавала, что в качестве частного лица найти Лукаса будет непросто. В течение дня она несколько раз проезжала мимо районного полицейского участка. Каждый раз ей хотелось свернуть туда, объяснить, что она профайлер, и попросить помощи. Идея была неплохая, но не совсем юридически обоснованная. По опыту Саша знала, что в маленьких провинциальных полицейских участках к таким специалистам, как она, относятся не очень серьезно и прибегают к их услугам лишь в исключительных случаях. Можно было еще обзвонить коллег-полицейских и спросить, не знают ли они кого-нибудь из местных сотрудников, но Саша тут же отказалась от идеи, мысленно слыша их хохот. Когда она в прошлый раз собиралась в эти края по случаю расследования дела Староней, никто из коллег не смог показать ей самую короткую дорогу на карте.

Оставался единственный способ. Сыграть открытыми картами. Все зависело от того, на кого она нарвется, и захотят ли ей помочь вне протокола. Что она могла им предложить? Лишь вежливую улыбку и обещание будущего сотрудничества. Даже если бы случилось чудо и им потребовалось ее мнение здесь и сейчас, законно воспользоваться результатами экспертизы было бы невозможно. У Залусской не было рекомендаций, официально она вступит в должность только в понедельник. Тем более местным полицейским вряд ли понадобится помощь профайлера. Она подумала, что максимум, чем они тут занимаются, — местными воришками, дилерами с дискотек и пьяными водителями, с которыми справляются получше любого областного управления. Относительно убийств, Хайнувский район, скорей всего, славится стопроцентной раскрываемостью, поскольку вряд ли в этом захолустье случается что-нибудь серьезнее семейных ссор. И то, наверное, не чаще, чем раз в несколько лет.

— Добрый день, — ее вдруг вернул к реальности низкий бас.

Саша подняла голову, перед ней стоял усатый мужчина в годах. Очень худой и высокий, с запавшими щеками. На нем была полосатая рубашка с шейным платком и светлый классический тренч. Узкое смуглое лицо, крупная челюсть, светлые глаза, пронзающие ее насквозь. Волосы его были почти белоснежными, однако все еще очень густыми и не слишком послушными. Он зачесывал их наверх, на манер Дэвида Линча. Если бы не буйные усы, можно было бы принять его за постаревшего жиголо. Всем своим видом он вызывал уважение, излучал силу и властность. Растерянная, Саша не знала, как себя вести. Она догадывалась, что он пришел на свое место. Это его столик. Сейчас она была не в состоянии вспомнить фамилию, которую назвала официантка. На долю секунды ей показалось, что она где-то его уже видела. Либо он был похож на кого-то, с кем ей приходилось встречаться в прошлом. Очень похож.

— Прошу прощения, я заняла ваше место. — Залусская поспешно встала. — Я почти закончила и сейчас уйду.

— Чувствуйте себя как дома. — Обходительным жестом он пригласил ее оставаться на месте. — Это я прошу меня извинить, если помешал. Мне будет очень приятно, если вы позволите подсесть к вам.

Он улыбнулся. Морщины вокруг глаз, губ и носа, если считать их картой полученного жизненного опыта, указывали на то, что этот человек пережил в своей жизни немало. Он явно был не из спортсменов, как и не из интеллектуалов. Скорее, бывший военный, человек в мундире, не имевший проблем с самоконтролем. Он наверняка не ел тут хлеба со смальцем. Состоял из одних жил и мышц, словно хорошо натянутая пружина. Практически никакой жировой прослойки. Поэтому Саша не могла определить его возраст. Осанка его все еще была идеальной, однако, скорей всего, ему было уже хорошо за шестьдесят.

— Все думают, что я предпочитаю одиночество, — сказал он и положил на лавку пустой пластиковый пакет.

На нем был такой же рисунок, как на том, в который местные атлеты сунули стопки денег. Саше пришло в голову, что «Пчелка» — самый популярный магазин в городе. Видно, что в нем закупаются все социальные слои. Этот мужчина был явно не беден, о чем говорили его уверенность в себе и свобода общения.

— А это не так? — улыбнулась Залусская.

— Вы умная женщина, — ответил он и плотно сжал губы. — Для вашего возраста, конечно. Сколько вам лет?

— Тридцать восемь.

Он рассмеялся.

— А, ну это не так уж и мало!

Ему удалось ее развеселить. Расслабившись, она подумала, что мужичок хоть и пожилой, но очень приятный.

Обмен любезностями прервала испуганная официантка, которая подошла с добавкой горячих пельменей, заказанных Сашей. Девушка начала виновато объясняться, но Бондарук остановил ее жестом. Профайлер тут же вспомнила фамилию гостя. Несмотря на то что он не сделал заказ, двести граммов водки и нарезка из сала, лука и соленых огурцов сию секунду появились на столе. К нему здесь относились с исключительным почтением. Он указал на графин, предлагая поддержать компанию, но Саша отказалась без тени сожаления. Она и без того отлично расслабилась в его обществе. Дополнительный наркоз не требовался.

— А ведь я сейчас должен быть не здесь, а совсем в другом месте. — Петр залпом опорожнил первую рюмку. И практически сразу же, не ожидая ее ответа, влил в себя вторую и третью. И лишь после этого многозначительно вздохнул. — Вось жыццё кастрапатае. Хочам, каб нас кахалi, але чаму? Гэтага нiхто не ведае.

Саша доела свои пельмени и решила как можно быстрей уйти отсюда. Водка в этом кабаке была холодная и густая, именно такая, какой она и должна быть.

— Побудьте еще немного, — попросил тем временем Бондарук. Она без труда распознала тон алкоголика, ее безымянного собутыльника из прошлой жизни. Когда-то она бы точно осталась, и в обществе очередных графинов они бы рьяно обсуждали какие-нибудь крайне важные дела до самого утра. Значит, тем более надо бежать. Она предпочитала не дожидаться момента, когда ей захочется хотя бы лизнуть прозрачную как слеза жидкость. Он заметил ее панику и поник.

— Извините, но я спешу. — Она бросила на него виноватый взгляд и попросила счет.

Официантка услышала ее и даже распечатала чек, но не подошла к столику, надолго исчезнув за барной стойкой. Саше казалось, что она целую вечность будет наполнять бокалы пивом. Залусская уставилась в пространство где-то между краником и стаканом и зачарованно вглядывалась в янтарную жидкость, белую пену, подумав, что банкет здесь начинают довольно рано. Ведь еще и двух часов нет. Надо бежать отсюда. Как можно быстрей.

— Калi чалавек спяшае, чорт весялiцца, — заметил Петр. После нескольких глотков горькой он повеселел и тоже слегка расслабился. Теперь ему захотелось поговорить. Он вдруг заинтересовался тем, кто такая Саша и что привело ее в их городок. Поскольку она не поняла пословицу, он перевел ее и добавил тоном заботливого отца: — Вы еще молодая. Не спешите жить. Каждым вздохом черпайте радость жизни.

Вдруг он взял ее за руку. Она не стала сопротивляться. Ей было жаль его, поэтому она решила уделить ему пять минут и ни секундой больше. Было совершенно ясно, что сейчас начнутся бесценные советы: «что делать, как жить», «как не скатиться по наклонной», «что самое важное в жизни». Еще совсем недавно она точно так же увещевала случайных людей в барах. Не умея исцелить себя саму, она крутила дырки в голове другим. Классика жанра.

— Жизнь кажется длинной, — тем временем развивал свою мысль собеседник. — Но по молодости лет мы нерационально используем ее. Потом все ускоряется, а ошибки остаются. Если бы я только мог повернуть время вспять. Если бы знал то, что знаю сейчас. Сама жизнь не так важна. Важно найти суть. Используйте приобретенный опыт, делайте выводы, исправляйте все по ходу дела и никогда не оставляйте за собой незакрытую дверь. Главное — это быть честным по отношению к себе и другим. Деньги, любовь, работа — все это глупости. Надо быть немного эгоистом. Только вы и мир. Как звучит, а? — Он засиял, явно гордый своим монологом. Ему хотелось продолжать. Это было видно.

— Я не могу здесь оставаться. — Саша указала на пустые рюмки. — Мне следует избегать мест, в которых есть алкоголь, — пояснила она.

Залусская сама не поверила в то, что произнесла это. Смысл сказанного дошел до нее с некоторым опозданием, не сразу. Следом появилась четкая мысль, что на самом деле ей хотелось, чтобы он задержал ее. Чтобы сказал: «Да ерунда все это» — и силой усадил на место рядом с собой. Чтобы она могла опять напиться с чистой совестью. А потом, на следующий день, свалить вину на него. На незнакомого мужика из бара, который ее уговорил. Классический побег от ответственности.

Однако Бондарук не сделал этого. Он нахмурился, посерьезнел и тут же убрал ладонь с ее руки. Он все понял.

— Значит, вы не придете на мою свадьбу, — грустно вздохнул он. — Там будут все. Старые и молодые. Богатые и бедные. Как на сказочном балу. Как-никак я здесь почти король, — усмехнулся он и высморкался в носовой платок с вышитым вензелем. — А потом скажут: «И я там был, мёд-пиво пил». Заказана цистерна водки. Уверен, что ни капли не останется.

Значит, это и был тот старец, о котором говорила Данка. Это на его свадьбу спешил сегодня директор Сачко. Наконец, это он является местным царем, берущим в жены девочку, годящуюся ему во внучки. Почему-то он совершенно не производил впечатления счастливого человека. Скорее, наоборот. Как будто эта свадьба была тяжелой повинностью, которую он взял на себя и вынужден был исполнить. Зачем ему нужен был этот брак? Что за проблема съедала его изнутри, раз он решил напиться, причем сделать это в обществе совершенно незнакомого человека? Откровения за рюмкой — это утопия, мираж. Обычно они не имеют ничего общего с правдой. Это всего лишь предохранительный клапан. Освобождение от лишнего раздражения и одна из форм отпущения грехов. Бондарук пришел в бар, потому что не хотел быть один. А кто в день собственной свадьбы бежит от людей? Тот, кто, как и она, жаждет искупить вину. Какую? Этого она предпочитала не знать. У каждого есть на совести что-то свое.

— Если там будет водка, не думаю, что приму участие. — Она наконец рассчиталась, отказавшись от сдачи. Официантка присела в легком реверансе и бесшумно удалилась, чтобы через секунду вернуться с новой «батареей» для почетного гостя. — В любом случае желаю вам счастья, — сказала на прощание Залусская. — Пусть судьба будет к вам благосклонна.

Он взглянул на нее, и на секунду ей показалось, что Бондарук протрезвел. В его глазах она увидела страх, возможно, даже ужас перед будущим. Но это состояние было непродолжительным. Вскоре взгляд его снова затуманился, и он опрокинул очередную рюмку.

— Только вы и мир, — бормотал он в пьяном бреду, активно жестикулируя. — Все остальное не имеет значения. Прислушайтесь к старику, который знает, как все закончится. Знает дату собственной смерти и абсолютно не сомневается в том, кто закроет ему глаза.

Когда она выходила из ресторана, он все еще распинался, но Саша уже не слушала его пьяных мудрствований. Она уделила ему намного больше четверти часа, что было для нее серьезным испытанием, хотя вряд ли он был в состоянии это оценить. Человек находился в апогее алкогольной зависимости. На самом дне. Но если бы она сказала ему об этом, то их разговор, скорей всего, закончился бы ссорой, что не имело никакого смысла. Залусской не хотелось быть миссионером. Пусть кто-нибудь другой спасает его, лечит. Не исключено, что завтра, когда Бондарук проснется с ужасной головной болью, он ее даже и не вспомнит. Но она не забудет. Особенно его последние слова, когда он объяснял, почему берет в жены такую молодую девушку. Невеста не любит его, так же как и он ее. На самом деле они едва знакомы. Слова эти звучали в ее голове, как эхо, до тех пор, пока она не включила зажигание, выезжая со стоянки перед рестораном. Позже все эти россказни казались ей ахинеей, и Саша сама не знала, почему они ее так тронули.

— Всю мою жизнь люди из-за меня страдали. А я не сделал ничего, чтобы этому помешать. Боялся построить стену, сказать «стоп». Трясся над своими деньгами, статусом, местом под солнцем. На самом деле, мне нужна была только власть. Если сейчас у меня получится осчастливить хотя бы одно дитя, я умру спокойно. Потому что, когда придет смерть, время Страшного суда, я ничего не смогу забрать с собой в могилу. Пойду один. Голый и веселый. Так, как шел по жизни. Чем я думал? Собирал ничего не стоящий хлам. Боролся за якорь, ненужный балласт. В то время как следовало поступать ровно наоборот. Сейчас я знаю, как все будет. Что случится, когда чудовище сорвется с цепи. Потому что канат, который удерживал его, был у меня. Здесь. — Он поднял вверх пустой пакет, с которым вошел в ресторан, и Саша была почти уверена, что это тот самый, из которого доставали деньги три крепыша. — Но сегодня я отпускаю канат и веселюсь на полную катушку. Пусть караван идет дальше. Без меня. Я хочу в последний раз оторваться от земли. Так или иначе, мы все окажемся в ней. Все. Земля, наша праматерь, впитывает кровь, очищает совесть и оставляет след в людской памяти. Даже если люди молчат, земля знает. Она хранит все наши тайны.

* * *

На выезде с базара образовался затор. Саша замыкала очередь, не переставая удивляться тому, что стоит здесь уже с четверть часа. Прежде она была уверена, что этот, едва тридцатитысячный, городок не знает, что такое пробки. В Хайнувке было всего несколько улиц. Весь город можно было объехать меньше чем за час. Еще более курьезным ей казалось то, что в такой дыре она не может найти дом Лукаса.

Немного продвинувшись вперед, она поняла причину дорожного коллапса. Перед колонной автомобилей дефилировал мужик с тачкой, на которой покачивался внушительных размеров бюст Ленина. Мужичок, несмотря на жару, был одет в шинель с золотыми пуговицами и буденовку с красной звездой. За ним плелись несколько грузчиков, волокущих в белый фургон предметы, способные сойти за музейные экспонаты: красные знамена, манекен в форме НКВД, винтовки, а также ящик с Ильичами поменьше, которых можно было использовать в качестве пресс-папье. Каждый из артефактов осматривал, регистрировал и определял на нужное место невысокий человек в вельветовом костюме и туфлях на платформе, призванных, видимо, добавить своему обладателю несколько сантиметров роста.

Неподалеку уже собралась толпа зевак, молча стоящих в ровненькой шеренге. Никаких транспарантов, криков и посвистываний. Лишь одна дама подошла к человеку с тачкой и спросила, можно ли сделать с ним селфи и запостить в Фейсбук. Мужичок охотно согласился. Сняв буденовку, он напялил ее даме на голову и в течение пары секунд они скалились в камеру айфона. Рядом Саша увидела двух операторов, которые не пропустили ни одной секунды бесплатного шоу, но, несмотря на это, дефиле с головой Ленина на тачке по просьбе журналистов повторялось еще несколько раз. Фотографы заполучили версию в шинели и без нее.

Представление продолжалось до тех пор, пока разозленные водители не начали дружно сигналить Войцеху Ринажевскому, хозяину культового бара «У Володи», движимое имущество коего как раз арестовывал судебный пристав, о чем Саша узнала от появившегося непонятно откуда полицейского. Страж порядка начал проверять документы у всех стоящих в пробке водителей. Как оказалось, на время действий судебных приставов дорогу перекрыли, поэтому все до одного нарушили правила дорожного движения. Временный знак был полностью заслонен белым фургоном, но это объяснение не помогло. Полицейский всем, кроме Саши, влепил штраф по двести злотых. Только «фиат» матери Залусской эвакуировали на штрафную стоянку. Сама же Саша попала в участок, потому что оказалось, что у нее нет при себе техпаспорта, водительских прав, кредитных карточек и денег. Только во время проверки она заметила, что ее бумажник пропал. Сочувствие к Данке, вместе с братом убившей мать, сию же секунду испарилось.

* * *

— Помощник ЦБР, — пробубнил в очередной раз допрашивающий Сашу полицейский.

Кусок белого пластика с фотографией, единственный документ, который Саша откопала в сумке, чтобы хоть как-то подтвердить свою личность, дежурный рассматривал так долго, что его кофе уже успел остыть, а гуща полностью осела на дно металлической кружки.

Это была «игрушечная» карточка, которую Дух вручил ей не далее как вчера. Саша не стала говорить полицейскому о том, что такую же может получить каждый, в том числе любовница внештатного сотрудника полиции, так как была уверена, что дежурному это известно. Хотя пока он никак этого не выказывал.

Она осмотрелась. Здание участка было только-только отремонтировано. Все здесь пахло новизной. Обустройству кабинета дежурного могли бы позавидовать его коллеги из самых богатых регионов Польши. Современную технику установили не больше месяца назад, о чем Залусская узнала от медитирующего над удостоверением ЦБР полицейского, место работы которого блестело как пульт управления в «Звездных войнах». Профайлер, однако, думала лишь о том, что китайское проклятие «Чтобы все твои желания исполнились» как раз сбылось. Вот она и оказалась у желаемой цели: в местном полицейском участке.

Сам визит был не совсем таким, каким она себе его представляла, но, в то же время, все было не так уж плохо. Она надеялась, что как-нибудь выкарабкается из всего этого, а заодно познакомится с нужными людьми. Она уже подула в алкотестер, заполнила заявление о пропаже документов и позвонила матери. К сожалению, в субботу в Гданьском управлении не было никого, кто мог бы подтвердить личность Саши по телефону. Лаура Залусская, опять же, имела дурацкую привычку не носить с собой мобильный, к которому она относилась как к городскому телефону. В гданьской квартире, так же как и на отдыхе за границей, она держала его на прикроватной тумбочке и пользовалась им в одно и то же время: в семь утра и вечером.

Саша взглянула на антикварные часы с кукушкой, висящие над головой полицейского. Было почти три часа дня. Оставлять очередное сообщение на автоответчике не было смысла, так как Лаура позвонит сама, когда кукушка прокукует семь раз. Залусская надеялась, что за это время она что-нибудь придумает и покинет это место. Может быть, брат вышлет по факсу копию ее паспорта? У него есть ключи от ее квартиры. К сожалению, он либо отсыпался после вчерашнего, либо катался на велосипеде по паркам в поисках очередных малолеток, либо уже был на свидании с одной из них. Суббота, самая середина выходных — любимый день недели Кароля. Саша побаивалась, что ему удалось подцепить новую девицу, тогда он подаст признаки жизни не раньше чем через неделю. Других родственников у нее не было. Можно было бы, в принципе, позвонить Духу, но что-то пока сдерживало ее. Духновский, по своему обыкновению, стал бы высмеивать ее наивность на протяжении ближайшей пятилетки. Поэтому Духа как вариант она оставила на самый крайний случай. Если уж действительно некуда будет деваться. Залусская не ощущала особенного беспокойства, скорее усталость. Ей удавалось выкручиваться и не из таких переплетов. Однако она тайно надеялась на то, что полицейским не придет в голову обыскивать ее. Пистолет, который подарил ей Дух и на который у нее не было разрешения, усугубил бы ее и без того шаткое положение.

Вдруг в кабинет ворвался покрытый татуировками верзила и гаркнул на дежурного:

— Что там насчет лопаты, Блажей?

— Конфискована, — тут же отрапортовал полицейский. — Бегемот снимает пальчики. Я доложу, когда будут результаты. Средний Зубр якобы купил лопату, чтобы перекопать огород. Проверили. Действительно, рассада помидоров была свежая. Пришлось перелопатить все грядки, чтобы узнать, нет ли под помидорами какого-нибудь черепа. Чисто. Их мамаша чуть не захлебнулась собственным ядом, когда мы уезжали с Химической. Пришлось выписать ей штраф за оскорбление представителя власти.

— А краска?

— Ничего. — Дежурный пожал плечами. — Никакой краски, смолы, инструментов для граффити… Успели спрятать.

— Тогда как ты забрал лопату? Без ордера? Бельск подтвердил или как?

— Разрешение босса. Что-то не так?

— Процессуально довольно нахально, — срифмовал татуированный и в два глотка выпил кофе дежурного, после чего сел рядом с Сашей. — Вы сотрудничаете с полицией. В Гданьске, так?

— Могу сотрудничать и с вами, — ответила Саша. Она сразу догадалась, что это оперативник. — Я живу в Гданьске, поэтому большинство заказов получаю из тамошнего управления.

Джа-Джа представился. Они пожали друг другу руки. Видимо, пока Франковскому этого оказалось вполне достаточно, потому что он потерял интерес к Саше, взял в руки газету и отгородился от мира. Залусская и молодой дежурный не совсем понимали, как себя вести.

— Не обращайте на меня внимания. — Джа-Джа взглянул поверх ежедневного вестника и толкнул молодого сотрудника в бок. — Меня здесь нет. У меня в кабинете ремонтируют батарею. Юлиан разгромил полстены, как будто собирался сделать подкоп, и теперь они ищут ведро, чтобы собрать обломки. Весь пол покрыт кусками кирпичей. Такого отборного мата я не слышал за всю свою жизнь. Но не уговаривайте меня, пожалуйста, повторить то, что там прозвучало, так как это недостойно ваших благородных ушей.

Газета все так же закрывала лицо Джа-Джи, но сам он уже не делал вид, что случайно проходил мимо, так как застыл в ожидании и обратился в слух.

Блажей, видимо, чтобы произвести впечатление на коллегу постарше, отложил в сторону поддельное удостоверение Залусской и принялся повторно задавать те же вопросы, что и вначале. Саша же, стараясь не демонстрировать своего раздражения, повторила слово в слово все сказанное ранее. О некоторых фактах своей личной жизни она и на этот раз промолчала. О подозрении в краже документов одной из пациенток Залусская говорила уже несколько раз и опять это подчеркнула. Трижды повторила, что не знает фамилии девушки и видела ее впервые в жизни. Однако пока, кроме заполнения заявления о возбуждении расследования, дежурный не собирался ничего предпринимать.

— Я приехала на встречу с директором частной клиники для душевнобольных, неким паном Сачко. К сожалению, разговор не состоялся. Мне удалось побеседовать лишь с заместителем. Это можно легко проверить. В больнице до недавнего времени находился пациент, интересующий меня по службе. Бывший преступник. Несколько лет назад ему удалось избежать процесса, поскольку судебная врачебная комиссия диагностировала у него психическое заболевание. Некий Лукас Поляк. Я надеялась допросить его. К сожалению, он уже покинул клинику, а пан директор уехал на свадьбу. Я разговаривала с пани Прус. Наверняка моя фамилия есть в книге посетителей. Женщина в регистратуре должна меня помнить, я была официально записана. К тому же я высылала письмо, которое, скорее всего, зарегистрировано. Может быть, вы наконец отправите в «Тишину» кого-нибудь, кто найдет эту Данку и вернет мои документы и деньги? Я бы на вашем месте поспешила.

Полицейские обменялись взглядами. Джа-Джа слегка поднял подбородок, но тотчас же схватил газету и вернулся к чтению. Блажей напрягся, словно собирался бесшумно выпустить газы, после чего взял в руки наполовину исписанный лист бумаги и поднял его чуть повыше, для солидности. Саша видела, что Джа-Джа с трудом сдерживает взрыв смеха. Неожиданно ей стало очень весело. Ситуация была абсурдной. Видимо, старый тестировал на задержанной молодого. Саше ничего не оставалось, как принять их игру.

— Вы являетесь сотрудником полиции, — грозно объявил Блажей.

— Профайлером, — поправила его Саша, но молодой резко прервал ее. Он надулся и закончил, словно зачитывая приговор:

— Это будет иная процедура. Мы обязаны сообщить об инциденте по месту вашей службы.

Газета Джа-Джи задрожала, он смял ее и бросил на стол.

— Она не работает в полиции, сын мой.

— Я работаю по найму. Независимый эксперт, — приняла эстафету Залусская. — Помогаю при допросах, анализирую поведенческие следы. Делаю экспертизы, занимаюсь подготовкой тактики допросов, провожу очные ставки, обеспечиваю географический профайлинг.

Она прервалась, поскольку была слегка смущена тем, что, возможно, попала на скептика, который понятия не имеет, чем занимается такой эксперт, и его это все не интересует. Ей приходилось сталкиваться с этим постоянно. Но она ошибалась. Несмотря на то, что она чувствовала, что Франковский впервые имеет дело с профайлером, а все его знания на эту тему взяты из американских фильмов, Джа-Джа понимал, кто такой следственный психолог и не скрывал своей заинтересованности.

— Звони Сачко, Блажей, — бросил он молодому. — И отправь человека, чтобы взяли эту Данку. Сколько это может продолжаться.

— Документы еще не оформлены.

— Прояви сочувствие к даме, парень. Если бы мы в таком темпе ловили воров, у нас бы уже дежурную часть разворовали. Потом оформишь. Пани подождет. Ведь так?

— Подожду, сколько потребуется. — Саша поблагодарила улыбкой за помощь. — В бумажнике было восемьсот злотых. Сотнями. Кредитки я уже заблокировала. Но больше всего меня беспокоит техпаспорт на машину, мне бы не мешало как-нибудь вернуться домой.

— Выполняй свои обязанности, сынок, — подгонял Джа-Джа. — Я пока развлеку даму разговором.

Молодой схватил антикварную «нокию» и вышел из помещения. Когда они остались наедине, Франковский обратился к Саше. Он выглядел заинтригованным. Она встречалась с таким типом личности. Сначала недоверие, потом тест на правдоподобие и, наконец, вопросы об успешно проведенных делах. После этого разговор становится уже более конкретным. В конце прозвучит потенциальное предложение и обсуждение стоимости услуги.

— Вы работаете по всей Польше? Район не имеет значения?

— Специалистов моего профиля не так уж много, — пояснила она. — Я работаю одна. До сих пор так мне было удобнее. Почти каждому областному управлению ежедневно требуются подобные экспертизы. В убойном отделе или в отделе ограблений должен быть хотя бы один такой человек. Если вы предложите мне привлекательные условия, то я буду рада поработать и у вас, — повторила она, робко улыбаясь.

— И как, уже имеются какие-то успехи?

— Какие-то — непременно. — Она пожала плечами и указала на сумку с ноутбуком. — Можно?

Саша вынула из наружного кармана сумки буклет на английском и польском языках с эмблемой Хаддерсфилдского университета, обычно предъявляемый частным клиентам. Это была выжимка из ее реферата, написанного на первом курсе, которой вполне хватало для дилетантов в качестве введения в следственную психологию и методы работы профайлеров. В конце брошюры были приведены расценки на конкретные услуги. Большая половина прайс-листа — с четырьмя нулями. На этой странице Джа-Джа задержался подольше, после чего протяжно присвистнул.

— Недешево.

— В случае серийных преступлений это самое правильное вложение, — заявила профайлер. — Наверняка более эффективное, чем привлечение ясновидящих или поиски при помощи местного патруля. Если только вы не хотите затоптать все следы и спугнуть преступника.

Он засмеялся.

— Вы очень уверены в себе.

Вошел Блажей. Отложив служебный телефон, взглянул на Сашу. Джа-Джа откинулся на спинку стула.

— Директор Сачко не подтвердил, что вас знает, — объявил молодой. И добавил, скорее обращаясь к Джа-Дже: — Что будем делать? У нее нет никаких документов. Машина не ее. Задержание или штраф?

— Авто принадлежит моей матери, — вздохнула Саша. — У меня в документах по-прежнему значится английский адрес. Я не могу их переоформить. Это какой-то абсурд. Вам следует послать кого-нибудь в клинику. Документы у той девушки!

— И что тогда? — Джа-Джа хлопнул себя по коленям и встал.

Саша пожала плечами. Ей было уже все равно.

— Ты останешься здесь, Блажей, — сказал Джа-Джа и набросил на плечи куртку. — А я буду через полтора часа. Рацию беру с собой. Там, в лесу, часто не бывает связи.

— А с ней что делать? — спросил молодой.

— Пиши протокол. Действуй. Мы должны установить личность пани.

Джа-Джа отдал Саше буклет о профайлинге.

— Это вам, — предложила она, не совсем понимая, что происходит.

Франковский свернул брошюру в рулон и сунул в задний карман джинсов, после чего вышел из кабинета, не сказав ни слова.

На освободившийся стул сел Блажей. Устроившись поудобнее, он принялся бессознательно копировать жесты Франковского. Они были похожи как две капли воды. Молодой, правда, был пощуплее, не такой мускулистый и еще не носил очков. Форма губ тоже была другой, изящнее, хотя, не исключено, что так только казалось из-за отсутствия щетины. Саша была более чем уверена, что они с начальником родственники. Идентичная мимика, жесты и эта поза мачо. Молодого от старого отличало также то, что Блажей, не в пример отцу, с первого взгляда действовал ей на нервы.

— Значит, еще раз, — начал Блажей тоном прожженного бюрократа. — Может ли кто-нибудь подтвердить вашу личность?

Взяв из принтера новый лист, он написал дату. Саша призадумалась, а потом пожала плечами.

— Пока нет. Вы нашли эту Данку?

— Дело в процессе. Пока у нас нет ничего, кроме ваших слов.

— Я разговаривала с пани Магдаленой Прус. Я говорила уже, что директора не было. Она с надеждой взглянула на дверь, которая все еще оставалась закрытой. — Мне кажется, что я выражаюсь ясно. Если вы найдете эту девушку, у нее будут мои документы.

Полицейский пропустил это мимо ушей.

— По поводу дубликата документов можно будет обратиться не ранее понедельника. До этого времени вы останетесь у нас. Сэкономите на отеле.

Залусская не верила своим ушам.

— Исключено, — возмущенно заявила она. — Машина не в розыске. Нет никаких оснований. Я знаю свои права. Максимум, что вы можете, — это оштрафовать меня.

— Вы представляетесь сотрудником следственных органов, — отчеканил Блажей. — Я проверил в базе. Вы не фигурируете в списках судебных экспертов. Вы также не состоите ни в польском криминалистическом союзе, ни в ученых советах ни одного из польских вузов.

— Потому что я пишу докторскую диссертацию в Хаддерсфилдском университете. Я позаботилась о том, чтобы моя фамилия нигде не появлялась. Профайл — это исключительно оперативная экспертиза. Мне нет нужды размещать свое фото на интернет-сайтах.

— Тем хуже для вас, — заметил Блажей. — Тем более что пани Прус тоже вас не знает.

— Что? — Саша не могла поверить в то, что услышала.

— Я только что говорил с ней. Она отрицает, что у нее был кто-либо, имеющий отношение к полиции.

Саше хотелось сказать молодому, что он просто патентованный придурок, который вымещает на других свои комплексы, но сдержалась, сказав вместо этого:

— Вы все это время проверяли меня, но даже не проверили, есть ли в клинике та девушка, не правда ли?

— Ее нет, — заявил он. — Сегодня утром она вышла с разрешения директора. Вы не могли встретить ее в парке. Все мимо. Ничего из сказанного вами не находит подтверждения. Мы не можем быть уверены в том, что вы не мошенница. Может, вам и удалось запудрить мозги моему отцу, но я на заграничные отксеренные бумажки не поведусь.

Он открыл дверь и крикнул:

— Супричинский, найдите одеяло почище и зарезервируйте единицу внизу!

Залусская тяжело вздохнула.

— Один полицейский из Гданьска. Шеф убойного отдела может все подтвердить. Мне нужно позвонить.

В дверях появился худой брюнет в форме, младший по званию. Блажей тут же принял позу босса и с издевательской усмешкой повторил:

— Одеяло. Поищи какое-нибудь поновее. Мы же не хотим, чтобы дама заработала у нас педикулёз.

— Если нужно, начальник убойного отдела подполковник Духновский вышлет вам необходимый документ, свидетельствующий о том, что я являюсь постоянным сотрудником управления, — с нажимом повторила Залусская и едва сдержалась, чтобы не выругаться. Пацан должен еще многому научиться. — Это вас удовлетворит?

Блажей не реагировал, лишь постучал карандашом о стол.

— Будет подтверждение, будет и свобода.

Идиот, подумала Саша, но не произнесла это вслух. Она сунула руку в карман, за сотовым. Вместе с телефоном в руке оказалось и удостоверение личности, которое она, к счастью, не переложила в бумажник после визита в клинику. Залусская положила перед полицейским кусок пластика и довольно улыбнулась, наблюдая за его застывающей физиономией.

— Это шутка?

— Я обратила внимание на ваше специфическое чувство юмора. Советую как можно быстрее выслать человека в клинику. Пациентка украла все мои деньги и документы. Если вы сейчас же этого не сделаете, то я подам жалобу вашему начальству и уж точно не в этом участке.

Блажей уставился на ее удостоверение, как будто несколько раз вчитываясь в имя, фамилию и английский адрес. Наконец, он переписал данные в протокол и сунул ей на подпись. Услышав голос Франковского, который доносился из коридора, в ту же секунду выскочил из кабинета, словно за ним кто-то гнался. Дверь осталась открытой, поэтому Саша слышала их разговор. Франковский чихвостил подчиненного, называя его кроме прочего валенком и кретином. Из второго кармана Залусская вытащила сигареты и закурила, не утруждая себя тем, чтобы спросить разрешения. Ей было уже на все наплевать.

Вошел Джа-Джа. В руке у него был ее буклет, который он только что вынул из кармана и начал выпрямлять.

— Иди, сынок, отсюда. — Он прогнал Блажея жестом. — Можешь принести нам кофе. Сахар — в банке на сейфе. В той, из-под какао, о чем и свидетельствует надпись. Можешь заодно дать под зад Юлиану за то, что оставил меня без кабинета до июня. Мать предупреди, что я не приеду за ней. А если в течение месяца будешь бегать за пивом для папочки, то, может быть, я и не расскажу ей, как ты сегодня опозорился перед пани профайлером.

Он сел. Поставил на стол хрустальную пепельницу.

— Если та психованная украла документы, то мы их найдем. — Он многозначительно подмигнул ей. Стало ясно, что наконец она имеет дело с адекватным человеком.

— Очень на это надеюсь. Я осталась без копейки.

— У вас есть при себе оружие?

Саша побледнела и, подумав секунду, соврала:

— Я не ношу с собой оружие. В работе я пользуюсь исключительно интеллектом. Озвучиваю гипотезы, помогаю. Задержание подозреваемых — дело следователей.

Джа-Джа развалился на стуле, очень довольный собой.

— Вы можете найти труп?

— Первый или очередной?

— А это имеет значение?

— Все имеет значение, — заявила она. — В том числе и то, сколько времени прошло с момента исчезновения. Собранные виктимологические данные. Место. Тактика опрашивания связанных с жертвой людей. Все зависит от того, какие данные вы мне дадите и что я соберу сама. Вы ищете кого-то?

* * *

Банка с голубой краской опустела прежде, чем Ася Петручук закончила граффити. Ася потрясла пульверизатор, чтобы выжать еще хоть несколько капель, но удалось добыть лишь две жалкие кляксы. Она покопалась в поясной сумке. Вылезший из кармана мобильный отскочил от узкой доски строительных лесов и рухнул вниз так быстро, что Ася потеряла его из виду уже на уровне своих ступней. Девушка, скорее, представила, чем услышала глухой удар о бетон.

Она с трудом смирилась с утратой, подбодрив себя тем, что сама она жива и здорова. После полета с высоты двадцати восьми метров от нее остался бы лишь костно-мясной фарш. Надо быть осторожнее. Придержав зубами перчатку, она освободила одну руку. Потом до половины застегнула карман, чтобы из него больше ничего не выпало, и проверила еще раз наличие необходимых материалов. Что и требовалось доказать: лишь пустые упаковки. Что за невезение или, скорее даже, недальновидность. Восхождение на старую водонапорную башню на улице Скарповой и рискованный спуск на веревке с двумя старыми альпинистскими карабинами, которые могли и не выдержать ее пятидесяти килограммов, заняли почти час. На рисунок ушел еще час. Все продвигалось согласно плану, если не считать, что она не смогла закончить главную надпись, потому что не хватило одной банки краски. Придется вернуться сюда еще раз. Ася не была уверена, что у нее получится сделать это в темноте. Особенно ее пугал выход на наружную антресоль. Завтра ключи от башни придется вернуть на место. В понедельник из командировки возвращается ее отец, руководитель бригады, нанятой для ремонта башни.

Асе было известно, что до вечера понедельника рабочие разберут леса, которые сейчас закрывали ее произведение от любопытных взглядов прохожих. Открытие клуба-кофейни было запланировано на вторник. Никто не знал, как будет выглядеть свежеотреставрированная башня. Это должно было стать для горожан сюрпризом. Мэр перережет ленточку, по лестницам будут ходить толпы зевак. Польские белорусы получили это здание, чтобы устроить здесь очередную ярмарку народного кича. Ася была сыта по горло пробелорусской политикой местных властей. Поляков в Хайнувке дискриминировали. Любой, кто решился открыто сказать о том, что городской бюджет идет исключительно на национальные торжества, тут же оказывался в черном списке как польский фашист. Несколько школьных знакомых Аси уже получили такие ярлыки вместе с судебными разбирательствами за аморальные действия и подстрекательство. Как правило, они не делали ничего плохого. Например, вышли с транспарантом в День независимости либо осмелились на высоких тонах критиковать действия местной власти во время официальных празднеств. Полиция наказывала граждан даже за выкрики «Коммуна, вон» или «Слава героям».

Ася не была связана с этой группой. Никто и никогда не посмел бы отнести ее к местным скинхедам, несмотря на то что она носила черные штаны милитари и коротко стриглась. Дочь бывшего работника пилорамы, который сейчас занимался разного рода строительными работами по заказу местного совета, и примерная ученица третьего курса лицея, называемого в народе «поляком», поскольку в Хайнувке было только два общеобразовательных средних заведения. Каждый учебный год она заканчивала на «отлично», но все равно ее аттестат считался менее престижным, чем «корочка» другого лицея, с белорусским языком обучения. Это второе заведение было отлично оснащено, в нем молодежи предлагались различные дотации, стипендии, языковые факультативы, кружок кинолюбителей и собственная газета. Имелся даже волейбольный клуб, который играл в первой лиге и щедро финансировался, потому что белорусский лицей как учреждение, поддерживающее культуру национального меньшинства, получал кучу денег как от Евросоюза, так и от многочисленных министерств. Кроме того, у дирекции лицея имелись выгодные связи и возможность пользоваться помощью из-за восточной границы. Выпускники «белоруса» могли рассчитывать на стипендии из России, Белоруссии или других бывших соцстран. Учащиеся «поляка» не имели никаких шансов в соперничестве с белорусами, которые в этом городе на каждом шагу получали поддержку. Ася постоянно слышала дома нарекания отца.

— Здесь власть по-прежнему принадлежит советам, — повторял он, как мантру. — Хайнувка была и будет красной. Ничего не изменилось с тридцатых годов прошлого века. Это бывший рабочий поселок, территория потомков пролетариата. Несмотря на то что в стране у нас демократия, здесь все осталось как при коммунизме, потому что у руля были и есть гэбэшники и новые коммунисты, пусть они и выставляются под совсем другими знаменами. Что они, собственно, и делают.

Он подсовывал дочери различные публикации на тему, статьи из независимой прессы, высылал линки на электронную почту. Но ни разу так и не решился озвучить свое мнение на публике. Дочь соглашалась с отцом, но считала его трусом. Они отчаянно ссорились, когда Ася обвиняла его в конформизме. Отец так никогда и не объяснил своего поведения. Иногда лишь бессильно разводил руками, говоря, что у него, не в пример ей, уже нет никакого выбора. Он живет здесь с детства. Благодаря этой системе он сбежал из деревни, окончил вуз. Не уехал, когда для этого был подходящий момент. А теперь ему только и остается, что заботиться о семье, обеспечить ей, дочери, хороший старт во взрослую жизнь. Чтобы она как можно быстрей покинула этот город и не была вынуждена жить в обмане, как они с матерью.

— Ты поймешь это, когда вырастешь, — заканчивал он разговор.

— Я уже почти совершеннолетняя, — огрызалась Ася.

Отец лишь смеялся:

— С волками жить — по-волчьи выть.

А мать добавляла, что ласковое теля двух маток сосет.

— Или умирает с голоду, — парировала разозлившаяся Ася и закрывалась в своей комнате, чтобы почитать о настоящих героях. Людях, которые не притворялись даже во время войны, когда риск был несоизмеримо больше. Тогда они рисковали не потерей работы, знакомств, симпатии общественности, а собственной жизнью.

Ей импонировали их поступки. Она тоже хотела жить как они. Бескомпромиссно и смело делать выбор. Говорить то, что на самом деле думает, и упорно бороться за свои идеалы. Бурого, Инку, Лупашку, Железного и Акулу — «проклятых» или «отверженных» солдат, участников антикоммунистических подпольных организаций послевоенного времени — она носила в сердце, как семью, и поэтому именно их портреты нарисовала только что на фасаде башни. После того как с лесов будет снята защитная пленка, огромное граффити, представляющее «проклятых солдат», будет видно уже с перекрестка перед костелом.

Это была ее дань героям и одновременно собственный каминг-аут. Асе уже осточертело быть хорошей девочкой. Она признавала, что отец прав, и именно поэтому решила, что раз уж открытая борьба неэффективна, следует спуститься в андеграунд и сломать систему изнутри. Провокацию она придумала несколько дней назад, когда Братство православной молодежи пригласило учащихся местных школ на показ фильмов Ежи Калины. В рамках показа должна была состояться дискуссия на тему: «Бурый — не наш герой». Для местных белорусов Ромуальд Райе был лишь жестоким убийцей. Военным преступником, психопатом, которому доставляло удовольствие издеваться над неполяками. Факт, что его посмертно реабилитировали и наградили, а его деятельность изучали в школе местные дети, вызывал в Хайнувке немалое возмущение.

Ася была уверена, что в случае чего польские националисты поддержат ее. Конечно, она боялась. Надеялась, что ей удастся как можно дольше сохранять в тайне авторство граффити, а может быть, полиция никогда и не догадается, кто является его создателем, но на самом деле, в глубине души, она не могла дождаться, чтобы знакомые из Исторического общества Дануты Седикувны узнали правду. Считала, что делает все правильно, даже если это закончится отчислением из школы или приговором суда. Если тайное станет явным, она возьмет всю вину на себя, потому что ее главный кумир — Инка — именно так бы и сделала.

Вдруг ее нога соскользнула, Ася закачалась, но успела схватиться за веревку. Карабин заскрипел, застежка зловеще затрещала, но не лопнула. Ей удалось удержать равновесие. Волей-неволей пришлось на секунду взглянуть вниз. Желудок сжался, ноги задрожали. Когда-то она очень боялась высоты. Мать даже не разрешала ей дома вешать шторы, потому что пару раз она чуть не упала со стремянки. Вся семья была в ужасе, когда Ася, единственная из всех учеников хайнувской школы, прошла конкурс на языковые курсы на паруснике «Погория» и заявила, что поплывет, несмотря на боязнь высоты. Корабль передвигался исключительно за счет силы ветра. Мотор «Бабушки», так ласково называли самый старый учебный парусник в Польше, включали только в случае шторма. Участники курса были и командой корабля. Под руководством опытных моряков они несли вахту, драили палубу, держали курс и готовили еду. После рейса, во время которого Ася была вынуждена залезать на мачты, ставить паруса, чтобы не упасть лицом в грязь и не подвести группу, девушка поняла, что акрофобию ей внушили и, кроме того, как и любой страх, ее можно победить. Лучше всего делать это на высоте нескольких десятков метров над землей.

Родителям, правда, Ася в этом так и не призналась. Уезжая, она пообещала матери, что никогда не поднимется на мачту, не упадет и не осиротит родителей. Она была единственным поздним ребенком Петручуков. Желанным, долгожданным, и поэтому ей нужно было жить за всех мертворожденных, которых потеряли ее родители, прежде чем она появилась на свет полуторакилограммовой недоношенной крохой. Мать практически ежедневно говорила ей, что она — самое главное, что есть у них в жизни, и, действительно, безопасность дочери была их пунктиком. Поэтому ради их же блага Ася соврала, что единственная из всей команды не была на марсе, площадке на самом верху основной мачты, которая на самом деле находилась гораздо ниже уровня ее ежедневного восхождения, и даже не заикнулась, что каждый день расправляла паруса на самой высокой, пятой мачте. Чувствовала она себя там просто прекрасно. Свободная, как птица. Если бы мать узнала об этом, то сразу же умерла бы от инфаркта. Ася до сих пор, для всех, притворялась, что жутко боится высоты. Никто не был посвящен в ее тайну.

Сейчас же старый страх вернулся с удвоенной силой. Она закрыла глаза, подумала об Инке, Буром и Железном. А потом вспомнила атлантический бриз, соль на губах и мягко, по-кошачьи, сделала шаг в сторону с лесов. Она перенесла ногу за окно, отстегнула один из карабинов. Ободрала руку о раму, пока перебрасывала вторую ногу. Когда она уже была в безопасности, второй карабин лопнул и полетел вниз, вслед за телефоном. Ася с облегчением вздохнула и подумала, что ей опять повезло, хотя сердце вырывалось из груди.

Быстро спустившись по лестнице, она повернула ключ в дверях башни. Понимая, что нужно как можно скорее бежать с закрытой территории, Ася все-таки не смогла сдержаться, чтобы не посмотреть, производит ли ее граффити должное впечатление. Она задрала голову и довольно улыбнулась. С этого места было видно не так много. Защитная пленка закрывала ее произведение, но это как раз гарантировало, что никто не увидит рисунок до времени. Пока только она знала, что под белорусскими эмблемами, одобренными местными властями, на фасаде башни красуется изображение гигантских размеров с надписью «Сила Великой Польши — это мы» и лицами героев, которые в этом регионе считались убийцами. Черты солдат были переданы приблизительно, так как Ася не грешила художественными талантами, но здесь важна была сама идея. Не было никаких сомнений в том, что рисунок произведет в городе фурор.

Ася отстегнула сумку от пояса, бросила ее в военный рюкзак и обошла вокруг башни в поисках разбитого телефона. Она как раз нашла сломанный карабин и фрагмент корпуса телефона, когда вдруг услышала быстрые шаги. Волосы на затылке встали дыбом. Пришлось мигом нырнуть за угол. Ася благословила пленку, надежно скрывающую ее. Исключено, чтобы кто-либо мог заметить ее здесь, если только не сделал этого раньше, когда она выходила из здания башни.

— Ася?

Она замерла, сжав губы, и почти перестала дышать.

— Я знаю, что ты там. Я видел, как ты выходила из башни.

Ася закрыла глаза, судорожно размышляя. Она сунула перчатки в карман, расстегнула молнию куртки и спрятала в рукаве карабины и веревку, которые слегка выпирали, но все-таки хуже было бы, если бы все это находилось в поле зрения. Как бы поступила Инка в такой ситуации?

Она не успела ответить на вопрос, когда кто-то подошел прямо к ней и отодвинул пленку. Перед ней стоял учитель Закона Божьего из местной гимназии. Самый красивый учитель в школе.

— Что вы тут делаете? — только и смогла выдавить Ася и тут же пожалела, что задала такой дурацкий вопрос.

Когда-то она была в него безумно влюблена, как и почти все девочки старших классов. Лешек Крайнув тогда был еще женат, только-только стал отцом и, само собой, не обращал на нее внимания. Асе было известно, что сейчас его жизнь круто изменилась. Год назад он развелся и с трудом справляется с одиночеством, так как суд постановил, что дочь остается с матерью. Все в городе знали, что по этой причине, под видом культивирования веры, он поддерживает молодежь из неблагополучных семей. Оказывает детям финансовую помощь, организует «тайные общества», то есть так называемые домашние уроки истории, устраивает паломничества на знаменитую святыню Ясную Гору. Дом Крайнува всегда был открыт для молодежи, которой не чужды такие понятия, как «Бог, честь, отчизна». Говорили также, что он тайно командует вооруженной группой, которую обучает стрельбе и саботажу, чтобы в случае войны молодежь могла защитить близлежащую территорию.

Ася в это не верила. Крайнув был глубоко религиозен, очень умен и при этом миролюбив как апостол. Ему, единственному в городе, выпала честь получить аудиенцию у самого папы Иоанна Павла II. Но кацапы и не такое придумают, чтобы очернить поляков. Они искажают даже новейшую историю, лишь бы сохранить имидж угнетенного народа. А сами ни разу не организовали ни одного восстания. Кланяются Москве.

Девушка понятия не имела о том, что Крайнув так сильно ненавидит кацапов, что даже изменил фамилию с Крайнов, чтобы никому не пришло в голову, что у него тоже имеются белорусские корни.

— Гуляю. — Он, как всегда, обезоруживающе улыбнулся.

Учитель протянул в ее сторону армейский вещмешок и развязал веревку. Ася заглянула внутрь и увидела толстую стопку распечатанных на домашнем принтере листовок с изображением Ромуальда Раиса, голубую эмаль в аэрозоле и банки с черной смолой.

Ася в ответ протянула ключ от башни. Когда они наконец поднялись в главный зал, в котором должна была состояться церемония открытия, она молча схватила одну из кистей и обмакнула ее в смолу. На гербе белорусской «Погони» они вместе нарисовали символ Меча Храброго, а пониже, большими буквами, Ася дописала: СВО. Точно таким же шрифтом, как на эмблемах непобедимых солдат. Она чувствовала себя сейчас одной из них.

— Смерть врагам отчизны, — с пафосом произнесла она, когда они поднимались выше, чтобы разбросать листовки.

— Наша Инка. — Крайнув похлопал ее по плечу.

Даже на пятой рее, под ветром Атлантики, Ася не чувствовала себя такой счастливой, как сейчас.

* * *

Мариуш Корч выключил зажигание в фургоне своих родителей и взглянул на Яугена Пашку, сидевшего рядом, на пассажирском месте, а потом повернулся и взял с заднего сиденья видеокамеру. Он включил аппарат на запись и навел объектив на группу скинхедов, оккупирующих вход в хайнувский Дом культуры «Шахтер». Над их головой находился монохромный плакат, изображающий ребенка, который с ужасом смотрел на солдата с карабином. Красная надпись гласила: «Бурый — не наш герой».

— Звонить Блажею? — спросил по-белорусски Корч.

— Пусти ему стрелу, — ответил Яуген. — Или лучше эсэмэсни. Если начнется акция, можешь не успеть ответить. Пусть сам решает, прислать ли нам подмогу.

Он посмотрел в окно.

— Похоже, сюда навезли всех типа фанатов «Ягеллонии».

— Скорее, краковской «Вислы», чувак, — пробормотал Мариуш и осмотрелся. — Кажется, их привезли на заказных автобусах. Номера не местные.

Он быстро написал сообщение, а потом тихонько сфотографировал собравшихся и выслал картинку в качестве подтверждения. Ответ пришел сразу же.

— Он высылает патрульную машину. — Мариуш разрумянился и положил в рот клубничную жвачку.

— Только одну?

— Он спрашивает, вооружены ли они, и просит оставить камеру в машине. За ней проследят.

— Ну уж нет. — Яуген покачал головой и вылез из машины.

Они двинулись в сторону толпы походкой ковбоев, входящих в салун. Издалека они были похожи на пару американских комиков, Лорела и Харди. Только Мариуш Корч, худой и очень высокий, для Стэна Лорела был слишком красив. Даже в приступах злости у него был взгляд верного пса, и всем, без исключения, женщинам хотелось пожалеть и приласкать его. Длинные волосы Мариуша всегда были заплетены в косу на бабский манер, что еще больше смягчало черты его лица и придавало очарования, но на националистов действовало как красная тряпка на быка. Они, вне сомнений, держали его за педика. Что же до Яугена, то это был лысый качок, который спокойно мог бы поменяться местами с любым из персонажей из-за двери. Сегодня он, не в пример Корчу, не надел строгий костюм, поскольку такового у него не имелось. А в «погребальный» времен школьного выпускного бала не помещались его раздавшиеся раза в полтора плечи. Не надел он и черную футболку, обычно служившую вечерним нарядом. По одной простой причине — у него было только две таких и обе были грязные. Поэтому он пришел в рубашке поло от Фреда Перри, а на голову напялил кепку с надписью «Бандитская Пила». Едва Мариуш и Яуген появились на горизонте, лысые принялись скандировать, но, разглядев культовый лавр на груди Яугена, смиренно расступились.

Внутри, у двери в кинозал, уже ждала Марыся Софийская из Братства православной молодежи, она-то и организовала показ фильма. На экране — тот же плакат, что висел перед входом. Его смысл был ясен. Психопат в польском мундире вот-вот расстреляет беззащитное дитя.

Зал был полон несмотря на то, что наемные фанаты все еще толпились у входа. Яуген уселся в условленном месте на сцене и вытащил электронную сигарету. Рядом с ним расположился Мариуш, поправил шейный платок. Подошла Марыся, раздала микрофоны.

— Благодарю всех, кто сегодня с нами, — произнесла она. Представила социолога и режиссера. Яуген и Мариуш поклонились. — Но прежде, чем начать эту неоднозначную дискуссию, я приглашаю вас посмотреть документальные фильмы о кровавых преступлениях, совершенных на нашей земле бригадой под командованием Ромуальда Раиса, или Бурого.

Внезапно дверь распахнулась. Вошел Лешек Крайнув в сопровождении бритоголовой молодежи в черных куртках-бомберах и военных ботинках с красно-белыми шнурками. В компании было несколько девушек. Перед тем как войти сюда, девицы, по всей видимости, обнесли одну и ту же палатку на Рубль-плацу, потому что все были в одинаковых узких тренировочных штанах цветов польского флага.

— Я всего лишь оператор и даже не надеялся на такое количество зрителей, — пошутил Яуген, но никто не засмеялся, поэтому он добавил уже серьезно: — Режиссер фильма Ежи Калина заболел и просил его извинить за то, что не смог присутствовать здесь лично. Мы надеемся, что сумеем достойно его представить.

Загремели аплодисменты. Яуген хотел начать съемку, но Мариуш успел остановить его жестом.

— Блажей может выделить нам только один патруль. Не провоцируй.

Сидевший в первом ряду православный священник сорвался с места и встал при входе в зал, словно цербер. Авторитет сутаны не слишком подействовал на Крайнува и его хулиганов. Дошло до небольшой перепалки. Наконец святой отец прибег к крайним мерам.

— Тот мужчина нетрезв, — завопил он дискантом, после чего принялся ругаться с упитанным мужичком в стеганой ромбами куртке, который едва доставал ему до наперсного креста.

Крайнув дал знак своим подопечным, словно командир подразделения. Бритоголовые остановились в полушаге. Лешек подошел к мужичку, обнюхал его как пес, после чего ударил провинившегося ребром ладони в ухо.

— Подожди на улице, Конрад, — приказал он. — Поговорим после показа.

Пока бородатый гном выходил, с последних рядов прозвучало несколько издевательских реплик: «Левандовского вперед ногами!», «Собирают деньги на мессах, чтобы святому Бурому памятник поставить!», «Поляки — в костёл!», «Дайте Репе водки кто-нибудь!».

Обстановка стала куда менее напряженной, что разочаровывало, если принять во внимание тему сборища. Но все в городе знали упомянутого персонажа. Левандовский под псевдонимом Репа или Речь Посполитая плевался националистическим ядом на интернет-форумах, писал в католическом «Нашем Журнале» и проплаченной правящей партией прессе. Это был известный нацист, сам себя называвший «польским фашистом». Во время последнего празднования Дня независимости его сфотографировали со свастикой на транспаранте, он немедленно выложил снимок на Фейсбуке и очень удивился, когда прокуратура вызвала его на допрос. Разумеется, он не преминул написать об этом в «Нашем Журнале».

Крайнув оглядел веселящуюся публику и сказал:

— Мы поляки и имеем право здесь находиться. Мы живем в свободном государстве. — А потом обратился к попу: — Это открытое мероприятие. Батюшка не имеет права нас выгонять.

Слово «батюшка» он особенно подчеркнул.

Поп покраснел.

— Только не хулиганить, пожалуйста. — И отошел в сторону.

— А кто здесь хулиганит? — Крайнув загадочно улыбнулся. И добавил на несколько тонов громче: — Ваши зрители.

В толпе националистов раздался ропот.

— Вы за них отвечаете, — заявил священник. И улыбнулся:

— Я надеюсь, мы договорились, пан Лех?

— За кого вы меня принимаете? — Крайнув с достоинством военачальника пошагал в первый ряд. Занял центральное место напротив приглашенных гостей и удовлетворенно подал знак остальным. Мариуш и Яуген наблюдали, как толпа хулиганов молча вливается в зал и распределяется вдоль стен, словно отряд охраны на футбольном матче. Никто из них не сел, но ни у кого не было в руках палки или иного оружия. Только сосредоточенные мины бритоголовых говорили о готовности к атаке. В зале воцарилась тишина. Притихшие националисты казались гораздо более опасными. Самые смелые из белорусов не решались даже пикнуть. Погас свет, появились титры, из динамиков громыхнули первые такты военного марша. Вдруг пленка оборвалась, повисла тишина. Снова загорелся свет.

Воспользовавшись паузой, Мариуш выложил фото колонны скинов на своей страничке и удовлетворенно наблюдал, как стремительно растет число лайков. Яуген еще перед выходом отключил звук в своем телефоне и положил камеру на колени, незаметно нажав на кнопку записи. Он напряженно пытался понять, как могут развиваться события. Толпа была очень большая, а хайнувские патриоты представляли собой горстку учащихся гимназии да пару пэтэушников, которым больше хотелось выпустить пар во время драки, чем бороться за идею. Яуген знал их всех и видел сейчас в зале.

Его беспокоило другое: в сегодняшнем сопровождении Крайнува присутствовали визитеры из Белостока, Вельска Подляского и даже Кракова. Спортсмены-нацисты. Люди, которым наплевать на патриотические ценности и которые просто любят помахать кулаками. Яуген знал об этом лучше, чем кто-либо другой, потому что год назад снимал о них фильм для одного телеканала. Он провел рядом с ними почти полгода и знал их методы. Поэтому сейчас, глядя на тесную колонну бритоголовых вдоль стены «Шахтера», он чувствовал, что пахнет жареным. Даже если сегодня у них получится выйти целыми из этой переделки, то взрыв все равно неизбежен. Это лишь вопрос времени. Они с Мариушем решили поговорить об этом по дороге в Вельск. Его нюх подсказывал ему, что вскоре о маленьком городке под названием Хайнувка услышит вся страна. И на этот раз дело будет не в фестивале церковной музыки на телеканале «Полония». Это будет прайм-тайм. Все информационные программы будут греметь лишь об этом, а в бегущих строках появится надпись: польско-белорусская война. Он был в этом почти уверен.

Корч уже, видимо, вышел из Фейсбука, потому что махал телефоном перед глазами Яугена, а лицо его совсем побелело.

— Что? — прошипел он.

— Полиция была здесь, но уже уехала. Ищут какую-то подозреваемую, — пояснил Мариуш. — Только бы стекла в машине не разбили. Отец меня убьет.

— В случае чего, все будет снято. — Яуген развалился в кресле и показал, будто снимает на камеру.

Несколько лысых сразу же запротестовали. Марыся жестом предложила оператору положить камеру. Потом соединила руки как для молитвы и вытянула губы «клювиком».

— Я пошутил, Маня. — Яуген пожал плечами и нагнулся к Корчу. — Увидишь, сегодня ничего не будет. Это пока только демонстрация силы. Погром состоится в следующий вторник, если не подвернется более подходящего случая. Но повод для драки они уже ищут. Будь осторожен, выбирай выражения.

— Если что, за сценой есть боковой выход, — шепнул Корч. — Не хватало, чтоб мне разбили рожу прямо накануне предвыборной кампании. Машина будет на задней улице, возле церкви. Ищи меня там.

Яуген махнул рукой.

— Прорвемся. Главное, чтоб ты меня тут не бросил, трусишка, — пробормотал он, а потом указал куда-то пальцем.

Корч удивился, увидев в толпе националистов Асю Петручук. Она была дочерью его друга, который, взамен за помощь в получении контракта на строительные работы в городской управе, частично финансировал его предвыборную кампанию. Один из бритоголовых галантно отодвинулся, освобождая девушке место. Было видно, что наследница Петручука прекрасно себя чувствует в компании этих людей. Они похлопывали ее по плечу, относились по-свойски. Она зарделась, когда Заспа — неоднократно судимый за нарушение порядка во время выступлений старосты и обзывание его стукачом, коммунякой и красным пауком — отдал ей свою рубашку в клетку от Фреда Перри. Ася охотно воспользовалась предложением и встала на освободившееся место, с которого было лучше видно сцену. Яуген Пашко, видимо, читал мысли Корча, потому что наклонился к другу и заявил:

— Молодая совсем. Кровь бурлит. В таком возрасте все хотят воевать.

— Лучше бы она у нее бурлила в рамках Автономного движения Полесья. Нам пришлись бы очень кстати такие деятели. Андрей обещал мне ее в помощники, а тут на тебе. Так мы Малую Беларусь не создадим.

Пашко рассмеялся.

— Ведь этой партии нет. Не так давно, в интервью, ты отказывался от того, что хочешь передвинуть границу.

— Малая Беларусь пока не существует, но дай мне лет пять. Она будет. Автономное движение Полесья — это я. Пока лучше стартануть с Корвином-Микке. Мы с ним единогласны по многим вопросам.

— Белорусский фашист.

Красивое лицо Корча осветила широкая улыбка.

— И к тому же очень результативный.

Свет погас. На экране наконец появились первые титры и название: «Яко и мы отпускаем».

* * *

У ресторана «Царский» не оставалось мест, поэтому Романовская припарковалась на обочине и около ста метров прошла пешком. Башня старого железнодорожного вокзала, в которой молодожены должны были провести первую брачную ночь, была украшена живыми красно-белыми цветами, образующими белорусский орнамент. Романовская прошла мимо не останавливаясь. Башня не вызывала у нее такого восторга, как у постоянно толпящихся возле нее туристов. Некоторые выходили из машин и делали селфи на ее фоне. У Кристины это надрывно разукрашенное строение ассоциировалось, в лучшем случае, с мрачным замком Синей Бороды.

На рельсах стояли отремонтированные локомотивы, приспособленные под ресторан, отель и банкетный зал. Несмотря на размеры и разбросанность комплекса, Романовская быстро догадалась, где будет проходить предсвадебный обед. У нее не было при себе приглашения, но она подумала, что вряд ли их будут проверять. Судя по маркам автомобилей, припаркованных у ресторана, в «Царский» прибыли сливки местного общества. Перед входом в бывший вокзальный зал ожидания стоял хор из двадцати человек. Вместе с молодым баянистом они ждали сигнал, чтобы начать припевки. Хор еще не издал ни звука, но Кристина уже знала, что голова у нее точно разболится.

Официантка с прической чеховской героини присела в зачаточном книксене при виде появившейся в дверях Романовской. В ответ на предложение раздеться, Кристина испепелила ее взглядом. Несмотря на то что она была не в мундире, ей даже в голову не пришло напялить на себя какой-нибудь праздничный туалет, как, несомненно, сделают жены местных царьков. Черные узкие брюки, белая рубашка, с расстегнутыми тремя верхними пуговицами и смокинговый пиджак все равно выдавали ее принадлежность к слугам порядка. Спортивные наручные часы оставались на руке. Единственными дамскими элементами ее наряда были туфли на шпильке и лак для ногтей, которым она воспользовалась по случаю сегодняшнего торжества.

Интерьер был оформлен с большим вкусом. Стиль дореволюционной России дизайнеры воссоздали с музейной точностью. На столах — вязаные салфетки, кипящие самовары. Стены украшены картинами и фотографиями той эпохи, иконами. Никакого кича и перебора. Романовская была здесь как-то раз по работе и запомнила, что за чай с вареньем, грибной суп, блины с икрой и кусочек творожника заплатила, как за недельные покупки в супермаркете. Пирог, правда, хоть и не стоил таких бешеных денег, но просто таял во рту. Тогда ей хотелось уйти отсюда как можно быстрее, из страха испачкать накрахмаленную скатерть и понести за это материальную ответственность. Сейчас тот зал был пуст. Стулья стояли вдоль стены, открывая аутентичный паркет. Романовская догадалась, что завтра здесь будут танцы. В одном из боковых залов, предназначенных для камерных банкетов, мероприятие, судя по доносившимся возгласам, было в самом разгаре.

— Будь здоров, Гена! — услышала она тост, когда официантка открыла перед ней дверь.

Романовская поклонилась собравшимся. Несколько мужчин поднялись, чтобы поприветствовать ее. Она приклеила на лицо официальную улыбку и по очереди пожимала руки собравшимся. Неформальный совет старейшин был представлен семью мужчинами, занимающими почетные места за главным столом. Все они были зрелых, а некоторые даже преклонных лет.

Кристина сразу же узнала Адама Гавела, старосту района; Томаша Терликовского, бывшего начальника городской полиции по прозвищу Старый, кабинет которого она на данный момент занимала; Мундека Сулиму, хозяина кабельного телевидения, называемого Малым Дядькой из-за роста метр шестьдесят; Кшиштофа Сачко, директора частной клиники для душевнобольных «Тишина», а также Анатолия Пиреса, основателя лицея с белорусским языком обучения с его неизменным псом-сфинксом у ног, которому каждый из присутствующих кидал лучшие куски с барского стола. Шестого старца, одетого в поношенный залатанный костюм, но зато с залихватской бабочкой в горошек, она прекрасно знала, хотя они в течение последнего десятка лет не перекинулись даже и парой слов. Седой ежик на голове мужчины был густой, как у терьера. Он единственный из всех собравшихся был гладко выбрит, без усов, что еще больше подчеркивало его избыточный вес. Ему было лет восемьдесят, если не больше. Седьмое место пустовало. Приборы были чистыми. Кристина догадалась, что этот стул зарезервирован для жениха — Петра Бондарука. Однако гости неплохо веселились и без хозяина.

Те, кому, как и Кристине, выпала сегодня честь быть приглашенными в «Царский», могли считать себя избранными. Они занимали столы поменьше, поставленные вокруг главного, словно планеты Солнечной системы. На самом деле власть в городе держали семь старцев, а не фигуранты из городской управы или даже сам мэр. Это было известно всем, даже первоклассникам. Но надо признать, что большинство более мелких чиновников оказались сегодня здесь и были уже в изрядном подпитии. Кристину усадили за боковой стол, рядом с главным, спиной к известному ей оборванцу в бабочке.

Она осмотрелась. Рядом с ней искренне смеялся над шутками пяти белорусских советников мэр города. Потом она увидела трех сыновей Бондарука. Все как один с кислыми минами. Разумеется, рядом обнаружились: ксендз; четыре священника; вечно надутый и с бегающим взглядом директор белорусского радио «Рацыя»; добродушный как Лабрадор хозяин Рубль-плаца; директор тюрьмы, жена которого арендовала у города первый этаж белорусского музея под ресторан «Лесной дворик»; директор больницы, похожий скорее на пациента; и, наконец, пятеро предпринимателей, в основном конкурентов Бондарука, которые периодически поглядывали на пустое место за главным столом и конфиденциально перешептывались. Большинство гостей, по всей видимости, провели здесь уже несколько часов, судя по раскрасневшимся от выпитой водки лицам. Вдруг один из услужливых советников неловко пошатнулся на стуле и облил Романовскую красным вином. Она, правда, успела ловко отодвинуться и уберечь хотя бы белую рубашку. Содержимое бокала впиталось в мягкую обивку стула, пиджак и влилось в сумку.

— Какая реакция, — похвалил ее мэр. — Просто женщина-динамит.

— Я бы уже сидел весь в вине, — льстиво замурлыкал другой советник и принялся извиняться перед Романовской от имени коллеги. — Вапняк — слон в посудной лавке. Недаром спец по строительным делам.

— А ты, мой мальчик, не старайся так, — смеялся мэр. Он, кажется, веселился в этой компании активнее всех. — Если бы ты испортил блузку пани коменданту, пришлось бы тебя отстранить.

Романовская притворилась, что ей понравилась шутка. Она встала из-за стола, сняла пиджак и повесила его на спинку стула. Она хотела пойти в туалет, чтобы слегка подсушиться и проверить, как чувствует себя ее пистолет после стакана вина, но гостю, сидящему за ее спиной, как раз пришла в голову та же идея, потому что он отодвинул стул одновременно с ней и перекрыл ей выход.

— Дед Миколай. Мясник, — представился он хриплым голосом и уважительно поклонился.

— Нестерук и компания, — прозвучало из глубины зала. — Лучшая колбаса в городе. И сальтисон в кишке. Попробуйте, на блюде еще что-то осталось. Но с чесноком.

Опять смех.

— Мы знакомы, — ответила Кристина и протянула ему руку. — Кристина Романовская. Из полиции. Я немного изменилась.

Мясник принадлежал к поколению, которое женщинам руку не пожимало. Он взял ее за кончики пальцев и чмокнул, ко всеобщему веселью.

Официантка поставила перед Кристиной чистые приборы, налила водки в объемистый стакан. Стоя в самом центре пиршества, Романовская огляделась и поняла, что она тут единственная женщина.

В этот момент к самому младшему, субтильному и красивому сыну Бондарука — светловолосому Томику, подбежал официант. Он подал запечатанный конверт на серебряном подносе, а потом деликатно наклонился и что-то прошептал Томику на ухо. Раздались приглушенные возгласы.

Томик трижды ударил ножом по хрустальной рюмке. Несмотря на то что ему едва исполнилось двадцать, он был в курсе всех тайн и планов предприятия и считался правой рукой отца. Из-за этого братья Василь и Фион не переваривали его и объединились против любимчика в единый фронт. Однако если бы им пришлось бороться между собой за наследство, они утопили бы друг друга в ложке воды. Все сыновья Бондарука были от разных матерей.

— Все собрались. Можем начинать, — объявил Томик. Руки его подрагивали. Романовская думала: с перепою или от волнения? — Отец занят важными делами по бизнесу, поэтому попросил меня прочесть вам документ, содержание которого для меня тоже является загадкой. Я впервые вижу это письмо.

Он хитро улыбнулся и продемонстрировал печать на документе. Гости оторвались от еды. В течение какого-то времени никто не пил и не наливал. Всем было ясно, что отсутствие жениха сулит неприятности. Вдруг зазвонил телефон у главного редактора местной газеты. Сережа Миколаюк, шеф «Гостинца», вышел, держа аппарат возле уха и плотно закрывая ладонью трубку.

Томик вскрыл конверт, вынул лист писчей бумаги и быстро пробежал по нему глазами. Потом развернул его в сторону гостей, чтобы все могли убедиться, что текст довольно короткий и написан от руки. Бондарук не пользовался компьютерами, не вел электронную переписку. Все дела он решал лично либо по телефону. Номер его мобильного знали буквально несколько человек в городе. Даже иностранные бизнес-партнеры сначала связывались с его ассистентами.

К удивлению Романовской, текст был написан по-белорусски. Разумеется, она знала этот язык. Она жила здесь достаточно долго, чтобы выучить его. И все-таки слегка побаивалась, что во фразах посложнее нюансы ускользнут от нее, а переводить письмо на польский никто не собирался. Гости в нетерпении смотрели на молодого Бондарука, предчувствуя сенсацию.

«Я, Петр Бондарук, сын Станислава и Алины, рожденный в Залешанах в 1948 году, сегодня заключу брак с Ивоной Бейнар, двадцати пяти лет. Это будет мой первый и последний семейный союз. Если Бог даст мне еще детей, в чем я очень сомневаюсь, буду этому очень рад и позабочусь о том, чтобы они были обеспечены до конца своих дней, так же, как их мать и ее семья.

Я очень прошу прочесть это письмо полностью, до самой последней строки, в присутствии всех гостей. Несмотря на личное отношение каждого из вас к его содержанию. Я хочу, чтобы моя воля стала достоянием общественности, а это возможно лишь в присутствии городских властей.

Отдавая себе отчет в своей скорой смерти, заявляю, что с завтрашнего дня, уже в качестве мужа Ивоны Бейнар, я ухожу на заслуженный отдых. Буду удить рыбу, пить самогон на террасе и закусывать салом, игнорируя рекомендации кардиолога. Предприятие же я передаю в молодые руки, чтобы оно и дальше успешно развивалось.

Каждый из моих троих сыновей получит по нотариально подтвержденному документу, в котором будут перечислены унаследованные блага. Однако фабрикой, которая принадлежит как мне, так и всей здешней общественности, поскольку пилораму мы построили вместе, а я в течение долгих лет лишь развивал ее, должен руководить человек компетентный. Ни один из моих сыновей на эту роль не подходит. Томик хоть и образован, но труслив».

Томик запнулся. Откашлялся. В помещении стояла звенящая тишина.

— Не знаю, что себе думал отец, когда писал это письмо, — сказал он по-польски.

— Отец приказал читать, так читай, братишка, — поддел Томика Василь.

— Ты сам этого хотел, — буркнул младший брат и снова распрямил лист.

«Фион спустит все деньги на юбки, а Василь никогда не интересовался фабрикой, поэтому и сейчас я не стану его принуждать. В связи с этим со всей ответственностью заявляю, что свое имущество я решил передать моему четвертому внебрачному сыну. Все присутствующие наверняка знают его. Это редактор Миколаюк. Сережа, извини, что ты узнаешь об этом таким образом. Такова была воля твоей матери».

В зале поднялся шум. Романовская наблюдала за лицами гостей, и ее разбирал смех. Казалось, что она находится в театре, в центре какой-то постановки. Сыновья уже сжимали кулаки от злости. Теперь они, скорее всего, сорвут свадьбу и подадут на отца в суд. Миколаюк ей нравился. Это был щуплый, безвредный плут, способный договориться с кем угодно. Он частенько поставлял ей неофициальные данные. Когда-то такой вид услуг назывался доносительством. Однако времена изменились. Сейчас это просто одолжение. Романовская бесконечно сочувствовала ему. С таким бременем парню придется нелегко. Решение Бондарука официально никто критиковать не станет, но сплетни, конечно, пойдут. Ситуация, мягко говоря, опасная. Для Кристины это означало повышенную боевую готовность во время свадьбы богача. Она вынула телефон и написала эсэмэску Джа-Дже, чтобы тот как можно быстрей прислал патрульную машину к ресторану «Царский». На всякий случай. Дополнительная осторожность не будет лишней. Такая новость на фоне алкогольных возлияний может закончиться трагедией. Франковский сразу же ответил, что машина уже стоит, но сам прибыть не сможет, потому что у него есть более срочное дело. После чего добавил в качестве постскриптума: «Какой-то гад спер герб с „Шахтера“. Директор дома культуры висит у меня на проводе». Она не ответила. Раз у него столько работы, то лучше ему не мешать.

— Продолжайте. Водка стынет, — обратился к Томику разохотившийся мэр. Ему было крайне интересно, что еще придумал непредсказуемый Петя. Мэру казалось, что все это глупая шутка. Что отец таким образом проверяет своих сыновей, компаньонов и союзников. Это было вполне в его стиле. Бондарук всегда делал, что хотел и когда хотел, не обращая внимания на то, что скажут люди. Он был человеком, которого можно было бы охарактеризовать тремя словами: Я МОГУ ВСЕ, и это, действительно, было так. Скорее всего, благодаря своей твердости и бескомпромиссности в стремлении к цели, он и стал магнатом. Но сегодня он просто сам себя переплюнул. Это был его лучший номер. У чувака явно имелись яйца. — Отец приказал читать независимо от обстоятельств. Так читайте же, либо я дочитаю, — пожурил он юнца.

Младший сын Бондарука смерил мэра ледяным взглядом, но все-таки поднял лист и продолжил:

«Если Сережа пожелает работать с моими сыновьями, то я разрешаю оставить их на должностях, которые они до сих пор занимали. Если же он откажется от принятия моего места, то нужно будет объявить конкурс, в котором сможет принять участие каждый горожанин, независимо от пола. Условия конкурса: белорус по национальности, не старше пятидесяти лет, знания и опыт в управлении деревообрабатывающим предприятием. Если кто-либо из присутствующих соответствует этим требованиям, то может поучаствовать в конкурсе. Удачи. В случае моей неожиданной смерти, естественной либо похожей на таковую, управляющего предприятием назначит дед Миколай Нестерук. Воля моя является окончательной, данное решение было принято в здравом уме, твердой памяти и состоянии трезвости. Хотя, во время прочтения вами этих слов, трезвым я уже не буду. Так же как и вы.

Петр Бондарук».

Томик положил письмо на стол. Налил себе стакан водки, выпил. Мэр тут же налил ему второй, но Томик не дотронулся до него. Он набрал в легкие воздуха, видимо желая что-то сказать, и опустился на стул.

— Папка с ума сошел, — только и выдавил он.

— Спокойно, — засмеялся мэр, разочарованный тем, что в письме не было какого-нибудь пасквиля или пикантного признания. — Это просто страх перед женитьбой. Маладая дзяучынка, требовательная, а батя-то уже слегка трухляв, вот и пошел легкий сдвиг по фазе. После свадьбы все встанет на свои места. Пока нет нотариально заверенных документов, не о чем переживать, валенки. Давайте выпьем.

— Ну что ж, господа хорошие, — пробормотал Анатоль Пирес, бывший директор лицея и знаменитый хайнувский банкрот. Несколько лет назад он пытался конкурировать с Бондаруком в деревообрабатывающем деле, но окончательно проиграл и потерял все. — Я соответствую всем требованиям, кроме возраста. Давайте подправим немного в бумагах, и кто знает, не будете ли вы вскорости заказывать у меня лестницы и паркет. Я месяца за два положу «Нью Форест Хайнувка» на лопатки. Аз есмь Пирес.

Раздался приглушенный смех. После чего снова повисла тишина. Одни, похихикивая, возвращались к еде, другие возмущались и перешептывались:

— Не придет? Что за беспардонность!

Василь и Фион, два старших сына Бондарука, демонстративно встали из-за стола и вышли не прощаясь. Вслед за ними побрел и Томик. Впервые все трое продемонстрировали такую сплоченность. Потом вышли еще несколько гостей, которые волю Бондарука сочли возмутительной. Остальные продолжили банкет. Один из городских советников начал разливать водку по стаканам, обращаясь к собравшимся:

— Знаешь анекдот, дед Коля? — И, не дожидаясь ответа Нестерука, начал рассказывать: «Прыязжай у суботу на вёску! Не хачу. Чаму? Будзе пiва, шашлыкi, дзяучата, гармошка. Красата! Тато! Другi раз я не пападуся. Капайце самi сваю картошку».

Никто не отреагировал. Но как только помещение очистилось от оппозиционеров Бондарука, празднующие почувствовали себя свободней. Романовская подозревала, что некоторые из присутствующих уже знали волю магната. Он должен был согласовать свое решение с властями города. Наверняка старцы, сидящие за центральным столом, были прекрасно осведомлены. На их лицах читался триумф вместо удивления или шока. Кристина сама не очень хорошо понимала, что происходит, и не знала ответа на вопрос: что с этим делать? Глубоко вздохнув, она улыбнулась старику Миколаю, который невозмутимо сидел все в той же позе. Он моргнул ей в ответ, хотя это мог быть лишь нервный тик. Осмелев, она взяла вилку, положила себе внушительную порцию жаркого из зубра. В корчме «Село Буды», где подавали этот деликатес, за один кусочек нужно было заплатить около ста злотых. Надо пользоваться случаем, раз уж пришла.

В этот момент в зал вернулся Сережа. Глаз у него был подбит, из носа текла кровь. Мэр при виде его сорвался с места, усадил пострадавшего на стул, стал вытирать и прикладывать лед из ведерка с шампанским, которое как раз подали.

— Садись, сынок. Не хлюпай носом. Такая судьба у людей власти. Большинство друзей превращается во врагов. Сегодня твой день. Король умер. Да здравствует король!

— Я не сын пана Петра, — шепнул Сережа ломающимся голосом. — Я сделаю анализ ДНК, докажу. Это какое-то недоразумение.

— Откуда такая уверенность? И кого, собственно, интересует правда? — подал голос Миколай. Взгляды гостей обратились теперь в сторону мясника. Он очень редко выступал на публике. По правде говоря, никогда. — А Петру этого будет достаточно, чтобы начать погром.

* * *

Утренний эфир «Польского радио» заглушился рокотом мотоциклетного двигателя. Божена Бейнар, в нарядном персиковом платье из тафты со множеством оборок и кружев, подошла к окну. Нахмурив брови, она смотрела на красивого молодого блондина, сидящего на желтом спортивном байке. Как только дочь вышла из ванной, мать задернула шторы.

— Даже не вздумай выходить, — прошипела она, снимая с головы бигуди.

Ивона не ответила. По ее лицу, однако, блуждала довольная и с трудом скрываемая улыбка. Ей не нужно было подходить к окну, чтобы понять, кто приехал. Она без труда узнала знакомый звук. Братья наверняка уже побеседовали с Кваком, и на церемонии он не появится. Не потому что трусил. Наоборот, у тридцатишестилетнего Юрки дух борьбы был в крови, но он разбирался в том, против кого бороться можно, а против кого не следует. Бондарук принадлежал к первой лиге таких людей в их городе. И несмотря на то, что поведение бывшего жениха очень импонировало ей, факт, что он здесь появился, предвещал серьезные неприятности. И ей и ему. Значительно более серьезные все-таки ему. Надо обязательно с ним поговорить.

Она быстро надела свой наряд, прибывший утром от портнихи. На этот раз и юбка, и блузка сидели идеально. Пахли лавандой. Ивона завязала на талии специальный пояс, но, увидев в зеркале куклу в народном костюме, сняла фартук и бросила его на стул. Затем приступила к расчесыванию мокрых волос. Мать тем временем набирала номер с мобильного, пытаясь до кого-то дозвониться, но этот кто-то не отвечал. Когда она пошла на кухню, чтобы попробовать позвонить с городского телефона, Ивона по-прежнему стояла перед зеркалом. Невеста старательно наносила на ресницы тушь, красила губы красной помадой. Кваку нравилось, когда она была сильно накрашена.

— Все-таки приперся, — шепнула в трубку Божена. — Я бы тоже не поверила, но он стоит у хаты и тарахтит этой своей тарахтелкой.

Потом она долго молчала. Извлекла из пачки последнюю сигарету и перевернула все на столе в поисках зажигалки. Наконец наклонилась над газовой плитой и прикурила, чудом не устроив пожар, потому что одна из папильоток раскрутилась и упала на пламя.

— Я прослежу за ней, — пообещала Божена и выключила газ. Пламя окончательно погасло. — Пусть у тебя из-за этого голова не болит, сынок. Свою землю ты получишь. Мы все этого хотим, Ивонка тоже старается.

Раздался стук. Божена бросила трубку и в одну секунду оказалась в комнате. Тюлевая занавеска от мух, висящая перед входной дверью, трепетала на сквозняке. От Ивонки остался только фартук на стуле. Ритмично постукивала незапертая фанерная дверь. Мотоцикл загрохотал громче, и через несколько секунд на фоне образовавшейся тишины снова зазвучал утренний эфир «Польского радио». Прогноз погоды предрекал очередное жаркое воскресенье. Июнь в этом году обещал быть теплым и сухим. Через три недели в Хайнувке начнется фестиваль церковной музыки. В это же время в Белостоке будет проходить конкурирующее с фестивалем мероприятие, которое отказался благословить архиепископ Савва. Божена в бешенстве выключила радио.

* * *

— Я передумал, — объявил Квак, когда они остановились у сарая в самой середине невспаханного поля.

Мотоцикл забуксовал в сухом песке. Квак уж было подумал, что придется идти пешком, когда ему удалось наконец выбраться на слежавшуюся почву. Эта земля не обрабатывалась уже много лет. В молодости мать Юрки сажала здесь картошку. Еще в восьмидесятых большую часть земли она отдала государству, и долгое время они жили на небольшую ренту. Себе она оставила только это картофельное поле. До войны здесь была самая богатая деревня — Залусское. Дом ее предков был самым большим, а мужчины ее рода до третьего поколения были в деревне старостами. Во время войны село было полностью сожжено, люди погибли в огне либо от пуль. Те немногие, кому удалось выжить, переехали в другие деревни или в город. Мать Квака, Дуня Ожеховская, в девичестве Залусская, тоже так поступила. Купила старый домик лесничего под Хайнувкой и поселилась в нем. Там до сих пор нет водопровода и ванной. Потребности ее невелики. Она живет молитвой, посещением церкви, помогает другим. Ее называют шептуньей, бабкой, знахаркой, хотя сама она говорит, что ничем не отличается от любой другой старухи из деревенского хора. К Богу она пришла только в старости, но дар, сила, говорят, были у нее с самого детства. Приходящим к ней страждущим она говорила, что это не она лечит, а вера болящего. Если ее нет, то и Господь не поможет.

Многие беженцы из деревни Залусское лишь к старости вернулись к своей религии. Православие после войны было не в моде. Польско-белорусские антагонизмы существовали по-прежнему. Белорусы не могли простить полякам, что те выдали их родню бандитам. Во времена демократии городские жители начали массово скупать землю. Тогда можно было за бесценок приобрести участок третьего класса в несколько гектаров. Дуня мечтала, чтобы ее единственный сын построил дом на земле, пропитанной кровью предков, и вместе с семьей занимался хозяйством. Но Квак брезговал работать в поле, стыдился своего происхождения. «Деревня» в его устах звучало как оскорбление. Напрасно Дуня пыталась убедить сына, что на самом деле большинство горожан происходят из деревень. Аристократы и мещане погибли на полях сражений. Землевладельцев раскулачили, а беднота, безземельные батраки, пошли на заводы и фабрики и, прикрывшись вывеской «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», получили свои квартиры и машины.

Продавать последний кусок земли было слишком поздно. Более дальновидный хозяин посадил бы здесь деревья и ждал, пока они вырастут, чтобы потом продать их паркетной фабрике или хотя бы на дрова. В те времена лишь немногие имели центральное отопление. Соседи, может, и хотели бы присоединить этот участок к своим полям, но были бедны как церковные крысы. Они слишком мало предлагали за последнее, кровное. А позже, когда Евросоюз стал помогать фермерам деньгами, они потратили их не на землю, а на новые авто, плоские телевизоры и современные комбайны. Квак даже не стал участвовать в проекте «Молодой фермер» несмотря на то, что его шансы на получение безвозмездной материальной помощи были очень высоки. Проходных баллов набралось бы даже больше, чем нужно. Можно было бы купить еще земли и жить, как Бог велел. Но нет, он не хотел. Из принципа. Юрка жил в городе, в съемной комнате. Матери стыдился. Когда она спросила его, прошел ли он в проект, он буркнул в ответ, что неправильно заполнил бланк. Потом продать этот участок становилось все менее реально. Все местные знали, что это пяшчыны — песчаная земля самого низкого класса, годится только для выращивания картошки. Земля Залусских в течение многих лет была заброшена, дом почти развалился. И ничто не предвещало перемен к лучшему.

Квак галантно подал Ивоне руку. Она грациозно сошла с мотоцикла. Во время езды ей пришлось задрать полосатую юбку до середины бедер. Сейчас она поправила ее, с удовольствием ловя его жадный взгляд. Они не виделись с зимы, когда она навестила его в СИЗО.

— Ты уже загорала? — спросил он, притворяясь равнодушным, и заметил, что она все еще носит его обручальное кольцо, но никак это не прокомментировал.

— Немного, за домом, — ответила Ивона. — Давай спрячемся, пока никто нас не увидел и не донес братьям. Зря ты приехал, — пожурила она Юрку.

Квак втолкнул мотоцикл внутрь сараюшки, а Ивона тем временем скрылась у самой дальней стены, ожидая, что сейчас он, изголодавшийся, бросится на нее, пользуясь моментом. Но он даже не попытался обнять ее, что немного обеспокоило Ивону.

— В чем дело? — Она склонила голову. — Ты злишься?

— Я передумал, — повторил он упрямо, но все-таки подошел ближе и, взяв ее за подбородок, поднял голову. Этот жест был не нежностью, а, скорее, демонстрацией власти. Она поддалась. Согласие было воспринято как разрешение на продолжение. Теперь он очень ласково погладил ее по щеке. Она прильнула к его ладони, потом сжала ее в своей руке. Наклонившись, он поцеловал ее в макушку. В этом была настоящая нежность. Взглянув на него, она увидела в его глазах страсть. Несмотря на это, он твердо заявил:

— Я не согласен с теми условиями. Я не буду тебя ждать.

Ивона встрепенулась.

— Мы же договорились.

— Ты сама все решила, — парировал он. — Это был твой план.

— Ты согласился.

Ивона подошла к единственному окну со стеклом, засиженным насекомыми. Мертвые мухи громоздились на импровизированном подоконнике, образуя хитиновую подушку. Ей хотелось открыть окно, впустить хоть чуть-чуть свежего воздуха, потому что внутри было очень душно. Но придется потерпеть, чтобы ни у кого из посторонних не возникло подозрений, что в сарае кто-то есть.

Ивона быстро пошла вглубь, в помещение для сельхозтехники. Открыла дверцы загона, в котором когда-то содержался скот. Окон не было. Вокруг царил мрак, хоть глаз выколи. Однако она быстро привыкла к темноте. У стены она заметила контуры деревянных емкостей, наполненных черной жижей. Видимо, это были старые корыта для кормления свиней. Лучше не знать, что за субстанция находится в них сейчас.

В углу помещения, за сеновалом, в пятне света, просматривался небольшой треугольник. Подойдя ближе, девушка увидела пузатые дорожные сумки, три свертка, видимо спальные мешки, канистру солярки, примус и военный рюкзак — это он отсвечивал издали. Квак упаковал в него крупы, макароны, консервы и флягу питьевой воды. Если они будут экономить, то этих запасов должно им хватить на пару недель. Потом все равно придется сменить место. Возможно, даже раньше, если получится найти машину. Воду Юрка будет приносить по ночам из «святой речки» неподалеку. Когда они проводили здесь вместе каникулы три года назад, ручей нес вотивные платки, которыми православные верующие, молящие, чтобы «живая вода» исцелила их хвори, обмывались на Преображение. Источник оживал только раз в году и принимал толпы верующих. Ивона в эти сказки не верила, в отличие от Квака, выросшего в православной семье. Поэтому, выловив из речки итальянский шелковый платок, она без колебаний постирала его и носила до тех пор, пока уголки его не истрепались. Мать Квака утверждала, что это принесет ей несчастье. Что она взяла на себя чужие проблемы, которые кто-то смыл. Но Ивона считала это бредом.

Покопавшись в рюкзаке, она вынула фонарик и направила луч света в лицо Кваку.

— Прекрати, Ивуся! — Он закрыл лицо. — С ума сошла?

Она засмеялась и опустила фонарик. Пол был черный, местами сырой. Ивона провела носом своей красной туфли по нескольким палкам, торчащим из земли, и увидела горки песка и траву. Они стояли на земляном полу. Только сейчас до нее дошло, что ей предстоит провести здесь ближайший месяц. Где она будет спать? Тут не было даже надувного матраца или туристического коврика. Уж не сошла ли она с ума? Внезапно на нее нахлынули сомнения. Вдруг в поле ее зрения попал металлический стол. Современный, блестящий и чистый, словно тщательно отполированный. Стол был единственным элементом интерьера, напоминающим о том, что на дворе XXI век. Под столом стоял металлический чемодан. Ивона не знала, что Квак хранит в нем, и сейчас ее это не интересовало. Она взяла один из спальных мешков и расстелила на столе. Юрка покачал головой, поэтому она перенесла мешок на сено и легла на него.

— Иди сюда. — Она поманила его жестом, но он не сдвинулся с места, все еще сомневаясь. — Мой самый лучший и любимый Квачок!

Она подошла к нему и шепнула:

— Я твоя, только твоя. Ты же знаешь.

Ивона потянула его за собой, положила его руку на свою грудь и одновременно поцеловала в губы. Юрка не остался равнодушным. Ясно было, что он принимает игру. Он пыхтел, тщетно стараясь расшнуровать ее свадебную блузку, поэтому Ивоне пришлось помочь ему. Юбку и белье она сняла уже без его помощи, а он любовался, как ловко она избавляется от одежды. Гардероб оказался на старом крюке для подвешивания туш. Мясо во время разделки должно быть хорошо обескровлено. Это продлевает срок его хранения. Ивона знала это, благодаря нескольким месяцам практики на мясокомбинате Нестерука. Несмотря на хорошую характеристику и высокие шансы на получение работы, от предложения пришлось отказаться. Хозяин платил ей ветчинами и мясом. Ивона была вегетарианкой, поэтому польза от ее работы была лишь братьям. Сейчас она подумала, что крюк, скорей всего, заржавел за долгие годы, и слегка переживала, что на блузке останутся следы ржавчины. Но еще больше ее пугало, что в шерстяную ткань юбки набьются частицы соломы.

Сейчас она стояла перед ним совершенно нагая. В полумраке он видел лишь контуры ее тела.

— Ты опоздаешь в парикмахерскую, — сказал Юрка, выражая свое последнее сомнение исключительно вербально. И сразу же отметил, что кожа Ивоны гладкая, как атласная ночная рубашка, которую он когда-то украл для нее в бутике у Марчуков. — Они догадаются, — не очень уверенно добавил он.

— Если ты будешь копаться, то я точно опоздаю, — рассмеялась Ивона и расстегнула пряжку его брюк.

Они стали жадно целоваться.

— Все будет хорошо, — шепнула Ивона на ухо Юрке, когда наконец смогла глотнуть воздуха.

Они лежали лицом к лицу на прелом, пахнущем землей, сене. Ни одно животное, кроме козы, не стало бы его есть. Но ей было все равно. Она утонула в его глазах.

— Ты спала с ним? — миролюбиво спросил он и напряженно ждал ответа.

Ивона улыбнулась и покачала головой.

— Не ревнуй. Он на нашей стороне, — прозвучал ответ. — И будет нас покрывать, сколько сможет.

— Почему? — удивился Квак. И добавил: — Зачем это ему?

— Не знаю. — Ивона пожала плечами. — Видимо, есть для него в этом какая-то выгода. И пока она совпадает с нашей, надо пользоваться моментом. Только не провали дело, Квак. Ты мне доверяешь?

— Нет. — Он посмотрел в ее глаза. — Но я люблю тебя.

Ивона блаженно улыбнулась. Юрка был красивый и обезоруживающий, как маленький мальчик. Он ей нравился, это точно. Может, любовь опять возродится?

— Поэтому мне нужно выйти за него.

— Я никогда не соглашусь на это, — шепнул Юрка и застонал, потому что Ивона провела ладонью вниз по его животу.

* * *

Церковь была полна народу, но почти все стояли спиной к алтарю.

— Где? Не вижу! — крикнул какой-то ребенок.

— Боженька все видит, — тут же пожурила его женщина, стоящая за прилавком со свечами и иконами.

На голове ее был люрексовый платок. Она осуждающе поглядывала на нескромно одетых молодых женщин, которых она ни за что бы не допустила на воскресную службу.

Батюшка в золотой митре и полном облачении православного священника, то есть в желтой филони и с кадилом в руке, стоял в уголке и оживленно беседовал с женихом. Бондарук лишь послушно поддакивал. Наконец он опустил голову и поклонился в пояс. Священник протянул перстень для поцелуя. Петр чмокнул его в сверкающий рубин, величиной со сливу, оправленный в красное русское золото.

— Молодой рвет и мечет, — шепнул Джа-Джа Романовской и взглянул на часы. Они стояли в притворе церкви и наблюдали за ситуацией.

— Куда уж моложе! — засмеялась женщина, стоящая перед ними. — Нарядился и думает, что помолодеет рядом с девицей. Если она вообще придет. Что за позор!

Она охватила голову руками и покачала ею, изображая озабоченность.

Божена Бейнар ходила туда-сюда между ковром, на котором должны были стоять новобрачные, и выходом из храма. Никогда еще она не демонстрировала свое единственное вечернее платье, подчеркивающее ее выдающиеся формы, столько раз и перед таким количеством зрителей. Неосведомленные гости стали принимать ее за невесту. После каждого дефиле Божена подходила к Бондаруку и что-то шептала ему на ухо. Он же лишь похлопывал ее по плечу и обнимал, словно стараясь успокоить.

— Элегантным людям случается опаздывать, — уверял жених. — Наверное, в парикмахерской задержалась. Пять минут в устах женщины — это полчаса. Спокойно, уважаемая мама.

Но Божена знала, что дело не в прическе. В голове у нее все еще тарахтел желтый мотоцикл, о чем она не осмелилась рассказать Бондаруку. Она отправила сыновей на разведку и ждала, когда они найдут непокорную дочь. Им было приказано, если потребуется, доставить ослушницу силой. Но пока не было ни их, ни Ивоны.

Петр сбрил усы и без растительности на лице вовсе не выглядел на свои годы. Впрочем, и вел он себя тоже совсем не как старец. Конечно, ему можно было дать пятьдесят с хвостиком, но тот, кто его не знал, ни за что не поверил бы, что ему вот-вот стукнет семьдесят. Высокий, жилистый, очень худой. Идеальная осанка, словно он всю жизнь носил военный мундир. Волосы с проседью контрастировали с черными бровями и вместе с орлиным носом придавали его лицу вид хищной птицы. Внешне он совсем не выказывал какой-либо нервозности, что, конечно, вовсе не означало, что он спокоен. Все, кто его знал, догадывались, что внутри Бондарук трясется от беспокойства.

Свидетели стояли в костюмах, белорусских рубашках и белых перчатках. Венцы покоились на бархатных подушках в ожидании молодоженов. После вчерашней сенсации, произведенной письменным обращением Петра, которая молниеносно разлетелась по городу в виде забавной сплетни, имелась некоторая неуверенность в том, что свадьба состоится. Говорили, что сыновья Бондарука не допустят этого, что может случиться трагедия. Всю ночь у дома главного редактора местной газеты и его предполагаемого отца дежурили патрульные машины. Романовская собрала также группу добровольцев, которые должны были вмешаться в случае беспорядков. Учитывая количество фанатов, прибывших вчера в город, чтобы бойкотировать показ фильма о Ромуальде Раисе — Буром, ожидать можно было всего, что угодно.

Внезапно двери распахнулись, и в храм вошла фигура в длинном наряде. На фоне яркого солнечного света, хлынувшего внутрь святыни, с первого взгляда невозможно было понять, кто это. Только после того, как силуэт приблизился еще на несколько шагов, по толпе пробежал вздох облегчения. Люди тут же повернулись лицом в сторону иконостаса.

На невесте был полноценный белорусский свадебный костюм, с поясом и венком из цветов. Из-под длинной полосатой юбки цвета свежей зелени выглядывали мысы красных лакированных туфель. Белая блузка была вышита вручную традиционным белорусским орнаментом и цветами. Лицо невесты скрывала густая вуаль, свисавшая с огромного, как корона, венка из красных и белых цветов. Волосы были подобраны. Из-под венка не выглядывало ни единой пряди. Вместо волос, словно радужная пелерина, по спине струились каскадом разноцветные шелковые ленты. В руке молодая несла толстую косу.

Батюшка обнял молодых, которые сразу же двинулись к алтарю. Даже скептики, предпочитающие классический белый свадебный наряд народному костюму, вынуждены были признать, что девушка выглядит прелестно.

— Это белорусский венок? — посыпались комментарии сплетниц. — Почему коса не на голове, а в руке?

Несмотря на то что сыновья Петра, а также несколько официальных лиц не почтили торжество своим присутствием, казалось, что все идет согласно предсказанному локальной прессой сценарию. Расслабленные гости готовились к недельным возлияниям. Работники фабрики Петра получили выходные до самой среды. Бондарук объявил, что предприятие будет закрыто. Не стала исключением даже работающая в круглосуточном режиме клеевая лаборатория. Видимо, директор включил свадьбу в бюджет и решил, что может себе позволить понести некоторые убытки.

— Я женюсь в первый и последний раз в жизни. Пусть мои работники радуются вместе со мной, — заявил он местному телевидению перед входом в церковь.

Его конкуренты потирали руки. Особенно радовало их то, что ожидался долгий период безвластия и борьбы за трон. После свадьбы бразды правления возьмет в свои руки молодой редактор, но, по правде говоря, никому не верилось в то, что он продержится на этой должности дольше, чем время, необходимое для подачи судебного иска. Ни один из сыновей Петра не допустит, чтобы какой-то самозванец прибрал к рукам их многомиллионный капитал. Сережа стоял сейчас у стены, шокированный ответственностью, которую взвалил на него Бондарук. Его безопасность блюли два охранника в несколько великоватых пиджаках.

Хор начал петь. Золотые венцы зависли в руках свидетелей над головами молодоженов. Им предстояло так продержаться всю венчальную литургию, а это два с половиной часа. Петр предупредил, что никаких сокращений не будет. Когда молодые причащались, принимая вино из чаши и ломтики просфоры, Джа-Джа наклонился к Романовской и сказал, что пойдет глотнуть воздуха.

— Я буду на посту, — улыбнулась Кристина.

У входа уже стояли запряженные брички. Сбруя лошадей украшена цветами, возницы в праздничных нарядах. Извозчики курили русские сигареты и подставляли под солнце буйные усы. Им придется сделать не один рейс, перевозя гостей к месту основного торжества. Для менее терпеливых участников празднества был заказан автобус. Только немногочисленные приглашенные приехали за рулем собственных автомобилей. Ясно было, что на пир прибудут сегодня все, и припарковаться поблизости не будет никакой возможности. Полиция уже объявила тщательнейший контроль трезвости всех водителей.

На внутреннем дворе собрались жители Беловежи. Количество гостей увеличивалось с каждой минутой. Все хотели увидеть избранницу древесного магната, толпясь у входа, на первой линии. Многие готовили мешочки с мелкими монетами. Цветочницы постоянно доставляли очередные партии букетов. Таких заработков, как сегодня, они не помнили за всю свою карьеру.

Джа-Джа выкурил третью сигарету и собирался пробраться обратно, к Кристине, но толпа не позволяла это сделать. Он зыркнул на Супричинского. Тот развел руками. Оставалось лишь надеяться на то, что не случится пожара. Эвакуационного выхода в церкви не было. В случае чего люди затопчут друг друга. Джа-Джа направился к боковому входу. Ему пришлось применить силу собственных мускулов, чтобы протиснуться сквозь толпу. Вдруг рядом с собой он увидел Божену Бейнар, мать невесты, которая безуспешно пыталась двигаться в противоположном направлении. Его понесла толпа. Видимо, церемония подошла к концу, потому что все старались пробраться к алтарю, чтобы на счастье дотронуться до платья невесты, поздравить ее, оторвать ленту от венка. Джа-Джа заметил на щеках Божены черные подтеки от туши для ресниц. Плакала? Подумав, что мать невесты просто расчувствовалась, он сделал последнее усилие и наконец добрался до Кристины. Сейчас места вокруг было хоть отбавляй. Все направились к выходу, желая занять хорошие места в конных повозках.

— Странно. — Романовская покачала головой, когда Джа-Джа встал рядом.

Они разговаривали шепотом, поочередно кивая с дежурной улыбкой проходящим мимо них знакомым. А поскольку знали их почти все, то кивать приходилось непрерывно, и, по мнению Джа-Джи, они напоминали пенопластовых собачек, которых в восьмидесятых модно было прикреплять на заднюю панель автомобиля.

— Что именно? — кивок мэру.

— Она так и не открыла лицо до самого конца церемонии, — сказала Кристина. — Невеста на протяжении всего венчания была с закрытым лицом. Я уже не помню, но, кажется, это не соответствует процедуре.

— Процедуры — это у нас на службе, пани комендант. — Поддел ее Джа-Джа. — Здесь традиционная церемония. А ты открывала лицо?

— У меня не было фаты, насколько тебе известно.

Кивок владельцу кабельного телевидения.

— Может, у нее фингал под глазом, за опоздание.

— Тем более надо присмотреться к ней поближе, — пробормотала Кристина и послала улыбку Алине Гриц, директору хайнувской библиотеки.

— Хочешь, чтобы я провел личный досмотр?

— Если будет необходимость, я сама это сделаю.

Холодный поклон владельцу похоронной конторы. Бдительный взгляд в ответ. Потом мясник, несколько врачей. Председатель союза молодежи. Воспитатель детского сада.

— У нас в городе профайлер. — Джа-Джа резко сменил тему. — Я уже говорил с ней.

— Кто? — от неожиданности Романовская не ответила на приветствие воспитателя их сына.

— Кароль вчера задержал подозрительную женщину. Фамилия — Залусская. Следственный психолог, криминолог.

— Фамилия как бы наша.

— Она нездешняя. Приехала с побережья. К тому же рыжая, как белка.

Романовская смерила Джа-Джу пристальным взглядом.

— Рыжая, — значительно подчеркнула она. — Бойся рыжих и косых? Это же не значит, что следует ждать от нее подлянки?

— Голову на отсечение дать не могу, — засмеялся Джа-Джа.

— В чем провинилась?

— Потом расскажу, — отрезал он. — Неплохой спектакль был. Она ищет Доктора Смерть.

— Прекрати. Еще Сачко услышит, — прошипела Романовская и огляделась. — Что-то его нет. Интересно. Это же сиамские братья. Это он обеспечил женишку невиновность после исчезновения Ларисы. В чем там дело с этой криминалисткой?

— Я обещал, что помогу ей. И тогда… — Он сделал паузу, словно готовясь преподнести сюрприз.

— Что?

— Она умеет искать трупы.

— Ну и?..

— Нам не придется привлекать область. Конечно, пусть приедут, сделают то, что обязаны по протоколу. Но если они не дадут денег на профайлера, у нас будет свой. Причем за спасибо.

— Джа-Джа! — возмутилась Кристина. — Это недопустимо. Я против того, чтобы ты вербовал людей без согласования со мной.

— Так вот я и согласовываю.

— Ты должен был сказать мне раньше.

— Я же знаю, что бы ты сказала. Нет.

Потом он наклонился к лицу Кристины так близко, что она почувствовала его не очень свежее дыхание, и взял ее за плечи.

— Слушай, Крыська. Эту бабу аж прет. Она хочет действовать. Волчица-одиночка. Достаточно будет просто не мешать ей. Дадим пару зацепок, подбросим адресок, подведем к главному свидетелю. А докторишка здесь, да?

— Я его не видела.

— А я видел. Он был с той расфуфыренной лялей с мозгом Эйнштейна. Ни за что не поверю, что они не спят вместе. Видела, как она оделась?

— Ты обознался, Сачко здесь нет.

— Есть, нет, какая разница? Залусская сама его найдет. А потом в качестве реванша займется нашими черепами. Найдет останки, на этом ее роль будет окончена. А пока то да сё, мы оформим дело и получим премию из области. — Он триумфально улыбнулся. — Она еще ничего не знает. Без тебя я не стал посвящать ее в подробности. Можешь быть спокойна, я не новичок в этом бизнесе. Так только, закинул удочку. Мы ничем не рискуем, она же чужая.

— Придумал, полюбуйтесь.

— Она у меня на крючке.

— Что за крючок?

— Управление транспортным средством без прав и техпаспорта. Отсутствие разрешения на оружие.

— Оружие?

— Во всяком случае, при себе разрешения у нее нет. Если упрется, то можно пришить еще угрозу жизни и здоровью. Я потихоньку проверил ее машину, пока Блажей притворялся дебилом. Протокол написан ин-бланко со вчерашней датой и ждет на твоем столе. Пока не зарегистрирован. Если что, в любой момент можно приобщить его к делу.

— Ты собираешься подставить ее?

— Если она нам поможет, то ни за что в жизни! Но береженого Бог бережет.

Романовская задумалась, глядя на бывшего из-под полуопущенных век.

— Значит, ты принял ее в моем кабинете и притворился боссом, — засмеялась Романовская. — Пойдем на улицу, поговорим. Я пока мало что понимаю.

— А что тут понимать? Любой мужик сразу бы понял. С бабами всегда так, — огрызнулся Джа-Джа, но тут же широко улыбнулся проходящему мимо них священнику, который уже успел сменить облачение на менее гламурное.

— Слава Господу, батюшка! Прекрасное венчание. Увидимся на банкете? — и ударил себя ребром ладони по шее.

— Ой, Франек, Франек! — Священник погрозил пальцем. Весь город знал, что не так давно у батюшки забрали права. Во время проверки алкотестером, духовник «надул» два промилле. Сейчас же он состроил мину святого или, как минимум, блаженного. — Сколько тебе лет?

— В два раза меньше, чем вам, батюшка.

Святой отец поспешил удалиться.

— Какое счастье, что мы развелись, — вздохнула Романовская. — Ты меня до могилы доведешь.

— Я? — Джа-Джа искренне удивился. — Это ты бойкотируешь все мои идеи.

— Скорее, торпедирую.

Церковь почти опустела. Еще немного — и их голоса начнут отзываться эхом. Кристина посмотрела на выход и знаком показала, что им пора выйти. Из-за разговора о профайлере она потеряла из виду молодых, которые уже стояли на улице и принимали поздравления. Невеста по-прежнему была замаскирована.

— Может, она не открывает лицо, потому что это не та баба, за которую ее все принимают? — пошутил Джа-Джа и громко рассмеялся, готовый к злобным замечаниям Романовской, но бывшая жена впервые взглянула на него одобрительно.

— Вот пойди и проверь. — Она ткнула ему пальцем в солнечное сплетение.

— Глупая. Я же пошутил.

— А я разрешу твоей Залусской заняться черепами, — произнесла начальница решительным тоном.

— Во-первых, она не моя, — начал Джа-Джа. — Я эту бабу не знаю. Во-вторых, я пока не уверен, что она согласится. А в-третьих, это идиотизм. Я просто прикололся.

Романовская схватила его за плечо.

— Я хочу знать, кто под вуалью. Может, это Дуня наконец затащила его в церковь? Я так часто о чем-нибудь тебя прошу? Будь мужиком!

— Идиотка! — Джа-Джа махнул рукой, но протиснулся сквозь толпу и встал в конце очереди желающих поздравить молодых.

В этот момент все расступились. К молодым приближалась неопрятная старуха. Алла ковыляла, опираясь на палку. Под другую руку ее поддерживала молодая белоруска в тяжелых ботинках. За бабкой шлейфом тянулся невыносимый запах. Люди потихоньку зажимали носы, отворачивались. Алла подошла к молодоженам, подняла фату и спряталась под ней, словно под епитрахилью священника во время исповеди.

— Она поцеловала ее в лоб, — удивлялись люди. — Что это значит?

— Изменник целует в щеку, любовник в губы, а родитель в лоб, — процитировал кто-то из толпы фрагмент белорусского народного эпоса. — Это благословение.

Алла не слышала этого. Она ушла с черной косой невесты в руке, но в замешательстве никто не обратил на это внимания. Вскоре молодые сели в одну из повозок и отбыли к месту празднования собственной свадьбы. За ними двинулся кортеж с приглашенными.

Романовская подошла к Джа-Дже.

— Ну и как?

— Я ничего не видел.

* * *

— Это не она. — Томик пустил по кругу золотой айфон.

Двое старших братьев всматривались в нечеткую фотографию, которую прислал им подкупленный охранник.

— Это какая-то старуха, — оценила Марта, невеста Томика. — Посмотри на ее руки. Сюда, где заканчивается перчатка. Какие вены! У меня таких нет.

Она продемонстрировала пухлые предплечья, которые действительно были гладкими, как попка младенца. Марта гордилась своей жировой прослойкой, которая, по ее мнению, гарантировала ей долгую молодость. Все склонились над телефоном.

— Это оптический обман. — Василь лишь бросил взгляд на закутанную невесту. — Молодая Зубровка еще совсем сопля. У нее нет морщин. И второго подбородка тоже. — Он много значительно посмотрел на будущую невестку.

Последняя только фыркнула в ответ.

— Вроде как она была под вуалью в течение всей церемонии, — добавил Фион. — Так люди говорят.

— Может, это какая-нибудь подставная? — объявила Марта театральным шепотом, драматично выговаривая слова по слогам, словно это была реплика из кинороли.

— Подставная? — ужаснулся Василь. — Фотка нечеткая.

— Так надо было пойти и самому посмотреть. У охранника старая «нокия». Сфотографировал, как мог, — запричитала Марта, которая лично выложила за эту услугу двести злотых. — Теперь уж — сушите веники.

Она не могла простить своему жениху, что тот запретил ей пойти на венчание будущего свекра. Теперь никто не увидит ее новое платье с воротником из енота, купленное в бутике знаменитого кутюрье Евы Минге. Следующий повод нарядиться в умопомрачительный леопардовый с голой спиной наряд может представиться не скоро. Хотя, если у Томика получится быстро принять наследство, они где-нибудь хорошенько отметят Новый год. Тогда она, возможно, простит его. Возможно. Пока она не была в этом уверена.

— Несмотря на то, что случилось сегодня в «Царском», мы должны быть там и держаться вместе. Может, отец передумает? — уговаривала она всех уже с самого утра.

Но Томик лишь отмахнулся от нее. Марта надулась.

— Я не собираюсь выставлять себя на посмешище, — бросил он и закрыл тему.

Они сидели в «Старом городе», ресторанчике Василя, в это время абсолютно безлюдном. Сначала они спорили, перекрикивая друг друга, потом ели. И наконец решили, что проще всего будет оспорить завещание отца по причине его психического нездоровья. И основания есть. Достаточно поднять документацию психиатрического обследования Петра в «Тишине» и определенным образом интерпретировать. Благодаря синдрому Отелло, Петру удалось избежать ответственности за убийство Ларисы. Дело так и не дошло до суда по причине отсутствия трупа, а благодаря Сачко, Бондаруку даже не были предъявлены обвинения. Сейчас сыновья чесали репу, как бы порешить папашу его собственным оружием. Разумеется, придется снова определить его в клинику под наблюдение. Причина есть. Пропавшие матери Фиона и Василя. Проблема была только в директоре больницы. Бондарук дружит с ним, поэтому тот ни за что не выдаст заключение о недееспособности Петра. Он многим ему обязан. Поиски психиатра из другого города исключены, это может привлечь ненужное внимание. Семейство понимало, что проигрыш неизбежен. Разве что кто-нибудь убедит Сачко: пригрозит или преподнесет адекватный для такой услуги чек. Но вот кто бы мог это сделать, не ухудшая и без того незавидного положения?

— Проще, наверное, было бы нанять киллера, — ляпнула Марта и нервно засмеялась.

— Что ты несешь? — Фион подал голос впервые с тех пор, как принесли обед.

— Ты же сам когда-то грозил брату тем же, — набросилась на него Марта. — Память у тебя хорошая, но короткая. Не волнуйся. Валя не слышит.

Валентины, жены Фиона, за столом не было. Она никогда не вмешивалась в дела Бондаруков. «На все воля Божья», — сказала она, узнав о решении свекра, и добавила, что ее не интересует наследство. Все здоровы. Есть где жить. Она работает в управе, ведет кулинарный блог. У Фиона — сеть продовольственных магазинов. Бог не любит алчных. Она хоть и пришла на семейную встречу, потому что такова роль жены, но основным ее занятием была погоня за маленьким сыном по ресторану и спасение интерьера. Пятилетний Лев был очень живым мальчиком и как раз пытался опрокинуть на себя огромную вазу с цветами. Но Фион думал иначе. Он считал, что если отец настоит на своей воле, они потеряют все. Магазины не приносили бог весть каких денег, и только благодаря помощи отца Фиону удалось год назад взять очередной кредит под залог недвижимости. Когда в их дверь постучат, чтобы забрать за долги дом, Валя запоет по-другому. Особенно если ко всему прочему она незамедлительно потеряет работу, в чем Фион был уверен на все сто процентов, поскольку местные чиновники непременно примут сторону Бондарука.

— Он ведь на самом деле вам вовсе не отец. — Марта пожала плечами, к ней опять вернулась уверенность в себе. — Надо посмотреть правде в глаза. Он усыновил вас, выучил. Жаль, конечно. Но Бондарук — не ваша кровь. Об остальных подробностях я промолчу, так как среди нас ребенок. Еще услышит да повторит в детском саду.

Томик вдруг покрылся красными пятнами.

— Заткнись, женщина! — заорал он.

Василь успокоил его жестом.

— Правда глаза колет, — поддержал он будущую невестку. — Дай Марте закончить, она дело говорит. Если бы не общий враг, мы бы никогда за общий стол не уселись.

— Что верно, то верно, — крикнула из глубины зала Валентина.

Все удивились, так как не думали, что она следит за дискуссией. Марта уселась поудобнее, набрала воздуха в немалого объема грудную клетку и улыбкой поблагодарила Василя и Валю.

— Петька и без того уже долго не протянет. Он и сам все понимает, раз пишет такой бред. Может, у него болезнь какая? Я читала где-то, что люди и не такое вытворяют в последние месяцы жизни, а потом во время вскрытия все становится ясно. Опухоль мозга, которая давит на нервные окончания.

— Тут дело не в этом.

— Те же яйца, только в профиль. — Марта махнула рукой. — Но если б Петя неожиданно скончался, каждый из вас от этого только выиграл. Я же не говорю о каком-то жестоком убийстве. Несчастный случай, что-нибудь спокойненькое. Например, помер от старости. В его возрасте это нормально. Вы делите имущество на троих, поровну. Свежеиспеченной женушке тоже можно кинуть чего-нибудь, да и пинка под зад.

Томик взял в руку телефон и снова посмотрел на фото невесты.

— Что же тут не так?

Однако никто не поддержал тему вуали. Все молчали, размышляя о предложении Марты. Лев, пользуясь моментом, потянул за скатерть и опрокинул на себя подсвечник вместе с фарфоровым сервизом. К счастью, свечи погасли, не долетев до волос мальчика.

— Я знаю одного такого, — прохрипел Василь. — У него ночной клуб в Беловеже. Девочки, охрана, то да сё. Конечно, все с Украины и Беларуси, нелегально, без документов. Никакой работы не боятся. В свое время Миколай обещал помочь. Пом ните? — Василь остановил взгляд на Томике. — Тогда он должен был прислать кого-нибудь. Я могу разузнать, как сейчас обстоят дела.

Никто ему не ответил, потому что вдруг бренькнул звонок входной двери и, несмотря на табличку «закрыто», внутрь вошел пожилой мужчина в помятой шляпе. Заросший, как отшельник, с длинными спутанными волосами. Рядом с ним, покачиваясь с боку на бок, трусил старый рыжий амстафф. Гость кивнул собравшимся, но не подошел к ним.

Он прошел прямо к бару и, заказав двойное пиво, уселся с двумя литрами янтарной жидкости в противоположном углу зала. Сыновья Бондарука наблюдали за ним из-за горшка с папоротником.

— Подойди к нему. — Марта потянула Томика за рукав. — Он же не будет здесь сидеть вечно. Пусть поговорит с Сачко и решит дело. Только торгуйся!

— Я же его почти не знаю, — пытался увернуться Томик.

— Он ведь твой учитель немецкого, — бросил Василь.

— Это ты позвонил ему, — огрызнулся Томик.

— Мне он ставил одни трояки с минусами, — отрезал Василь. — Ихь ферштее нихьт. Иди-иди, ты ж всегда был любимчиком.

Подействовало. Томик встал. Посмотрел на скучающего пса, который сидел, словно сфинкс, возле стула Пиреса и не спускал глаз с ползающего по полу в поисках разбросанных частей конструктора мальчика. Младший сын Бондарука стряхнул со свитера невидимые крошки, поправил воротничок и двинулся, как на голгофу. Остальные проводили его полным надежды взглядом.

— Добрый день, пан учитель.

Едва опустившись на стул, Томик моментально превратился в ученика, дрожащего от одного вида Анатолия Пиреса, когда тот еще был директором «белоруса». Харизматичным, уверенным в себе, с радикальными взглядами. Что у него на уме, было известно только ему самому. Именно благодаря ему была основана белорусская школа. Он боролся за лицей как лев. Но через несколько дней после открытия его энтузиазм поугас, и он без сожаления отдал директорское кресло своему бывшему воспитаннику, у которого по немецкому были все те же трояки с огромными минусами. Официально, из политических соображений, его понизили до завуча, а потом он стал обычным преподавателем немецкого, о чем не очень сожалел, и в школе появлялся довольно редко, поскольку много путешествовал.

Во времена социализма он был одним из немногих жителей городка, сумевших легко получить загранпаспорт и разъезжать по миру безо всяких ограничений. Германия, Финляндия, США. Какими только печатями не пестрили его таможенные документы. О странах бывшего СССР и говорить нечего. Помимо немецкого, Пирес хорошо знал еще семь языков. Хвастался тем, что по большей части он самоучка, как польский папа. Во времена чисток он читал «Еженедельник для всех» и не боялся рассуждать о том, что система разваливается. Его это забавляло. Он ни разу не поплатился за свое провокационное поведение, поэтому ходили слухи, что он служит в органах. Но верили в это немногие.

Сегодня, даже если бы был единственным мужчиной на земном шаре, со стороны женщин он мог рассчитывать разве что на сочувствие. Но когда-то все было по-другому. Он не был красавцем, зато всегда эксцентричен и влиятелен. Собственно, эти качества сохранил и по сей день. Прежде же он активно пользовался ими, крутя роман за романом. Не гнушался ухаживаниями за ученицами-старшеклассницами, причем все это знали. В те времена не принято было сообщать о таких делах в прокуратуру. Скандалы быстренько заминались, давая повод для сплетен, не более. Его жена, Ягода, святая женщина, казалось, не обращала на это особого внимания. После ее смерти несколько лет назад, Пирес сделал то, о чем мечтал всю жизнь: продал все имущество, купил яхту и основал фирму, занимающуюся экспортом паркета. Прогорел, не выдержав конкуренции с фирмой Бондарука. Потом спился, яхту проиграл в карты и прослыл городским сумасшедшим. Сейчас нищенствовал, живя на проходной мусороперерабатывающего завода, куда ему удалось пристроиться после банкротства за небольшое жалованье и крышу над головой. Теперь он шлялся по городу с взятой в приюте бойцовской собакой, и было непонятно, кого обходят стороной прохожие — человека или животное. Не зная о его драме, мало кто из молодых относился к Пиресу серьезно, его вид вызывал у них исключительно жалость. Бывший директор лицея несколько раз подвергался нападениям скинхедов. А однажды неизвестные пытались закопать его живьем в старом песочном карьере. Говорят, что он видел их лица, но так и не назвал имена обидчиков. Зато родители трех воинствующих националистов в тот же день потеряли работу на фабрике Бондарука да так и не смогли нигде трудоустроиться. С тех пор никто не решался приблизиться к Пиресу.

Для старшего поколения он не утратил своей влиятельности. Знал всех. Причем многие у него на крючке. Ходят слухи, что на самом деле он — серый кардинал и принадлежит к числу неформальных городских старшин, хотя на светских раутах почти не появляется. Он мог бы жить совершенно по-другому, если бы только захотел. Но по каким-то причинам выбрал судьбу бездомного бродяги. Иногда любопытные пытаются споить его, чтобы порасспросить об этом, сильно рискуя оказаться в вытрезвителе, потому что голова Пиреса по-прежнему исключительно светла. На их вопросы банкрот отвечает, что он Инди — последний ни от кого не зависящий человек в этом городе. Но все лишь смеются над ним.

— Да куда уж лучше. Нищета вас ждет, дети, — сказал он и снял шляпу.

Томик склонил голову.

— Мы звонили вам по этому вопросу, пан учитель. Отец сошел с ума, мы в себя прийти не можем.

— Поздно, сын мой, — добавил Инди с нескрываемым уважением.

Плюнув на ладонь, он пригладил волосы. Томик взглянул на собравшееся семейство.

— Это мои братья. Они хотели бы участвовать в нашем разговоре, — начал он. — Послушать, какой у вас есть план, чтобы решить дело.

— У меня нет плана. — Пирес шумно прихлебнул из кружки. От ее содержимого осталась лишь половина. — Но можешь заказать мне еще раз то же самое.

Томик кивнул официантке. В это время Инди похлопал его по спине, отчего молодой человек пригнулся к столу.

— Не переживай так, малый. Мы с мужем сестры и не такие дела проворачивали. Слышал анекдот об оптимисте? Хороший, потому что советский.

Томик покачал головой. У него совершенно не было желания выслушивать идиотские шутки этого психа. Пирес совсем не изменился. Скорее даже, его состояние ухудшилось. Но Инди не ждал разрешения. Он начал говорить:

— У родителей было два сына. Они решили поставить новогодний эксперимент. Одному купили конструктор, а другому в подарочную бумагу упаковали лошадиный навоз. Пессимист раскрыл конструктор и заныл: «Ой, опять эти кубики. У меня их и так полно. Придется складывать… Это так долго…» Это ты. — Он ткнул в Томика грязным пальцем. И продолжил: — А оптимист смотрит на брата и улыбается своему подарку. «А ко мне сегодня ночью лошадка приходила!» — Пирес погладил свой ватник. — Это я. Я ждал тридцать лет, чтобы Очкарик наконец споткнулся. Думал, не доживу. До сих пор польский кацап ни разу не промахивался. Не совершал ошибок. Я упал на лопатки, а он вышел чистеньким из трех уголовных дел. Да еще и бизнес за морями развернул. Хребет у него стальной. Тут уж ни прибавить, ни убавить. — Он хрипло засмеялся.

Томик совсем раскис. Глядя на его мину, Пирес перестал смеяться и надел шляпу.

— Я не доверяю людям без чувства юмора, — заявил он.

— Мне как бы не до смеха. — Томик надулся. — Мы надеялись, что вы представите нашу идею директору «Тишины». Это довольно срочно. Бюджет есть.

— Если бабки есть, то с Доктором Смерть можно договориться. Без проблем, — перебил его Инди. — Полгорода хочет того же, что и вы. Но если вы хотите, чтобы именно я поговорил с Сачко, то это будет стоить немного дороже.

— Готов удвоить ставку.

Томик тут же пожалел о сказанном, представляя, как Марта выносит ему мозг за неудачные торги.

— Парень, зачем мне деньги! — Инди громко рассмеялся. — Мне нужно кое-что намного более ценное, чем золото. То, что связывает людей навсегда. Соберись и пойми, наконец, что твой отец достиг всего, что имеет, только потому, что знает этот принцип. Одолжение!

Томик с трудом сохранял спокойствие. Он знал, что это лишь вступление перед той бомбой, какую собирается подложить ему под стул Пирес. Общение с этим идиотом еще в школе было сродни пляске на раскаленных углях. Кроме того, он совершенно не понимал, что старый хрыч имеет в виду.

— Тебе надо найти в доме отца документы.

— Документы?

— Стопка подлинных бумаг возниц, убитых во время погромов православных деревень. Ровно сорок девять штук. Это то, что мне нужно. Оригиналы, не копии. Понял, сопляк?

— Они не сохранились. — Томик наконец решился открыть рот. — Повторная эксгумация состоялась год назад. Там было только тринадцать тел. Их перезахоронили на военном кладбище в Вельске.

— Слушай сюда, дитя мое, — начал выходить из себя Инди. — Меня не интересует официальная версия. И просвещать тебя я не стану, если уж ты как-то жил до сих пор без базовых знаний о своем роде. То, о чем я говорю, — у твоего отца. Все сорок девять. Поверь мне. Сгорел только один. Не скажу чей, потому что не знаю.

— И как мне их добыть? — прошептал Томик.

— Если б я знал, то сам бы уже давно добрался до бумажек, не так ли?

Инди взглянул на пса. Погладил его по крупной голове. В этот момент к столу подбежал Лев и полез обниматься с амстаффом. Пес равнодушно сидел, позволяя мальчику сжимать свою шею. Но когда наконец ребенок дотронулся до его хвоста, он без предупреждения клацнул зубами, совершенно беззвучно, даже не зарычав. Все произошло в абсолютной тишине. Мальчик зашелся отчаянным ревом. У стола в ту же секунду появилась Валентина.

— Следите за своим чудовищем, — отчитал ее Инди. И, не обращая внимания на комментарии Валентины, закончил: — Возниц было пятьдесят человек. Найдено только тринадцать тел. Остальные гниют где-то в земле. Возможно, звери давно растащили кости. А может, и нет. Надеюсь, что нет, ведь люди еще помнят. Но скажут, где находилась эта гребаная землянка только тому, кто покажет бумаги. Они все еще боятся, что и понятно, но любопытство все-таки сильнее страха.

Томик оглянулся на братьев. Те делали вид, что заняты беседой. Марта щебетала, демонстрируя подарок жениха — антикварные серьги с сердоликом.

— Полагаю, это невозможно, — заявил Томик, подумав. — Я в этом отношении пессимист. Отец никогда не говорил о бумагах.

— А как погибла твоя мать, рассказывал? — Пирес улыбнулся, обнажая черные от табака десны.

Томик выпрямился, почувствовав опасность.

— Меня усыновили.

— Так же, как и двух других байстрюков, матерей которых Очкарик убрал собственными руками.

— Значит, Бондарук знал мою мать? У них была тайная связь?

Инди впервые посмотрел на Томика уважительно.

— Если постараешься, то, может, я познакомлю тебя с бабушкой. Она живет в деревне под Цехановцем. В свое время усиленно разыскивала дочь. А если ее нет в живых, то дам тебе номер дела. Почитаешь о своей семье, тебе понравится. Думаешь, почему он тебя усыновил? Девка пропала так же бесследно, как Лариса и Мариола. То, что тебя взяли из дома ребенка, — неправда. Собственно, что я буду тебе рассказывать. Спроси отца про Иовиту. Это был ее артистический псевдоним. Красивая была, ляля. Я к ней тоже подкатывал. А ты похож на нее, ну прямо вылитый.

Томик впал в ступор, переваривая услышанное.

— Это достоверная информация? — подал он голос после долгой паузы. Инди понял, что разговор выходит на следующий уровень. Томик захотел узнать правду.

— У тебя своя история, у меня своя, — заявил Пирес. — Как я уже сказал, деньги меня не интересуют. Разве что на оперативные действия. Среди убитых возниц был мой отец. Я хочу найти его могилу прежде, чем сам исчезну под мусором в Параеве.

Возникла неловкая тишина. Томик не знал, что сказать. Он хотел спросить, почему эти документы находятся у его отца? Какое отношение отец к этому имеет? Что старик знает о смерти его матери? А может, она жива? Оставила его и сбежала. Именно такую версию он слышал с детства. Но боялся услышать ответ, поэтому ни о чем не спросил.

— Я поищу, — пообещал он.

— Я очень рад, — грустно вздохнул Инди. — Потому что, дорогой мой, ко мне лошадка каждую ночь приходит. И, насколько я знаю Очкарика, блокнотик в клеенчатой обложке с аккуратно записанными заслугами сегодняшних власть имущих этого гнилого городка тоже должен быть где-то припрятан. Найди его. Тогда Тесей войдет в лабиринт. — Он встал. Выхлебал до дна пиво из второй кружки и оба бокала сунул в карманы как свою собственность. — А что касается наследства — Ивона забирает все. Никакой подмены не было, — добавил он.

После чего пристегнул к ошейнику собаки поводок и вышел, бренча стеклом, словно мини-бар в самолете.

* * *

Саша безуспешно пыталась пробраться сквозь толпу возле церкви. Джа-Джа, который в конце концов выпустил ее из городского участка, показал ей неотчетливую фотографию врача. Она хотела поговорить о Лукасе, но здесь было столько людей, что шансов найти директора «Тишины» почти не было. Она рассчитывала на то, что полицейский поможет ей на месте, однако надежды эти оказались тщетными. Саша зацепила Франковского, когда тот вышел перекурить за ворота церкви.

— При всем желании, я не могу заставить доктора поговорить с вами, — заявил он, словно Пилат, умывая руки.

— Вы не можете или не хотите представить меня ему?

Джа-Джа поправил очки и нагнулся поближе к ее лицу. Он был выше ее на две головы.

— Я этого не говорил. — Он широко улыбнулся. — Доктору Смерть нравится коричневый цвет. А зеленый — вообще самый любимый.

Саша осмотрелась, но не увидела никого сильно загорелого в костюме этого цвета. Кстати, он давно вышел из моды. Понятно было, что господа друг от друга не в восторге. Скорее всего, отношения между ними очень натянутые. То, что они знакомы, было ясно как божий день. В таких маленьких городах все друг друга знают. По крайней мере, визуально.

— Поконкретнее, если можно, — попросила она. — Я не очень сильна в шарадах.

— Как жаль. Я именно на это и рассчитывал.

Джа-Джа больше не собирался ничего объяснять. Он просто куда-то пошел. Саша искала его взглядом, но полицейский делал вид, что не замечает. Потом он был очень занят флиртом с какой-то крутой бабенкой, подстриженной под ноль. Издалека они смотрелись как пара.

Почти все гости уже расселись по бричкам и украшенным автобусам. Все это сопровождалось песнями, художественным свистом и народной музыкой. Саша терпеть не могла свадьбы. Ни современные, ни фольклорные. И уж тем более ей не хотелось ехать на всегородскую пьянку. Она все еще не решалась участвовать в празднествах, на которых водка, пиво и вино льются рекой. Но, к сожалению, так складывалось, что другого выхода у нее нет. Поэтому, подумав, она двинулась вместе со свадебными гостями в общем хороводе.

Джа-Джа еще в участке заверил ее, что доктор Сачко, для друзей Доктор Смерть, будет присутствовать как на венчании, так и на самой свадьбе. Таким образом, у нее был шанс решить свой вопрос и навсегда покинуть этот прекрасный город. По мнению Франковского, то, что она останется здесь до понедельника, вовсе не гарантировало аудиенцию в «Тишине».

— Предполагаю, что докторишка не появится на работе еще дня три. Единственный шанс — поймать его на гулянье. Он будет пьяный и очень разговорчивый. Я бы посоветовал вам одеться поженственней. Сачко у нас эстет. — Он многозначительно откашлялся, глядя на ее джинсы, жакет и прикрытое платком декольте, после чего добавил: — Он тесно связан с семьей жениха. Вы без труда его найдете. Не удивлюсь, если он займет место посаженого отца.

Саша получила данные. Дальше ей придется действовать в одиночку. Она села в машину и поехала в сторону Беловежи. По дороге заехала в больницу, но ее документы там не нашлись. Полиция выслала на поиски Данки несколько патрульных машин. Выезды из города тоже были перекрыты. Поезда сюда не доходили, поэтому на вокзале Залусской пришлось поцеловать замок. Автобус курсировал только два раза в день: около пяти утра — до Варшавы и в три часа дня — до Белостока. Данка словно сквозь землю провалилась. Саша мысленно казнила себя за наивность. Мошенница добыла деньги и сбежала. Этих нескольких сотен ей хватит на то, чтобы оказаться на другом конце Польши и продержаться, пока попадется очередная жертва, которую можно разжалобить. Ищи ветра в поле. По поводу кредиток Саша была спокойна, так как заблокировала их сразу после обнаружения кражи. Хуже будет, если по ее документам Данка пересечет границу или совершит преступление.

Вчера вечером несмотря на то, что дело закончилось штрафом и арестом авто, Залусская решила, что пришло время сообщить Духу о случившемся. Она неохотно выслала эсэмэску с просьбой о помощи. Он сразу же перезвонил.

— Накосячила, — объявил он.

Вдалеке она услышала голоса играющих детей. Дежавю. Дед, весенний разговор с ним. В этот самый момент интуиция подсказала ей, где могла скрыться Данка. Возможно, она вовсе никуда не уезжала. Поэтому ее и не могут найти. Она спряталась в той же квартире, где и Лукас. Два шара одним ударом. Если удастся найти квартиру с фотографии, там же будут и документы Залусской, с которыми она сможет спокойно вернуться в Сопот.

— Ты можешь говорить? — удостоверилась она.

— Конечно. Моя бывшая настоящая жена как раз готовит обед, — ответил он. — А мы сидим с ее надзирателем и попиваем пивко.

Саша не понимала их отношений, но сейчас у нее не было желания вникать в личные проблемы Духа.

— Можно ли перенести мой экзамен? Бланки я заполнила, тесты прошла на пять с половиной баллов. Осталась только стрельба.

Он молчал, пока она вкратце обрисовывала ситуацию, лишь время от времени вздыхал или посмеивался над ее глупостью. Наконец сообщил, что очередной набор будет осенью, но в этом случае она не попадет в его отдел.

— За место в моей команде, моя дорогая, люди борются по нескольку лет подряд. А тот стол, за которым я сидел, это вообще люкс, — заявил Дух.

— Знаю, знаю, — засмеялась Саша. — Столешница из ДВП, ненормированный рабочий день, да еще и почти бесплатно — эксклюзив как есть. Но я, к сожалению, не женщина класса люкс. Ты же знаешь, я стараюсь. Не лежу тут брюхом кверху, а бегаю высунув язык, чтобы решить все как можно быстрее. Только не говори потом, что я тебя не предупредила. Я все-таки рискну опоздать.

— Может, приехать за тобой? — спросил. — Если ты сама не можешь сесть за руль.

Саша замерла и скривилась от отчаяния.

— Я не напилась, Дух. И права у меня не отобрали, — холодно отчеканила она. — У меня просто украли бумажник. Надеюсь, что до вечера воскресенья документы найдутся и я вернусь согласно плану.

Она не стала вдаваться в подробности. Истинную цель своего приезда в Хайнувку Залусская утаила и решила пока все так и оставить. История с Поляком — это ее личное дело. Зачем говорить Духу о попытках встретиться с директором? О подробностях кражи документов тоже. Их просто нет. Все предельно ясно. Она не имеет права вести машину. Ей нужна помощь. Его сильное плечо. Она звонит ему, рассчитывая на поддержку. Отсюда и предложение. Саша тяжело вздохнула над простотой инструкции по обслуживанию этой модели мужчины.

— Ты там?

— Да, — ответила она. — Если до вечера не найдутся, то вернусь на чем-нибудь. Автобус, поезд, автостоп. А дома сделаю дубликаты и съезжу за машиной.

— Это займет дня три. Ты же сама говоришь, что там плохо с транспортом.

— Как-нибудь вернусь, — уперлась она.

— Вышли мне адрес отеля. Я поем, просплюсь и приеду, — не давал он переубедить себя.

Саша знала, что он хочет, чтобы она сдала этот экзамен. К тому же для него это было делом чести. Он поручился за нее. Если она не приедет, то он потеряет доверие начальства.

— Сколько пива ты выпил? — капитулировала она.

— Три, — заявил он. — С половиной. Но допивать уже не буду.

— Нет уж. Сегодня тебе нельзя за руль, — возразила она. — Если что, заберешь меня завтра из Белостока, так будет быстрее. Я посмотрю расписание поездов и до вечера дам знать, что да как.

— О'кей, — милостиво согласился Дух и отпил очередной глоток.

Саша поняла, что Дух пошутил насчет приезда. Он вовсе не собирался бросать все и гнать за ней на другой конец Польши. Ей стало обидно.

— А кроме всего этого, с тобой все в порядке? — Он почувствовал перемену в ее настроении.

Саша колебалась. Ей хотелось попросить, чтобы он проверил Лукаса Поляка, но она не решилась. Надо попытаться самой.

— Просто задумалась. Приятного аппетита.

— Пока. — Дух положил трубку.

Вдруг до нее дошло, на что она согласилась. Он приедет за ней? Сюда? А если Саша ошибается и он действительно отправится в дорогу? Она сомневалась, но если вдруг так случится, то это означало очередные поползновения с его стороны. Возможно, роман. Поэтому она быстро написала ему: «Я справлюсь, не приезжай! На связи». Он почти сразу ответил: «Не нервируй меня!» И следом: «Ты уверена?» Ей хотелось ответить лаконичным «Нет», но тогда бы он стал изводить ее звонками. Саша ответила: «Спасибо. Если ты на самом деле понадобишься, я скажу». «Будешь заискивать?» — спросил он. «Буду приказывать. Можешь начинать бояться». «Молодца» — пришел ответ. И через мгновение: «МолодИца». И снова, несмотря на все случившееся, ему удалось вызвать у нее улыбку.

Залусская завела свой «фиат» и поехала на свадебный прием. Джа-Джа прикрыл глаза на отсутствие у нее документов, выдав специальную справку, с которой она могла передвигаться по его территории. Соответственно, вне юрисдикции хайнувского участка ей придется справляться самостоятельно. И на том спасибо. Большое спасибо! — мысленно поправила она. Стакан по-прежнему наполовину полон.

* * *

Божену Бейнар терзали нехорошие предчувствия, хотя все, казалось бы, шло по плану. Ивона успела на венчание и получила множество комплиментов. Ее отец, по всей видимости, валялся где-то под забором, потому что так и не появился в церкви, чтобы привести в исполнение свои угрозы. Впервые в жизни он сделал что-то хорошее — не расстроил свадьбу дочери. После церемонии Бондарук подписал договор пожизненной ренты на землю в пользу ее старшего сына. Стоимость указали символическую: один злотый. Владислав скоро построит на этой земле дом, откроет какую-нибудь легальную фирму, мечтала Божена. Наконец-то они переедут из этого клоповника на Химической.

Однако сердце матери предчувствовало, что Квак появился не просто так. Божену не обманешь словами: «Мама, не беспокойся, я его уже не люблю». По опыту она знала, что «уже не люблю» дается женщине не так легко. Тем более, когда дочь исчезла перед собственной свадьбой на целых полдня вместе с бывшим женихом. Что могут делать молодые, еще несколько месяцев назад влюбленные друг в друга, в течение нескольких часов? Божена не испытывала иллюзий. Что-то произойдет. Что-то неподвластное ей. А Божена не любила, когда дела решались без ее участия. Поэтому она сидела за свадебным столом как аршин проглотив, постоянно поглядывая на Ивону и выискивая что-нибудь подозрительное в ее поведении. Тем не менее прицепиться было не к чему. Наконец один из сыновей сделал ей замечание, что она ведет себя как цербер.

— Она уже замужняя женщина. В разнос не пойдет, не волнуйся. — Иреней засмеялся. — Выгодно продала дочку, молодец. Теперь хотя бы поешь толком.

— Я, например, буду есть, пока обратно не полезет, — добавил младший сын. Шутка пришлась по вкусу сидящим рядом гостям, потому что они громко рассмеялись.

Столы были полны всевозможных разносолов, но Божене кусок в горло не лез. Гости крикнули «Горько, горько». Молодые скромно поцеловались под вуалью. Раздался свист. Публика ждала не таких поцелуев. Бондарук поднял руку, и лишь одного жеста хватило, чтобы шум утих. Божена искренне им восхищалась. Она поймала себя на мысли, каким человеком был Петр в молодости и почему она тогда к нему не подкатила. Если бы Ивона не явилась, то в отчаянии она предложила бы ему свою кандидатуру. На самом деле, она вышла бы за него с огромным удовольствием, хотя знала, что ее, старую, он бы не захотел. Еще пожалеет.

Обед для ВИП-персон подали в ресторане рядом с уличной сценой, переделанном из царского каретника. Плебс гулял на улице, под открытым небом. Мероприятие только началось, а на столах уже не хватало мяса. Официанты раз за разом подносили свежезапеченых поросят. Люди ели и пили так, словно завтра во всей округе должен был начаться голод. Они готовы были затоптать друг друга ради куска дармовой свинины. Напитки подавались в пластиковых стаканчиках. Тем не менее пустые битые бутылки покрывали утоптанную землю стеклянным ковром. Праздники такого уровня и масштаба бывали в этих местах нечасто. Уже смеркалось, но народу становилось все больше. Планировались танцы, концерт Пугачевой, традиционные свадебные игры и фейерверки. Пока никто не морочил себе голову тем, что будет твориться ночью во всех близлежащих кустах.

Участники хора поели и встали из-за ВИП-стола. Поклонились спонсору, дав понять, что готовы к работе. Бондарук позволил им выйти из зала. Через четверть часа в лесном амфитеатре должен был начаться конкурс хоровых коллективов, в том числе церковных. Пригласили заодно и частушечников. Весь фолькрепертуар. Белостокское телевидение готовилось транслировать действо. Вслед за фольклорной частью на сцену выйдет божественная Алла. Российская звезда согласилась приехать, но, в соответствии с договором, вплоть до самого начала своего выступления будет находиться в отеле. Перед входом в амфитеатр топталась толпа ее поклонников.

Божена встала из-за стола и двинулась к выходу. Места в амфитеатре было достаточно, но лавок — всего несколько штук. Они были зарезервированы для семьи молодоженов. Новоиспеченная теща собиралась сесть в первом ряду и перестать терзать себя сомнениями.

— Пани Боженка, как всегда, неотразима. — Кто-то потянул ее за палантин. Она потеряла дар речи. В дверях стоял Квак, одетый в черный кожаный комбинезон. В руке шлем. Несостоявшийся зять блеснул широкой белозубой улыбкой. — Я хотел попрощаться и поблагодарить. За все. Не поминайте лихом.

Вожена с минуту молча вглядывалась в него. Ничего удивительного в том, что Ивка выбрала его. Ее Давид тоже когда-то производил подобное впечатление. Видимо, слабость к неблагодарным патологическим нищебродам содержалась в ДНК матери и дочери. Но Вожена много чего пережила и понимала, что супружество — это, прежде всего, контракт. Замуж надо выходить по расчету, а чувства тут вообще ни при чем. Если заодно есть еще и любовь — прекрасно. Если нет — еще лучше. Эмоции привносят ненужный хаос. А в жизни должен быть порядок.

— Ты что задумал, змей? — прошипела она.

— Уезжаю, — ответил он. Вроде бы искренне.

Вожена выдохнула. Потом протянула руки и обняла его, словно непослушного сына. Со стороны могло показаться, что они очень близки друг другу. Но нет. Вовсе нет.

— И никогда сюда не возвращайся, — предупредила она его с фальшивой заботливостью и сжала так сильно, что он почувствовал запах ее пота. Она, в свою очередь, учуяла алкогольный выхлоп. Это ее напрягло. Она пригрозила: — Я лично тебя обезврежу. Усёк?

— Если только старичок вдруг скопытится, — засмеялся Юрка.

Она тоже засмеялась, при этом испепеляя Квака враждебным взглядом. Все-таки он достойный противник. Настоящий пройдоха.

— Пока что муж Ивоны чувствует себя прекрасно. — Она смерила Квака внимательным взглядом. — Я сообщу, если что-то изменится. До этого момента — дружба врозь.

Они разошлись в разные стороны. Вожена заняла место на одной из лавок и смотрела, как Квак садится на мотоцикл и уезжает. Она даже прослезилась. Ей нравился этот шалопай. Сейчас она чувствовала себя королевой-матерью. Именно она раздавала карты в этой партии, упиваясь собственной влиятельностью. Она знала, что это заметно со стороны. Люди украдкой рассматривали ее. Сегодня день свадьбы ее дочери и одновременно триумф Вожены. Дочь в корне изменила свою жизнь, но только благодаря ей, матери, дело доведено до счастливого финала. Нельзя допустить, чтобы кто-нибудь все испортил. Ей надо быть начеку.

— Вон пошел, — прогнала она фотографа, который гонялся за ней с дешевым фотоаппаратом.

Но как только появилась телекамера, Божена тут же приняла горделивую осанку и начала позировать. Вокруг немедленно зароилась толпа. Бондарук занял место рядом с тещей и теперь уже оба принялись улыбаться в камеру, позируя словно пара. Завтра записи появятся на местном телеканале и в Интернете. Она надеялась, что хорошо получится.

— Где Ивона? — спросила теща, когда журналисты с камерами перешли поближе к сцене.

Кто-то пустил слух, что Пугачева как раз выехала из отеля на бронированном лимузине. Визажистка уже ждала ее в гримерной, полной цветов. Охлажденное шампанское и клубника стояли на столике вместе со свадебным пирогом из местной кондитерской. Отсутствия каравая до сих пор никто не прокомментировал.

Божена не могла дождаться личной аудиенции, которую ей посулил Петр. У нее были подготовлены для автографов все диски певицы. Поклонница мечтала провести милый вечер со своим кумиром. Она корила себя за то, что ранее не ценила силу, которую дают деньги. А оказывается, все можно купить. У всего есть цена. Жаль, что она узнала об этом так поздно. Но все-таки это лучше, чем никогда. Она не позволит дочери быть дурой, ставящей любовь на первое место.

— Пошла в туалет, — ответил Петр.

Он встал, чтобы поздороваться с директором Сачко. Друзья обнялись по-медвежьи. Бондарук с трудом охватил тучного доктора, махагоновый загар которого ассоциировался с жареным салом. На плече толстяка, словно хостес, висела очень привлекательная женщина. Ей было хорошо за сорок. Прекрасная фигура и раскованность. На торжество она явилась в узком фисташковом платье в пол, открывающем спину до самых ягодиц. Татуировку она прикрыла муслиновым палантином, благодаря чему кобра казалась нарисованной на ткани. Форме ее груди могли бы позавидовать двадцатилетние девушки.

— Магдалена Прус, — представилась она Божене и извинилась за то, что отсутствовала в церкви, поскольку вынуждена была задержаться на работе. — Одна из подопечных отправилась на экскурсию по городу, — пошутила пани доктор.

Петр уважительно поцеловал ее руку. Он задержал на ней губы, из-за чего дама покраснела до самых кончиков ушей. Они знакомы, отметила Вожена. Причем очень близко. Она почувствовала укол ревности. Однако Сачко как будто этого не замечал.

Вожена обиженно отвернулась, так как ей такой чести никогда не оказывали. В этот момент на самом верху лестницы, ведущей к выходу из амфитеатра, между соснами, она увидела ярко-зеленую развевающуюся юбку невесты, которая мелькнула, чтобы через пару секунд слиться с цветом лесного массива. Потом Божене показалось, что она услышала звук стартующего мотоцикла. Мать, не говоря ни слова, сорвалась с места и побежала в ту сторону.

* * *

Саша никогда не стояла в пробках так часто и долго, как здесь. На этот раз хвост из автотранспорта начинался у ворот заповедника и тянулся до самого комплекса, в котором проходил свадебный прием. Несомненно, поездка на свадьбу на машине была не самой удачной идеей. К тому же большинство дорог перекрыла полиция. Стражи порядка проверяли у всех водителей документы и записывали данные в специальный журнал. Все терпеливо ждали, пока рассосется пробка, но понимали, что это случится не ранее чем через час, когда Алла Пугачева закончит выступление и вернется в отель.

Хотя у Саши имелся документ, выданный Джа-Джой, она не намеревалась в очередной раз объясняться перед усердными сотрудниками дорожно-постовой службы. Она свернула на боковую дорогу, ведущую к селу Буды, чтобы потом по опушке объехать Теремиски и дальше двинуться через лес по большаку для лесников. Когда она была тут в прошлый раз, слышала, что самая лучшая машина для передвижения по пуще — это «Фиат-126п», прозванный «малышом». Саша по-прежнему ездила на авто матери. Ее «фиат-уно» был таким же легким и юрким, как «малыш». Его высокая подвеска позволяла передвигаться даже по буйной траве. Если удастся не нарваться на пень, то шансы быть на месте минут через пятнадцать вполне реальны. Таким образом, она доберется до Беловежи намного быстрее и без проверки документов.

В телефонном навигаторе Саша нашла прекрасный объезд. Но, на всякий случай, развернула топографическую карту, купленную на заправке. На обороте были обозначены планы пеших трасс, лесные тропы и границы заповедника. Она заметила узкую дорогу, ведущую через лес к амфитеатру, и мысленно себя похвалила. Хорошо бы не нарваться на какого-нибудь недоверчивого лесника. Хотя, если что, она знает, на кого сослаться. Франковский, несомненно, имеет вес в этом городе, раз смог выдать ей эту ксиву.

Сначала все шло по плану. В сумерках ее почти не было видно. В лесу царила тишина. Лишь издали доносились отголоски музыки. Залусская ехала осторожно, максимум десять километров в час, но вдруг дорога закончилась. Она взглянула на карту. Необозначенный тупик. Развернуться невозможно, слишком узко. Пришлось сдавать назад.

Вдруг в зеркале заднего вида, между деревьями, Саша увидела девушку. Та бежала быстро, тяжело дыша, словно убегала от кого-то. На ней был народный костюм. Певица из хора, сначала подумала Залусская. Но когда беглянка приблизилась, Саша без труда узнала в ней невесту. За девушкой на большой скорости гнал черный «мерседес». Известная модель с двойными фарами, называемая «очкариком». Авто было поцарапано и местами помято, радиатор дымился. Видимо, «мерседес» гнался за невестой по ямам между деревьями. Саше удалось остановиться, едва избежав столкновения, так как «очкарик» даже и не думал тормозить. Девушка тут же подбежала к пассажирской дверце ее машины, открыла ее и запрыгнула в машину.

— Трогай! — громко крикнула она.

Саша на секунду впала в ступор. Оглянулась. Никакой возможности свернуть. Впереди — стена леса. Позади — черный «мерседес», перекрывающий обратный путь. Стук открывающихся дверей. Саша увидела в зеркале мужчину, направляющегося в их сторону. На нем тоже был народный костюм и черная маска.

— Кто это? — спросила она. — Ты знаешь его?

Вместо того, чтобы ответить, девушка забилась в истерике:

— Позвоните в полицию. Боже, о боже! Он убьет меня.

Саша нажала на кнопку центрального замка. Все двери закрылись. Вытряхнув из сумки телефон, она сунула его в руку невесты.

— Сто двенадцать, — сказала. — Только не реви. Сообщи координаты.

И бросила ей карту.

Мужчина в свадебном белорусском костюме уже приблизился со стороны пассажирского сиденья. Из-под маски смотрели его глаза. Зеленые, со светлыми ресницами. Блондин. Девушка рефлекторно отодвинулась от окна. Она панически боялась.

— Отойдите, — обратилась к нападающему Саша, чтобы переключить его внимание. Сама же она в это время копалась в сумке в поисках пистолета.

Агрессор словно не слышал. Достав из-за пазухи огромный топор, он ударил им в стекло с пассажирской стороны. Окно не разбилось, а просто покрылось тысячей мелких трещинок. Видимость исчезла. Саша взбесилась. Мужик испортил ее имущество! Неизвестно, что у них там за внутрисемейные разборки, но это уже явный перебор. Вечер перестал быть томным. Дрожащей рукой она наконец нащупала «беретту». В боковом кармане, где должны были быть патроны, их оказалось только два. Продолжать поиски было некогда. Она зарядила пистолет. Открыла дверцу и вышла из машины. Оперла руки о крышу «фиата» и прицелилась, понимая, что если захочет, то может сейчас попасть прямо в центр его лба. Он испугался и замер.

— Пистолет заряжен, — предупредила она. — Двигайся медленно, иначе я буду стрелять. Отойди от машины.

Агрессор подчинился.

— Ляг на живот. Руки за голову.

Он оставался на своем месте. Саша чувствовала, как капля пота скатывается по ее позвоночнику.

— Руки за голову, — повторила. — И на землю, мерзавец.

Они мерились взглядом. Светлые глаза замаскированного, застывшие, словно змеиные, не выражали никаких эмоций. Он начал поднимать руки, но вдруг моргнул, и его взгляд метнулся в левую сторону. Она повернулась слишком поздно. Боль в затылке. Удар оказался недостаточно сильным, чтобы вырубить ее, но все-таки заставил упасть и несколько затуманил сознание. Кто-то выворачивал ей руку, пытаясь забрать пистолет. Залусская машинально нажала на спуск. Она не видела, куда попала, однако кто-то завыл от боли. Голос был женский. Саша испугалась, что подстрелила молодую жену. Нападающий, словно в отместку, наступил ей на плечо и встал на него всем своим весом. Боль была невыносимой. Казалось, что в ладонь вбивают гвоздь. «Беретта» выпала из руки. Следом она услышала треск ломающейся кости. Плечо распухало прямо на глазах. Пытаясь подняться, она опять получила удар, но уже в висок. На этот раз чем-то тяжелым. Прежде чем опуститься на землю и потерять сознание, она услышала второй выстрел.

Сташек, 1946 год

Желтые пузатые тыквы громоздились на чердаке вплоть до соломенной кровли. В послевоенные зимы и весны брюква, дикие груши и, собственно, тыква были основной пищей в белорусских деревнях. Из них варили супы, пекли пироги и ели сырыми с медом. Семечки сушили и давали детям в качестве лакомства. Кожурой удавалось успешно набить утробы домашнего скота. В межсезонье перечисленные продукты были лучшим, на что могли рассчитывать люди. Вкус мяса, хлеба и водки в деревне мало кто помнил. Советские солдаты приходили за продовольственным оброком днем, а ночью яйца, сало и картошку у деревенских отбирали партизаны. Тыквы не привлекали ни русских, ни польских вояк. Поэтому для здешнего люда этот примитивный овощ стал практически сокровищем.

Двадцатипятилетняя Катажина Залусская с трудом взобралась на стремянку. Руки ее окоченели, потому что шерстяные варежки она еще утром отдала шестилетней дочери, чтобы Дуня могла поиграть с соседскими детьми в снежки. Оказавшись наконец наверху, Катажина сопела как старый паровоз. С каждым выдохом из ее рта вылетало облачко пара. Мороз, по сравнению со вчерашним днем, немного отпустил, но все равно было градусов двадцать, не меньше. Катажина надела фуфайку, мужнины кальсоны, поверх которых — все три имевшиеся у нее юбки. Кожух она сняла еще внизу, так как он не застегивался на животе, и она боялась зацепиться расстегнутой полой за лестницу и упасть. Сейчас она пожалела об этом, потому что буквально тряслась от холода.

Вдруг Катажина почувствовала схватку. Она стиснула зубы, ладонь сжала в кулак и посмотрела на собственные ногти, чтобы отогнать злые чары. Еще не время. Подходит к концу седьмой месяц. Когда она была беременна Дуней, до самых родов убирала картошку в поле. Тогда никто здесь в войну не верил. Урожай картошки был важнее налетов в Варшаве. Она родила дочку вечером, отлежалась один день, а на следующее утро снова была в поле. Дитя, завернутое в одеяльце, лежало в траве у леса. Дуня образцово спала между кормлениями. Надо было как можно скорее выкопать весь урожай, пока не явилась Красная армия или немцы. Такая уж была Катажина: отважная, гордая и работящая. Именно так о ней говорили, когда Василь, хозяин усадьбы Залусское, прислал сватов. И оказались правы. Ее дом сиял чистотой. Обед всегда приготовлен, даже если приходилось варить кашу из топора. Многочисленные братья и сестры присмотрены, скот ухожен.

Василь Залусский, ее муж, был так же, как его отец и дед — до войны, — самым богатым кулаком в этих местах. Вся земля, от окраины деревни Залусское и до самого леса, принадлежала ему. И каждый год ни один из участков не был оставлен без внимания. Поэтому хозяин редко бывал дома. Катажине приходилось справляться с хозяйством самой. Она не жаловалась. Была организованной и дружелюбной. Всегда находила время, чтобы сшить что-то для себя или деревенских соседок. Даже во время последних набегов, когда все прятались в землянках, она сидела за швейной машинкой, потому что не любила оставлять работу незаконченной.

Так же и сейчас. Любая беременная на ее месте воспользовалась бы своим положением и отказалась помогать соседкам. Но Катажина обещала, что поможет Мацкевичам перенести тыквы с чердака, погрузить их на телегу и перевезти в лесную землянку. Зачем? Это ее не интересовало. Она никогда не совала нос в чужие дела. Выторговала за свои старания два десятка хороших тыкв. Во время войны все имели лишь то, что у них не успели отобрать. С самого утра прозвучал приказ. Почти все мужчины в расцвете сил, имеющие коня и телегу, во главе с мужем Катажины были вызваны в Орлово отрабатывать повинность в местной управе. На этот раз подошел черед их деревни. Им нужно было привезти древесину из Хайнувских лесов и доставить ее в орловскую школу. Катажина знала, что это займет весь день, до самых сумерек, и вернутся они уставшие и голодные, поэтому с удовольствием поедят тыквенного пирога и молочной затирки. В нынешние времена это настоящий пир. Чтобы добыть ценный овощ, она позвала в помощники сестру и детей. Когда-то она сама нанимала людей на такие работы, но времена изменились.

— Ничего, корона с головы не упадет, — говорила она.

Катажина еще немного постояла на последней ступеньке лестницы. Ей нужно было отдохнуть. Ноги тряслись, словно студень. На мгновенье ее парализовал страх. Как она спустится вниз? Лучше пока не думать об этом. Уж как-нибудь. Сейчас у нее была другая проблема. Как влезть наверх и не навредить нерожденному ребенку? Дитя у нее внутри почувствовало опасность и отчаянно толкалось. Катажина была уверена, что на этот раз у нее будет крепкий мальчик. Живот был большой и твердый, как окружающие ее ароматные тыквы. Сквозь тонкую натянутую кожу часто проступали выпуклости маленьких ступней. Дуня, как и пристало девочке, так сильно не лупила ее. К счастью, Ольга, которая была младше Катажины на семь лет, была уже наверху и протягивала сестре руку. Беременная подтянулась из последних сил и практически вкатилась на пол чердака. Потом она долго лежала на спине, поглаживая свой живот, и отдыхала.

— Я не дам тебя в обиду, — прошептала она по-белорусски.

Ей требовалось время, чтобы успокоиться. Голова кружилась от напряжения. Сердце выскакивало из груди.

Подняв голову, она оценила богатство соседей и одновременно ужаснулась тому, сколько работы предстоит им с сестрой. Плата, которую Мацкевичи пообещали за услугу, уже не казалась такой привлекательной. Как они перенесут все это вниз? Что за телега должна быть, чтобы поместить такое количество? На одной повозке придется сделать несколько рейсов туда-обратно. Катажина поправила цветастый платок, который соткала сама из шерсти собственных овец, и с трудом села. Она пока не была готова к работе. Ольга тем временем уже перекатывала желтые шары к дыре в полу. Одна тыква кубарем скатилась вниз и разбилась в лепешку. Катажина взглянула на сестру с укоризной.

— Как мы вдвоем снесем все это? — возмутилась Ольга. — Только ты могла пообещать такую глупость. Мы тут загнемся!

В отличие от сестры Ольга не любила уставать. Она была невысокая, костлявая. Отец, смеясь, называл ее Кощеем. Кася была его любимицей. Так было всегда, и Ольга сестре этого не простила. Она была довольно коварна и изворотлива. Зная, что женщины ее телосложения быстро теряют свою привлекательность от хозяйственных трудов, Ольга научилась с успехом от них отлынивать. В этом она стала настоящим мастером. Сегодня у нее не было выхода — Катажина обещала ей новую блузку. Тем не менее молчать она все равно не могла.

— Если сносить по одной, то это займет как минимум неделю. Я на такое не подписывалась.

— Бросать их мы тоже не будем, — объявила Катажина и по-доброму улыбнулась сестре. — Потому что все побьются, а те, что останутся, сгниют от помятостей прежде, чем мы их сварим.

— Наши перенесем, — пожала плечами Ольга. — А остальные? Надо их скатить. Какое наше дело? Пусть хозяева переживают.

— Это нечестно, — заявила сестре Катажина.

Она поправила юбку на животе. Ребенок уснул. Она взялась за опору, поддерживающую перекрытие и подтянулась, держась за свисающую с потолка лошадиную попону. Материя съехала. Под соломенной крышей находился тайник. Катажина встала, заглянула поглубже. В утреннем солнце блестнули дула автоматов, ленты с патронами. Катажина потеряла дар речи. Придя в себя, она быстро завесила тайный арсенал.

Чье оружие держали у себя Мацкевичи? Официально они заявляли о своем отвращении к политике. Жили рядом с Залусскими, дом к дому, в течение нескольких поколений. И было совершенно не важно, что одни ходили по воскресеньям на мессу, а другие на литургию в церковь. Бог един. До сих пор диверсантов у них в деревне не было. Катажина решила поговорить об этом с мужем. Банды постоянно искали оружие и мстили крестьянам, помогающим теперешним властям. Оружие конфисковывалось, люди гибли. За подобные арсеналы сжигались целые села. Хотя, возможно, это предназначалось для польских партизан? Мацкевичи — католики. Катажина аккуратно прикрыла оружие попоной, словно это было не страшное железо, а мирно спящие дети, и отошла подальше, прежде чем Ольга двинулась в ее сторону. Она старалась вести себя невозмутимо. Дыхание уже выровнялось.

— Когда невозможно победить врага силой, надо попробовать хитростью, — сказала она и повела плечом.

Ольга направилась вглубь чердака. Ей хотелось как можно быстрей оказаться возле теплой печки. Лечь и проспать всю зиму. А Катажина пусть себе выдумывает хитрости.

Тем временем сестра вышагивала между огромными желтыми шарами, словно тыквенная королева. Она перестала мерзнуть. Температура наверху была вполне сносной. В глубине помещения, у стены, она заметила корыто для поения коров. С одной стороны оно было поломано, поэтому и попало на чердак. Кася нагнулась и вкатила в него тыкву. Она дала знак Ольге и позвала детей, играющих во дворе в снежки. Они, словно развеселившиеся обезьянки, начали взбираться по ступенькам лестницы.

— Потихоньку, не все сразу, — засмеялась она и добавила «по-своему»: — Несколько человек остаются внизу. Сейчас вы будете играть в великанские «снежки».

— Оля, ты спустишься вниз. — Она указала на корыто. — Я подам тебе его, когда ты будешь на середине лестницы, а дети пусть поддержат, чтобы не разбилось.

— Но зачем? — упиралась сестра, ничего не понимая. — Не лучше ли нормально, по-человечески? По одной, по две справимся до вечера. Нам же никто не говорил, что это срочно. А к вечеру мужики вернутся и помогут нам.

— Сами справимся, — ответила Катажина.

— Чем сильнее баба старается, тем больше мужик ленится, — не отступала Ольга.

Катажина не ответила, хотя в этом была доля правды. Она молча вручила сестре корыто и сказала перетащить его к отверстию в полу. Сама же разложила юбку и села по-турецки.

— Не знаю, как долго я так высижу, — предупредила.

Она дала сестре знак, чтобы та встала на лестнице, а детям сказала перекатывать тыквы в ее сторону.

Ольга была миниатюрной, издалека походила на девочку. Но зато помоложе и не на сносях. Она взяла корыто и уверенно направила его вниз.

— Поставь его, как горку. Начали! — бодро крикнула Катажина.

Дети заразились ее задором.

Они перекатывали тыквы, громко хохоча, их это очень забавляло. Оставшиеся внизу складывали их вдоль забора. Опять пошел снег, поэтому Катажина сказала им, чтобы они укрывали тыквы ветками можжевельника. Работа спорилась. Когда желтые и оранжевые гиганты образовали яркую гору под слоем можжевельника, она увидела за забором мужчину. Тот с интересом следил за их работой, но помогать не спешил. Катажина узнала Сташека Галчинского. Он иногда нанимался батраком в хозяйстве Залусских. Сташек был худой и, если присмотреться, слегка косоглазый. У него не было шансов понравиться ни одной из местных девушек, и дело было не в дефекте зрения. У Галчинских не было своей земли. Стах жил с матерью в землянке у леса, на окраине деревни Залешаны. Говорили, что отец Галчинского бросил жену чуть ли не во время родов, приобщился к партизанскому движению, ушел в лес и больше не вернулся. Бедная женщина с трудом воспитывала сына. Если бы не сжалившийся над ними священник с Клещелей, эти двое умерли бы с голоду. Благодаря стараниям людей, была восстановлена часовня, а приехавший служить в ней капеллан нанял ее экономкой. Ее не смущало, что она работает на православного священника, а он уважал ее веру и не пытался переманивать на свою сторону. Со временем парень вырос и на протяжении долгих лет отрабатывал свой личный шарварок в доме священника при церкви. Иногда прислуживал во время литургий, ремонтировал крышу, убирал.

Ни святой отец, ни сама церковь во время войны не уцелели. Сташек с матерью после войны остались без средств к существованию. Тогда Василь Залусский сжалился над парнем и нанял его несмотря на то, что Стах не очень годился для тяжелой работы в поле. Приходил он, собственно, только ради Ольги. Катажина знала, что Сташек вздыхает по ее младшей сестре, но та, казалось, не замечала бедолагу, проводя время в мечтах о более выгодной партии. Ей хотелось в город. Ни один, даже самый богатый крестьянин, не привлекал ее. Она засматривалась на военных, приходивших к ним в деревню за продуктами. Произнеся слово «Варшава», они всегда получали дополнительную порцию мяса. Говорили, что это из-за Ольги Сташек начал сотрудничать с партизанами.

— Позови залешанца! — крикнула Катажина сестре по-белорусски.

Ольга отвернулась и прошипела:

— Курдупель.

— Мужик — даже, как жаба, сильнее, чем баба, — ответила Катажина и помахала Галчинскому. Тот, не спеша, направился в их сторону. Ольга взглянула на сестру с укоризной.

— Помочь? — спросил он по-польски.

— Не трэба, — фыркнула Ольга по-своему. Она знала, что Сташек поймет. Хоть и католик, он с детства жил в белорусской деревне. В этих местах было всего несколько польских домов. Родословные большинства семей были сильно смешанными. Поляки и белорусы здесь всегда жили рядом. — Нечего тебе тут делать. Отсюда вид на мой зад будет не так уж хорош.

— Ольга! — крикнула на нее старшая сестра и обратилась к парню: — А мне помоги, пожалуйста. Не знаю, получится ли у меня спуститься с моим пузом.

Сташек подвернул рукава и галантно поклонился.

— Я вас снесу, — уверенно сказал он. — Если потребуется, то на собственной спине.

— Какое там «вас»! Называй меня просто Катюша! — крикнула в ответ Катажина. — Но я пока не слезаю, надо спустить оставшиеся тыквы.

Все золото Мацкевичей лежало под можжевельником еще до захода солнца. Люди из близлежащих домов приходили посмотреть на работу. Катажина разрешила некоторым взять по одной тыкве. Люди голодали, неудобно было скупиться. Дети, разрумянившиеся от работы на свежем воздухе, снова играли в снежки. Катажина наконец встала на твердую почву и набросила на плечи кожух. Тот застыл на морозе, но вскоре оттаял от тепла ее тела. Она не могла дождаться, чтобы сесть у разогретой печи и заняться приготовлением вкусного молочного супа. Они были единственными счастливчиками во всей деревне, у кого имелось целых четыре коровы. Молока не давала только рыжая, но они не спешили отправлять ее на мясо. Это была их страховка на черный день. Когда приходили партизаны, они прятали Красулю за сноповязалкой. Скот научился не подавать голос. Так, общими стараниями, они пережили последние тяжелые годы войны. И вот пришла свобода. Жизнь должна становиться лучше с каждым днем. Все будет хорошо, подумала Катажина и, вознеся очи горе, перекрестилась по-православному, складывая три пальца.

Сташек с Ольгой в это время сидели на бревне и разговаривали вполголоса. Катажина не хотела им мешать. Боковым зрением она заметила, как Ольга ударила Сташека по лицу. Видимо, тот опять попытался добиться ее благосклонности. Вся деревня смеялась над его безуспешными ухаживаниями. В это время к Катажине подбежала ее шестилетняя дочка. Она приложила ухо к животу и «постучала» в него.

— Тоня? Это я, Дунечка, — прошептала девочка. — Скоро мы будем играть вместе. Мамуся родит тебя, но это со мной ты будешь ходить под грушу к бабе Алле-молчунье. Буду возить тебя, как куклу, кормить молочком. А если ты будешь мальчиком, то покажу домик на дереве. Тебе понравится.

Катажина поправила дочери шапку и потерлась носом о ее нос. Тот был холодный, как у щенка.

— Покажи ручки, — обеспокоенно сказала она. — Ты сильно замерзла?

Дуня вытянула руки в огромных материных рукавицах.

— Я все время бегала, как ты сказала. А ты?

Катажина спрятала свои руки поглубже в рукава, чтобы дочка не увидела. Кожа на руках сегодня была еще более красная и потрескавшаяся, чем обычно. Она стыдилась этого.

Вдруг она услышала топот копыт. Выбежала на дорогу. Кто-то ехал навстречу на неоседланном коне, а за ним катились две пустые телеги. Катажина узнала повозки братьев. Увидев напряженное лицо двоюродного брата, она нахмурилась.

— Прячь детей, Катюша! — крикнул Миколай Нестерук. Ему не было еще и пятнадцати. Несмотря на детские черты и отсутствие растительности на лице, он был атлетически сложен и сообразителен не по годам. Война очень быстро сделала из него мужчину. — Мацкевич не приедет за тыквами. Его забрала банда. Нашу повозку тоже забрали.

— А Василь? — спросила она, полная плохих предчувствий.

— Поехал с остальными возницами, — ответил он. — У него хороший конь. Меня отправили, потому что моя лошадь хромает. Я еду предупредить людей. Пусть прячутся.

— Кто это? Русские?

Он посмотрел на нее, словно сомневаясь. Потом медленно покачал головой.

— Один был в советском мундире. Но, видно, только для маскарада. Говорили по-польски. Будут проверять, за кого мы.

Залусское находилось в некотором отдалении от дороги, благодаря чему им удалось пережить войну почти без потерь. Конечно, они познали голод, нищету и унижение, но тем не менее были живы.

— У главаря банды фуражка с орлом в короне, а на лацкане мундира икона Богоматери и горжет с черепом и костями.

— Бурый! — Катерина закрыла рот ладонью.

Солдаты Национального армейского союза были враждебно настроены по отношению к местным жителям. Они считали здешних людей доносчиками народной власти. А Ромуальд Райе, псевдоним Бурый, местных ненавидел особенно сильно.

— Забери детей, — добавил Миколай. — Достань католическую икону, громничную свечу зажги. Пусть Бог нас сохранит.

Катажина сию секунду собрала всех детей, словно курица под крыло. Она отвела их на дорогу, посадила в повозку одного из младших братьев. Дуне сказала слушаться дядю. Сама же побежала со всех ног по остальным хатам, чтобы предупредить людей. На лицах мужчин рисовался молчаливый ужас. Женщины причитали по-белорусски.

В середине пути Катажина обернулась. Взглянула на тыквы и вспомнила, что не забрала причитающуюся плату за тяжелую работу. Она рассчитывала на то, что, может быть, Ольга со Сташеком возьмут хотя бы несколько штук. Уже смеркалось, но не настолько, чтобы не заметить людей. В этот момент до нее дошло, что молодых нигде нет.

— Коля! — Она дернула двоюродного брата за рукав. — Где Ольга?

Тот оглянулся.

— Ее здесь не было.

— Была, — ответила Катажина. — Они сидели там, на дровах, со Сташеком Галчинским.

— Ольга? — удивился он. — С этим ляхом?

— Он, хоть и католик, но парень хороший. Разворачивайся!

Они искали их по всему двору Мацкевичей. Дуня не захотела так долго оставаться с дядей, поэтому Катажине пришлось взять ее на руки и везде носить с собой. Через некоторое время стало совсем темно. Если бы не снег, пришлось бы просить у соседей керосиновую лампу. Но те заперлись в доме и вряд ли бы открыли. Катажина вдруг почувствовала дикую усталость. Она ничего не хотела так сильно, как вернуться домой. Она еще раз, ради собственного спокойствия, заглянула в сарай Мацкевичей.

— Ольга! — испуганно позвала она. — Сташек!

Вдруг из одного из сусеков донесся приглушенный крик:

— Сястрычка, дапамажы!

Навстречу сестре бежала Ольга. Грудь ее была обнажена, волосы растрепаны. Катерина прикрыла ладонью глаза дочери. Вслед за Ольгой вышел Сташек. Он напяливал фуфайку, застегивал штаны.

— Я ничего не сделал! — Он виновато повесил голову.

— Не успел, сукин сын, — прошипела Ольга и спряталась за спиной беременной сестры. — Ты вошла в последний момент. Я проклята! Обесчещена!

Несмотря на то что сестра тянула ее к выходу, Катажина сделала два шага в сторону Сташека и молча плюнула ему в лицо. Дуня, испуганно глядя на мать, все крепче сжимала ее руку. В этот момент в сарай вошел Миколай. Он не сразу понял, что произошло. Только когда Ольга опять запричитала, он отдал ей свой кожух и несколько раз огрел Сташека хлыстом.

— Убью, как собаку.

Сташек съежился. Потом поднял голову. Лицо было рассечено в двух местах. Кровь заливала глаза.

— Оставь его, — попросила Катажина.

Однако Миколай не собирался прекращать.

— Хороший парень этот лях, — усмехнулся Миколай. Глаза его метали молнии во все стороны, словно Катажина тоже была виновата. — Я сейчас отымею этого полячка.

Он раз за разом бил хлыстом, то и дело выкрикивая проклятья. Не перестал даже, когда племянница, пытаясь остановить Миколая, схватила его за руку и чуть не получила по спине наконечником толстой плети. Удар приняла на себя Катажина, закрывшая дочь собой в последнюю секунду. После чего согнулась от боли. Это был уже перебор.

— Бог его накажет, — сказала она малышке и спрятала покалеченную ладонь в карман, чтобы девочка не заметила крови. Несмотря на мороз, боль усиливалась.

Катажина отошла подальше. Дуня тихонько хныкала. От ужаса у нее не было сил громко заплакать. У Ольги началась истерика. Катажине пришлось оттащить обеих в безопасное место. Выходя из сарая, она все еще слышала свист хлыста.

Шла она на негнущихся ногах, измученная и расстроенная. Дитя в животе опять начало толкаться. Катажина надеялась, что Миколай не причинит насильнику серьезного вреда, а лишь ославит его перед всей деревней. Сташеку придется собрать манатки и уехать из Залешан. Люди не простят «своему» такого оскорбления. Катажине было все равно. Она с трудом взгромоздилась на козлы и погнала коня. Ее больше заботили собственные нешуточные проблемы. У них здесь война не закончилась. Она не знала, суждено ли ей еще увидеть мужа. Неизвестно, переживут ли они ближайшую ночь. В голове у нее звучали лишь два слова: «Бурый идет».

* * *

Караульный услышал треск в глубине леса. Он перезарядил винтовку и напряг зрение. Между деревьями промелькнула тень, а через мгновение дорогу перебежал испуганный заяц. Вокруг царила ночная тишина, но солдат был уверен, что за ними кто-то наблюдает. Он дважды свистнул, изображая крик птицы. Из шалаша высунулся один из командиров, для маскировки одетый в фуфайку, конфискованную у белорусского крестьянина. На голове ушанка. Только властный взгляд и поношенные офицерские ботинки выдавали настоящий статус Ромуальда Раиса, более известного как Бурый. Командир даже отпустил белорусские усы, чтобы смешаться с толпой жителей приграничных деревень.

— Кто-то крадется, — сказал караульный и слегка поднял подбородок. — Где-то там.

Бурый дал знак людям. Подошли трое солдат в польских мундирах. Поверх черных погон у них были нашиты белые треугольники с надписью «Смерть врагам отчизны». На груди они носили горжеты с черепом и костями и образок Богоматери. Командир подал им ручной пулемет и несколько гранат.

— Снять его.

Солдаты разошлись. Издали доносилось уханье совы.

Бурый вернулся в заброшенную лесную сторожку. У импровизированного стола, наскоро сбитого из замшелых досок, окружив Зигмунта Шенделяжа, прозванного Лупашкой, стояли командиры остальных бригад: Владислав Лукасюк (Молот), Марьян Плучинский (Мстислав) и Казимир Хмелевский (Акула), непосредственный заместитель Раиса. Перед ними лежали нарисованная вручную карта, компас и немецкий фонарик. Лупашка держал циркуль и отмерял километры вдоль железной дороги. Красная точка, напоминающая каплю крови, отмечала близлежащий городок, Хайнувку, из которой завтра отбывало в СССР последнее подразделение красноармейцев. Вместе с личным составом отсылалось приличное количество военной техники, боеприпасов и продовольствия. Партизаны собирались показательно напасть на поезд и ограбить его. Солдат убить. Предателей родины повесить. Предполагался кровавый бой, поскольку атака должна была стать демонстрацией силы антикоммунистического подполья, для которого война еще не окончилась. Стрелкового оружия и противотанковых пушек у них имелось достаточно. Помогающие им немногочисленные поляки из белорусских деревень держали все это у себя в сараях и хлевах. По первому же требованию они должны были выдать горячие запасы солдатам. Партизаны предполагали, что накануне отъезда советские воины на радостях выпьют лишнего и крепко заснут. Нападение было запланировано на раннее утро, до рассвета. Информаторы меньше часа назад донесли, что город сотрясается от победных залпов.

— В округе не найти ни одной свободной курвы, — рапортовали из Хайнувки.

— У нас под боком — шпион, — прошипел Бурый.

Лупашка не стал отвлекаться от подсчетов. Закончив, он записал на полях «двадцать семь километров» — слишком большое расстояние для того, чтобы в случае фиаско вернуться пешком. Потом бросил:

— Он мне нужен живым. Даже если это кацап.

Бурый стоял на месте и не говорил ни слова. Всем было известно, как сильно он ненавидит белорусов. В Занях, деревне неподалеку, в начале войны стоял военный госпиталь, в который попал младший брат Раиса. Семнадцатого сентября 1939 года белорусские националисты интернациональной советской армии перебили всех находящихся там польских солдат.

Места, где они сейчас воевали, считались неблагоприятными для польского партизанского движения. Рабочие из Хайнувки и близлежащих поселков и деревень были едины в своем враждебном отношении к идее независимой Польши. Сразу же после освобождения они влились в ряды борцов за усиление народной власти. Они объясняли это тем, что поднимают из развалин промышленность городка. Заявляли, что им нужны хлеб и работа, а не бесконечная война.

Местные крестьяне официально в политике не участвовали, зато обеспечивали коммунистов древесиной и продовольствием. Информация о многочисленных поставках еще больше разжигала ненависть Бурого. Когда в нескольких домах появились польские партизаны, крестьяне не только отказались делиться едой и одеждой, но еще и выдали службе госбезопасности и милиции партизанские укрытия. Бурый едва успел увести своих. Приходилось сидеть в землянках месяцами. Голодные и злые, они не хотели умирать как собаки, предпочитая погибнуть в честном бою. Бурый отправил на разведку несколько продовольственных отрядов. Два из них принесли мизерную добычу и новости: «Нас называют бандой. Открыто демонстрируют враждебность. Крестьянские дети плюют нам на ботинки. Третий патруль и вовсе не вернулся. Живущие неподалеку поляки донесли, что на солдат Бурого напали три мужика, сотрудничающие с коммунистами. Закололи вилами, оружие отобрали. Поляки уже не раз предупреждали, что следует держаться подальше от агрессивных кацапов, с которыми им приходится жить по соседству».

На многих белорусских подворьях, в стогах сена или под хворостом, припрятаны боеприпасы, сообщали местные поляки. Здесь, в деревнях, есть немало бывших деятелей компартии Западной Беларуси. Они хранят, среди прочего, партийные документы, доносят на поляков в госбезопасность.

Поляки утверждали, что боятся белорусов. Просили помочь. Говорили, что у себя в стране постоянно подвергаются опасности. Бурый обещал отомстить обидчикам. Скоро все изменится, уверял он.

— Они вооружены, раз мои патрули не всегда возвращаются, — уверял Лупашку Бурый. Но у командира было полно дел поважнее, чем сведение счетов с местным населением. Он лишь приказал Раису соблюдать большую осторожность и добавил, что до сих пор так и не удалось никого поймать за руку. Бурому не требовались доказательства. Ему было достаточно слов поляков, так как он считал, что соплеменникам незачем обманывать своих солдат.

— Это территория врага, — закончил дискуссию Лупашка. И добавил: — Для нас война не закончилась. Час расплаты пробьет.

Все члены организации знали, что не стоит рассчитывать на благосклонность белорусского населения. Именно здесь после освобождения были созданы первые ячейки Польской рабочей партии, из которой вышло значительное количество работников белостокского отдела госбезопасности и управления гражданской милиции, а также других звеньев государственного аппарата. Это стало очередным поводом для того, чтобы партизаны 3-й Виленской бригады решили напасть на Хайнувку, с целью продемонстрировать мощь польского вооруженного подполья. Для всех членов организации белорус православного вероисповедания, то есть стандартный местный житель, по определению был предателем.

— Отставить, — приказал Бурому Лупашка. — Сначала поговорим с ним. Если это кацап, то живым он отсюда не уйдет. Даю слово.

Бурый стукнул каблуками и вышел из шалаша. В ожидании разведчиков свернул самокрутку. Он еще не успел закурить, как к нему подвели одетого по-крестьянски мужчину, вряд ли старше двадцати лет.

— Говорит, что поляк.

Бурый усмехнулся и бросил окурок в снег.

— Здесь нет русских. Любой, посаженный голым задом на печь, скажет, что он поляк. Говори католические молитвы.

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое, — начал шептать по-польски Сташек Галчинский. — Богородице Дево радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою…

— Перекрестись.

Перепуганный человек выполнил знак креста всей ладонью, а не тремя пальцами, как это делают православные. Но этого было недостаточно. Бурый уже насмотрелся на всякие фокусы. Здешние научились хитрить. Быстро поняв, что партизаны относятся к католикам намного дружественнее, многие из них выучили несколько польских молитв. Райе одним движением разорвал на юнце рубаху. На груди задержанного висел католический крест.

— Отец воевал в бригаде Акулы. Погиб на фронте в сорок втором. Слава отчизне, — неумело отдал честь Сташек.

Бурый внимательно посмотрел на него.

— Я уж подумал, что кацап. — Он схватил парня за воротник. — Чуть не прибили мы тебя.

— Пан капитан, у меня новости. Соседка, у которой вы храните оружие и амуницию, сказала мне, что вы стоите лагерем где-то здесь. Я вас полночи искал.

Из шалаша вышел Лупашка. Перед ним шел его охранник с заряженной винтовкой, направленной прямо на Сташека. При виде командира Галчинский побледнел, а потом упал на колени, словно узрел самого Господа.

— Не убивайте, пан майор.

Бурый посмотрел на него с брезгливой снисходительностью. Поднял за воротник.

— С чем пожаловал? Говори, мы не собираемся ждать всю ночь.

Сташек выпрямился, но держать голову прямо не мог. Бурый ослабил хватку. Галчинский упал. Один из солдат слегка ткнул его штыком. Парень моментально поднялся. Встал по стойке смирно, поднял голову и доложил:

— Вы ищете белорусских диверсантов. В деревне Залусское, рядом с Залешанами, где я живу, есть трое таких. В хлеву у них хранится оружие. Они уже несколько лет собирают его для белорусов. Те трое убитых, — Сташек взглянул на Бурого, — те, что шли за продовольствием, — я знаю, кто это сделал.

— Ты это видел?

Сташек покачал головой.

— Люди в церкви говорили, еще до того, как она сгорела. Я чинил там крышу. Я не русский, — повторил он. — Вы найдете там и их мундиры. Они не успели избавиться от них. Они — в хате рядом с домом, во дворе которого под можжевельником лежат тыквы.

Бурый схватил его за грудки.

— Фамилии.

Сташек посмотрел на руку, которая приподняла его над полом.

— Я на вашей стороне, — гордо заявил он. Теперь он уже чувствовал себя намного увереннее, потому что видел, что его слова упали на благодатную почву. — Те трое должны быть наказаны. А для предателей родины наказание одно. Смерть.

Бурый отпустил Галчинского.

— Те трое — это братья Леонид и Степан Пиресы из Залешан, мои соседи, и старший Нестерук из Залусского. Особо опасен Миколай Нестерук. — Сташек дотронулся до ран на лице. — Это его работа. Он подстрекает народ против вас. Такие, как он, хотят присоединить эту землю к Советам. Говорят, что он убивал ваших солдат. Молодой, но вся деревня его боится. Если надо, я могу показать, где он живет. Только католиков не троньте. Нас там немного, всего пять семей. Мы все молимся за вас. Всегда пустим переночевать, накормим.

— Что ты хочешь за услугу? — Бурый всматривался в Сташека. Все выглядело слишком просто. Они уже несколько месяцев искали убийц. Никто ничего не видел, никто никого не подозревал. А тут вдруг появляется этот доноситель. Да еще и именно сегодня. В такой важный для страны момент. Райе чувствовал подвох. Он засмеялся. — Денег у нас нет.

— Разве что патронами рассчитаемся, — вторил ему его заместитель, Акула.

Парень подернул плечами.

— Я говорю правду. Думаете, я бы рисковал, приходя сюда, если бы меня зло не брало на этих белорусов? — заверил он. — Я хочу лишь справедливости. Жить здесь спокойно. Мы с матерью в землянке ютимся. И чтобы костёл восстановили. Польша — для поляков, — закончил он.

Бурый похлопал парня по спине.

— Раз уж ты такой вояка, пойдешь с нами. Хлопцы, подучите Степку. — Он подтолкнул его в сторону солдат. — Нравится кличка?

Раздался громкий смех. Сташек ожидал другого.

— Но мне надо возвращаться, — пытался возражать он. — Мать одна осталась.

Бурый подошел к нему и очень спокойно заявил:

— Нам как раз нужен проводник.

— Поздравляю, — присоединился Лупашка. — Ты принят в отряд.

Потом сел на коня и повернулся к Бурому:

— Сегодня очень важный для страны день. Ты командуешь. Смотри мне, без особого буйства.

Разведчик зашагал первым. Молот, Железный и остальные — следом.

— Ну, Степка. — Бурый улыбнулся. Вынул фляжку и разрешил Сташеку глотнуть спирта. — Покажешь мне этих сволочей. Если это они, то так и быть, отпущу тебя. Останешься в живых. Кажется, у нас общее дело. Надо этих кацапов наказать.

Он повернулся к своим людям:

— Свяжите его.

* * *

Василь продрог до костей. Когда прозвучала команда ехать на шарварок, он был одет как попало и пошел в чем стоял, лишь бы поскорее оттрубить утомительную повинность. Он взял короткий кожух, более удобный для работы в лесу, и теперь многое бы отдал за дополнительную фуфайку. Почти всю ночь он просидел с другими мужиками на куче бревен, которые давно уже нужно было разгрузить у школы в Орлово. Их осталось тридцать человек. Двадцать возниц из его деревни, семеро из других неподалеку. Он видел их в церкви. Все мечтали лишь о том, чтобы банда отпустила их. Они неохотно выполняли приказы, ругаясь про себя. Двадцати католикам, которые пошли за бригадой Бурого, повезло меньше. Большинство из них не вернется, подумал Василь. Залусский не собирался геройствовать. У него была земля, жена, дочь и еще один ребенок вот-вот родится. Ему было ради кого жить.

Увидев рядом со своими выстеленными изнутри газетами валенками начищенные военные ботинки, он даже не поднял головы. Солдат был в полном обмундировании, вооруженный. Только звук перезарядки винтовки и дуло на высоте глаз заставили Василя вскочить по стойке смирно. Конвоиру не надо было ничего говорить. По его мине крестьянин догадался, что наконец пришли распоряжения. Он даже обрадовался. Может, их скоро отпустят.

Затемно Бурый с бригадой двинулся в Хайнувку. Вдалеке время от времени все еще слышались выстрелы. Из обрывков разговоров солдат Василь догадался, что бригада Раиса потерпела поражение. У Красной армии было несколько вагонов боеприпасов и подавляющий перевес в численности. Менее получаса назад до лагеря добрался раненый солдат. Он едва успел передать сведения, прежде чем испустил дух. Таким образом, все узнали, каким был финал стычки польских партизан с отступающими красноармейцами. Службы безопасности вовремя получили сообщение о готовящемся нападении. Для отражения атаки были привлечены гражданские жители Хайнувки, силы милиции и секретных агентов. Бурому оказали уверенное сопротивление. Польские вооруженные силы были разгромлены в пух и прах. Половина людей Раиса погибла. Остальные ранены. Лишь несколько офицеров скрылись в лесу в ожидании подкрепления, прибывшего слишком поздно.

Бурый распорядился срочно разворачиваться. Возницы должны были двинуться по окружной дороге через лес в Хайнувку и там подобрать оставшуюся часть армии. Некоторые радовались поражению партизан, рассчитывая на быстрое избавление от них. Но Василь подслушал разговор конвоира с раненым и уже знал, что за Бурым нет погони. Похоже было, что никто их не ищет. Он не стал пока делиться плохой новостью с сотоварищами, решив сбежать при первой же возможности. Но пока дело было плохо. Бурый со своей бригадой абсолютно беспрепятственно шел от деревни к деревне, грабя и поджигая очередные дома. Никакой поддержки со стороны армии, милиции и секретных агентов. Для них, мирных жителей, это означало лишь одно — скорая смерть.

— Ты знаешь этот лес? — обратился к Василю конвоир.

Крестьянин смотрел в лицо ребенка, одетого в мундир, и размышлял, как долго этот юнец протянет на фронте. Он должен учиться, встречаться с девчонками, ходить на танцы. Для вояки он был слишком молодой и субтильный. А сейчас ко всему прочему он еще и панически боялся попасться. А то, что их всех возьмут и приговорят к смерти, — было совершенно точно. Как только службы безопасности найдут банду, они показательно повесят их на первом же суку. Даже если бандитам удастся выбраться из пущи, их ждет военный трибунал. Ему стало жалко поляка. Он кивнул.

— Поедешь первым, — приказал солдат. — Через несколько минут они должны быть у плакучей ивы, на развилке. Знаешь?

Василь глядел на него из-под шапки, покрывшейся инеем. Не реагировал.

— По-польски не понимаешь, кацап? — взбесился партизан и ударил Василя прикладом по лицу.

Это случилось так быстро, что крестьянин не успел увернуться. Он был заторможен от голода, холода и недосыпа. Во рту появился соленый вкус крови, несколько зубов было выбито. Староста упал на спину. Это лишь разохотило вояку. Он бил беззащитного Василя подкованными офицерскими ботинками, отчаянно стараясь замаскировать свой страх. Пострадавший с трудом поднялся, не теряя равновесия от очередного удара. Остальные равнодушно наблюдали за сценой. Ни один из них не хотел разделить судьбу Залусского. Никто не встал на его защиту.

— Я знаю, где это. — Сташек выступил из шеренги. Василь с благодарностью посмотрел на поляка, вытирая текущую из носа кровь. — Можно?

— Трогаемся через три минуты.

Военный разрезал путы на католике, указал место на козлах и удалился быстрым шагом. Когда скрип снега под его ботинками утих, Василь выплюнул выбитые коренные зубы вместе с густой кровью. Он взглянул на остальных возниц, которые, казалось, смирились со скорой смертью. Никто даже и не собирался подстрекать сотоварищей к бунту. Кто-то поделился с Василем остатками табака. Все были голодны. Они не думали, что шарварок продлится больше суток. Янка Коре вынул бутылку с остатками самогона и протянул стоящим рядом возницам. Когда очередь дошла до Василя, он сделал большой глоток, прополоскал рот и проглотил первач. Потом он по-доброму погладил свою кобылу, поправил на ней шерстяную попону и взялся за поводья. Сташек сидел на козлах, пряча голову в овечий воротник плохонькой телогрейки.

Они тронулись по узкой дороге через лес. За ними двигались остальные, всего пятьдесят повозок. Почти все пустые. В них должны были сесть отступающие солдаты Бурого. Только на последней телеге лежал мертвый гонец. Конвоир сначала хотел закопать его где-нибудь в лесу, но потом передумал из страха перед военным трибуналом. Бурый держал своих людей в черном теле. Бригада Раиса славилась наказаниями за нарушение субординации. Командир часто избивал своих солдат, муштровал их до измождения. Любая провинность могла стать для нарушителя смертным приговором.

— Молодец! — Василь похлопал Сташека по плечу, но тот лишь махнул рукой. Тогда Василь наклонился к нему и спросил: — Почему они и тебя взяли? Ни коня у тебя, ни повозки. И не русский.

Сташек пробубнил что-то в ответ, но Василь не понял. Какое-то время они ехали молча. Вдруг Галчинский наклонился к старосте и вытащил из-за пазухи серебряный крест.

— Если вас спросят, то говорите, что вы католик.

Василь удивился.

— Я поляк, но здешний, православный. Когда меня хотели отправить на Беларусь, я отказался. Здесь мой дом. Моя земля. Как я мог оставить все это?

— Значит, погибнешь, староста, — вздохнул Сташек и отвернулся. — Подумай.

* * *

Александр Крайнов, секретарь комитета Польской рабочей партии в Вельске Подляском вышел из поезда в Залешанах и бодрым шагом направился к зданию станции. Приезжая на тайные собрания белорусских конспираторов, он всегда брал у железнодорожников велосипед или, если попадался попутный трактор, садился на прицеп и добирался до Марека Франковского, старосты деревни Зани, занимающего должность начальника управы. До войны Крайнов был портным. И несмотря на то, что со дня освобождения он не сшил ни одной вещи, у него всегда были с собой неоконченные брюки, которые он якобы вез на примерку. В случае проверки он показывал милиции содержимое своего портфеля и начинал причитать, как все дорого, что все нанялись на пилораму в Хайнувке, что швейную машину некому маслом смазать. Ниток и тканей не достать, приходится все заказывать в Варшаве. Что за времена! Эта литания всегда действовала безотказно. Уже через пару минут блюстители порядка были сыты по горло его стенаниями и отпускали восвояси.

Жена смеялась, что эта легенда шита белыми нитками и когда-нибудь его все-таки арестуют. Но он старательно рассказывал ту же байку, даже если это была обычная плановая проверка, лишь предварительно убедившись в том, что прежде не встречал этого милиционера.

— Надо дуть на воду, — пояснял он жене, понятия не имеющей о его политических амбициях. — Мало ли, на кого нарвешься.

Крайнов понимал, что следует соблюдать осторожность. Тем более что под рулоном ткани он вез пропагандистские листовки движения «Свободная Беларусь». Поначалу местные крестьяне старались держаться подальше от политики. Говорили, что их интересует только земля и то, что она производит, потому что земля кормит их, а политика приносит войны. От болтовни хлеба, мяса и денег еще никому не прибавилось. Крайнов не мог с этим согласиться. Он ездил на партсобрания, участвовал в пленумах и выступал на уличных сборищах и вечах. И с тех пор, как он бросил шитье и занялся политикой, в его кладовой мяса стало больше, чем когда-либо. Намного больше, чем в те времена, когда он днями и ночами строчил на машинке.

Сейчас он тяжело вздохнул, вспоминая, как они с Франковским намучались, убеждая упирающийся народ приходить в сельский клуб на собрания. Лишь когда начал активно действовать кружок деревенских хозяек и местное сельпо стало продавать товары в кредит, мужики почуяли выгоду и перестали стесняться. Женщины приходили более охотно. Они пели, листали журналы, делились рецептами. Не далее как неделю тому назад он притащил им на тачке стиральную машину. Неисправную, по правде, но это не имело значения, потому что самый вид технической новинки создал Крайневу репутацию едва ли не небожителя. Он был уверен, что теперь бабы начнут крутить дырки в голове своим мужьям, чтобы те, как можно скорее, записались в партию и электрифицировали деревню.

Сегодня Александр, как всегда, вез в своем портфеле пару новеньких брюк в качестве алиби. На самом деле им с Мареком надо было поговорить о делах.

Им нужны были люди на Хайнувскую деревообрабатывающую фабрику, на которой с трудом удалось подавить забастовку. Тем временем запросы работников все росли. Требовались крестьяне, для которых переезд в город станет повышением общественного статуса. Эти — Крайнов доверял собственному опыту — готовы на все ради карьеры. Особенно те, кто из многодетных семей. Им земли в наследство все равно не достанется, потому что большая ее часть, как правило, переходит к старшему сыну. Жизнь остальных превращается в жалкое существование батрака в родительском доме. Им остается лишь гнать самогон, пить и волочиться за юбками, чтобы хоть как-то заглушить чувство несправедливости и безысходности. Партия же гарантирует жилье и постоянный доход.

Крайнов собирался убедить молодежь уезжать из деревни и тем самым поддержать городской зарплатой хозяйство родителей. Он на самом деле верил, что с приходом народной власти жизнь полностью переменится. Бывший портной уже несколько раз прокатился на «Чайке» с местными шишками, и те пообещали ему, что если и в дальнейшем он будет так стараться, то и сам в скором времени обзаведется авто с хромированными ручками. Проблемы создавали лишь профсоюзы, основанные работниками из Хайнувки, в которые записывались все малоимущие. То есть процентов восемьдесят всех рабочих. Таким образом, Крайнову дали задание заменить возмутителей спокойствия на безземельных хлопов, которым даже и в голову не придет бунтовать против милостивых товарищей.

Велосипед был ржавый и скрипел при каждом обороте колеса. Тонкие шины скользили по обледеневшей дороге. Александр с трудом, заливаясь потом до самых тощих ягодиц, добрался наконец до первых хат деревни Зани. Дом Франковских стоял в самом центре, рядом с клубом. Крайнову оставался еще приличный кусок дороги, но он сильно устал и поэтому слез с велосипеда и решил пройти оставшийся путь пешком. В этот момент он обратил внимание, что во дворах ни души, словно во время чумы.

Окна домов закрыты ставнями. Некоторые хозяева попрятали животных. Подозрительная тишина беспокоила секретаря. Лишь кое-где собаки пытались сорваться с цепей. В окне одного из домов он заметил женщину с ребенком, которая подавала ему какие-то знаки. Он подъехал к ее забору, рядом с придорожной часовней, но она тут же спряталась и плотно затянула шторы. Крайнов прислонил велосипед к забору и продолжил путь пешком.

Он не ощущал холода, так как разогрелся, крутя педали. Чувство голода нарастало, и он рассчитывал на то, что, как всегда, жена Франковского накормит его горячим супом. Пока он думал о тарелке с дымящимся варевом, вдалеке замаячило странное сборище людей. А пройдя еще несколько шагов, он окаменел и моментально потерял аппетит, потому что на противоположной стороне улицы увидел группу вооруженных военных.

Повозки стояли рядком вдоль линии домов. Уставшие возничие повернули головы в его сторону. Только один из них — с сильно покалеченным лицом — подал ему знак, который Александр понял как предупреждение. Секретарь быстро спрятался за кучей хвороста. Место оказалось хорошим наблюдательным пунктом.

Похоже было, что в здании, которое они с Франковским облюбовали в качестве культурно-просветительского клуба, как раз проходит тайное собрание. Крайнов удивился и обеспокоился. Ему об этом ничего не было известно. Вскоре люди вошли внутрь в сопровождении военных. На улице остались только солдаты и дети, которые, пользуясь погодой, играли в снежки. Один из мальчишек случайно попал в спину офицера. Тот повернулся, направил на провинившегося винтовку и сказал только два слова, после которых вся ребятня с криком убежала подальше, к забору. Александр не расслышал слов партизана, но догадался, что дело серьезное и вскоре здесь может случиться что-то плохое. Пригнувшись, огородами, он прокрался к мужикам, ожидающим на своих повозках. Они были промерзшие, осоловевшие. Ни один из них не хотел разговаривать.

— Что тут творится, люди? — Он дернул за рукав крупного крестьянина с разбитым лицом, который производил впечатление главного. Ему показалось, что они уже где-то встречались раньше. Когда мужик подал голос, Крайнов вспомнил старосту деревни Залусское. Василь вышвырнул его из деревни за распространение коммунистических листовок, сказав, что он и его люди в политику не лезут. Они хотят дожить до старости, поднять детей, а не, прежде чем усы осыплются, стать мертвыми героями.

— Франковского разыскивают, товарищ Крайнов. — Василь сразу узнал секретаря. — Вроде как, кто-то из этой деревни донес, что Бурый планирует нападение на Хайнувку. И якобы здесь живет бывший член компартии Западной Беларуси.

— Кто-то из этой деревни? — Александр сглотнул, осмотрелся. — И что, нашли?

Залусский отрицательно покачал головой.

— Люди говорят, что это вранье. Никто тут политикой не занимается. А эти упираются, что здесь действует комитет белорусской партии. Кто-то доносит. Может, вы знаете, кто шестерка? Бурый хочет, чтобы люди выдали этих конспираторов. Иначе всю деревню накажет. Помогите, товарищ. Вы многое можете.

— Не говорите, что видели меня, — прошипел Крайнов и попятился назад, бросив на прощанье: — Я сообщу в соответствующие органы.

Он старался идти спокойно, проходя мимо крестьян. Но, миновав последнюю повозку, бросил сверток с брюками под забор и побежал со всех ног.

— Эй, человек! Ты потерял что-то, — крикнул ему один из мужиков. Он поднял тряпичную сумку. Листовки рассыпались. Несколько штук понес ветер, что сразу же заметил один из солдат и направился в сторону обнаружившего находку.

Александр не слушал. Даже не оглянулся. Он схватил велосипед и крутил педали, чтобы как можно быстрей оказаться подальше от Заней.

Часом позже, уже добравшись до железной дороги, вдалеке на небе он увидел оранжевое зарево. Деревня горела. Что ж, все ясно.

Александр отвернулся от окна, уселся поудобнее и принялся читать свежий партийный бюллетень. Однако мысли его были заняты совсем другим: мысленно Крайнов составлял рапорт, тем же вечером телеграфированный начальником станции в комендатуру службы безопасности Хайнувки. Ответный приказ пришел незамедлительно. Молчать. Власти обо всем проинформированы. Ситуация под контролем. Крайнов наконец вздохнул с облегчением.

— Мне сегодня крупно повезло, — сказал он жене, вернувшись домой. В избе было тепло, в печи горел огонь. — Ох, голодный я как волк.

Вскоре перед ним появилась тарелка грибного супа. Типичный для этих мест кисловатый вкус ему придавали несколько капель яблочного уксуса, который жена делала сама. Такой суп варят только в этом районе Польши.

— Как дела у Марека? — спросила жена. — Дети здоровы?

— Да, да, — кивнул он и шумно хлебнул. — Все по-старому.

* * *

Огонь пожирал соломенную крышу хаты Залусских. Ветер мгновенно распространял пламя на остальные постройки. Не прошло и трех часов, как самая богатая деревня в округе запылала словно факел. Небо, до самого леса, освещало оранжевое зарево. Зарницы этого года войдут в историю Польши навсегда и останутся для здешних жителей чудовищным воспоминанием.

Перед калитками всех православных домов стояли солдаты с винтовками. Им было приказано стрелять в выбегающих из домов погорельцев. Все люди Бурого получили по упаковке спичек. Реактивными патронами и огнеметами поджигали поочередно каждый дом. Огонь пожирал только дома белорусов. Бурый распорядился поляков оставить в живых. Ветер усиливался, поэтому поджигать не стали и соседствующие с католиками дворы. Поляки должны были выжить, а белорусы остаться в этой земле навсегда.

Катажина велела Ольге и Дуне влезть под кровать. Сама же обернулась самой толстой периной и смотрела, как пылают ставни. Она не решилась лезть под кровать, так как не была уверена, что сможет потом из-под нее выбраться. Живот был уже слишком большой. Пол-лица у нее было обожжено, но она не чувствовала боли. Только страх.

В помещении стояла адская жара. Дым наполнял его до самой крыши. Когда перестало хватать воздуха, она прошла в кладовку и выбила табуреткой окно под потолком. Встав на маслобойку, вынула осколки стекла из рамы. Потом выволокла полуживых сестру и дочь из-под кровати и сказала им прыгать.

Ольга первой бросилась спасаться. Однако после нескольких безуспешных попыток протиснуть в маленькое окошко широкие бедра ей пришлось влезть назад. Худая, как жердь, она все-таки была сформировавшейся женщиной.

— Я не хочу так умирать, — заскулила она.

— Молись, — крикнула Катажина. — Громко!

— Это ничего не даст! — сдалась сестра. Она опустилась на пол и начала выть словно зверь. — Они убьют нас!

— Бог спасет, если веришь. Отче наш… Верую… Иже херувимы…

— Не верю, — простонала Ольга и впала в ступор.

У Катажины не было сил уговаривать сестру. Она подсадила дочку. Дуня без труда проскочила через небольшое отверстие. Сев на раме, она вопросительно смотрела на мать. Не плакала.

— Прыгай! — приказала Катажина, и тут же добавила уже спокойней: — Это только кажется, что высоко.

Девочка мягко приземлилась в снежный пух. Мать снова встала на маслобойку и высунула голову через окошко.

— Вот молодец, — улыбнулась она, после чего указала на лес: — Беги, Дунечка! Как можно дальше отсюда.

— А ты? — Нижняя губа малышки начала дрожать. — Я одна боюсь.

— Я найду тебя возле плакучей ивы, — спокойно ответила Катажина. Она едва сдерживалась, чтобы не зарыдать. — Спрячься в шалаше. Если встретишь людей, говори по-польски, не по-нашему. Поняла?

— Мамочка! — вдруг закричала девочка и резко бросилась вверх, пытаясь влезть назад по стене дома. Маленькие руки тщетно пытались схватиться за бревна. Ножки в валенках упорно съезжали вниз. — Я хочу с тобой!

— Дуня! — прикрикнула на нее Катажина и пригрозила пальцем. — Папа будет недоволен, если узнает, что ты не слушаешься. Убегай и спрячься в лесу! Ну же! Быстро!

Девочка все еще колебалась. Она вытирала заплаканное лицо рукавом шубы. Потом, хлюпая, подняла с земли шапку.

— Я хочу с тобой.

Катажина почувствовала, как по ее лицу все-таки потекли слезы. Она больше не могла сдерживать их. Голос ее задрожал.

— Я с тобой, Дунечка, — заверила она. — Я всегда буду с тобой. Я стану твоим ангелом-хранителем. И никому не дам тебя в обиду. Ну, давай, щавлик, убегай. — Она грустно засмеялась, чтобы скрыть отчаяние. И добавила несмотря на то, что не верила в это: — Скоро увидимся в шалаше. Я приду и уже никогда не оставлю тебя. Обещаю.

К счастью, девочка поверила матери и побежала. Спотыкаясь о сугробы, падала, но вставала и двигалась дальше. Вдруг раздался выстрел. Катажина замерла. Потом высунула голову, как можно дальше. За углом хаты она увидела молодого солдата. Тот стоял на широко расставленных ногах, с папиросой в зубах и целился в Дуню, словно в убегающую лань. За его спиной стояло еще несколько человек, радостно наблюдающих за показательными выступлениями своего приятеля.

— Беги, Дунечка! — крикнула Катажина и закашлялась, потому что весь дом уже был наполнен дымом. Она прошептала почти беззвучно: — Я люблю тебя. — А потом начала тихо молиться, даже на мгновение не спуская взгляда с убегающей дочери. — Святая Анна, защити ее. Не дай в обиду. Святая Анна, мать Божьей Матери, спаси нас.

Раздался очередной выстрел. Катажина прикрыла глаза. Слезы лились ручьями. Лицо ее было искажено гримасой отчаяния.

— Возьми меня, — умоляла. — А ее спаси.

Она открыла глаза. Солдат лежал на снегу, пылая, словно живой факел. Его сотоварищи пытались потушить на нем огонь, но у них это не получалось. Поврежденная винтовка лежала у его ног, магазин стал похож на распустившийся цветок. Видимо, взорвался во время второго выстрела. Вояка скулил от боли, издавая последние вздохи. Дуня, целая и невредимая, исчезала в пуще.

— Слава тебе, Господи, — шепнула Катажина. — Во веки веков. Аминь.

Убедившись, что солдаты не остановили ее дочку, она повернулась к сестре. Ольга лежала, свернувшись в клубок, отравленная дымом, еле живая.

— Вставай, Оля! — Она резко потрясла сестру. Сунула ей в руку громничную свечу. Сама же вытащила покрытую паутиной католическую икону Ченстоховской Богоматери, которая досталась им в наследство от одной из доярок, работающих еще до войны у них в хозяйстве. — И ни слова по-нашему, — прошептала она сестре. — Как выйдем, сразу иди налево, к Мацкевичам. Пусть спрячут тебя. Я отвлеку солдат. Не будут же они стрелять в беременную.

Они вышли через главную дверь прямо на солдат Раиса. Ольга прошмыгнула так, как и сказала ей Катажина. Солдат, охраняющий дверь, был слишком удивлен, чтобы отреагировать, так как сосредоточился на беременной с католической иконой.

— Белоруска? — Он почти вырвал у нее из рук Богоматерь. Посмотрел.

— Полька, пан, — заявила Катажина и покраснела до самых кончиков ушей. Врать она никогда не умела. — Спросите у пани Мацкевич, она католичка.

А потом начала проговаривать вслух праздничную молитву к Громничной Богородице. Растерявшийся солдат пялился на ее огромный живот. В конце концов дал ей пройти. Она встала у забора вместе с остальными спасенными. Наклонила голову и посмотрела на целый ряд тел, которые лежали в неестественных позах, большинство спиной вверх. Она не видела лиц убитых, но головы их были разбиты пулями, камнями, палками.

Одного она узнала. Это был ее ровесник, Янек Карпюк. Они учились в одном классе. Во времена ее девичества вместе ходили на танцы. Из них могла бы получиться прекрасная пара. Все думали, что она выйдет за него замуж. Видимо, он только что получил удар штыком. Глаза еще были широко раскрыты, из живота текла густая кровь. Она булькала и быстро впитывалась в снег. Катажина едва сдерживала крик. Она видела, что Янек еще жив. Он наверняка еще все слышал, так как был в сознании. Первая помощь спасла бы ему жизнь. Янек пошевелил руками, глядя на нее, но был уже не в состоянии что-либо сказать. А она не могла ему помочь. Даже не могла подойти к нему, чтобы подержать за руку в последние секунды его жизни.

— Господи, помилуй, — прошептала она себе и подняла глаза к небу. — Спаси Дунечку. Не допусти, чтобы с ней случилось что-то плохое. Спаси и сохрани.

Солдаты искали оружие. Они по очереди подходили к каждому и уводили на допрос. Катажина почувствовала, что ее тошнит. Если бы она выдала соседку, то они оставили бы в живых остальных жителей деревни. Когда наконец пришла ее очередь давать показания, она не смогла донести на Мацкевичей, а лишь покачала головой, что ничего не знает. Оглянулась. Их дом был еще цел. Под можжевельником все так же лежали тыквы. На Мацкевичах ни царапины. Они католики. Катажина подумала, что Бурому даже в голову не придет искать у них.

Спустя мгновение солдат подтолкнул к ней женщину с искаженным от бешенства лицом. Солдат держал ее мертвой хваткой.

— Пусти, сволочь! — крикнула соседка.

Катажина узнала Беату Шиманскую, дочь старого Мацкевича. Это их тыквы они с Ольгой сегодня снимали с чердака. Еще позавчера ее сын играл с Дуней в доме Залусских, пока Беата ходила в костел. Они знали друг дружку с самого детства, хотя Кася была постарше, а до войны считалась самой богатой во всей деревне — женой старосты. Она сшила Беате свадебное приданое и не взяла за это ни гроша. В качестве благодарности Беата иногда помогала ей с Дуней. Сама она долго не могла родить. Однажды, когда Мацкевичам не хватило мяса, чтобы дожить до весны, Катажина попросила мужа отдать им свиной бок из зимних запасов и ни разу не напоминала о возвращении долга. Сейчас она с надеждой улыбнулась соседке.

— Это полька? — Солдат обратился к Беате, указывая на Залусскую.

— А она так сказала? — неприятно усмехнулась соседка.

— Ах ты, кацапка! — замахнулся солдат и приблизился к Катажине, но ударить не решился. Прищурив глаза, он приставил штык к ее подбородку.

Катажина гордо подняла голову.

— Здесь моя земля. Здесь Польша, и я отсюда.

Он смерил ее взглядом.

— Ваша земля, кацапы? Здесь? — Он направил палец вниз. — Значит, здесь вы и останетесь. В своей земле. Навсегда.

Подошло несколько офицеров с группой солдат. Один из них вышел вперед, вынул из кармана помятый листок бумаги. Видимо, это командир. Может, и сам Ромуальд Райе. У него были эполеты и офицерские нашивки на лацканах. Глубоко посаженные глаза и квадратная челюсть делали его лицо мрачно выразительным. Вдруг сзади, в третьем или четвертом ряду, Катажина увидела Сташека Галчинского. Он был одет в штатское, но, видимо, принадлежал к бригаде, общался с партизанами на равных. У Катажины появилась надежда. Она всматривалась в Сташека, гипнотизируя его взглядом, но он никак не показал того, что они знакомы. Не встал на ее защиту. Даже слова не сказал.

— Акула. — Услышала она голос второго военного. Он был выше ростом, с густой щетиной на лице. — Оставь ее. Она ждет ребенка.

Бригада вела перед собой, словно заключенных, группу мужчин. На головах у них были ушанки. Один из них был в одном белье. Руки и ноги связаны, как у раба. Он мог передвигаться только очень маленькими шажками. Солдат, сопровождающий его, то и дело подталкивал его дулом автомата. Лицо заключенного представляло собой кровавое месиво. С такого расстояния Катажина не могла рассмотреть его черт, но по сгорбленной фигуре и походке она поняла, что это не ее муж. Василь шел бы гордо, прямой как струна.

Акула с серьезным видом зачитал приговор и выстрелил мужчине в голову, словно забил гвоздь. Так же он поступил с остальными шестерыми. Катажина даже на секунду не подняла головы. Не издала ни единого звука. Она молилась и смотрела в сторону леса, в котором спряталась ее дочь. На лицах некоторых убитых, падающих у ее ног, навсегда осталась гримаса удивления. Тех, что еще двигались, военные званием пониже добивали палками, камнями, реже пулей в живот. Им было жаль патронов на православных деревенских мужиков.

— Это кацапка. — Солдат, который охранял дом Залусских, указал на Катажину. — Соврала.

— Это русская, — поспешно подтвердила Шиманская. — А ее сестра спряталась у меня во дворе за хворостом. Она там! — и показала соседние постройки. В этот момент Ольга начала убегать.

Катажина не могла поверить, что соседка способна на такую подлость. Она смотрела в глаза Шиманской, ощущая, как ненависть наполняет все ее существо. Дитя в животе вело себя на редкость спокойно. Катажина подумала, что ребенок, возможно, уже задохнулся от дыма и страха и Бог забрал его к себе. Катажине вдруг стало спокойно. Она была готова умереть.

— Пусть идет, — решил Бурый. — У нас еще полно работы. Поехали.

Вдруг в спину Акулы попал снежок. Раздалось хихиканье. Все замерли. Катажина заметила двух мальчишек, спрятавшихся за забором во дворе Шиманских.

— Я тебе дам, лоботряс! — крикнула Беата. Бурый подозрительно посмотрел на нее. — Извините, это всего лишь дети. Мы католики.

— Мама! — раздалось со стороны дороги.

В их сторону бежал мальчик. Очередной снежок. Смех. Акула поднял автомат. Катажина заметила это движение первой и рванула в сторону ребенка. Пока бежала, она уже поняла, что это не Дуня, а соседский мальчишка, но не смогла остановиться и оказалась на линии огня.

Выстрел раздался неожиданно. Катажина схватилась за живот и стала медленно оседать вниз. В последнюю секунду она оперлась рукой о землю и перевернулась на спину. Над ней было затянутое дымом небо. Она не чувствовала холода. Снег приятно охлаждал ожоги на лице и ладонях. Был мягкий, как новая перина.

Мальчик не успел добежать, также сраженный точным выстрелом. Катажина боковым зрением видела оружие в руках Сташека. Казалось, что он сам был в шоке от произошедшего. Один из солдат сразу же забрал у крестьянина пистолет. Остальные рассмеялись, похлопывая Галчинского по спине.

«Дунечка, — подумала Катажина перед смертью, прежде чем заснула навеки, — я буду твоим ангелом. Помни».

Раздалась автоматная очередь. Стоящие у забора люди падали один за другим. После убийства беременной и ребенка бригада вынуждена была избавиться от свидетелей.

Дуня слышала все эти выстрелы вдалеке. Она спряталась в землянке, в молодом сосновом бору, свернувшись в клубок. Она просидела там до самого утра. Ей очень хотелось к маме, но сил не было даже на то, чтобы просто пошевелиться. Девочка ждала, что Катажина придет к ней, утешит и обнимет. Она плакала тихонько, пока не уснула от усталости. Проснувшись рано утром, окоченевшая, пошла через поле домой.

Их двор был выстлан человеческими телами. Их складывали у забора и погружали на повозки. Дуня нашла Катажину. Та лежала на боку, вдалеке от остальных мертвых тел. Глаза направлены в небо. Приоткрытые губы словно улыбались. Девочка легла на снегу рядом с матерью и прижалась к холодному телу.

Под можжевельником у Мацкевичей возвышалась гора желтых, как золото, тыкв.

* * *

Сташек стоял под березой в урочище, называемом «Под плакучей ивой» и ждал своей очереди. Возницы падали один за другим. Все было просто и ясно. Бурый зачитывал приговор, а солдаты добивали крестьян камнями, палками, прикладами. Реже — тратили патроны на головы гражданских. Когда подошла очередь Василя, Бурому пришлось вмешаться. Староста боролся как лев, чуть не выцарапал глаза одному из солдат. В конце концов он получил пулю в живот и контрольный удар прикладом по голове. После этого кацап не смог подняться.

Сташеку не верилось, что кто-то, хоть бы всемогущий Господь Бог намерен его спасти. Деревня Старые Пухалы находилась неподалеку. Ее жители наверняка слышали отголоски выстрелов, стоны умирающих. Скорей всего, они видели и остаток бригады Раиса. Никто не пришел на помощь. Никто не высунул нос из своей хаты. Еще час назад Сташек лично углублял землянки, в которых зимовали овощи жителей близлежащих деревень, а сегодня в них упокоится навеки прах убиенных. Опершись на лопату, Сташек вглядывался в стоящих вдоль забора мужиков и был не в состоянии произнести хотя бы один канон погребальной молитвы.

Руки его были в гноящихся пузырях, лопающихся и превращающихся на морозе в безобразные орнаменты. Боли он не чувствовал. Происходившее вокруг казалось ему страшным сном. Он растопырил пальцы и повернул ладони тыльной стороной вниз. Его удивило то, что эти руки, еще недавно подававшие ксендзу чашу с облатками во время богослужений, ничем не отличались от нынешних, на которых была кровь невинных людей. Того ребенка, в которого он выстрелил случайно, от страха. Пистолет оказался в его руках впервые в жизни. Он попросту нажал на спуск. Мальчик согнулся пополам и упал ничком. Тех белорусских конспираторов, на чей дом он указал, хотя вовсе не был уверен в том, что они осведомители госбезопасности. И сотен человек, погибших во время кровавого шествия бригады Бурого по белорусским деревням. Так не должно было случиться. Сташек хотел лишь слегка отомстить за кровную обиду, нанесенную ему Миколаем, за унижение перед Ольгой. Но брата девушки так и не нашли. Может, он сгорел живьем в каком-нибудь сарае, а может, скрылся где-то в лесной глуши и переждал погром.

Теперь Сташеку хотелось лишь, чтобы кто-нибудь довел дело до конца, потому что сам он будет не в силах затянуть петлю на ветке и сунуть в нее голову. Он уже не верил ни в Бога, ни в отчизну, ни в какую бы то ни было честь. Это был не героизм во имя высоких целей, а жестокая, бессмысленная расправа над невинными людьми. Именно так он это видел.

В банде Бурого были католики, православные и два еврея. Все они воевали за независимость Польши. Боролись с коммунистами. Им повезло — они свято верили в свою правоту. Смерть врагам отчизны. Польша для поляков. Этими простыми лозунгами они оправдывали свой садизм. Сташека они считали трусом, хотя — факт — чистокровным поляком, пусть сами были первостатейным отребьем.

По окончании расправы все пятьдесят тел пинками столкнули в землянки, словно мешки с картошкой. Сташек не смотрел на это. Он сел на корточки и ковырял землю. Один из возниц уронил складной нож в деревянной оправе, торчавший теперь острием вверх, словно укол совести. Человек не успел пустить нож в дело. Нож был чистый, острие сверкало на солнце. Сташек поднял его и вгляделся в слова, выжженные кириллицей на деревянной ручке: «Хлеб наш насущный». Сташек подумал, что кто-то сделал этот нож, чтобы резать им хлеб, а не человеческие тела. И, даже имея его при себе в чрезвычайной ситуации, не смог воспользоваться, чтобы защитить себя. Галчинский сжал ладонь на рукоятке и без колебаний вырезал на одном из деревьев православный крест. В это время к нему подошел Бурый. Сташек резко повернулся, заслонил собой вырезанный крест и направил нож на Раиса. Неуклюжая попытка нападения лишь развеселила командира.

— Сожги это. — Бурый сунул Сташеку в руки грязный сверток.

Галчинский опустил нож. Он смотрел на Раиса и понимал, что не сможет причинить ему вреда. Ему хотелось жить. Любой ценой. Мундир Бурого был весь в маленьких кровавых точках. Кое-где виднелись фрагменты мозга, волос жертв. Райе отряхнулся, словно это были крошки, оставшиеся после завтрака, поправил съехавшую фуражку. Герб опять принял правильное положение. Кто-то подал ему шинель, прикурил сигарету. Бурый выпустил дым носом и сказал:

— Ты никогда никому не скажешь, что здесь произошло.

— Так точно, — автоматически ответил Сташек и с удивлением посмотрел по сторонам, искренне удивляясь, что не разделит судьбу погибших. Он хотел спросить, почему его оставили в живых, но не успел.

— Эта кровь пролита за отчизну. Тебе будет прощено.

— Я буду молчать, — поклялся Галчинский.

— Ты должен молчать, — признал Бурый. — Все мы видели, как падал тот ребенок. Это была ненужная жертва. Но на совести каждого из нас есть такие. На войне как на войне.

Потом Сташек показал им безопасную обратную дорогу через лес и смотрел, как они уезжают. Никто не разыскивал банду. Ни погони, ни милиции. Когда люди Раиса исчезли за горизонтом, он разжег костер и заглянул внутрь пакета, завернутого в макатку с белорусским орнаментом. Высыпал в огонь документы убитых возниц. Полностью сгорел лишь один — Залусского. Остальные Сташек вытащил из огня в последний момент. У этих только чуть обгорели обложки. Он опять завернул их в полотенце вместе с найденным ножом и двинулся пешком домой, в свою деревню. Он чувствовал, как сверток жжет ему грудь, но шагал дальше.

Сташек шел два дня. Спал в лесу. Во рту за все это время не было ничего, кроме снега, но он не чувствовал голода. Добравшись до деревни, он увидел пепелище. В соседнем селе люди окружили его и, перебивая друг друга, начали рассказывать, что произошло. В толпе погорельцев он заметил Миколая Нестерука и отвернулся.

Матери Сташек сказал, что Бурый отпустил его еще перед задержанием возниц. Он соврал, что командир 3-й Вильнюсской бригады помнил его отца с фронта. Мать плакала, слушая рассказы о героических подвигах своего мужа, но запретила кому-либо об этом рассказывать.

— Сейчас это не в чести, — пояснила она.

Неделей позже Сташек принимал участие в общем тайном богослужении католиков и православных в память о невинных людях, погибших в окрестностях Хайнувки. Власти города оказали помощь жертвам погрома. Сташека похлопывали по плечу как единственного выжившего мужчину в Залусском и соседних деревнях. Небольшую группу детей и женщин, которые тоже уцелели и были наследниками сельскохозяйственных земель, расселили по другим деревням и помогли построить дома. Некоторые, в том числе и сам Сташек, переехали в город и получили работу на хайнувской пилораме. Возниц никто не искал. Никто о них не говорил. Сташек тоже старался забыть о массовой казни под Пухалами.

Землянка, в которой жили они с матерью, заросла травой этим же летом. Изумрудный ковер достигал щиколоток Сташека, когда Анеля Бондарук, дочь директора хайнувской школы, подошла к нему на партийном торжестве и шепнула, что, если он захочет, то они могут когда-нибудь пойти в кафе-мороженое. Сташек захотел. Следующее воскресенье обещало быть жарким. И было таким. Анелю не смущали никчемный рост Сташека и его косой глаз.

* * *

Розыск бригады Бурого начался только в конце марта. Самого командира и нескольких его ближайших соратников, в том числе Акулу, органы госбезопасности задержали на юге Польши через два года, в ноябре. В то время Сташек уже был мастером лиственного цеха на хайнувской пилораме. У него в подчинении были семьдесят рабочих из близлежащих деревень, которым он лично помог получить эту работу. Они были очень благодарны Галчинскому и на каждые именины приносили ему горилку, которую он выпивал после работы в полном одиночестве. Несколько месяцев спустя они с Анелей переехали в служебную квартиру и успели сделать ремонт до рождения сына. Мальчика назвали Петром. Тесть предложил дать внуку его фамилию. Белорусская фамилия в этих местах была более уместной. Сташек был не против. Еще через год из их квартиры исчезла буржуйка, которую заменила кафельная печь, что в те времена считалось особым шиком.

Когда Петр пошел в первый класс, на новых географических картах больше не значилась деревня Залусское. Остатки домов погорельцев люди разобрали на дрова. Выжившие после погрома жители деревни поселились в соседних селах. На месте Залусского осталась только утоптанная земля.

* * *

Хайнувка, 2014 год

Люди шли живой цепью с интервалом в три метра. Пробирались сквозь кусты и лесную чащу. Большинство освещало себе путь мощными фонариками. Кто смог, притащили в лес топливные генераторы. На полянах было светло как днем. Ничего не понимающие животные то и дело проскакивали у ног. Несколько пьяных свадебных гостей едва не пострадали от стада лосей, ослепленных ярким светом.

Полиция разогнала толпу во избежание паники. Кроме добровольцев вызвали еще команду МЧС из области. Помощь пришла и из соседнего района. К поискам подключились пожарные, скауты-харцеры и все добровольцы из гостей. Пиротехники выпускали в небо осветительные ракеты. Девушка словно сквозь землю провалилась.

К рассвету комплекс, в котором проходил банкет, опустел. Люди разошлись по домам.

Возвращающийся на базу патруль в районе Черленки обнаружил брошенный голубой «фиат-уно». Правое переднее стекло автомобиля разбито. Сиденье пассажира забрызгано кровью. На полу найден наряд невесты.

Джа-Джа сразу узнал авто. Оно принадлежало профайлеру, которую он вчера отпустил из участка с временными документами, чтобы она могла доехать до отеля. Он решил помалкивать. Чуть позже по рации ему сообщили, что в нескольких километрах найдена привязанная к дереву женщина, без сознания. Она избита, в одном белье и с кляпом во рту. Но жива. Предполагалось, что она могла стать свидетелем похищения. Джа-Джа приказал не прекращать поиски, сам же срочно поехал в больницу. Он был уже почти у цели, когда позвонила Романовская:

— Очкарик нашелся.

— Ты арестовала его?

— Помнишь тачку, которая в девяносто девятом исчезла вместе с Ларисой Шафран?

— Та белоруска? Вторая женщина Бондарука?

— Машина сейчас черная. Без номеров. Но техники обнаружили под обивкой дверцы старые следы от пуль. Калибр совпадает.

— Вызывай область.

— Я уже позвонила. Они отправляют к нам спецгруппу.

* * *

Петр стоял у окна, наблюдая за восходом солнца, когда домработница объявила о прибытии тещи. Этой ночью свежеиспеченный муж не сомкнул глаз. Пятнадцать минут назад он переоделся в желтый свитер и удобные брюки. Под глазами залегли тени. За одну ночь он постарел на десять лет.

— Вернется, — сказала вместо приветствия Божена.

Он указал на кресло. Она бессильно плюхнулась в него. Платье из тафты было помятым и грязным. Ей некогда было переодеться, так как она принимала участие в поисках вплоть до самого последнего момента. Петр бросил ей спецовку с эмблемой, на которой пересекались электропила и елка, — такие униформы выдавались всем его работникам. Пани Бейнар с облегчением надела куртку, застегнув молнию до самой шеи. Несмотря на это, она все равно дрожала. Зять подал ей старый клетчатый плед. Она хорошенько укрыла им ноги.

— Чаю?

Божена покачала головой.

— Вернется или приведут силой. Хлопцы найдут ее, — еще раз пообещала Божена.

Он сел напротив. Кивнул домработнице. Та подала заваренный чай и варенье. Бондарук положил в чашку несколько ложечек и тщательно размешал.

— Не так мы договаривались.

Она склонила голову.

— Я знаю, что это не твоя вина. — Он подвинул чашку в ее сторону. — Ты замерзла. Выпей.

Теща с благодарностью посмотрела на него, но он отвернулся к окну.

— Землю можешь оставить себе, — сказал он. — Деньги тоже. Но остальные пункты нашего договора уже неактуальны.

Божена хлебнула чаю. Кипяток обжигал губы.

— Ее найдут. А люди забудут.

— Я не забываю, — перебил он ее. — Вовсе не обязательно со мной жить, раз она этого не хочет. Достаточно было просто сказать. Никто не заставлял ее выходить замуж.

Он говорил спокойно и доходчиво. Тоном, не терпящим возражений. Божена не смела перебивать.

— Объяви, что я назначил вознаграждение. Пятьдесят тысяч, если она найдется живой. Ты заплатишь. Из тех денег, которые я тебе дал. Если появится до завтрашнего утра, я поговорю с ней. И позволю достойно уйти. Деньги заберешь себе. — Он сделал паузу и налил себе чаю. Руки его дрожали. В свою чашку он не добавил варенья. Хлебнул глоток несладкой заварки и закончил:

— Мертвая она для меня не представляет никакой ценности.

Божена настороженно уставилась на него:

— Мертвая?

— Я просил не так много: только лояльность. Верности не требовал. Твоя дочь могла кататься как сыр в масле. Но выбор сделан. Она выставила меня на посмешище, поэтому супругами мы уже не будем.

Божена поставила чашку на блюдце. Нижняя губа ее дрожала. Глаза опасно остекленели.

— Что ты с ней сделал?

— Можешь идти, — приказал он. — Нам предстоит тяжелый день.

Когда она ушла, Петр лег на диван и накрылся с головой тем самым пледом, под которым только что грелась мать Ивоны. Из-под клетчатого одеяла высовывались только босые стопы. Он не собирался спать. Думал. Лежал так, с открытыми глазами, добрый час. Потом встал и направился через главную дверь в гараж. Три его новеньких автомобиля стояли на своих местах. Четвертое место, в глубине помещения, единственное с отдельным выездом, было пустым. Лишь в самом центре осталось жирное пятно. Он присел, растер жидкость между пальцами и понюхал. Масло или тормозная жидкость. Бондарук осмотрел подъезд к гаражу. Водитель трогался резко, так как на полу остались следы шин. Он подошел к воротам — замок перепилили ножовкой.

Петр снял его, сунул в карман и повесил новый. Потом он вернулся в дом, отпустил помощницу, щедро ее вознаградив, и поехал на работу. Несмотря на то что на фабрике не было ни души, ему хотелось поработать. По дороге он сделал несколько звонков. Одним из самых важных был вызов нотариуса.

— Я хочу изменить завещание, — сказал он, натачивая топор. — Это займет несколько часов. Приезжайте один. Никаких свидетелей. И возьмите все печати.

Бондарук вошел в дровницу и рубил дрова, пока не выбился из сил.

* * *

Ей наложили гипс и велели лежать. Сделали рентген, обработали раны на голове. Все было не так плохо. Кто-то привез ее вещи. Чемодан был открыт, ноутбук на месте. Она проверила пароль. Попыток взлома не было. Она как раз переодевалась из больничной пижамы в свою одежду, когда вошла медсестра.

— Позвольте измерить вам давление.

— Я нормально себя чувствую, — буркнула Саша, напяливая джинсы. У нее не получалось застегнуть их одной рукой. Медсестра подошла и помогла ей.

— У меня в чемодане должна быть расческа. Вы не могли бы подать ее мне?

Сестра стала услужливо перебирать ее пожитки.

— Может, в косметичке, — подсказала Залусская.

— Вам еще нельзя подниматься, — предупредила медсестра. — После сотрясения мозга следует лежать.

Саша не отреагировала. Здоровой рукой она пыталась расчесать спутанные волосы. Наконец медсестра нашла в боковом кармане чемодана расческу с надетой на нее резинкой, украшенной стеклянным единорогом. У Саши сжалось горло, ей надо было как можно быстрей позвонить дочери.

— Полиция хочет поговорить с вами. Они сейчас будут, — сказала медсестра, расчесывая Саше волосы.

— Соберите мне волосы в хвост, пожалуйста, — попросила Саша.

Ей вдруг стало хуже, и она опустилась на кровать.

Медсестра потрогала ее лоб.

— У вас температура. Я принесу жаропонижающее.

Она подняла одеяло и расправила простыню.

— Лягте, пожалуйста, — сказала она.

У Саши не было сил, чтобы раздеться. Она легла и закрыла глаза. Казалось, что совсем ненадолго, но, когда она проснулась, за окном уже смеркалось. В дверях стояла женщина. Залусская сразу узнала короткостриженную спутницу полицейского со свадьбы. Рядом с ней был молодой сотрудник в форме. Тот самый, которого сын Франковского отправлял за пледом.

— Начальник местной полиции, Кристина Романовская, — представилась комендант. — Как вы себя чувствуете?

— Я себя вообще не чувствую, — пробормотала Саша. У нее не было сил изображать бодрость.

— Догадываюсь. Но у нас мало времени. Надо поговорить.

Залусская лишь кивнула. Она все понимала. Чуть поднявшись на здоровой руке, она дала понять, что к допросу готова.

— Я не видела его лицо, — сказала она. — А то, что там произошло, я описала полицейскому в машине скорой помощи. Надеюсь, это как-то помогло.

— Он передал мне каждое ваше слово, — подтвердила Романовская и указала на стоящего рядом молодого полицейского. — Лейтенант Кароль Супричинский, наш художник. Это приказ из областного управления. Вы в курсе, как все это происходит. Я понимаю, что вы не сможете узнать преступника, но нам нужно оформить все подобающим образом.

Саша приложила здоровую руку ко лбу. Она сама искала приключений на собственные ягодицы. А кто ищет, тот найдет. Сегодня утром ей следовало быть в Гданьске, на экзамене по стрельбе. Проспав весь день, она даже не позвонила Духу. Все подумают, что Залусская струсила. Она была в бешенстве.

— Худощавый, около ста семидесяти сантиметров. Черная маска. Народный костюм. Мотоциклетные перчатки, — повторила она ранее данные показания.

Художник показывал ей очередные модели лица. Она не могла выбрать. Под маской мог скрыться кто угодно. Она очень точно описала глаза нападавшего, хотя эта деталь вряд ли поможет следователям.

— Светлые, скорей всего, зеленые, если это были не линзы.

Белые ресницы, видимо, блондин. Сомневаюсь, чтобы они были осветлены.

Получалось, что профайлер — не самый лучший свидетель. Но, к сожалению, единственный. Теперь ей не дадут жизни на протяжении всего следствия.

— Второго нападавшего я не видела, — продолжала Саша. — Он атаковал меня сзади и должен был быть намного ниже и слабее меня. Первый раз он промазал. Лишь наклонившись, я получила удар в висок. Мне кажется, что это могла быть женщина. В туфлях на шпильках.

— Женщина? — Романовская что-то записала в блокноте и подняла голову. — Какие-то детали?

— Скорей всего, миниатюрная. — Она постучала по своему гипсу. — Вбила каблук мне в ладонь. Так мне тогда показалось. Она была не очень тяжелая.

— А машина?

— Черный «мерседес». Не новый, но в хорошем состоянии.

— Модель, называемая «очкариком», — зачитала из протокола Романовская. — Вы уверены?

Саша подтвердила.

— Характерные фары. Они были включены, когда он гнался за девушкой. Номеров я не записала.

— Потому что их не было, — усмехнулась Кристина.

Саша нахмурила брови.

— Я не обратила внимания. Все продолжалось максимум десять минут.

— Машина у нас. Там пробит масляный резервуар. Потому он и встал.

Романовская отправила художника. Сама же осталась. Саша напряженно вглядывалась в комендантшу.

— Какова на самом деле цель вашего приезда в наш город?

Профайлер замялась.

— Это личное, — отрезала она. — В это время я должна была уже праздновать возвращение на службу. Но сижу вот, как обычно, по уши в дерьме.

На лице Романовской не дрогнул ни один мускул. Она закрыла блокнот, взглянула на часы.

— Как вы считаете, мог ли нападающий быть пожилым человеком? Например, за шестьдесят?

— Сомневаюсь, — уверенно заявила профайлер. — Он был сильный, спортивного телосложения. Под тонкой рубахой прощупывался упругий бицепс. Думаю, ему лет тридцать, максимум сорок. Точнее сказать не могу, так как он был в маске. — Саша опустилась на подушку. Она чувствовала себя разбитой. — Но это вряд ли был ревнивый муж, если вы на него намекаете. Я видела Бондарука, или как его там, с близкого расстояния. Мы целый час сидели за одним столиком в ресторане «Лесной дворик».

Романовская нахмурила лоб.

— Случайное знакомство, — пояснила Саша. — В субботу, около трех часов дня. Я заканчивала обед, когда он пришел, чтобы напиться. Мы разговаривали какое-то время. Кажется, он был в депрессии и совсем не походил на счастливого молодожена. Скорее, готовился к собственным похоронам. Но на свадьбу меня пригласил. Я отказалась, так как тогда понятия не имела, что попаду в эти места. Я вообще не подозревала, кто этот человек.

— Значит, вы считаете, что это не мог быть он? — комендант с трудом скрывала волнение.

— Я этого не говорила, — быстро ответила Саша. — Окончательно подтвержу на опознании. Если он согласится на следственный эксперимент. Вы же понимаете. У меня головокружение. Думаю, что я вполне могу что-то упустить. Если я что-нибудь вспомню, то обязательно сообщу.

— Так или иначе, нам придется допросить вас еще раз.

— Знаю. — Саша нахмурилась.

— Мы ждем спецгруппу из области. До этого времени расследуем дело своими силами. А девушка?

— Я не уверена, что это была женщина, — уточнила Саша. — Это мог быть и мелкий мужчина, намного ниже меня ростом. Когда мне вбили что-то в ладонь, я подумала, что это шпилька. Каблук, — поправилась Залусская. — Но сейчас я уже сама не знаю, почему мне это пришло в голову. Может, это так, по-бабски. Я еще подумаю.

— Я имела в виду Ивону Бейнар. Жену Бондарука. Она сотрудничала с похитителем? Не притворялась?

— Ни в коем случае, — решительно заявила Саша. — Она была в ужасе. Настоящая истерика.

— У вас есть разрешение на ношение оружия?

— При себе — нет. — Саша опустила глаза. — У меня нет никаких документов, но вам это, скорее всего, уже известно. Может быть, вы нашли эту Данку из «Тишины»?

— Мы работаем над этим, — сказала комендант, не реагируя на попытку смены темы. — Этот пистолет не зарегистрирован на ваше имя.

— Вы нашли его?

Утвердительный кивок.

— С него удалены отпечатки пальцев. Кто-то тщательно вытер его и оставил в бардачке вашего авто.

Саша склонила голову и призналась:

— Эту «беретту» мне подарил перед самым отъездом коллега по отделу. На все есть документы. Я сейчас ему позвоню. Понимаю, что это выглядит странно, но, пожалуйста, поверьте мне, я предоставлю все необходимые бумаги.

— Советую сделать это как можно быстрей. До приезда областной группы в бумагах все должно быть чисто. До этого времени я даю вам мой кредит доверия. Но не знаю, надолго ли его хватит, — улыбнулась Романовская.

Обе дамы понимали, что над Сашей завис дамоклов меч. Если станет известно, что Залусская пользуется незарегистрированным пистолетом, ее не примет на работу ни один полицейский участок. Романовская лишила ее последней надежды.

— В вашей сумке были и патроны, подходящие к этой модели. Симпатичная безделушка. На патронах есть отпечатки.

Саша не прокомментировала комплимент. Она знала, что у нее проблемы, но оказалось, что это лишь вершина айсберга.

— Мои, — подтвердила она. — Можете даже не отдавать на экспертизу.

Она напряженно ждала продолжения. Ей было уже все равно. Тем временем Романовская встала, готовая выйти. Саша удивилась. Этот допрос был поверхностным и непродолжительным, как будто комендант хотела лишь слегка прощупать ее.

— Пока это все. Спасибо.

— Это означает, что я могу вернуться домой?

— Из больницы вас вряд ли сегодня выпишут. Но даже если так случится, то у нас есть ваши данные. Подполковник Духновский подтвердил все документы. У меня нет замечаний. Он заверил нас, что не позже чем завтра утром приедет, чтобы отвезти вас домой.

— Вы сообщили ему? Он знает все?

Романовская кивнула и милостиво улыбнулась.

— Не обо всем. Только о документах и пистолете. Это он попросил меня об этом одолжении.

Она огляделась по сторонам, но даже коридор был пустынным. Положила на тумбочку конверт из серой бумаги. Когда металл коснулся столешницы, послышался тихий стук, а потом звук пересыпающихся патронов.

— Лучше будет, если вы это хорошенько спрячете. Бумаги я не уничтожила. Пока.

В этот момент Саша поняла, что в лице Романовской она приобрела союзника. Вроде как коменданту профайлер тоже понравилась, но она, конечно, не могла показать это официально.

— То, что вы ездили без документов, я тоже утаила, — сказала она. — И не начала следствие по делу «беретты», хотя должна была, так как из нее было сделано три выстрела.

— Три? — удивилась Саша. Задумалась, а потом добавила: — Я зарядила только два патрона. Больше не смогла найти в сумке.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Комендант какое-то время переваривала информацию. Тишину прервала Саша:

— Почему они оставили пистолет?

— Я тоже думаю над этим, — призналась Романовская. — Посмотрим, что покажет экспертиза автомобиля. Ваша машина пока остается у нас. Техники работают. Если у людей из областного управления возникнут сомнения, я попробую потянуть время.

— А что с пистолетом? Было три выстрела. Как это будет выглядеть в деле?

— Баллист исследовал пистолет. Предварительная экспертиза готова, — сказала Кристина. — Пока мы написали, что орудие преступления не найдено. Ради вашего спокойствия. Надеюсь, что ваши намерения были чисты.

— Я ваш большой должник.

Романовская кивнула. Посмотрела на часы.

— Я тоже так думаю. Но в случае поворота в следствии, у меня есть на вас компромат, — рассмеялась она, но Саша почувствовала, что шутка была подшита шантажом. Она не стала комментировать, почувствовав облегчение и легкое беспокойство. Тем временем Романовская продолжала: — И, хоть мне очень жаль, но я очень рада, что именно вы являетесь свидетелем по этому делу.

— Я, увы, не могу разделить вашего энтузиазма, — пробормотала Саша и взглянула на Романовскую, которая опять приняла официальный вид. — Почему вы мне помогаете?

Пани комендант слегка напряглась, словно была не готова к вопросу, заданному в такой форме. Сначала она хотела сказать, что им требуется ее помощь, профайл, но передумала. Пока она не могла в этом признаться.

— Всему свое время, — ответила она. — Жаль, что визит в наш город запомнится вам таким скандальным.

Саша правильно почувствовала, что Романовская ушла от ответа. Она попыталась улыбнуться. Губу засаднило.

— Я тоже сожалею. В случае чего, я к вашим услугам, — предложила Залусская. — Бесплатно.

Романовская посмотрела на портрет, который набросал Супричинский, и недовольно чмокнула. Никто не узнает преступника, совершенно точно. Опять похищение-висяк. Так же, как много лет назад, когда она начинала работу в полиции.

— Я запомню, — как будто нехотя бросила она. — Позаботьтесь о себе, пожалуйста. Вижу, что неприятности вас любят.

— Что-то в этом есть.

Пани комендант опять что-то записала в служебном блокноте, потом вырвала листок и положила на тумбочку у Сашиной кровати.

— Лукас Поляк, пациент директора Сачко, которого вы разыскиваете, живет по этому адресу. — Она задержалась в дверях. — А этот номер — мой личный мобильный. Если в следующий раз попадете в переплет, то, пожалуйста, сразу приходите ко мне.

— Переплет? — повторила профайлер.

— В случае неприятностей, женщина с женщиной всегда договорится. К тому же вы избавите нас от заполнения кучи документов, а потом уничтожения их. — Романовская направилась к выходу.

Профайлер взглянула на листок. Третьего Мая, 18/4. Она проезжала по этой улице несколько раз. Саша почувствовала, как напряжение потихоньку начинает отпускать. Схватив телефон, набрала номер матери.

— Бабушка сейчас не может подойти, позвоните позже, — услышала она голос Каролины на автоответчике.

Упав на подушку, Саша смяла ценный клочок бумаги до размера небольшого шарика и бросила в тумбочку. Через несколько минут она уже спала.

* * *

Земля была свежеутоптана. Под ковром молодой травы виднелись островки черной земли. Вандалы опять разрыли символическую могилу, но на этот раз не унесли крест. Он лежал в кустах. Не хватало только православной перекладины. Дуня Ожеховская взяла булыжник и, опираясь на выструганную своими руками палку, вбивала крест в землю до тех пор, пока не почувствовала, что он уперся во что-то твердое. Она присела или даже, скорее, упала на колени, тяжело дыша. Долго молилась об упокоении лежащих здесь жертв. Прочла акафист и трижды поклонилась, лбом касаясь земли. С трудом поднялась, отряхнула поношенное платье. Кости у нее болели постоянно, независимо от погоды.

До дому оставалось несколько километров пути. Через лес было бы быстрее, и она не боялась, что заблудится. Дуня знала наизусть каждый сантиметр этой земли, но уже больше месяца не было дождя, поэтому на песке ноги будут проваливаться по щиколотку. Пришлось выбрать окружную дорогу вдоль шоссе, тайно надеясь на оказию. Если никто не остановится, до дому она доберется лишь с наступлением сумерек.

На шоссе дорогу ей преградил новенький грузовик с эмблемой мясокомбината. Она отошла на обочину и закрыла лицо платком. Из машины вышел мужчина лет на десять старше ее, хотя выглядели они как ровесники. Последнее время Дуня сильно похудела и превратилась в старуху, в то время как тот, наоборот, прибавил в весе. Нестерук подошел, взял ее под руку.

— Садись, Дунечка, — сказал он и открыл дверцу. Дуня узнала женщину, сидящую за рулем. Вожена Бейнар кивнула старушке, но та не ответила.

— Мне кур пора кормить. — Она покачала головой. — Собаки тоже с утра одни сидят.

— Подвезем.

— Не хочу пачкать вам сиденья, — ответила она и, опираясь на палку, поволоклась вдоль дороги.

Миколай шел за ней, ничего не говоря. Вожена закрыла дверь со стороны пассажира и медленно плелась за ними. Издалека они напоминали колонну арестантов. Вдруг Дуня остановилась и обратилась к Миколаю:

— Что ей надо?

Он склонил голову. Вытащил из кармана шелковую ленту. Вожена стояла на некотором расстоянии и слышала каждое их слово.

— Ее дочь пропала. Твой сын ее похитил.

Дуня впервые продемонстрировала заинтересованность.

— Дочь? — Она указала пальцем на Божену. — Это ее дочь?

Миколай подтвердил.

— Я пообещал, что спрошу. — Он сделал паузу. — Где прячется Юрка?

— Я не видела сына с зимы. Он был у меня с неделю, когда его выпустили из СИЗО. Потом, как всегда, гулял сам по себе. Иногда приезжал по ночам, мотоцикл ставил в дровнице. Я слышала звук мотора, но в дом никогда не входил. Утром его уже не было. Стесняется этого ареста, будто я жизни не знаю, — объяснила она по-белорусски.

Миколай в ожидании смотрел на нее, но она не сказала больше ни слова.

— А может, ты помолишься?

— Зачем, если она не верит, — сказала Дуня, но ленту взяла. Потом начала бормотать молитву на церковно-славянском. Это было похоже на ворожбу. Но вдруг прервалась, покачала головой.

— Что это значит?

— Ничего не чувствую. Последнее время у меня всегда так. Конец близок, — пошутила она, но на лице при этом не появилось и тени улыбки.

Миколай дотронулся до ее плеча, пытаясь приобнять, но она не ответила на его жест. Они продолжали стоять, слегка согнувшись. Два старика, понимающие, что смерть уже дышит им в затылок.

— Как ты нашел меня, дядя?

— Сегодня годовщина их смерти, Дунечка. — Он пожал плечами. — Мне и не пришлось искать, ты каждый год сюда приходишь.

— Кто-то опять выдернул крест, — пожаловалась она.

— Им уже все равно, — бросил он с укоризной. Но, видя ее мину, добавил: — Я займусь этим.

— Не надо. Бог накажет вандалов.

— Помоги, — попросил он. — Эта девочка ни в чем не виновата. Мать только хочет знать, все ли с ней в порядке.

Он дал старушке фотографию Ивоны и зеленую расческу с выломанным зубом. На ней был клочок вычесанных волос.

— Вот что от нее осталось. И ленты.

Дуня взглянула на снимок. Это было фото из паспорта восемнадцатилетней Ивоны. Длинные волосы, темная челка до бровей. Сосредоточенный взгляд.

— Красавица, — искренне сказала Дуня. И сразу же нахмурила лоб. — Что у нее общего с моим сыном?

— А ты не знаешь? — удивился Миколай. — Говорят, что она сбежала с ним со свадьбы. Люди их видели. Он избил какую-то приезжую. Наверное, теперь где-то прячутся.

— Надо было сразу так и сказать.

Она отошла вглубь леса, закрыла глаза. Миколай остался на расстоянии нескольких шагов. Знаками он попросил Божену вернуться в машину и выключить двигатель. Дуня начала шептать под нос слова православных молитв. Не прервалась даже, когда мимо них, громко сигналя, проехала какая-то машина. Вдруг она замолчала и быстрым шагом пошла вдоль дороги. Божена выскочила из машины и подбежала к Миколаю.

— Что она сказала?

— Ничего, — грустно ответил он. Снял с головы шапку, перекрестился.

— Спросите ее! — Божена схватила его за куртку. — Пожалуйста, поговорите с ней. Что это может значить?

Отчаявшаяся мать бросилась за старушкой.

— Ее нет в живых? — в ужасе кричала она, а потом дернула Дуню так, что та чуть не упала. — Пожалуйста, скажи мне. Скажите мне, что это не так.

Миколай обнял Божену, пытаясь успокоить. Наконец усадил ее в машину, а сам догнал Дуню.

— Пусть она не возвращается сюда, Коля, — сказала она прежде, чем он спросил ее о чем-либо. — Ей надо спрятаться или уехать навсегда. Так ей и скажи, если встретишь.

Миколай наклонился, схватил жилистую грязную ладонь Дуни и прижал ее к губам. Глаза заслезились.

Божена не слышала слов шептуньи, но сразу догадалась и зашлась громким плачем.

— Старуха врет! — причитала она. — Это неправда. Она не может этого знать!

Миколай молчал. В этот момент Дуня остановилась и обратилась к матери холодно и кратко:

— Это твоя вина, — прошептала. — Ты отдала ему дочь на растерзание.

Ее слова прозвучали как проклятие. Божена тотчас притихла.

— Я не знала, — пробормотала она. — Я только хотела, чтобы она никогда не была такой бедной, как я.

Дуня раскрыла ладонь, которая внутри оказалась на редкость чистой и нежной. В центре лежал клубок черных волос, которые шептунья сняла с расчески пропавшей девушки.

— Ты не веришь, — заявила она. — Ни во что не веришь. Но твоя дочь уже спокойна и счастлива, потому что далеко от тебя. А ты спокойна больше не будешь. Проклинаю тебя за все зло, которое ты этому дитю причинила. Будешь нести это бремя до конца своих дней.

Она плюнула на траву, отвернулась и пошла в свою сторону. Чуть дальше, на обочине, она нашла березовую палку, в которой узнала подпорку креста с братской могилы. Видимо, вандал выбросил ее здесь из окна машины. Дуня подняла палку и сунула ее в заплечный мешок. Она намеревалась сжечь ее вместе с волосами и фотографией пропавшей девушки.

* * *

— Доман! — Романовская вскочила и бросилась обнимать высокого брюнета в кожаной куртке, которого уже обступили коллеги из местного участка.

Кристина знала, что к ним направили спецгруппу из области. Утром дежурный доложил ей, что два сотрудника уже в пути, однако она не ожидала такого приятного сюрприза. Когда в дверях появился старый друг, Романовская вздохнула с облегчением. Майор Томаш Доманьский по прозвищу Доман, уроженец Хайнувки, был переведен в Белосток всего несколько лет назад. Последний раз Романовская видела его по телевизору, когда в паре с профайлером из Катовиц он раскрыл дело об убийстве детей в белостокском микрорайоне Десентины.

Полицейский тоже засиял, увидев Кристину, и, обнимая, даже приподнял ее в воздух. Мимолетом она поймала ревнивый взгляд Джа-Джи и почувствовала при этом невероятное удовлетворение. Когда-то Доман и Джа-Джа работали в паре. У Франковского имелся перед Доманом должок: Томаш поймал Джа-Джу на мелком проступке, но не доложил начальству о том, что коллега брал взятки. При этом даже помог выкрутиться, подчистил бумаги, добавив, что делает это лишь ради Крыськи и Блажея, чтобы им не пришлось краснеть из-за мужа и отца. Романовская до сих пор не знала о том, что Джа-Дже раньше случалось преступать закон. А сейчас, когда она стала комендантом, это знание могло бы ему очень повредить. Джа-Джа был уверен, что Доман его не выдаст, но все-таки предпочитал дуть на воду. Поэтому он всегда относился к Доману с уважением и даже в шутку никогда не поддевал его, что было нормально по отношению к другим коллегам, в том числе и из Белостока. И на этот раз, к удивлению Кристины, бывший муж незаметно вышел из кабинета и закрыл за Доманом дверь.

— Как Лилиана? — спросила Романовская, вернувшись на землю.

— В августе родит, — гордо объявил майор. — Бегаю попеременно за селедкой и пирожными. Этап соленых огурцов уже пройден.

— После трех девиц первый парень в семье Доманьских. Ты горд? — Она с улыбкой увлекла друга в сторону своего кабинета. Джа-Джа не решился пойти за ними. — Больше не петушишься, надеюсь?

— Глупости покинули мою голову. Кажется, я повзрослел. Крыся, а ты? Ну, ну! — Он подмигнул ей, указывая на стол коменданта. — Это кресло прежде не знало дамской попки. Поздравляю.

Романовская залилась румянцем.

— Если бы ты не уехал, правил бы сейчас здесь!

Она включила чайник, насыпала кофе в кружку с надписью «60 лет полицейской школе в Пиле». Они оба были ее выпускниками. Потом открыла банку из-под соленого арахиса и насыпала в кружку две ложки сахара.

— Даже если бы мне предложили, я бы не пошел на эту должность, ты же знаешь. — Доман скривился и захохотал: — А как там Джа-Джа? В смысле, как он это пережил?

— С трудом. — Кристина не хотела вдаваться в подробности, но они обменялись понимающими взглядами. Доман слишком хорошо знал Джа-Джу, чтобы не понимать, что бывшего супруга Романовской сжигает зависть. Она лишь добавила: — Он сам себя подставил. Слышал, что Старый нам тут устроил? Джа-Джа был тогда с ними. Слава богу, трезвый как стеклышко. Его задачей было развезти их всех по домам.

Они были знакомы много лет. Сколько раз пировали вместе на пикниках, новогодних корпоративах и именинах, пока Доманьский жил в этом городке. Он был мужем ее лучшей подруги. Много лет работал в Хайнувском участке, но продвижение по карьерной лестнице никогда его не интересовало. Доман грезил убойным отделом, и несмотря на то, что в областном управлении не было такового, ему удалось попасть в криминальный. Он часто жаловался, что исполнившаяся мечта — это самое худшее, что может случиться с человеком, но Романовская была уверена, что он бы не стал ничего менять. После отъезда Домана она практически потеряла контакт с Лилькой. Кристина слегка обижалась, что подруга так легко забыла ее. Доман вдруг задумался и нахмурил брови.

— Есть новости о пропавшей?

Романовская подала кофе и печенье на блюдечке. Села.

— К нам командировали только тебя?

— Шутишь? — скривился он и взглянул на экран смартфона. — У меня тяжеленный хвост. Фантомас с прихлебателем вот-вот прибудут. К счастью, прокурорша — девка вменяемая, с такой можно договориться. Работать будем с вашими людьми. Начальство рассчитывает, что мы быстро размотаем дело. С последним именно так и было.

— Домана в президенты! — Кристина неуверенно улыбнулась и, достав из шкафа папки с материалами дела, положила их на столе перед майором. — Я постараюсь кратко обрисовать ситуацию. Дело только кажется простым.

Доман глянул на закрытую дверь. Романовская встала и повернула ключ в замке.

— У нас вторая голова.

— Слышал, — ответил вполголоса Доман. — Ты даже не представляешь, сколько подписей мне пришлось собрать, чтобы отправили именно меня.

— Сколько? — поддразнила она его, но ей польстило, что он так хотел приехать.

— Восемь, Крис. Но не важно. Я здесь. Джа-Джа сказал, что у него есть гипотеза относительно нового черепа.

Романовская промолчала о том, что ей ничего об этом не известно, и решила продолжить. Времени у них было мало. Ей нужно было ввести его в курс дела до прихода чужих сотрудников и прокурорши. Им двоим предстояло решить, что они скажут, а о чем пока промолчат. Когда была найдена первая голова, Доман уже работал в областном управлении. Именно поэтому его командировали в Хайнувку. Несмотря на то что череп был перевезен, Харцерскую Горку следовало считать местом преступления. Доман знал эти места и людей, а они знали его. Им было известно, что он пошел на повышение и всегда был мастером своего дела. Но, перекопав половину пущи, оперативники так и не нашли тела. Реконструкция лица методом Герасимова не удалась. Никто не опознал жертву. На основании строения черепа выяснилось лишь, что он принадлежал женщине, около тридцати лет, которая погибла от удара по голове тупым предметом. Полицейские базы данных, как и базы поиска пропавших людей «Итаки» не помогли. Дело NN пока лежит на полке для «висяков» несмотря на то, что на самом деле удалось выяснить гораздо больше, чем описано в документах.

— Мы подозреваем, что ключом может стать Бондарук.

Майор вовсе не удивился. Романовская была уверена, что Джа-Джа уже представил ему свои размышления. Сегодня у него выходной, так как он был на ногах не меньше полутора суток. Она отпустила его поспать, предупредив, что в случае форс-мажора позвонит. Он обещал не отключать телефон, а вместо этого пришел и ждал под дверью. Скорей всего, он не вздремнул ни минуты. Синяки под глазами, лицо опухло. Видимо, он опасался, что Кристина отстранит его от расследования. А зря. Она именно ему собиралась дать это дело. Под руководством Домана Джа-Джа будет послушен, как младенец.

— Ему столько раз удавалось отмазаться… Не думаю, что сейчас выйдет по-другому, — пробормотал Доман.

— Я не говорю, что он виновен, но все это как-то связано с ним. Надо его прижать. Джа-Джа прямо бьет копытом, чтобы заняться этим. Помнишь? Первую голову подбросили в день помолвки с пропавшей. Вторую принесли за день до свадьбы. Ивона Бейнар исчезла во время празднования. Есть свидетель наглого похищения. Это женщина. Похититель оставил ее в живых. Мы обнаружили ее почти голой, привязанной к дереву. Нападающий скрылся на ее машине, которую потом бросил в лесу. Позже он, видимо, сменил транспорт, потому что собака потеряла след. Думаю, что у него были сообщники. Сам же он словно сквозь землю провалился. Как когда-то Лариса и Мариола. Что интересно, за день до этого Джа-Джа задержал эту даму для выяснения личности. У нее не было при себе никаких документов, кроме удостоверения помощника ЦБР. Представилась Сашей Залусской, профайлером из Гданьска. Понятия не имею, что ей надо в нашем лесу. Якобы у нее было дело к больному из «Тишины», но директор Сачко не подтвердил ее версию. Странно все это.

Доман поднял голову.

— Подставная?

— Шеф криминального из Гданьска подтвердил ее личность и поручился за нее, — заявила комендантша. — Я не знаю его, он должен быть тут через пару дней. Обещал приехать за ней, как только сможет вырваться. Однако не очень-то спешит. У нее сломана рука, за рулем она ехать не может. К тому же ее машина у нас, и отдадим мы ее не скоро. Не похожа на нашу клиентку. Выглядит чистой. Работает инкогнито. Не фигурирует в списках подразделения, на которое работает, так же как и в списке судебных экспертов. В общем, ее фамилии нет нигде. Но она дала Франковскому брошюру о профайлинге, в которой были печати какого-то английского университета, и, действительно, оказалось, что она ученый, работает в Институте следственной психологии у какого-то Абрамса. Печатается в престижных журналах для психологов. Я проверила. Похоже, это какая-то мощная криминологиня, хотя с головой у нее явно не все в порядке.

— Я знаю только одного следственного психолога, и да, мужик прибабахнутый, но дело свое знает, — подытожил Доман, после чего записал в блокнот основные данные. Рядом с фамилией профайлера поставил знак вопроса и дважды подчеркнул.

— Я спрошу у Губерта, — сказал он. — Если она из нашей фирмы, он должен ее знать. В Польше настоящих специалистов в этой области не больше двадцати человек. Если она какая-то мошенница, то мы выясним это на берегу.

— Я была у нее сегодня утром. Вполне здравомыслящая. — Романовская указала на тонкую папку. — Прочти ее показания. Кроме перелома, небольших ушибов и переохлаждения с ней ничего не случилось. Я попросила, чтобы ее подержали под наблюдением чуть дольше, чем это необходимо.

— Пожалела ее? — задумался Доман и криво улыбнулся. — Почему, когда я тут обретался, у нас не было таких дел?

— Я предупредила ее, чтоб не исчезала из виду. — Комендантша не отреагировала на иронию. — Я даже думала, не завербовать ли нам ее, но раз уж она фигурирует в деле как главный свидетель, не стала пока раскрывать ей все карты и позволила вернуться домой. У нее какие-то срочные дела там, в Гданьске. Поэтому я решила, что подожду тебя.

— Хорошо, — поддержал ее Доман. Он взял из папки фото черепа в пластиковом пакете и стал разглядывать его. — Если нам потребуется профайлер, я решу это одним звонком. Самый лучший в стране явится к нам немедленно. У Губерта Майера передо мной должок. Он не откажет. Но сначала надо осмотреться.

Романовская одобрительно взглянула на Домана.

— Хорошо, что ты есть.

— «Хорошо, что ты есть, хорошо, что ты есть» — это я пел семнадцатилетним мальчиком, когда шел паломником в Ченстохову, — засмеялся Доман. — Но если хочешь, то можешь называть меня Джизас. Я не обижусь.

— Это еще не все, — продолжала пани комендант. — Родственники девушки подозревают, что похищение всего лишь инсценировка, а она просто сбежала со своим бывшим парнем. Даже мать пропавшей на стороне Бондарука. Это баба с Химической.

— Все ясно, — пробормотал Доман. — Баблом там и не пахнет. Продала дочь за пару сребреников. А Бондаруку было сто лет в обед еще до того, как я уехал. Кто тот Ромео? Пазл начинает складываться.

— Ежи Ожеховски, мелкий воришка. Псевдоним Квак. Тридцать шесть лет. На счету хранение и распространение, управление мотоциклом в нетрезвом состоянии. Мать — бывшая работница пилорамы, сейчас живет в деревне. Говорят, что занимается белой магией. Ну, знаешь, заговаривает болезни, местная шептунья. Евдокия Ожеховская, может помнишь?

— Ведьмак из меня никакой.

— У сына судимость за кражу со взломом и скупку краденого. Безработный.

— Наверно, он уже после меня начал, — покачал головой Доман. — Партия, действительно, не очень. У дедули банковских билетов как минимум на несколько миллионов больше. А у молодого только руки и личное обаяние.

— Так или иначе, мы не можем найти этого Квака, — продолжала Романовская. — Хорошо спрятался. Мать пропавшей отправила своих сыновей на поиски. Это группировка Зубра с Химической. Этих ты знаешь.

— Да. — Доман уверенно кивнул. — Если Зубры не найдут ее живой, то не знаю, кто тогда это сделает? Мы? — Он усмехнулся. — Разве что на глубине шести метров под землей.

— Кроме них ее ищет полгорода добровольцев, поскольку Бондарук назначил вознаграждение.

— Во сколько старичок оценил избранницу?

— Полтинник.

— Недорого. Видать, задешево купил.

— А сегодня утром, — продолжала Романовская, — в заброшенной хате матери Квака мы нашли вот это.

Она показала фотографии сараюшки. В углу стояли чемоданы, запас еды, спальные мешки. А также фрагменты свадебного наряда.

— Это вещи нашей парочки? — спросил Доман.

Романовская подтвердила.

— Это пока тайная информация. Сарай опечатан. Я поставила там человека на случай, если Квак шляется где-то неподалеку. Мотоцикл он оставил. Машина исправна, шлем лежит перед домом. Техник уже вернулся. У нас есть пальчики, волосы и даже сперма. — Она сделала паузу. — Когда девица найдется, будет весь комплект. Думаю, это похищение могло бы стать неплохим шоу. Преступник был в маске, работал в паре с сообщником. Нагло и, по-моему, слишком киношно. В общем, сам знаешь. У нас такого не бывает. Та баба из Гданьска, видимо, перетерла им всю малину. Как это все понимать?

— Холера знает, — вздохнул Доман. — Она еще не уехала? Я поговорю с этой профайлершей.

— Медсестра получила ЦУ и постоянно на стреме. Мы договорились, что она позвонит, если та соберется свалить. Позволим ей это?

Доман пожал плечами.

— А ты как считаешь?

— Сама не знаю. Пусть полежит пока. Там она у нас под присмотром. По крайней мере, не вляпается во что-нибудь еще.

Доман размышлял, листая материалы дела.

— Что ты имеешь в виду?

— Она ищет какого-то психа из «Тишины». Утверждает, что это личное, но я знаю от Сачко, что этот перец убил несколько человек и вместо отсидки отдыхал у них в лечебнице.

— Недурно.

— Еще как, — подтвердила Кристина. — Прус не выпускала его из рук на протяжении трех лет. Ежедневно с ним беседовала. В случае чего, она все о нем знает. Ну и эта гданчанка что-то от него хочет, но не признается, что именно. Сам понимаешь, все это, мягко говоря, пованивает.

Доман указал на снимок сарая Дуни Ожеховской.

— Шлем у дома? — Он бросил фотографию на стол. — А может, этот псих из «Тишины» как-то связан с невестой Бондарука?

— Сомневаюсь. — Романовская покачала головой. — Но я дала гданчанке адрес пациента. Будем вести за ней наблюдение. А насчет Квака я сама не знаю. Похоже, что шлем был брошен в спешке. Может, его кто-нибудь спугнул?

— Или Зубры взяли. А сейчас только изображают, что ищут сестру. Может, рассчитывают на то, что Бондарук увеличит вознаграждение?

— Мы пока их не трогали, — призналась комендантша. — Сарай был обнаружен только сегодня. Побег молодых и фальшивая свадьба — части одного пазла.

— А череп? Как все это связано с нашим женихом?

Романовская сняла с доски изображение реконструкции лица, выполненное Познаньской медицинской академией. Положила поверх документов. Доман кивнул. Он хорошо знал это дело, в дополнительных пояснениях не было необходимости.

— Я почти уверена, что это очередная серия.

— Крис, на данном этапе трудно выстроить связь между головами. Нет никаких аргументов. — Доман отложил снимки в сторону.

— Есть, — упиралась Романовская. В ее голосе прозвучали уверенность и сомнение одновременно. — Угадай, на каком авто приехал похититель невесты?

Молчание. Наконец лицо Домана осветила улыбка.

— Да ты что, — сказал он. — Не верю.

— Тем не менее это так, — подтвердила Романовская и положила перед ним фотографии машины в лесу. Черный «мерседес» класса Е, модель W210, называемый «очкариком». — Он у нас. Это тот, на котором похитили Ларису Шафран. Кузов отремонтирован, но с внутренней стороны дверцы имеются следы от пуль. Для своего возраста тачка в очень приличном состоянии. Видимо, все эти годы аккуратненько стояла в гараже.

— Тот был белый.

— Так точно, — подтвердила Романовская. — Он перекрашен, но номера не перебиты.

— Стоимость покраски превышает цену этого ведра с гайками. Нелогично.

— У него новенькие шины и полный бак бензина. Год назад вмонтировали газовую установку. Есть сертификат.

— Дай мне адрес этой мастерской. На каких номерах он ездил?

— До этого на родных. Я обратилась в отдел регистрации автотранспорта, чтобы проверили штрафы, нарушения, снимки с фоторадаров. Кто был за рулем и так далее.

— Молодца.

— Вчера машину передали в руки Бегемота. Но помощь лаборатории была бы весьма кстати. Вызовешь кого-нибудь? Пусть бы заодно проверили, нет ли старых следов. Может, обнаружится что-то, что даст нам ответ относительно того давнего дела. Например, кровь Ларисы, какие-то следы.

— Сомневаюсь. Через столько лет?

— Не повредит.

— У тебя очень терпеливый сотрудник.

— Это мой сын, — улыбнулась она. — У Блажея не было выхода. Он всю свою жизнь, с раннего детства, провел в участке. Следователь из него — так себе. Начиная допрос, он копирует папочку. Только вот не совсем получается.

Доман хихикнул. Взял в руки фотографию женщины, останки которой были найдены на Харцерской Горке.

— То есть, если я правильно понимаю, — он выпустил дым, — Ивона Бейнар — это уже третья жена Бондарука, которая исчезает бесследно.

— Жена первая, — поправила комендантша. — Но, вообще, да. Третья связанная с ним женщина.

Доман продолжал подытоживать.

— У нас есть автомобиль, в котором теоретически погибла Лариса, мать его сына. Ее тела нет.

— И в котором в последний раз видели Мариолу, перед тем как она отправилась в командировку, после чего ее след теряется, — добавила Романовская. — Тела тоже нет.

— Плюс два неидентифицированных черепа, — закончил Доман. — Потому что эта Неизвестная — не Лариса и не Мариола, не так ли?

Кристина встала и попыталась приоткрыть окно. Безуспешно. Она вернулась к столу и начала махать документами, словно веером, чтобы разогнать дым.

— Ты еще тренируешься?

Она пожала плечами.

— Сейчас времени нет. Но бегаю два раза в день.

Он смерил ее взглядом.

— Это заметно.

— Спасибо. Я знаю, что это безумие, — вернулась она к прежней теме. — Может, кто-нибудь попробует нам помочь? Ведь все, так или иначе, ведет к Очкарику.

— Кто его допрашивал? Не вижу протокола.

Романовская сверлила Домана взглядом. Через какое-то время она решительно, но очень тихо произнесла:

— Я рассчитывала на то, что ты это сделаешь. Или кто-то из ваших. Кто-нибудь чужой. Мне приходится договариваться с мэром, они следят за каждым моим движением. Пока никто ничего не знает. Поиски продолжались до самого утра.

— Трусишь?

— Ничего подобного, — быстро возразила она, но оба они знали, что для нее важно не потерять свое кресло. — Я бы предпочла, чтобы вы этим занялись. Так будет надежнее. Сам понимаешь.

Кристина взяла лежащее на столе изображение девушки, потом подошла к окну. Она говорила, одновременно дергая оконную раму.

— Я считаю, что надо отправить это на повторную экспертизу, — заявила. — В Варшаве сказали, что очередь на анализ около трех лет. Может, у тебя есть возможность как-то ускорить? Появились новые обстоятельства. Все это выглядит намного серьезнее.

Доман встал.

— Я расскажу ему сказку о Синей Бороде. — Он погасил сигарету и легко открыл окно. — Покажи этот череп.

За окном болтался пустой разорванный пакет. В нижней его части была прогрызена дыра. Мох, листья и покусанные фрагменты костей на тротуаре под окном представляли собой грустную картину. Земля вокруг раскопана, а в засохшей луже отпечатались следы собачьих лап. Голый, без остатков плоти череп, похоже, не интересовал пожирателей падали, поскольку валялся в кустах на расстоянии нескольких метров, таращась пустыми глазницами.

* * *

Овдовев, Евгения Ручка опять начала следить за собой. На протяжении долгих лет ее жизнь вращалась исключительно вокруг болезни супруга. Постоянный уход, вызов врачей, ночные бдения. Она варила ему бульоны, которые он выплевывал на подушку, кормила манной кашей, как когда-то годовалую дочку. Иногда ему становилось лучше, и он съедал все до последней крошки, не забывая при этом называть жену такими словами, в знании которых выпускника консерватории и директора музыкальной студии никто не подозревал. Наконец, Казик перестал узнавать ее. Нарекал именами героев сериалов, которые он смотрел целыми днями, путая фабулу с реальностью. Обвинял в изменах, убийствах, кражах его вещей. Звонил в полицию и секс по телефону. Геня узнавала об этом, лишь получая телефонные счета. Полицейские спокойно относились к тому, что профессор, так как никто не называл его иначе, занимает линию, а потом только по-дурацки улыбались, встретив ее на улице.

Она понимала, что его вурдалацкое поведение — следствие невыносимых болей, не оставлявших Казимира практически на протяжении всех лет его борьбы с раком. Но бывали моменты, когда она, теряя силы, желала ему скорой смерти. Геня умоляла Бога прибрать одновременно их обоих, потому что больше она не выдержит. И вот, пару лет тому назад, когда на зимние каникулы приехала их единственная дочь Юстина, просьбы Гени были услышаны. Казимир выгнал жену из комнаты. Милостиво, словно рабыню Изауру из известного сериала, поприветствовал дочь. Потом поел вареников, измельченных в блендере, и этой же ночью, во сне, испустил дух. Евгения корила себя за то, что он переел, потом была слишком занята общением с дочерью и не прибегала на каждый его зов. Конечно, она чувствовала грусть и пустоту, но прежде всего — облегчение. Геня исповедовалась об этом священнику перед похоронами. Ксендз не стал журить ее. Он лишь спросил, давно ли она вспоминала о себе. Евгения задумалась, прежде чем ответить. На самом деле, последний раз это было еще до рождения Юстины.

С тех пор как она стала матерью, произошла переоценка ценностей, и ее приоритеты выглядели так: дочь, муж и больше ничего, потому что забота о семье занимала все ее время. Так получалось, что в редкие свободные часы она заботилась о чужих детях. Тех, что приходили на музыкальные занятия в студию, на частные уроки в их доме. Для которых она организовала любительский кукольный театр и кружок игры на аккордеоне — очень популярном в этих краях инструменте. Геня вела также занятия сольфеджио, готовила концерты для школьников. Ее выпускники легко находили работу концертмейстеров в местных ансамблях и народных хорах, неплохо при этом зарабатывали, поэтому часто потом навещали ее с букетами и коробками конфет, желая отблагодарить. Аккордеон считался инструментом попроще, чем фортепиано или скрипка. Выпускники ее курса вполне прилично играли уже через полгода обучения. Некогда Геня десятками выпускала учеников в свободное плавание. Но во время разговора с ксендзом вместо гордости она чувствовала исключительно обиду. Наконец до нее дошло, что, несмотря на ее жертвы во имя других, о ней самой никто никогда не заботился. Она поняла, что «ее время» было лишь дымком от папиросы в ванной, которую она позволяла себе пару раз в день, разумеется, втайне от мужа, ярого противника курения.

Сразу же после похорон она пошла в магазин и купила себе два блока красного «Мальборо» в мягкой упаковке. По дороге домой она выкурила несколько штук прямо на улице, не стесняясь того, что ее может увидеть кто-то из учеников — бывших или настоящих, так как студия по-прежнему работала, и у Гени было несколько талантливых учеников по классу аккордеона. Уроки фортепиано давали две учительницы, нанятые городскими властями. Коллеги относились к Гене с заслуженным уважением, но в то же время следили, чтобы она не ущемляла их в правах.

Евгения была в городе известной личностью. Ее имя фигурировало в списке почетных жителей Хайнувки несмотря на то, что она родилась и воспитывалась не здесь. Ее биография была опубликована в специальном издании истории города. Геня родилась в Вильнюсе, в древнем роду Якубовских. Когда началась война, родители вместе с Геней бежали в маленький городок на краю Беловежской Пущи, в котором жил друг детства отца. Томаш Бергер обещал помочь им переправиться во Францию, так как его многочисленные родственники жили под Парижем. Геня была так рада, что увидит Эйфелеву башню — она всегда мечтала о дальних путешествиях, — но все сложилось иначе. Она тяжело заболела. Лечил ее известный в этих местах доктор Тадеуш Раковецкий. Врач, архитектор, изобретатель и ценитель искусства. Он до сих пор остается в городе культовой личностью. Доктор прибыл в городок из-под Варшавы. Его багаж составляли почти два десятка сундуков, полных книг, которых хватило, чтобы после его смерти основать городскую общественную библиотеку. По его инициативе в Хайнувке открылась первая больница. Раньше врачи ездили к пациентам на специальной дрезине, а менее значительные медицинские дела решали два фельдшера и медсестра.

Якубовские пережили войну в небольшом доме на четыре семьи. После освобождения Красной армией пришло сообщение о том, что отъезд во Францию не состоится. Бергеру не удалось даже пересечь границу. Его убили под Варшавой по обвинению в сотрудничестве с оккупантами. Родители Гени решили, что Господь дает им знак, чтобы они остались в Хайнувке.

Геня закончила белостокскую музыкальную школу и консерваторию в Варшаве, где и познакомилась с Казиком Ручкой, посредственным скрипачом. Ей пророчили головокружительную карьеру, но она не была амбициозна. Пара несколько лет играла вместе в оркестре, потом были свадьба и попытки завести ребенка. Когда Геня забеременела, Казик решил, что им следует переехать в Хайнувку. В маленьком городке жизнь обещала быть более спокойной, к тому же намного проще получить жилье, чем в разрушенной войной столице. Юстина родилась слабенькой, болезненной, с анемией. Врачи разводили руками.

Соседка посоветовала обратиться к ее знакомой шептунье. Бабка заговорила болезнь дистанционно и передала с гонцом очень горькие травы, мак, сухой хлеб со следами плесени на корке и килограмм слипшегося сахара. Геня поила младенца травами, подслащенными этим сахаром. Маком по периметру посыпала коляску. Хлеб покрошила за иконой, которую специально для этой цели купила на здешнем базаре. Сахар она разбила молотком и поделила на сорок маленьких кусочков. Над каждым из них следовало читать молитву за здравие дочери. Через две недели дитя выздоровело, а Геня никогда больше не сказала ни одного плохого слова на тему местных забобонов. Наоборот, она даже публично заявляла о том, что вера в исцеление в сочетании с народной медициной творят чудеса. Казимир, разумеется, ничего не знал. Он не хотел и слышать о поездках к знахарке. В городе о ее силе ходили самые противоречивые слухи. Ее, например, обвиняли в наведении порчи на местного католического священника, разбившегося об импортный унитаз, который жители деревни специально выставили на дороге, следуя совету шептуньи. Инцидент расследовала полиция. Геня не верила в злые намерения Дуни Ожеховской. Наоборот, в течение многих лет она ездила к ней с мелкими болячками и рекомендовала ее родственникам своих учеников.

Геня была крайне удивлена, впервые увидев «бабку». Оказалось, что местная знахарка — это симпатичная девушка, на десять лет моложе самой Гени. Женщины сразу подружились. Дуня походила на ангела, но ее пронзительный взгляд выдавал, что она знает и чувствует больше других. Некоторые боялись ее. Крестились при виде ее, избегали зрительного контакта, опасаясь сглаза. Дуню это забавляло, тем не менее она помнила каждую обиду. Она не была мстительной, но тем, кто не верит, в помощи отказывала. Часто случалось, что и такие приходили за молитвой, когда традиционные методы подводили. Она объясняла, что знахарка — это не колдунья, а та «которая ведает». Дуня, кстати, была образованной. Закончила Высшую школу сельского хозяйства по специальности магистр деревообработки, но уже много лет работала не на пилораме, а акушеркой в местной больнице. В нерабочее время делала отвары и молилась за здравие. Согласно традиции, она должна была оказывать помощь бесплатно, но люди все равно оставляли ей деньги, чтобы обезопасить себя от мести «бабки». Считалось, что за оказанную услугу надо заплатить, хотя бы натурой: молоком, мясом, цветными бусами. Благодаря этому материальная ситуация Дуни всегда была стабильной.

Когда Евгения познакомилась с Дуней, ей казалось, что это самая красивая девушка в округе. Они старились вместе, но сейчас от красоты шептуньи не осталось и следа. Со временем знахарка практически полностью замкнулась в своем мире. Все материальное перестало интересовать ее. Она упорно отказывалась от платы за свои услуги и постепенно погружалась в нищету, все больше походила на ведьму из страшной сказки. Ходила в лохмотьях, опираясь на палку, и вызывала, особенно у молодых, первобытный страх. Однако Геня знала Дуню лучше, чем кто бы то ни было. Ей было известно, как сильно жизнь потрепала подругу, поэтому она всегда защищала ее, заявляя, что не каждой женщине под силу перенести столько ударов судьбы.

Гене и Казимиру повезло. Когда по приказу партии открылась общественная музыкальная студия в Доме культуры лесхоза, они оба получили там работу. Казимир стал директором, а Геня учила детей играть на инструментах. Так они прожили свою жизнь.

Материнские мечты воплощались в дочери. Она уехала во Францию после окончания Католического университета и поначалу вообще не навещала родителей. Геня впервые увидела Эйфелеву башню на фотографии, которую дочь прислала через три года после отъезда. На снимке Юстина позировала вместе с угловатой немкой с лошадиной челюстью, отец которой сидел на скамье подсудимых по Нюрнбергскому процессу. По фото явно читалось, что женщин объединяет не только дружба. Юстина, прижавшаяся к худому плечу Инее, вызывала мир на поединок. Обе всем своим видом демонстрировали счастье и любовь друг к другу.

Казимир так и не смирился с тем, что его единственная дочь — лесбиянка, хотя часто добавлял, что могло бы быть и хуже. Например, если бы Юста взяла себе в мужья «черномазого». Он был антисемитом, расистом и до самой смерти верил, что гомосексуализм — это психическое расстройство. Он финансово поддерживал польских националистов и выписывал журнал радикалов «Щербец». Геня не понимала влечения дочери к женщинам. Она долго корила себя за то, что, возможно, неправильно воспитала дочь, но в конце концов приняла ее выбор. Несчастная мать сожалела лишь, что у нее никогда не будет внуков. Раз в неделю, втайне от мужа, она шла на почту, чтобы заказать международный разговор с дочерью. Слушая новости девчат, она радовалась тому, что Юстина счастлива. Заканчивая разговор, она уверяла, что благословляет их и считает, что не только не потеряла собственную дочь, но и обрела еще одну.

Инее впервые приехала в Хайнувку лишь на похороны Казимира. Подруги стали похожи друг на дружку, словно сестры. Они привезли с собой усыновленного мальчика с черными как угольки глазами и кожей цвета грецкого ореха. Геня целое лето заботилась о «негритенке», как его прозвали соседки Ручки, чтобы Юстина могла показать Инее Польшу. Провожая их, Евгения плакала и сокрушалась, что они так поздно рассказали ей о Самборе. С тех пор внучок приезжал к бабушке на каждые каникулы. Людям было что обсудить после каждого его визита, но это лишь забавляло Геню.

К старости она перестала реагировать на местечковые сплетни. Собственно, Геня редко выходила в город. Она нашла сайт, на котором размещались объявления путешественников, предлагающих место в команде. Таким образом, они понижали стоимость экспедиции и повышали ее безопасность. Благодаря приличной пенсии мужа, она несколько раз в год отправлялась в путешествие. Остались лишь два континента, на которые она еще не добралась. Тем не менее Австралию, так же как и Африку, Ручка запланировала посетить в ближайшей пятилетке. Она рассчитывала, что уж столько она обязательно проживет, поэтому не жалела денег на подготовку.

Надгробие и памятник себе она давно поставила. Казик на пятидесятилетие купил ей место рядом с собой. Кроме питания и квартплаты, других статей расходов у нее не было.

Она обошла обклеенный памятными наклейками чемодан, который постоянно стоял возле телевизора, чтобы напоминать ей о ее увлечении и стимулировать сбор средств на следующую поездку. Взяв мухобойку, Геня одним метким ударом ликвидировала назойливое насекомое. Выглянула в окно. Соседи опять складируют на балконе мусор вместо того, чтобы вынести его на помойку.

Евгения жила в микрорайоне Миллениум, самом старом и первом комплексе многоэтажек, построенном сразу после войны. Теперешние городские власти планировали снос устаревших домов, но затраты на переселение их жителей, большинство которых приватизировали свои квартиры, были слишком высоки. Поэтому решено было сделать капитальный ремонт, чтобы микрорайон стал визитной карточкой города. В домах заменили трубопровод, крыши, провели центральное отопление вместо печек, которые стояли в каждой квартире еще в восьмидесятых. Нежилые, торговые помещения отделили от жилых, чтобы пешеходы, на городской манер, могли пользоваться магазинами и пунктами услуг, расположенными вдоль улицы. Несколько лет назад это казалось революцией. До сих пор традиционным торговым кварталом была улица Бучка, ныне Ксендза Веробея. Там в межвоенный период была ярмарка. К сожалению, микрорайону не суждено было стать престижным. Наоборот. Дома наполнились деревенской голотой, так называл второе поколение безработных ее покойный муж Казик. Они постоянно выставляли в подъезд мешки с мусором, ненужный хлам и цветы в горшках. Не закрывали двери, гнали первач, резали в подвале свиней и перед Пасхой делились друг с другом мясом, словно по-прежнему находились в своей белорусской деревне.

Хайнувка возникла как маленькое село возле пилорамы, в которое съезжался на заработки народ из разных частей страны и мира. «Малая Америка» называли этот центр непонятно чего. Вместо золота и нефти здесь была древесина — самый ценный по тем временам строительный материал. Даже название городка Новый лес (от белорусского гай — лес, и нувка — новый) было придумано ради того, чтобы обозначить координаты для железнодорожного транспорта, прибывавшего сюда, чтобы эксплуатировать пущу.

Здесь никогда не было ставки городского архитектора, который следил бы за единством градостроительного облика. И хоть Хайнувке было уже сто лет, а более пятидесяти из них она носила статус города, ничто не предвещало каких-либо эстетических изменений. Апогей развития города пришелся на восьмидесятые. В эти годы происходило грабительское уничтожение лесов и бессмысленное разбазаривание древесных ресурсов. Позже начался постепенный упадок. До наших дней сохранились жалкие остатки прежней пущи. Вырубка леса сейчас строго регулируется государством. С тех пор как границу заповедной зоны перенесли чуть ли не до городских заборов, большинство местных мастерских закупают древесину на Украине. Чтобы выиграть тендер на вырубку пущанской сосны, приходится давать крупные взятки лесникам за каждый квадратный метр.

Для сравнения, в 1939 году в Хайнувке числилось около восемнадцати тысяч жителей. Жилых квартир и домов — наполовину меньше. Сегодня же несмотря на то, что официально численность населения составляет двадцать семь тысяч, все знают, что реально в городе живет меньше половины. В основном это старики, дети и внуки которых разъехались по миру. Это город пожилых людей, с ностальгией вспоминающих времена Польской Народной Республики, когда Хайнувка была — как и они сами — в расцвете сил, а расположения ее жителей добивались социалистические политические партии, бизнесмены и представители культуры. Власти старались угодить гражданам, поддерживая немодные, согласно рейтингам по стране, политические партии. У кандидатов консерваторов или либералов тут нет никаких шансов. Со времен войны здесь жил электорат разнообразных посткоммунистических и крестьянских объединений. По-прежнему существовала могила неизвестного солдата Красной армии, а большинство названий улиц не меняли с шестидесятых годов прошлого столетия. Все это немногочисленные представители оппозиции ставили на вид городским властям в общепольских СМИ. Это место не без повода называли Красной Хайнувкой.

Не далее как год назад фасады домов, в которых жила Геня, раскрасили бешеными оттенками розового, голубого и салатового. Проект реставрации выполнил известный хайнувский художник — Ришард Врублевский. В благодарность он получил от города огромный сарай, принадлежащий некогда Хайнувской государственной пилораме, для устройства мастерской. Власти не могли подарить ему помещение, поэтому он купил его за символическую сумму. Иногда Врублевский устраивал в мастерской выставки, но Геня наведалась туда всего один раз. Скульптуры, посвященные жертвам войны, слишком напоминали ей пережитые несчастья.

Помимо того, скульптор был белорусским активистом. Громко протестовал против открытия мемориальной доски хайнувским солдатам, служащим в батальоне Зигмунта Шенделяжа, псевдоним Лупашка. Два дня спустя по городу прокатилась весть о том, что фотография и точный адрес Врублевского находятся на сайте польской фракции «Кровь и Честь». Националисты указали на него, как на человека, которого следует привести в чувство. Той же ночью к сараю скульптора была вызвана полиция по поводу несостоявшегося взлома. Тогда впервые в городок прибыла группа ЦБР, но дело не дошло до прокуратуры или суда. Зато за финансовые махинации и взяточничество был задержан директор белорусского лицея. Он якобы финансировал из общественного бюджета спортивный клуб, в котором волейбольными лидерами были его сыновья. Причем именно они получали самые высокие гонорары, хотя играли слабее всех в команде. Белорусские активисты моментально подхватили идею использовать арест директора в качестве повода для акции протеста. Кроме того, они пожаловались в Министерство внутренних дел, что их ущемляют.

Геня сидела в окне своего розового дома и смотрела на улицу.

Квартиру в пятьдесят квадратных метров, которая после смерти мужа стала для нее слишком большой, она поделила на две половины. Поскольку Геня отсутствовала по нескольку месяцев в году, вторая половина сдавалась. Длинный коридор обеспечивал приватность и ей, и жильцу, даже если она была дома. Евгения предпочитала жильцов-мужчин, и «воспитала» уже троих квартиросъемщиков. Благодаря ее помощи — разговорам, мотивации и часто финансовой поддержке — каждый из них со временем вставал на ноги и начинал новую жизнь. Но весь последний год дополнительная комната пустовала. Сейчас люди не съезжались в Хайнувку на заработки. Работы не хватало даже для местных. Поэтому Геня удивилась, когда появился этот молодой, по ее мнению, тридцатишестилетний человек, протеже врача из «Тишины».

Багаж пана Лукаса был совсем небольшим. Одна дорожная сумка, и та наполовину пустая. Клеенчатая косметичка, несколько полинявших черных толстовок с капюшоном. На голове вязаная шапочка несмотря на то, что в тот день стояла жара. Под мышкой пустой подрамник и фотоштатив в старом чехле. Потом она увидела металлический чемодан с крупноформатным фотоаппаратом и немного художественных принадлежностей. Жилец был чистоплотный, воспитанный и симпатичный. Деньги он достал из помятого конверта и заплатил сразу за полгода. Первые несколько недель он почти не выходил из квартиры. Из его комнаты доносился запах скипидара. Однажды он побежал в магазин за красками и оставил дверь открытой. Тогда Евгения увидела его работу. Картина показалась ей несколько странной, но отказать автору в таланте она не могла. Подойдя к книжному шкафу, стала листать альбомы в поисках чего-нибудь подобного. Первой пришла ассоциация с Босхом. Может, пан Лукас лишь вдохновлялся им, а может, это была копия одной из работ Босха? Она знала, что Байко и другие местные рисовальщики часто таким образом зарабатывали на жизнь, хотя и неохотно в этом признавались. У нее в доме тоже имелась копия изображения святой Екатерины, обошедшаяся недешево, хотя автор пожелал остаться анонимным.

Закончив полотно, пан Лукас поставил его под окном, повернув тыльной стороной, и тщательно убрал комнату. Больше никогда из нее не доносился запах красок и скипидара. Теперь он сосредоточился на фотографии. Каждый день в разные часы пан Лукас наблюдал за старым зданием пилорамы. Он не фотографировал, но аппаратуру держал наготове. Лишь в последний день, поймав подходящий свет, отщелкал целую пленку. Во время одной из таких фотосессий его заметил старый Схабовский, первый хайнувский фотограф. Когда-то он был хозяином процветающей фотостудии и почти у каждого горожанина в возрасте «шестьдесят плюс» в домашних альбомах имелись его работы, иллюстрирующие крестины, первые причастия, свадьбы и похороны родственников. Сегодня от фотостудии Схабовского почти ничего не осталось. Все фотографируют телефонами и в студию приходят только за фото на документы. Фирма преобразовалась в пункт ксерокопирования и мини-типографию.

Схабовский, хоть и пенсионер, все еще работал, а когда со временем мода на «художественное фото» вернулась, опять едва успевал принимать заказы. Он пытался привлечь в бизнес своего сына. К сожалению, у молодого Схабовского отсутствовали талант и терпение, что доводило отца до тахикардии. Поэтому, увидев Лукаса, когда тот в очередной раз расставлял возле пилорамы свой древний «синар», старый Схабовский растрогался и тут же предложил талантливому юноше работу. Он вручил Поляку свой цифровой «кэнон» с несколькими базовыми объективами, свято веря в то, что этот парень вернет его фотостудии былой успех.

Таким образом, уже почти месяц Лукас фотографировал свадьбы и первые причастия. Едва ли не каждый его снимок шеф размещал на витрине. А посмотреть было на что. Геня не особо разбиралась в фотографии, но очень гордилась жильцом, словно тот был одним из ее учеников. С тех пор как Лукас поселился у нее, она уже не чувствовала себя такой одинокой. Они всегда беседовали за ужином. Поляк охотно слушал ее рассказы. Задавал вопросы, интересовался ее биографией. Это ей очень льстило.

Пару раз он приводил в дом девушку. Она была слишком молода для любовницы, но Геня все равно предупредила его, что не видит никаких препятствий, если он пожелает встречаться с кем-либо, и даже предложила в это время уходить куда-нибудь, чтобы не стеснять их своим присутствием.

— Я не принадлежу к обществу «мохеровых беретов», — заявила она. — Иногда следует позволить счастью прийти. Только неприятности вваливаются без приглашения. Счастью следует создать место, чтобы оно могло войти в нашу жизнь. Нужно обеспечить ему пространство. Как обласканному коту, который слышит и понимает, что его зовут, но должен сам захотеть прийти. Создайте место и ждите. И оно придет.

Пан Лукас слегка оторопел от ее речей и заверил, что это всего лишь Данка, знакомая из больницы и кроме фотографии ничего общего между ними нет. На следующий день он показал Гене снимки. Учительница онемела от восторга и даже тоже согласилась попозировать. Призналась, что ей ни разу не приходилось быть моделью у такого мастера.

Сейчас Геня сидела у окна, высматривая пана Лукаса. Она давно его не видела. Иногда она готовила на двоих и несмотря на то, что он деликатно протестовал, угощала его домашним обедом. Она умела стряпать и знала, что он любит. Приезжие всегда хорошо реагировали на картофельную бабку или здешний красный борщ с фасолью.

Люди здоровались, проходя. Она учтиво кивала им в ответ, так как знала практически всех прохожих. Она не заводила с ними разговоров, понимая, что все работающие жители городка спешат сейчас на обед. Около трех часов дня улицы опустеют. Ближе к шести появится молодежь. Влюбленные парочки, ватаги школьников, а после девяти на остановках начнет собираться шпана, попивающая пиво и курящая самокрутки. Хайнувка на протяжении долгих лет жила в том же ритме. В момент, когда Геня размышляла об убегающем времени, напротив выставки она увидела рыжеволосую женщину с рукой в гипсе до самой ключицы. Она сразу догадалась, что перед ней чужачка.

Женщина была в клетчатой рубашке, джинсах и ботинках, похожих на мужские. Она кружила вокруг дома уже минут двадцать. Геня догадывалась, что она ищет вход. Подъезды находились со стороны двора, но из-за строительных лесов, особенно приезжему, не так просто было об этом догадаться. Женщина выглядела вполне сообразительной, но найти вход ей удалось, лишь обратившись к прохожим. Незнакомка исчезла из поля зрения, и на улице вдруг стало совсем пусто. Гене надоело глазеть по сторонам. Она потопала на кухню, чтобы закурить и приготовить обед. Она знала, что следовало бы сделать наоборот, но в ее возрасте уже все было позволительно.

Геня погасила сигарету в фарфоровой пепельнице, почистила две картофелины, вытащила из морозилки котлеты, потерла яблоко и морковку на салат и села за стол. На идеально сформированной котлете сидела огромная зеленая муха. Хозяйка с отвращением прогнала ее в окно и поправила занавеску, в очередной раз проклиная соседей-плюшкиных. Едва она поставила кастрюлю с картошкой на плиту, как раздался звонок в дверь. Подойдя к глазку, она увидела женщину с гипсом.

— Что вы хотели? — Гене было любопытно, что привело к ней незнакомку.

— Я ищу пана Поляка. Мне сказали, что он снимает у вас комнату.

Геня отодвинула засов и опять услышала жужжание. Она огляделась, но на этот раз не заметила в помещении насекомых.

— Простите, если я не вовремя… — начала женщина.

Она была весьма привлекательна на современный скелетолюбивый вкус. Кроме гипса с ней вроде как все было в порядке, но на лице, в нескольких местах, имелись ссадины. Геня настороженно рассматривала ее, но когда незнакомка приветственно протянула ей здоровую руку, старушка сразу прониклась к ней симпатией.

— Саша Залусская.

— Залусская?

Дверь широко распахнулась.

Геня когда-то знала семью с такой фамилией. Она перебирала в мыслях лица своих учеников, но ничего не приходило в голову. Образовался сквозняк. Старушка испугалась, что ее подушка упадет с подоконника на улицу, если окно само захлопнется от резкого порыва ветра.

— Пожалуйста, заходите. Сквозит.

Саша вошла в квартиру и осмотрелась. Да, скорей всего, это была квартира, которую она видела на фотографиях.

— К сожалению, моего жильца нет, — объявила Геня. — Я сама только вернулась из-за границы. — Она указала на неразобранный еще чемодан.

Саша разочарованно вздохнула.

— Может быть, у вас есть номер его телефона?

Геня покрутила головой.

— Насколько мне известно, пан Лукас не пользуется мобильным телефоном. У меня тоже только стационарный. Пожилым людям ни к чему такие устройства, — улыбнулась она и повернулась в сторону кухни.

— Я прервала ваш обед, простите. — Саша передвинула сумку на живот.

Здоровой рукой она пыталась найти бумажку и ручку, чтобы записать свой номер, но оказалось, что это ей не под силу. Она ойкнула, зацепив рану на запястье.

— Не пойти ли вам к доктору? — Геня решилась прокомментировать состояние здоровья гостьи.

— Я как раз лежу в больнице, — попыталась пошутить Саша, но вместо улыбки у нее вышла малосимпатичная гримаса, так как уголок губ тоже был поврежден. Видя укоризненный взгляд старушки, она вполне серьезно добавила: — Я вышла совсем ненадолго. У меня срочное дело к пану Поляку. Может быть, вы запишете мой номер?

Геня послушно пошлепала к комоду и вернулась со старой тетрадью в линейку для первоклассников и остро заточенным карандашом. Саша записала свои координаты. Она стояла какое-то время, размышляя, не добавить ли еще что-нибудь. Геня по-доброму смотрела на нее, но обе они знали, что прощание неизбежно.

— Могу ли я еще чем-то помочь вам? — заботливо поинтересовалась она.

Саша кивнула.

— Я понимаю, что это может показаться странным, — начала она. — Мы с этим человеком не виделись много лет. Я даже не уверена, что именно он снимает у вас комнату.

— Я тоже этого не знаю. — Ручку начала забавлять ситуация.

— Фамилия совпадает, но я бы предпочла знать точно, он ли это.

— У вас есть его фотография? Покажите. Даже если она старая, — предложила Геня. — В моем возрасте люди умеют распознавать лица.

Саша вынула телефон из заднего кармана джинсов и показала Гене фото Данки, которое вчера перефотографировала в больничном дворе.

— Снимок был сделан в вашей квартире? — спросила она.

Геня вгляделась в модель на экране телефона и улыбнулась.

— Эту девочку я помню. Она была здесь несколько раз. Но я думала, что вы ищете моего жильца.

— Эта фотография была сделана в вашей квартире? — переспросила Саша.

Утвердительный кивок.

— Как только он появится, я сразу же передам ему ваш номер, — пообещала учительница.

Саша все еще стояла на пороге.

— Мой обед уже совсем остыл, — пробормотала Геня.

— Вы не знаете, когда он вернется?

— Увы, нет.

Саша переминалась с ноги на ногу.

— А можно… — Пауза. — Я хотела бы взглянуть на его комнату. Это займет всего секунду.

Геня смерила ее бдительным взглядом. Казалось, что она откажет в просьбе. Но вместо этого она подняла руку и указала на конец темного коридора.

— Конечно. Прошу. Если вы знакомы, пан Лукас, думаю, не будет против. Это воспитанный молодой человек. Вы тоже производите положительное впечатление. Мне кажется, это ваш возлюбленный.

Саша нервно засмеялась.

Геня сняла с ящика, украшенного совой, один из ключей, и повела гостью в глубину квартиры. Чем ближе они подходили к двери, тем сильнее становился запах скипидара.

— Если там беспорядок, то я тут ни при чем, — пошутила Ручка. — Это мой жилец, а не внук. К тому же мужчина. А я не вмешиваюсь в личную жизнь других людей.

— Очень редкая черта в наши дни.

Один оборот ключа, и дверь поддалась. Профайлер сунула голову в приоткрытую дверь. В комнате было довольно темно, шторы задернуты. Интерьер совпадал с фоном на фотографиях Данки. Полированная мебельная стенка, цветы в горшках. Безделушки на полках. У стены — разложенный диван. Рядом с ним опертый о стену подрамник. Саше не потребовались очки, чтобы заметить на диване спящий силуэт. Одеяло было расправлено. Геня тут же закрыла дверь.

— Пан Лукас! — крикнула она из коридора. Хозяйка чувствовала себя виноватой. Ей не хотелось, чтобы жилец имел к ней претензии по поводу вторжения в его комнату во время его отсутствия. — Я думала, что вас нет. Извините.

В ответ тишина.

— Надо бы проветрить, — сказала хозяйка и повернулась к Саше, пытаясь объяснить интенсивный запах скипидара. — Пан Лукас рисует, это прекрасный художник. Наверное, опять всю ночь работал над картиной. Может, вы подождете на кухне? Я разбужу его.

Саша кивнула и сделала несколько шагов назад. Помимо скипидара она уловила еще один запах, который хорошо знала по осмотрам мест преступления во времена работы в полиции. Однако она послушалась и несколько отдалилась. Вынув из кармана телефон, Саша набрала номер Романовской. Сердце бухало, словно колокол.

Геня постучала еще несколько раз, но ответа не было. На дверную ручку села очередная муха.

— Может, с ним что-то случилось? — Она неуверенно повернулась к Саше. — Почему он не отвечает?

В глазах гостьи она прочла немое подтверждение и решительно толкнула дверь. Быстрым шагом подошла к дивану. Толкнула лежащего. Саша молча наблюдала за происходящим, потом решила войти. Одним уверенным движением она откинула одеяло и сразу же, рефлекторно, закрыла рот рукой. На диване был не Лукас. Вместо него, в позе эмбриона, лежала худенькая девушка. Она была в том самом цветастом платье, в котором позировала несколько дней назад в парке. Волосы разбросаны по подушке. Руки и ноги связаны пластиковыми промышленными стяжками. Девушка была красивая и мертвая.

— О, Иисусе… — прошептала Геня.

На этом же диване умер ее Казик. Перед глазами старушки появились черные бабочки, а потом она опустилась на пол. Саша подбежала, чтобы привести ее в чувство. В этот момент она увидела на тумбочке свой бумажник с документами. Водительские права с ее фотографией и сопотским адресом лежали поверх него. Из-под прав выглядывала половина снимка. Саша сразу же узнала фотографию. На ней были изображены они с дочерью во время прошлогоднего отдыха на море. С тех пор Саша носила фото в бумажнике. Кто-то оторвал Каролину, оставляя Саше половину лица. Линия отрыва прошла по ручке дочери.

* * *

— Неладно что-то в Датском королевстве, — сказал Доман.

Они сидели в зале заседаний местного полицейского участка. Майор Доманьский, его люди из области, Романовская, Джа-Джа и Анита Кравчик, прокурор из Белостока, которая как раз дежурила в этот день.

Анита приехала на осмотр в маленьком черном платье, с аккуратным пучком на голове и в телесных шпильках, чего явно стеснялась. Она несколько раз извинялась за свой наряд, поясняя, что через четыре часа собиралась быть в филармонии на открытии фестиваля церковной музыки, и выглядела обычной пустоголовой дамочкой. Первое впечатление оказалось чрезвычайно обманчивым. Кравчик сразу заметила, что техники уже приступают к осмотру, а подробной съемки произведено не было. Услышав, что ждать аппаратуру придется несколько часов, она вытащила из выходной сумочки небольшую камеру и распорядилась снять видео. Больше не вмешивалась. В ней не было ни злости, ни желания унизить следователей. Наоборот, она старалась быть невидимой. Прокурор просто присматривала за снятием следов на месте происшествия, будто добрая фея за своими подопечными. Когда перепуганный серьезностью ситуации молодой техник пинцетом старательно снимал каждый волос и нитку с одеяла, которым убийца накрыл труп, она подошла и шепнула ему на ухо, так, чтобы этого не слышал Доманьский:

— Вырежи фрагмент.

Бегемот стал ярко розовым, словно пион. После окончания процедуры она отозвала техника в сторону, угостила сигаретой и улыбнулась:

— Ты хорошенько все это опиши. Чтобы мне не пришлось за тебя стыдиться в суде.

Бегемот пообещал, что приложит все усилия, чтобы удовлетворить ее высокие требования.

— Я вполне довольна собой. Просто не провали дело, — мурлыкнула она и отправилась в ближайший магазин за тапочками.

Сейчас она сидела в высоких зеленых кедах и щелкала семечки. Доман считал, что новая обувь намного интереснее сочетается с чулками в сеточку и облегающим платьем. Будь он псом, наверняка уже обслюнявил бы экран компьютера, стоящего перед ним. Но поскольку он был всего лишь человеком, не мог удержаться от пикантных замечаний, которые затягивали планерку, а тем самым продлевали присутствие привлекательной прокурорши в зале заседаний. Никто не решался его прервать.

— Нам ничуть не мешает твой наряд, Анита. Совсем наоборот, — иронизировал он. — Ты могла бы приходить так на работу почаще. Вообще, приходи на все наши планерки. Кажется, мы не скоро отсюда уедем.

— А мне немного мешает, — ответила она, нервно теребя жемчужное ожерелье, потому что семечки уже закончились. — Тем более что, скорее всего, на концерт я уже не успею. Муж полгода добывал эти пригласительные. С трудом, но нам удалось достать их через канцелярию мэра. Давай поживее, Доман. Мне надо попасть туда хотя бы к заключительным аплодисментам.

Она вытащила из-под стула пакет и осмотрела выходные туфли. Каблуки были поцарапаны.

— Может, у кого-нибудь есть спрэй для замши?

— У меня только от комаров. — Джа-Джа улыбнулся. — Если что.

Романовская испепелила его взглядом и обратилась к Аните:

— Сын привезет из дому, прежде чем мы закончим. Я уже послала ему эсэмэску.

— Чего только люди не делают сейчас ради карьеры, — продолжал бубнить Доман. — Я тоже даю неплохие концерты под душем. И время ожидания билета раза в три быстрее.

— Только желающих нет, — парировала пани прокурор. Было заметно, что она начинает терять терпение.

— Как бы не так. — Он издевательски рассмеялся. — Только пан муж не приглашен.

Анита убрала туфли под стул.

— Пан муж — адвокат, — пояснил Доман остальным, которые, наблюдая за перебранкой, не знали, как себя вести.

Только Романовская едва заметно улыбнулась. Доман еще в старших классах относился к бывшим возлюбленным, как к своей собственности. Скорей всего, на этот раз расставание произошло сравнительно недавно. Романовская начала сомневаться в том, что Доманьский стал образцовым мужем. Видимо, отчаянные беременности Лилианы не очень помогали от неверности Домана. Такие как он не меняются. Даже на смертном одре он будет охмурять санитарок. В течение долгих лет подруга прощала ему разнообразные грешки, которые они обсуждали с Кристиной целыми ночами. Тем временем Доман только входил во вкус. Он явно мстил Аните и не собирался останавливаться. Майор продолжал:

— Самый главный стукач в городе, а значит, прекрасно зарабатывает. Всем ведь известно, что лучшие друзья девушек — это бриллианты.

— Вот, значит, что тебе покоя не дает, мой дорогой, — тяжело вздохнула пани прокурор, отодвигая от себя выеденный подсолнух. — Может, займемся наконец этим убийством?

Перед ними стоял пустой кофейник. На пробковой доске висела фотография убитой Дануты Петрасик, а также снимки разыскиваемого Лукаса Поляка из истории болезни в клинике «Тишина». Техник-криминалист только что принес диск с записью осмотра тела, который Доман сразу подвинул в сторону прокурора.

— Утолишь культурный голод после филармонии.

Анита сохраняла олимпийское спокойствие. Она взяла диск и попросила Романовскую подытожить все, что удалось выяснить на данный момент.

— Труп женского пола. Восемнадцать лет. Причина смерти: удушение. Орудие преступления: провод от телефонного зарядного устройства. Была связана. Множественные повреждения на теле, гематомы. Больше скажет патологоанатом после вскрытия. Жертва не более сорока восьми часов лежала в квартире Евгении Ручки, в прошлом преподавателя музыкальной студии, которая сдавала комнату некоему Лукасу Поляку. Пенсионерка незадолго до обнаружения вернулась из заграничной поездки, все это время не выходила из квартиры. Предположительно убийство совершено в воскресенье, скорей всего, во второй половине дня.

— В день свадьбы Бондарука, — вставил Джа-Джа.

— Да, в день похищения невесты, — уточнила Романовская и на мгновение задержала на бывшем муже бдительный взгляд. — Пока воздержимся от гипотез.

— А я ничего и не говорю.

Доман захихикал.

Романовская подошла к белой доске и подробно, по пунктам стала записывать имеющиеся данные.

— Личный номер, номер налоговой идентификации и все данные подозреваемого находятся в деле. Установлено, что человек исчез из города неделю назад, в субботу, якобы отправился рисовать с натуры в Дубичах Церковных. Там он так и не появился, хотя днем раньше был в школе, где проводился этот мастер-класс, и заплатил аванс размером сто сорок злотых. Школьная секретарша — пока последняя, кто видел Поляка.

Комендантша магнитом прикрепила счет к доске.

— В квартире Ручки остались личные вещи, фотографическая аппаратура, художественные работы. Собирался в спешке, так как у стены обнаружена наполовину упакованная дорожная сумка. Часть вещей брошена абы как. Медсестра из «Тишины» подтвердила, что сумка и ее содержимое принадлежат бывшему пациенту. Мобильного телефона и банковского счета он не имел. В пятницу перед отъездом он попросил у работодателя аванс в счет будущей зарплаты. Схабовский выплатил ему полторы тысячи злотых плюс компенсацию затрат и задолженность за коммерческие заказы. Итого около трех с половиной тысяч наличными.

— По здешним меркам — куча бабок, — вставил Джа-Джа, но на этот раз Доман бросил на него испепеляющий взгляд, после чего тот сразу замолчал.

Романовская продолжала:

— В воскресенье утром Поляк должен был обслуживать свадьбу Бондарука, но не появился на субботней встрече в «Царском», где планировалось обсуждение подробностей индивидуальной фотосессии. Телефона у него нет, дома не появился. Схабовский в последний момент вызвал своего сына фотографировать венчание и свадьбу. Жертва, так же как и подозреваемый, была пациенткой психиатрической клиники. Они знали друг друга три года. Данута Петрасик находилась в клинике дольше. Там же пребывает и ее брат. У него алиби, подтвержденное персоналом и больными. Он не выходил из клиники со дня поступления. Вообще ни разу не покидал больницу. Отказывался от поездок к отцу, их единственному родственнику. Зато сестра выходила несколько раз. Не считая побегов. Петрасик несколько раз навещала Поляка в его квартире, что подтвердила пани Ручка. Дирекция клиники разрешила ему заботиться о Петрасик. Он, как совершеннолетний, подписывал пропуска. До сих пор справлялся со своими обязанностями идеально. Никаких претензий не было.

— Он, случайно, не псих? — поинтересовался Джа-Джа.

— Конечно. Но два месяца назад признан исцеленным.

Романовская замолчала, вытянула из стопки документов один лист и подала Франковскому. Тот взглянул на заключение и передал его остальным. Прокурор держала его в руках дольше всех. Она единственная внимательно прочла документ, а потом положила перед собой.

— Он участвовал в исследованиях норвежского фонда «Возвращение», с которым сотрудничает «Тишина». На деньги фонда выстроен забор вокруг клиники и приведен в порядок парк. Ранее пациент вовремя возвращался с побывок, регулярно принимал препараты. Никаких претензий к нему не было. На последний контрольный визит не явился, потому что работал. Работодатель это подтверждает. Через две недели назначена очередная консультация.

— Спорим на бутылку, что его там не будет, — промурлыкал Джа-Джа, но шутка не вызвала ожидаемого эффекта. Тогда он добавил: — Для клиники все это станет черным пиаром, стоит только борзописцам пронюхать тему. Розыск уже объявлен.

— Поляк был направлен на лечение не судом. Ему не обязательно было находиться в лечебнице, — продолжала Романовская. — Я послала человека допросить персонал по поводу его исчезновения. Здесь вся информация.

Очередная стопка бумаги попала сначала к Доману, но он, едва взглянув, передвинул ее дальше, в сторону прокурорши. На этот раз никто не поинтересовался рапортом. Романовской пришлось взять его и положить перед собой.

— Пан Сачко назначил представителем клиники лечащего врача Поляка. На время расследования доктор Прус будет в нашем распоряжении в любое время дня и ночи. Она уже вызвана и должна быть здесь в течение часа.

— Знаем, знаем! — Джа-Джа присвистнул. Потом повернулся к Доману и растянул губы в широкой улыбке: — Вы будете довольны.

— А девушка? — поинтересовалась Анита. — Ее не объявляли в розыск? Никто не искал?

— Объявляли. В субботу мы отправили на ее поиски два патруля. У нас были основания предполагать, что она присвоила себе документы и деньги в количестве восьмиста злотых, принадлежащие жительнице Гданьска некоей Саше Залусской, которая была в клинике, чтобы встретиться с… — Романовская сделала паузу и указала на фото подозреваемого на доске.

— С этим клиентом, — договорил Доман.

Кристина подтвердила.

— Залусская — единственный свидетель по делу о громком похищении Ивоны Бондарук, в девичестве Бейнар, о котором мы сообщили вам в воскресенье. Нападающие избили ее и привязали к дереву. До сегодняшнего дня она находилась в больнице. Это она оказалась первой на месте происшествия в квартире на Третьего Мая и обнаружила тело Дануты Петрасик с разрешения Евгении Ручки, хозяйки квартиры. С ее телефона пришло анонимное сообщение. Позже ее видели на автовокзале. Час назад она была задержана на белостокском шоссе, когда пыталась поймать попутку.

— Это шутка? — Доман повернулся к Франковскому.

— Ни в коем случае. — Романовская села. — Остальное кратко озвучит Джа-Джа. Думаю, что Доман должен быть в курсе подробностей твоего знакомства с пани профайлер.

Доман заинтригованно поднял голову.

— Я весь внимание.

Джа-Джа описал обстоятельства знакомства с Залусской, а потом показал свернутые в рулон материалы, которые вручила ему Саша в субботу во время допроса, и бросил их на стол.

— Случайности — это миф для верующих либо наивных, — начал он. — Я не отношусь ни к одной из двух категорий. Думаю, что мы должны считать ее подозреваемой по двум делам. Пока не знаю, как эта баба с ними связана, но до ее приезда наша жизнь спокойно шла своим чередом.

— Поэт, холера, с Малых Ребер, — засмеялся Доман. — Ты мне тут не выступай, а давай данные.

Джа-Джа бросил на стол бумажник профайлера, упакованный в пакет для вещдоков вместе с образцом ее отпечатков пальцев, взятых из базы перед планеркой.

— Несколько лет назад в отношении Саши Залусской велось дисциплинарное расследование. Рапорт об увольнении она подала сама либо ей посоветовали уволиться по собственному желанию, чтобы не увольнять по статье. Из неофициальных источников известно, что ЦБР и сейчас приглядывает за ней. Она могла быть осведомителем. Мы узнаем больше, когда приедет ее начальник из Гданьска. Это он подтвердил ее личность. Духновский, шеф криминального отдела, поручился за нее головой.

— Если приедет, — вставила Романовская. — Пока только обещает.

— А был такой спокойный городок, — вздохнул Доман. Встав, он чмокнул Аниту в щеку, отчего та слегка покраснела. — Я спускаюсь в ад. Будьте умницами.

* * *

Саша раздраженно почесала место, где заканчивался гипс. Глаза из-за синяков под ними казались запавшими, кожа белая как мел. Веснушки побледнели, создавая эффект покраснения на носу и щеках. Но, несмотря на усталость, мозг работал на полную катушку. Ее пытались подставить. Она чувствовала это еще до того, как Доман начал пускать ей пыль в глаза. Она размышляла, чья это работа. Дед? Или это ее паранойя материализовалась, и Красный Паук жестоко мстит. «Кто ждет — дождется», — говаривала ее мать. Мысль есть энергия, крутилось у нее в голове. Боже, с сегодняшнего дня я буду неисправимой оптимисткой, мысленно убеждала себя Саша. Буду думать только позитивно. Однако ей удалось не показать, что она умирает от страха.

— Это предложение — проверка? — бросила она.

Романовская и Джа-Джа, наблюдающие за допросом Залусской из соседней комнаты, переглянулись.

— Я не делал никакого предложения, — поправил Доман и подчеркнул: — Я не на работу вас беру. Это вы должны быть заинтересованы в том, чтобы мы его как можно быстрей посадили. Либо вы с нами, либо против нас. Надеюсь, я ясно выразился. У вас нет выбора.

— Выбор есть всегда, — прервала его профайлер. — К вашему сожалению, я не имею ничего общего с этим убийством. Если вы хотите, чтобы я работала, прекратите меня оскорблять.

Доман поерзал на стуле.

— Не так просто начать доверять вам. Накосячили вы просто любо-дорого.

— Не больше вас, — буркнула Саша и вытянула здоровую руку над столом: — Верните телефон, мне нужно связаться с дочерью.

Доман проигнорировал просьбу. Он отодвинул выключенный телефон на край стола.

— С момента вашего появления здесь начали пропадать женщины. Некоторые бесследно, некоторые с летальным исходом. Случайность?

— Слишком смелая гипотеза, и вам это хорошо известно. Рановато для обвинений.

— А кто говорит об обвинениях? — воскликнул Доман. — Я лишь констатирую, что вы были в двух местах, где совершены тяжкие преступления. Плюс нелегальное ношение оружия. Пока этой информации нет в деле, но ее можно добавить туда в любой момент. Поставьте себя на наше место. Я не могу вас отпустить.

Саша замкнулась. Ей хотелось сказать что-то о высшей необходимости либо особом общественном значении, но она была сыта по горло ролью чьего-то подопытного кролика. Ей хватало собственных неприятностей и чужие были ни к чему. Через неделю дочка возвращается с каникул. До этого времени все должно было выясниться, а получилось так, что поездка сюда только добавила проблем.

Дух не связался с ней. Не отвечал на ее звонки и эсэмэски. Она знала, что он не едет в Хайнувку, хотя комендантша уверяла ее, что они вызвали его официально. Если бы он собирался сюда, Саша узнала бы об этом первой. От него самого. А раз молчит, значит, он в Гданьске. Разумеется, на службе, работает над каким-нибудь делом. А может, просто обиделся, что она завалила экзамен, и Валигура устроил ему из-за нее головомойку. Это тип человека, легко уходящего в себя. Она легко могла представить себе, как все было. Он посчитал ее поведение наплевательским отношением к делу и объявил бойкот. Почему, собственно, он должен был тратить свое личное время на ее спасение? Кто она ему? Подруга? Просто знакомая. Между ними ничего нет. На что она рассчитывала? А что еще хуже, она опять начала влюбляться в безответственного мужчину. Очень хорошо. Больше она не будет никого ни о чем просить и, тем более, каяться. Саша отдавала себе отчет, что сейчас она под серьезным подозрением. Ей надо доказать свою невиновность. Защищаться всегда труднее, чем нападать. Уже несколько лет у нее не было настолько серьезных проблем. Но, как всегда, ей придется справиться с ними самой.

— Прекратите, — твердо заявила она. — Я дала исчерпывающие показания. Мы находимся по одну сторону баррикад. Вам хорошо известно, что я не преступница.

Доман оставался серьезным.

— Я все еще надеюсь на это.

Саша занервничала. Если хочешь ударить собаку, палка найдется.

— У вас ничего на меня нет.

— Пока.

— Тогда к чему этот разговор? Вы меня задерживаете, я звоню адвокату. Вы делаете то, что должны, я жду под замком. Вы ведете расследование, я возношу молитвы и тренирую смирение. Но после экспертизы мы узнаем, чья взяла.

— Договорились. — Он вызвал ее на поединок взглядом.

Саша понимала, что Доман готов именно так и сделать. Что будет с Каролиной, если ее посадят? Она моргнула и сменила тон.

— Что вам от меня нужно?

Доман улыбнулся.

— Честность.

— Взаимно, — буркнула в ответ Залусская.

Доман кратко и доходчиво объяснил ей, как выглядит дело с их точки зрения. Без прикрас.

— Вам просто нужен козел отпущения, — прокомментировала она его речь, но решила сотрудничать. Ее единственным оружием были данные о Лукасе. Только это было для них ценно. Они не найдут о нем ничего нигде. На эту тему нет ни одной официальной записи. Им тоже было это известно. И поэтому они с ней разговаривали. Саша все еще плохо понимала, что происходит. Что за козыри в рукаве у Домана? Что она упустила? — Как уже говорила, я приехала сюда из-за Поляка. Я предполагала, что он опасный преступник, хотя официально дело против него не велось. Когда я работала в ЦБР, он подозревался в совершении нескольких убийств. В лесу, так же как и в квартире на улице Третьего Мая, я была именно ради встречи с ним. Пани комендант сама дала мне этот адрес. Она знает мою историю. С Поляком меня объединяет в том числе… — Она запнулась. Потом вздохнула и решила продолжить: — У меня был с ним роман. Очень короткий и интенсивный. С вашего позволения, я не буду в это углубляться. Это личное.

— Уже нет.

Саша проигнорировала реплику.

— До недавнего времени я была уверена, что Лукас мертв. Так мне сказали мои начальники. Узнав, что он вполне себе жив и даже выписался из больницы, я чувствовала, что будут новые жертвы. Сейчас это уже не только мои предположения. Есть тело. Я знаю его modus operandi[12]. Знаю его стиль и слабые точки. Я могу помочь найти его, — предложила она и сразу же добавила, указывая на свою профайлерскую брошюру, выглядывающую из бокового кармана его куртки: — Полагаю, что в этом вы все-таки заинтересованы больше, чем в бессмысленной расправе со мной. Это было бы довольно глупо с вашей стороны. Я подам иск о необоснованном задержании, как только выйду отсюда. Все равно вам придется отпустить меня. Ваши обвинения — это какой-то абсурд. Рано или поздно вы сами это поймете, когда появятся очередные трупы.

Доман, вместо ответа, постучал карандашом по столу. Он выключил запись и убрал диктофон в ящик стола. Потом достал пепельницу и угостил Сашу сигаретой. Поколебавшись, она все-таки взяла одну.

— Может, вы получили по почте письмо? Фото? — спросила она.

— Мне об этом ничего не известно.

— Придет. — Саша скривилась. Сигарета была гадкая. Она выдохнула дым, стряхнула пепел. Потом потушила почти целую в пепельнице. — Если это Красный Паук убил Данку, то придет фотография. Тот убийца присылал снимки жертв, стилизированные под картины.

— Надеюсь, вы понимаете, что говорите. — Доман встал, подошел к двери и выглянул в коридор. — Мы в Польше, в маленьком местечке.

— Психопаты среди нас. — Саша не дала сбить себя с толку. — Они совершают свои преступления не только в мегаполисах. Это не какой-то там обычный злодей. У него есть криминальный опыт. Он умеет заметать следы. У него было много времени на совершенствование своих методов. Может быть, до этого кто-нибудь пропадал? Пан Франковский спрашивал меня недавно, умею ли я находить трупы.

— За спрос не бьют в нос, — улыбнулся Доман.

— Лукас Поляк находился в клинике много лет. Его не держали под замком. Он мог выходить из «Тишины», совершать преступления вне Хайнувки. Но не далее чем за сто километров, потому что возвращался в больницу всегда в тот же день, без опозданий. Ищите пропавших молодых женщин в этом радиусе. Я могу сделать профайл типичной для него жертвы.

Доман покачал головой.

— Спасибо, но сейчас я разговариваю с вами. По конкретному делу.

Саша опустила глаза.

— Я же говорю вам, что просто оказалась не в то время не в том месте.

— Я не верю в случайности.

— Я тоже. — Саша сжала губы, готовая сдаться. — Честно говоря, я сама этого не понимаю. Может, он охотится за мной? Может, из-за моего приезда он активизировался?

В кабинете повисла пауза. Саша вдруг поняла, что попала в самую суть. Она была нужна им как приманка. Именно так. Раздался стук в дверь. Доман встал и открыл Романовской.

— Можно тебя на секунду?

Доман вышел. Саша сразу схватила телефон и набрала номер матери. Когда в очередной раз в автоответчике зазвучал голос дочери, на глазах Саши появились слезы. Она была больше не в состоянии их сдерживать. Такой ее и застали Романовская, Доман и Франковский, рассаживающиеся в комнате для допросов. Вид у них был виноватый. Атмосфера понемногу разряжалась. Саша вытерла глаза рукавом, чтобы они не заметили, что она расклеилась.

— Пришло подтверждение, что отпечатки пальцев с места происшествия не соответствуют вашим папиллярным линиям, — начала Романовская.

Саша все еще вглядывалась в дисплей телефона. Прошло некоторое время, прежде чем до нее дошел смысл слов Романовской.

— Версий пока нет, но в местную газету прислали вот это.

Романовская показала картинку в пластиковой обложке. Это была черно-белая фотография, сделанная сверху. Данка лежала на боку в позе эмбриона. Снимок вызывал ассоциацию с УЗИ-обследованием. На стилизованной фотографии почти не было видно повреждений кожи и посинения лица. Но бандажи, связывающие руки и ноги, ничем не замаскированы. Саша долго рассматривала фотографию, кивая.

— Кто был адресатом?

— Сергий Миколаюк, главный редактор местной газеты. Он ждет в коридоре. Уверяет, что ни с кем не делился полученным материалом, но снимок уже появился в Интернете. А раз он уже попал в Сеть, остановить распространение невозможно. Телевизионщики названивают. Придется озвучить официальную версию пресс-секретарю областного управления.

— Раньше он играл только с полицией. А теперь ангажирует четвертую власть, — сказала Саша. — Жаждет славы.

Джа-Джа вынул из-за пазухи несколько снимков. Он положил перед профайлером фотографию трехмерной проекции лица, выполненной на основании исследования одного из найденных черепов. Это была первая голова. Найденная на Харцерской Горке; ее так никто и не опознал.

— Вы говорили, что можете найти спрятанные останки, — начал он. — У нас было несколько исчезновений, которые до сих пор не раскрыты. Может, это тоже работа вашего знакомого?

Саша неохотно взглянула на фотографию, но через секунду вдруг почти вырвала ее из руки Франковского. Какое-то время она внимательно вглядывалась в нее, а потом нашла в сумке снимок, полученный от Мажены Козьминской. Сравнив оба фото, она покачала головой.

— Это Моника Закревская. «Артистический» псевдоним — Йовита. Проститутка из варшавского района Брудно. Ее тело не найдено. Но не думаю, чтобы она имела что-то общее с Красным Пауком. Она пропала в двухтысячном, а он начал гораздо позже.

Она положила оба снимка на стол. Теперь все могли рассмотреть их. Несмотря на качество проекции, сходство было заметно. Саша указала на Козьминскую.

— Эту женщину обвинили в ее похищении, но она утверждает, что невиновна. По ее мнению, Иовиту похитил вот этот человек. — Саша указала на мужчину, обнимающего обеих женщин. — Очкарик. Так его называли.

Романовская посмотрела на Джа-Джу, а тот на Домана, который кивнул.

— Это Петр Бондарук, — сказала комендантша и добавила, хотя для всех, кроме Саши, это было очевидно: — Муж пропавшей в лесу.

Саша подняла голову.

— Вы уверены?

— Я живу здесь много лет, — раздраженно заметила Романовская и взглянула на Джа-Джу.

— Я тоже так считаю, — бросил тот. — Ошибка исключена.

Доман еще сильнее взлохматил волосы.

— Как это связано с убийством пациентки «Тишины»?

— Я могу попытаться это выяснить. — Саша вытянула руку в сторону дела.

Доман, недолго сомневаясь, подвинул бумаги в сторону профайлера.

— Сообщи Аните о небольших изменениях в планах, — обратился он к Романовской.

— Я работаю в одиночку, — заявила Залусская и смерила Домана серьезным взглядом. — Вы не вмешиваетесь.

— Этого я обещать не могу. — Он покачал головой.

— Я буду информировать вас о ходе дела, — заверила она. — И кажется, вы еще кое о чем забыли.

Доман вопросительно посмотрел на нее.

— Извинись! — Джа-Джа толкнул Домана локтем в бок и хитро улыбнулся.

— Вам не обязательно каяться, — бросила Саша. — На вашем месте я бы тоже себя подозревала. Издержки профессии. Но вы должны аннулировать все эти необоснованные обвинения в Гданьском управлении. До тех пор, пока нет ни одного правдоподобного доказательства, вам следует подождать с рапортом. Бороться со сплетнями трудней всего. «Беретту» мне подарил Духновский. Можете спросить его самого.

Доман не ответил.

— И разумеется, я получу ее назад, — уверенно продолжала Саша. Потом указала на фото Лукаса: — Этот человек уже однажды удерживал меня силой. Если вы собираетесь сделать из меня приманку, оружие мне необходимо.

Повисла тишина. Романовская качала головой. Джа-Джа иронично усмехался.

— В противном случае, я не берусь за дело, — добавила профайлер.

— Ну и не надо. — Доман наклонил голову.

Саша отодвинула от себя папку с документами дела и сложила руки на груди.

— Больше я не произнесу ни слова без адвоката и не сдвинусь с этого места даже на полшага. В СИЗО я буду в безопасности.

— Ладно, — капитулировал Доман. — Я немного блефовал. Ваш коллега, тот, что так вас защищает, еще ничего не знает.

Саша криво улыбнулась.

— Сволочь, — прошипела она.

Доман радостно засмеялся, словно услышал комплимент. Романовская отправила Джа-Джу за «береттой» и патронами.

— Моя тетка съехала на ранчо у самой белорусской границы, — обратилась она к Залусской. — Ее квартира пустует. Это на Пилсудского, триста метров отсюда. Блажей передаст вам ключи. Там вы сможете спокойно работать. Здесь мы не очень можем… — Она прервалась.

Саша благодарно посмотрела на нее и постучала по гипсу.

— Мне понадобится водитель.

— К вашим услугам! — Джа-Джа напряг свое мускулистое предплечье.

— Мне нужен шофер. Не цербер.

— Именно, — вмешалась Романовская. — Если кто-то наступает вам на пятки, лучше, чтобы рядом был кто-нибудь из наших.

— Какой у вас рост? — Саша задрала голову и измерила взглядом Домана.

Тот на секунду остолбенел, после чего ответил:

— Метр девяносто девять.

Саша покачала головой.

— Слишком высокий. А ваш сын? — обратилась она к Франковскому. — Не больше, чем метр семьдесят пять?

— Восемь, — добавила мать Блажея. — А в чем дело?

— Я хочу свою машину, — заявила Саша. — Конечно, по окончании экспертизы. Раз уж мне уготована роль приманки, так пусть и тачка соответствует. «Фиат-уно» поместит водителя с жокейским ростом. Баскетболисту придется нелегко. Мне бы не хотелось выслушивать постоянные жалобы. А пока я могу передвигаться на патрульной машине.

Романовская позвала Блажея, стоящего в коридоре со средством для обновления натуральной кожи. Оказалось, что он ездил домой зря, так как Анита Кравчик была уже на полпути в Белосток. Закончив разборки с Залусской, полицейские должны были сообщить ей о результатах.

— Мне потребуется несколько часов, — объявила профайлер. — А если появятся новые обстоятельства, то я не хотела бы узнавать об этом последней. Я также очень заинтересована в том, чтобы не саботировать следствие.

Она взяла свою сумку и попыталась забросить ее на плечо, но у нее не получилось. Блажей живо нагнулся, чтобы собрать рассыпавшееся содержимое. У Саши закружилась голова. Она опустилась на стул, тяжело дыша. Романовская обеспокоенно смотрела на нее.

— Все в порядке?

— Нет. — Саша с трудом встала. — Мне необходимо прилечь.

— Может, научишься чему-нибудь у агентки ЦБР. — Джа-Джа улыбнулся сыну.

— Не думаю, — ответила за молодого Франковского Саша. — Разве что только вляпываться в чужие расследования. И к тому же за спасибо. — Она вручила полицейскому папки с документами и направилась к выходу из участка. — А насчет моего драндулета, — обратилась она к Блажею, — третья передача не работает. Надо дважды выжать сцепление.

— Я буду наблюдать за тобой, — бросил ей на прощание Доман, думая, что увлеченная разговором, она не услышит его реплику.

Саша с улыбкой повернулась.

— Если я захочу.

* * *

Колодец был глубоким и сухим. Ивона наклонилась и бросила в него камешек, прислушиваясь, как долго он будет лететь, пока достигнет дна.

— Ау! — крикнула она.

В ответ донеслось многократное эхо ее голоса, а звука падающего камня так и не последовало.

Вдруг кто-то схватил ее за талию. Она потеряла равновесие и чуть не упала в колодец. Ивона обернулась, и ужас на ее лице тут же сменился радостью. Квак обнял ее и долго целовал.

— Мой самый лучший и любимый Квачок, — засмеялась девушка. Она прижалась к его груди, вдыхая запах костра, пота и кожаного комбинезона.

— Сколько мне еще здесь сидеть?

В ответ он вытащил из-за пазухи примявшиеся полевые цветы. Она радостно запищала.

— Я в таком случае съезжу в магазин, — перебил их женский голос.

Ивона с благодарностью помахала Кинге Косек, симпатичной белоруске, с которой она познакомилась на своем девичнике и с которой они подружились с первого взгляда. С тех пор как Ивона скрывалась здесь, девушки успели обсудить все свои романы, поделиться мечтами, перемыть кости парням, а также ныне здравствующим и покойным членам семьи. Кинга совсем недавно стала белорусской активисткой. Раньше, еще в школе, она яро против этого протестовала. Ее родители стеснялись крестьянского происхождения. Кинга пошла в белорусский лицей только потому, что связывала свое будущее с иностранными языками, а уровень технической базы здесь был гораздо выше, чем в польской школе. Сначала ей пришлось выучить белорусский алфавит, потому что большинство занятий велось на этом языке, и, в отличие от подруг с околиц, как называли жителей деревень под Хайнувкой, в ее доме на мешанке не говорили. На большинстве уроков она не понимала ни слова. Однако уперлась и отнеслась к этому, как к дополнительным знаниям, которые могут пригодиться в дипломатической деятельности. Кинга хотела работать в разведке, для начала хотя бы в бюро. Собирать, анализировать публично доступные данные. Возможно, быть шпионом на Западе, принимать участие в опасных операциях. Но все получилось по-другому. Немецкую филологию она закончила изучать в Минске с красным дипломом, так как не поступила на юридический, о котором мечтала, а выпускников белорусского лицея из Хайнувки принимали в Минске без экзаменов. Это должно было стать временным спасательным кругом, а стало предназначением. Как известно, нет ничего более постоянного, чем временные решения. Дополнительно она окончила курс английской литературы. Этот язык всегда был ее страстью, и она выучила его самостоятельно. Смотрела фильмы в оригинале, слушала Би-би-си, читала британские романы. Говорила легко и без акцента, чем очень гордилась.

По окончании вуза оказалось, что ее диплом в Польше не признается. Пришлось пересдавать экзамены. Это заняло целый год. Кинга устроилась кассиром в супермаркет, так как выжить за счет репетиторства в столице не представлялось возможным. Наконец она вернулась в родную Хайнувку и, послушав мать, пошла в школу навестить своих учителей. В учительской она подслушала, что в лицей требуется учитель английского. Директор всегда предсказывал ей прекрасное будущее. Он дал ей ставку. Так круг замкнулся. Она стала учителем английского, так как немецкий здесь был непопулярен. К сожалению, через полгода учительский состав сильно сократили, и она получила лишь несколько часов в неделю, поэтому ей пришлось принять наследство Васи, преподавателя истории Беларуси, ушедшего на пенсию. Кинга, которая когда-то считала себя стопроцентной полькой, сегодня несла в массы белорусскую культуру, обычаи и прививала любовь к родине Якуба Коласа здешней детворе. А чтобы выжить, учительнице приходилось подрабатывать в пиццерии «Сицилиана».

— Только не спеши возвращаться! — крикнул ей вслед Квак и потянул Ивону в дом.

Это был типичный хайнувский дом на четыре семьи из черных бревен с белыми окнами и резной верандой. Старый сад окружал строение. Двор огораживала кладбищенская стена, заказанная в мастерской по камню для кладбища в Миколове, но так и не вывезенная заказчиком. Отец Кинги купил ограждение за символическую цену и раскрасил бело-розовыми веселенькими узорами. Когда в восьмидесятых рядом строился новый микрорайон Мазуры, старый Косек, отец Кинги, не согласился продать свою землю, и пятиэтажки встали по периметру его двора. Высокая стена не обеспечивала достаточной анонимности, поэтому он дополнительно посадил вдоль нее ряд елей, которые очень быстро поперли вверх и теперь походили на приличный лесок. Сейчас на этом ранчо в самом сердце города жила Кинга. Лучшего убежища было не сыскать. Все думали, что после смерти Косека дом пустует.

Ивона подогрела Кваку суп. Поставила на стол свежеиспеченный кекс. А потом села к нему на колени и принялась гладить по голове.

— Болит? — Юрка указал на забинтованную руку.

Она кивнула.

— Так ты мог и меня подстрелить, — прошептала Ивона.

Он нагнулся и трепетно поцеловал ее повязку, словно это была святая реликвия.

— Ничего, все нормально, — рассмеялась она. — До свадьбы заживет.

Он прижал лицо к ее груди и прошептал:

— Не знаю, что бы было, если бы с тобой что-то случилось. Ей показалось, что он всхлипнул, поэтому она обняла его и спросила:

— Как долго мне придется сидеть здесь?

— Разве тебе здесь плохо? — Он посмотрел на ссадины на ее лице. — Считай, что это каникулы. Тебя нет ни для кого, кроме меня.

Ивона растрогалась. Она позволила себя ласкать. Однако когда он расстегнул первую пуговицу на ее блузке, она стала жаловаться.

— Ни телевизора, ни Интернета. Даже телефона нет.

— Сразу бы поймали сигнал.

— Ну, так организуй мне новый номер.

— Я работаю над этим, — отшутился он.

У Ивоны промелькнула мысль, что Квак, как всегда, на мели. Она пригляделась к нему, с трудом сдерживая разочарование.

— Петр знает?

Кивок.

— Назначено вознаграждение.

— Пятьдесят или сто?

— Пятьдесят. Все тебя ищут.

— Жаль, что не сто, — вздохнула она. — Старый жмот. Как тебе удалось пробраться сюда?

Квак не ответил.

— Ты ей доверяешь? — Он указал на фото Кинги с родителями, стоящее на комоде.

— А что, есть варианты? Я теперь одна из вас. Белоруска.

Квак отодвинул тарелку. Ивона спросила, не хочет ли он добавки. Тот покачал головой.

— Ты знаешь, что та машина была паленая?

— Краденая?

— Люди говорят, что она связана с какими-то давними убийствами. Надо было утопить ее в болоте. В ней будут наши следы. А та баба на голубой тарантайке, что там оказалась, — из полиции. Из-за нее могут быть проблемы.

Ивона задумалась. Встала, подошла к окну. Отодвинула занавеску, осмотрелась, а потом задвинула шторы. Бордовый бархат почти совсем не пропускал в комнату свет.

— Не жалеешь?

Квак подошел к ней, обнял. Она положила голову ему на грудь. Долго не отвечала.

— Все пошло не так, как планировалось.

— Если мне не придется провести здесь всю жизнь, то нет. — Она вынула из его внутреннего кармана телефон. Юрка пытался забрать его, но Ивона, смеясь, сбежала. — Или живи здесь вместе со мной.

Квак забрал у нее мобильник. Сунул в карман, застегнул молнию.

— Я ей не доверяю. — Он опять указал на фото Кинги.

— Ты никому не доверяешь.

— Даже тебе? — съязвил он. — Опять начинаешь. Это я так тогда ляпнул. Со злости, не подумав.

— Мне ты должен доверять. Я гарантия того, что мы выживем.

— Я опасаюсь того, что он может опять пытаться…

— Сплюнь! — Ивона выпрямилась.

— Шутка.

Он взял спортивный рюкзак, который принес с собой, и начал доставать из него мужскую одежду. Потом вытянул кожаный комбинезон и старый блондинистый парик.

— Что, теперь я должна переодеться в телеведущую Кристину Лоску? — обеспокоенно спросила Ивона.

— Мы уезжаем.

— Когда?

— С минуты на минуту. — Он улыбнулся.

Ивона почувствовала томление в низу живота. Кажется, она опять в него влюбилась. Он был совершенно безбашенным. А она — дурой, но чувствовала она себя с ним просто божественно. Таких эмоций ей не мог дать никто другой.

— Мама знает?

— Нет.

— А Петр?

Квак помолчал.

— Сама ему скажешь. Он ждет нас у моей матери. Он привезет деньги.

Ивона резким движением сдернула с себя платье, схватила комбинезон, расстегнула на нем молнии. Квак подошел к ней, когда она запуталась в рубашке. Обнял за талию, поцеловал в грудь над бюстгальтером. Она засмеялась, борясь с одеждой, но поддалась его ласкам.

— Думаю, десять минут ничего не решат, — шепнул он.

Комбинезон упал на пол. Ивона отодвинула тарелки. Квак поднял ее легко, как будто она совсем ничего не весила, и посадил на стол. Она откинулась на спину и закрыла глаза, когда Квак зубами стащил с нее трусики и сунул голову между ее ног.

Они не слышали, как во двор въехал автомобиль. Водитель резко затормозил и вышел из машины. Не выключая двигатель, он подошел к колодцу и заглянул в него. Тот был совершенно сухой. Мужчина бросил в колодец некий сверток. Пакет, в котором он хранил предмет, аккуратно сложил и спрятал в карман. Сверток, по-видимому, был довольно тяжелый, о чем свидетельствовал глухой стук о дно колодца. Потом мужик нарисовал голубой краской герб «Погоня», хотя был не совсем уверен, литовская или белорусская версия у него получилась, так как никогда особо в этом не разбирался. Подумав, он дописал на кириллице: «Резать ляхов». Закончив, сел за руль и уехал, оставляя на траве едва заметные следы протектора.

* * *

— Скажешь им все.

— Все?

— Все, что они захотят знать. — Кшиштоф Сачко достал из шкафа голубые кроксы, отклеил этикетку и поставил их рядом со своим столом. Снял пиджак, ослабил галстук. Потом наклонился и начал борьбу со своим выдающимся животом. С головой под столом, он прохрипел:

— Подай мне халат, пожалуйста.

Магдалена Прус удивленно подняла бровь и пошла на поиски названного предмета гардероба. Халат лежал в целлофановом чехле на журнальном столике. Когда она вернулась, пан директор уже сменил обувь и раскладывал документы на рабочем столе, стараясь изобразить творческий беспорядок.

— Будут гости?

— Это, увы, неизбежно. Пусть уборщица ничего не трогает.

— Она бы и не посмела.

— Ты тоже.

— Я, в отличие от тебя, знаю, что у тебя тут.

— Потому я и назначил тебя нашим представителем, — засиял он.

— Какая честь.

Магдалена саркастически усмехнулась. Сачко уже много лет не носил халата. Так же как много лет никто не видел его в коридорах «Тишины» во второй половине дня. Иногда он, правда, появлялся ночью, без предупреждения. Она узнавала об этом от дежурного персонала. Директор приезжал, пробегал по коридору и возвращался домой на служебной машине. Якобы там, дома, у него был настоящий кабинет, в котором он заполнял документы на получение дотаций и грантов. В этом отношении он был, надо признать, весьма разворотлив. Сачко был лицом заведения, обожал демонстрировать на симпозиумах свои рубашки пастельных тонов и путешествовать бизнес-классом. Это она делала всю черную работу. Проводила в клинике половину своего свободного времени, держала персонал в ежовых рукавицах. Однако ей нравилось думать, что она кардинал Ришелье и, как только придет ее час, она лишь протянет руку за положенным ей по праву троном. Но пока Сачко был ей нужен. Она легко водила его за нос, убеждала в правильности своих планов. К тому же у него значительно лучше получалась роль марионетки. Магдалена не обладала такой гибкостью. Тем не менее сегодня ему не хотелось общаться с полицией. Боится, что докопаются до правды? Они оба понимали, что это неизбежно. Особенно после того, что произошло.

— Кого ты хочешь обмануть?

— Я? — Он изобразил удивление. — Это неправильное определение, Мадя. «Мы» было бы гораздо точнее. Мы — команда.

Она терпеть не могла, когда он так к ней обращался. Он прекрасно это знал и сделал это умышленно, чтобы разозлить ее.

— Мне следует о чем-то знать? — Она взяла из корзинки на подоконнике несколько мандаринов и начала их чистить.

— Они будут спрашивать обо всем.

— Мне показать им документы?

Он снял галстук, потом расстегнул верхнюю пуговицу бледно-салатовой рубашки.

— Разумеется.

— А врачебная тайна?

— Тебе надо быть их помощником и опорой. Стать подругой, союзником, но не оказаться под каблуком.

— Это я умею.

— Слава богу, этот труп был найден не у нас. Вот тогда бы уж было…

Магдалена грациозно забрасывала в рот дольки мандарина. Сок потек по ее подбородку. Она быстро вытерлась салфеткой. Сачко даже не заметил.

— У нас все шито-крыто, — сказала она с полным ртом. Встала и взяла еще пару мандаринов. — Девица сбежала, мы сообщили о побеге. Ее разыскивали. На Поляка есть заключения трех комиссий. Мы не можем брать на себя ответственность за пациентов вне клиники. Все чисто.

— Это только начало.

Прус отодвинула от себя горсть мандариновой кожуры. Аромат цитрусовых разошелся по кабинету. Сачко посмотрел на нее сверху и заявил:

— Речь не о Петрасик и даже не о Поляке. Они будут спрашивать о Петре. Может, еще не сегодня, но кто их знает, что они там уже пронюхали. Потом устроят у нас проверку. По какому поводу он был на приеме? Почему не был госпитализирован? Кто парковал его «мерседес» на больничной парковке? Кто на нем ездил? Если они узнают, что строительство левого крыла профинансировал «Нью Форест», то, как пить дать, начнут крутить нам дырки в голове.

— Здесь все легально. Он был у нас почти год.

— А кто обнаружил «очкарика»?

Она пожала плечами.

— Варшавская муниципальная полиция. По поводу неоплаченного штрафа. Авто эвакуировали, поставили на штрафной стоянке. Прокуратура держала его у себя до закрытия дела. Потом вернула, и, согласно закону, хозяин мог ездить на нем, а мог и поставить в гараж. Имел право. Хотя, я, например, сразу бы избавилась от таких воспоминаний. Особенно, если бы там имелись следы моей вины.

Сачко покачал головой.

— Я его забирал со стоянки. И подписал все бумажки. Лично.

— Неужели! — Магдалена засмеялась. — И теперь ты боишься, что они это раскопают?

— Да, — признался он. — А что еще хуже, я не могу в этом признаться. Петр мой друг.

— Возможно, тебе так только показалось.

— Возможно. Но моя подпись стоит в квитанциях. Если это выяснится, то все. Капут.

Она никак не могла понять его страхов. Из-за дверей донесся шум.

— Перед Рождеством поломал елки! Угрожает мне каждую смену. А теперь бессовестно развешивает в подсобке свои вонючие портки да еще и настраивает против меня коллектив! — кричала разъяренная женщина.

Прежде, чем Сачко успел отреагировать, она дернула ручку двери и ворвалась в кабинет без стука.

— Я сыта по горло! — яростно припечатала краля в униформе клининговой фирмы, но при виде Магдалены сию секунду присела в некоем подобии книксена и сжала губы.

В руке она держала полагающийся к униформе головной убор. Перед выходом она явно как следует облилась удушающей туалетной водой, потому что аромат разносился в радиусе пары метров. Злость, скорей всего, тоже была запланированной, догадалась Магдалена и потянула носом. Духи, совершенно точно, происходили не из «Пчелки». Прус принялась размышлять, откуда у начальницы уборщиц лишние несколько сотен на «Аддикт» от Диора, которыми она пользуется на работе?

Сачко подбежал к женщине с кошачьей грацией, которой Прус от него не ожидала, принимая во внимание его телосложение. Она отошла к окну. Взяла два последних мандарина и быстро их очистила.

— Пан директор, прошу вашего разрешения на увольнение этого хама! — закончила уборщица писклявым голосом, но при виде выражения лица Магдалены Прус тут же замолчала. Последняя, правда, лишь слегка подняла уголок губ в дружелюбной улыбке Моны Лизы, но при этом нокаутировала молодую женщину взглядом. — Я больше не выдержу с этим психопатом.

— Позже, дорогая Халинка, позже! — Директор вытолкал румяную красотку за дверь и бесцеремонно добавил: — Я приду к тебе потом, поговорим. Все обсудим. Здесь не хлебозавод. У меня совещание.

Он захлопнул дверь, схватил пустую папку и начал махать ей, как веером.

— Что за гиена, — пробормотал он. — Это уже третий конфликт в текущем квартале. — И обратился к Магдалене: — Ты бы поговорила с ним. Пусть возьмет себя в руки. Все же знают, как с ней сложно.

Магдалена кивнула, но не смогла удержаться от издевки.

— Халинка — кретинка. Я только не понимаю, с чего это ты так расшаркиваешься? Если даже ты раз или два трахнул ее, это тебя ни к чему не обязывает, дорогой мой!

Он метнул в нее взгляд полный ненависти.

— Ладно, ладно. — Прус подняла руки, капитулируя, и засмеялась. — Каждый имеет право ошибаться. А на прощание, по крайней мере, девке перепал хороший парфюм.

Сачко, как подросток, залился краской и поспешил сменить тему.

— Куба только тебя послушает.

— Конечно, но зачем? — Магдалена пожала плечами.

Сачко упер руки в бока.

— Ты же слышала. Он поднимает бунт среди работников. Мне его уволить?

— А ты уверен, что найдешь кого-то лучше на это место? Кто тебе за тысячу злотых грязными будет натирать мрамор, лифты и душевые кабины? У нас никогда не было так чисто. Пусть себе вешает эти штаны. Какое ее дело! Тебе они мешают? Ты там бываешь? Что нам до этого?! В подсобке сушатся швабры, стоит полотер, моющие средства. Батарей там предостаточно. Никто не замерзнет от того, что там раз в неделю чьи-то штаны посохнут. Пусть парень порадуется, что пока выиграл.

Сачко утер пот со лба.

— Может, ты и права. Но это она его наниматель. Они — на аутсорсинге. Я им, по большому счету, не указ.

— Это мы его наниматели, — поправила Магдалена. — Он на полулегальном контракте. И только поэтому согласился. А раз уж ты допустил его до всего, он знает, что практически неприкасаем. Твоя баба, как я понимаю, не проверила бумаги. Что за кретинка!

Прус выбросила мандариновые корки в мусорное ведро и встала.

— Мне пора. Меня ждут в полиции. Мне дать им все? Ты уверен?

Сачко кивнул.

— Нас может спасти только правда.

— Объективной правды нет. Какую мне им предложить? Мою, твою или Халинки-кретинки?

— Ну, я же говорю, что половинную. Насчет свежего дела — так как Господь Бог завещал. А если начнут расспрашивать о Петре, нажимай на синдром Отелло, недоказанную вину и того любовника Ларисы Шафран. Намекни немного о психиатрическом обследовании, но только то, что есть в истории. Ничего от себя. Излишняя старательность здесь ни к чему. Пусть у них будет ощущение, что ты открываешь им серьезные врачебные тайны. Не мне тебя учить, как это делается.

— Лишь бы не узнали о левом крыле, — улыбнулась она. — Потому что именно в этом я и должна признаться. Предупредить их действия. Пусть займутся аудитом строительства, бабками, возможно, коррупцией. О, черт, вы с Очкариком кореши. — Она притворилась, что вспомнила об этом. — Ты же подписал бумажку, забирая мерс. И это через год после лечения. Легавые догадаются, что твоя совесть нечиста, и займутся тобой вплотную.

Он испугался. Подошел ближе и схватил ее за худые плечи. Мысленно он отметил, что сегодня она выглядит намного моложе, чем обычно. Но промолчал. Не время говорить комплименты, когда вокруг такое.

— Весь город знает об этом, — бросила она с вызовом.

— Ты видела эту тачку сейчас?

Она покачала головой. Ей было некомфортно оттого, что он дотрагивается до нее.

— Насколько я знаю, у Петра штук семь машин, — ответила она. — А именно эта никогда меня не интересовала. Развалина. К тому же у меня с ней неприятные ассоциации.

— Ничего ты не знаешь, — вздохнул Сачко. — Ты не видела этот мерс внутри. — Он наклонил голову и искривил губы в хитрой усмешке. — Даже не верится, что ты ни разу на нем не ездила. Даже тогда, когда ты и он…

— Все это сплетни, — уверенно бросила она и стряхнула с плеч его руки.

Он прошел к своему столу и погрузился в кресло. Молча глядя на нее, Сачко ожидал ответа.

— Если ты не растрезвонишь обо мне и Петре, я ни слова не скажу о левом крыле, — наконец пообещала Прус. — Мы с тобой — на одной подводной лодке.

Сачко подался вперед в кресле.

— Ведь мы оба знаем, что между вами никогда ничего не было.

— Левые романы всегда бывают самыми удачными.

— Иди уже, иди.

Она накинула на плечо сумочку от Джейн Шилтон, застегнула нижнюю пуговицу жакета. Когда она выходила, он крикнул:

— Во сколько ужин? Я что-то ужасно проголодался.

* * *

— Посмотри, — сказал капитан Павел Лесневский, главный техник-криминалист белостокского управления полиции.

Прошло уже полсуток с тех пор, как Павел приехал в Хайнувку вместе с Томашем Доманьским и немедленно взялся за сбор следов с автомобилей, доставленных из Беловежской Пущи после похищения Ивоны Бейнар. Сейчас оба полицейских стояли перед черным побитым «мерседесом» модели «Очкарик». Кузов авто был весь испещрен царапинами и вмятинами от веток и стволов. В некоторых местах краска отвалилась, демонстрируя белые пятна грунтовки. Нижний бампер почти полностью сожрала коррозия. Заднего бампера не было вовсе.

— Что ты видишь?

— Развалюху похлеще моей. А ты что-то другое? — спросил Доман и вынул из пачки сигарету.

— Не сейчас. — Техник остановил его жестом. — Не введи меня во искушение.

Доман неохотно убрал пачку в карман. Достал жвачку, предложил Лесневскому, но тот отказался и от нее.

— Стоматолог мне запретил. Пародонтоз. — Он раскрыл упаковку антиникотиновой жвачки, сунул пластинку в рот и начал громко чавкать. — У меня свои конфеты. Многофункциональные. Но все равно едва терплю по ночам.

— Как я не догадался, откуда такая перевозбудимость, — прокомментировал Доман. — Который раз в этом месяце ты уже бросаешь?

— Не важно. На этот раз поклялся своей. Она держится уже второй год, поэтому и я не могу ударить в грязь лицом.

— Давай, Павлик, кратко и емко, мне надо на допрос. Номера совпадают? Счетчик назад не отматывали? Кровь, волосы, пальцы. Это все, я надеюсь, уже есть.

Лесневский его совсем не слушал. Он махнул рукой и обошел автомобиль вокруг.

— Тоска, — объявил он. — Рапорт почти готов. Но у меня есть кое-что получше. — Он открыл дверцу «мерседеса». — Развалюха, говоришь?

Павел нажал рычаг около руля. Машина поднялась на несколько сантиметров. Техник обернулся, чтобы оценить эффект, произведенный на Домана. Это было искреннее восхищение мальчишки, которому только что подарили пожарную машину его мечты.

— Bay. Сколько раз мой масляный резервуар мог остаться целым и невредимым! — воскликнул он, но увидев укоряющий взгляд Лесневского, добавил: — Неплохо, очень неплохо, Пабло!

— Меньше чем за полминуты старый «очкарик» превращается во внедорожник. Конечно, это не то же самое, что «ниссан-патрол» или даже обычный уазик. По кочкам в болотистой местности он не проедет. Но по вырубленному лесу, такому как вокруг Белой Вежи, можно кататься без ограничений.

Доман присвистнул.

— Вот почему он без проблем проехал параллельно шоссе и догнал невесту в зарослях.

— Именно, — подтвердил техник и указал на пластиковые молдинги, прикрепленные к днищу. — Выглядят они топорно, к тому же сильно поцарапаны, но это вечный материал. Титановая рама. Почти как в танке. Царапины — это только ободранный тефлон, нанесенный для эстетики. И возможно, тебе пригодится информация о том, что эта тачка не первый раз ездила по здешней глуши. Я бы даже сказал, что она только по ней и ездила. По крайней мере, начиная с последней зимы. На днище, шинах и защите обнаружены частицы мха, листьев, земли, а также фрагменты экскрементов животных. Все это практически вросло во всевозможные углубления. Недавно им было уничтожено птичье гнездо. Имеются остатки яичного белка.

— Он что, лазил по деревьям или как? — сыронизировал Доман.

— Я говорю тебе только затем, что это может оказаться ценной информацией для поиска тел. Мы можем выяснить, что это за птица. Может, она живет в лесной подстилке?

Доман посерьезнел.

— Думаешь, он перевозил на нем трупы?

— Рановато для таких выводов. Пробы отправлены в лабораторию. Я сообщу, когда появится хоть какая-то определенность. Есть куча волос, пальцев. Кровь тоже есть. Сейчас дойдет очередь и до нее.

Доман посмотрел на часы.

— Если сейчас не дойдет моя очередь до допроса докторши, то ей займется лысый. А Фантомас может угробить все дело. Смилуйся, Павлик.

— Терпение горько, но плоды его сладки, — улыбнулся Лесневский. — Обнимешь меня, когда закончу.

Доман вздохнул.

— Если ты рассчитываешь, что я обниму тебя своими волосатыми бедрами, то ты глубоко ошибаешься, сукин сын.

Лесневский скривился от отвращения, но продолжил:

— Наш клиент не утруждал себя посещением автомойки. И я подчеркиваю, что эти следы не идентичны с теми, которые относятся к последней поездке. Я снял их отдельно.

— Понятно, — смог сказать Доман. — А поконкретнее? Что там не так с этой защитой?

— Я не специалист по автотехническим экспертизам, а обычный техник. Дайте это на экспертизу Леху. Он будет в восторге, — парировал его капитан. — Глянь сюда.

Он открыл дверцу со стороны пассажира, отодвинул ковровое покрытие. Под ним показались четыре крупных отверстия.

— Следы выстрелов. Дело исчезновения Шафран, ты помнишь. Я лично работал над этим мерсом, когда его нашли в двухтысячном. Напоминаю, что тогда он был белый, как скорая помощь доктора Павицы из «В счастье и в горе», потом исчез из виду более чем на год. Наконец чудесным образом нашелся, чтобы пропасть опять.

Доман призадумался.

— Вмятины выпрямлены. Новая краска поверх старой. Т-4 WT «Тифшварц» из каталога «Мерседес» суперблеск. Сто сорок злотых за четыре килограмма. Эту краску не надо покрывать слоем бесцветного лака, и она запрещена для других марок. Ее можно купить только в фирменных салонах «Мерседес».

— Не во времена Интернета, мой мальчик.

— Это уже твое дело, как ты найдешь продавца. Говорю, что знаю.

— Ну и в чем тут мораль? Я бы тоже предпочел суперблестящую тачку.

— А я предпочитаю неблестящую, но принадлежащую мне, а не супруге, — отрезал Павел.

Доман обиженно надулся.

— Кто-то сильно потрудился, чтобы оставить их на память. — Лесневский указал на отверстия от пуль. — Смотри, даже заломы покрыты антикоррозийным препаратом. Дыры отшлифованы и кажутся чуть больше.

— Краска это одно, а замена дверей — совсем другое, — размышлял вслух Доман. — Может, он жалел денег на эту консервную банку?

Лесневский помахал пальцем.

— А вот тут ты, парень, ошибаешься. На это авто денег не жалели. А дырки от пуль, по моему скромному мнению, это тотем. Гляди.

Он отодвинул сиденье, покрытое искусственной кожей, еще с фабричной наклейкой. На наклейке виднелся год 2010. Потом он кивнул ассистенту, чтобы тот принес ковровое покрытие.

— Все в этой машине поменяли на новое. Сиденья, кузов, руль. Даже спидометр. Некоторым запчастям меньше года. А что самое главное, это чудо обслуживает самый современный компьютер от «мерседеса» класса S350. «БлюТЕК», называемый космическим кораблем этой марки. Если бы он сдавал тест на IQ, то получил бы лучший, чем многие водители, результат. У него трехмерное зрение, он распознает неровности дороги, чтобы подобрать подходящий тип амортизации. Поле зрения — триста шестьдесят градусов. Видит в темноте намного дальше света фар. Умеет голосом читать эсэмэски и имейлы. Умеет подогревать стеклоомыватель и управляет пятьюстами светодиодами. Знаешь, почему похититель угнал «фиат» профайлерши? Потому что «очкарик» вдруг сдох.

— Противоугонная система?

— Бери выше. Авто реагирует на отпечаток пальца. Проедет максимум пять километров, потом отключается и включает систему really dead. Изображает труп. Буквально. Чтобы его завести, надо иметь палец владельца либо вызвать специалиста с ноутбуком из главного сервиса «Мерседес», чтобы тот переустановил систему. Такая фишка есть только в правительственных машинах и у крутых богачей.

Доман поднял бровь.

— Да, тот хозяин телеканала, что взял самый высокий кредит в истории Польши. Сто миллиардов, на покупку компании мобильной связи. Имеет свой банк, страховую фирму и радио, на котором крутят классику, потому что король любит Рахманинова.

— Значит, это гребаный пан Очкарик?

— Похоже на то.

Доман почесал голову.

— Сколько это стоило? Вся переделка, вместе с компом.

— До холеры.

— Кто монтирует такие прибамбасы в старую упаковку?

— Мы в маленьком городке, — объяснял Лесневский. — Глаза не видят, сердцу не жаль. Я так это оцениваю, своим деревенским взглядом. Если бы Очкарик сделал тюнинг с хромированными трубами и фольклорной выхлопной трубой для пущей эффектности, все бы говорили, что он хвастается количеством нулей на своем банковском счете.

— Дело не в бабках, — согласился Доман. — Что еще? Ведь это не все. Я тебя знаю, братан.

Лесневский подошел к рулю.

— В авто имеется газовая установка без сертификата. Самоделка. Но что интересно: баллон демонтирован. Остались только переключатель и отверстие для заправки топлива. Здесь. — Он указал на дыру в заднем крыле. — Видишь? Оторвано.

— Ты не снимал крыло?

— Его не было. Защелки сломаны. Их выдернули по живому. Демонтаж по всей форме надо делать в сервисе. А так он просто ездил на бензине. Газ не заправлял. В техпаспорте наверняка написано, что установка исправна. Раз в год по знакомству оформлялся техосмотр, и вся любовь.

— Ничего, найдем этого умельца. У меня есть несколько адресов. Газ. Тоже мне открытие. Я думал, ты расскажешь что-нибудь о инфракрасных датчиках парктроника или бардачке для хранения противотанковых ракет.

— Ничего такого я не обнаружил. Хотя, стоит проследить историю этой тачки в транспортной инспекции. Там может быть немало интересного. Все-таки огонь, вода и медные трубы для нее суровая реальность.

— Так же, как и для хозяина. Мы все проверим. Штрафы, фоторадары, страховки. Не волнуйся.

— Вот это я люблю. — Лесневский лукаво улыбнулся. — И не забудь, что машина проехала только пять километров с места стоянки. И ни метром больше.

— Значит, это был не Бондарук.

— Он не приложил палец к этому похищению, — подтвердил Лесневский. — В буквальном смысле, разумеется. Хотя, мог сидеть за рулем. Отпечатков у нас выше крыши. Результаты завтра.

— То есть ты намекаешь, что нам надо искать гаражи в радиусе пяти километров, так?

— Наконец дошло! — Лесневский упер руки в бока.

— Но там радиус леса километров тридцать! И нет никаких построек. Выходит, что он стоял под открытым небом, может, в шалаше.

— И вот это меня с самого начала смущает, братан.

Какое-то время они стояли молча. Доман сдался и закурил.

Лесневский не успел остановить коллегу.

— Сделал компьютер за сто тысяч и вмонтировал газ? — думал вслух Доманьский. — Чего ради? Пан — эксцентрик?

— Здесь все делалось зачем-то.

— Лучшее приберег для финала, да, каналья? — догадался Доман. Он выпрямился и ждал. — Давай десерт!

Техник снял красный военный берет и взлохматил редеющие волосы. Потом направился к багажнику. Доман потопал за ним.

— Здесь должен находиться газовый баллон. — Лесневский поднял покрытие из войлока. — А лежит вот это.

В углублении для запасного колеса майор увидел сверток в клетчатом пледе.

Доман не вытерпел, надел перчатку и сорвал плед. Под ним он обнаружил аккуратно уложенные по размеру пилы, тесаки, металлические прутья и старый револьвер типа «Бульдог» с обрезанным прямо у самого барабана стволом. Доман хотел поднять его и рассмотреть поближе, но Лесневский остановил его.

— Он неисправен, — пояснил. — А вообще, это только половина арсенала. Мы забираем это все в цианоакрилатовую камеру. Нет смысла копаться с этим всем здесь, поштучно. Так только оставил пока, чтоб тебе показать.

— Для эффекта? — закончил майор. — Хотел увидеть мою мину?

— Именно. — Лесневский растянул губы в широкой улыбке. — Конечно же мы проверим, не подходит ли этот обрез к дыркам в кузове.

— Ох, как бы тогда все пело и плясало, — размечтался Доман. — Иншалла!

— А в багажнике этого старичка мы обнаружили настоящее сокровище.

Техник подошел к стене и указал на другой автомобиль — голубой «фиат» Залусской. За сломанную ручку он поднял туристическую сумку-холодильник. Открыл. Под слоем замороженного мяса, нарезанных овощей и ванильного мороженого находились целлофановые емкости с длинными трубками, заканчивающимися иглами. Пакеты были профессионально подписаны и содержали бурую жидкость.

— Человеческая, — техник предупредил вопрос Домана. — Один был поврежден, поэтому я сразу же удовлетворил свое болезненное любопытство. Мы используем для этого агаровый гель, старейший и самый простой метод в мире. Пацаны из лаборатории сделают анализ, и ты еще сегодня вечером узнаешь, кому она принадлежала: даме или джентльмену.

— Сколько ее там?

— Почти шесть литров. Столько, сколько содержит кровеносная система среднестатистического человека.

— Это кровь одного человека? — с трудом произнес Доман.

— Поверь старому медику. — Лесневский указал на этикетки. — Я уже и Юлите звонил. Моя драгоценная женушка подтвердила, что таким образом помечают кровь для переливания. Согласно надписям, жидкость выпущена у одного человека. Но мы, конечно, проверим это лабораторным путем. На твоем месте я бы занялся работниками местной больницы. Если они знают, что обе машины у нас, то, скорей всего, уже начали уборку в своем курятнике.

— Если это юшка одного человека, то, скорей всего, он скончался от потери крови, — неуверенно начал Доман.

У него мелькнула мысль, что вместо того, чтобы искать пациента «Тишины», он должен заказать вертолет, георадар и роту солдат для поисков невесты, новоиспеченной супруги пана Очкарика. Он сразу представил себе рожу коменданта области, когда скажет ему о дополнительных затратах.

— Не обязательно. — Павел пожал плечами. — Человек, возможно, жив и чувствует себя прекрасно.

— Что ты несешь? — Доман резко повернулся.

Крышка холодильника захлопнулась.

— Такое возможно, если ему перелили шесть литров новой свеженькой крови. Завтра вечером лаборатория даст знать, кто живет в этом холодильнике. Юлька не сможет быстрее. Я ее просил.

Дыня, 1957 год

Босоножки канареечного цвета из плохонькой ткани были ужасно некрасивыми, но Дуня не могла на них насмотреться. Ложась спать, она ставила их на подоконник, чтобы они были первым, что она увидит после пробуждения. Михаил Гавел, муж ее тетки, который забрал Дуню к себе после смерти родителей, купил их на базаре на оставшиеся после продажи зерна деньги и подарил приемной дочери, извиняясь, что обувь получше он не может себе позволить. Его дети в этот день получили более ценные подарки, но Дуня все равно была рада. Обычно Михаил давал ей горсть конфет, как маленькой, или рулон разноцветных лоскутков от портного. Он знал, что Дуня, как и ее мать, любит шить.

Она только раз решилась примерить обновку. Перед этим она долго отмачивала ноги в мыльной воде с лопухом, чтобы не испачкать ткань цвета только что вылупившегося цыпленка. Босоножки сидели на ноге как влитые. В течение нескольких недель она не отважилась ходить в них даже по дому, а уж тем более выйти на улицу. Дуне было достаточно того, что они просто есть. Это была ее первая настоящая городская обувь.

Ей было уже восемнадцать, но летом, как и все в деревне, она бегала босиком. Только в церковь и школу надевала соломенные лапти, которые шнуровала до колена, чтобы не спадали. Зимой все носили валенки. Сначала на стопу наматывались портянки. Внутри валенки надо было выстелить газетами, так как обычно они были на несколько размеров больше. Это была часть наследства советских воинов, брошенная на перроне при эвакуации. Дуня с нетерпением ждала подходящего случая, чтобы надеть новые босоножки. И сегодня вечером Михаил как раз объявил ей, что этот день пришел.

С самого утра они должны были ехать в управу, чтобы Дуня получила свой первый настоящий документ, удостоверяющий личность. Этого момента очень ждала вся семья. Дуня Залусская была единственной наследницей умерших родителей, и в этот самый день, с паспортом, ей следовало пойти к нотариусу, чтобы переписать землю Залусских на Михаила и Ольгу — своих благодетелей. Только ради этого тетка все эти годы ее растила.

Деревенские не понимали, почему, имея такой успех у противоположного пола, Дуня до сих пор не обручилась ни с одним из парней, как это сделали почти все ее подруги. «Состаришься, и никто тебя не возьмет. Собираешься всю жизнь ютиться у тетки? Ведь у тебя есть приданое. Подумай», — предупреждали. Но девушка не хотела выходить замуж.

Дуня завидовала брату Адаму, который был младше ее на семь лет. Его Михаил возил к репетитору в город. Уже в начальных классах мальчик писал местным мужикам заявления в управу и считал лучше, чем продавщица в сельском магазине, в котором Гавелы покупали огородный инвентарь и полуфабрикаты. Михаил собирал деньги на образование сына с самого его рождения. Согласно планам отца, Адам должен был закончить хороший лицей, поступить в институт, уехать в город и стать геодезистом. С работой уже тоже было все решено, так как Михаил договорился с бывшим соседом, который в Вельске занимал пост секретаря управы. После каждого свиноубийства Александр Крайнов получал от Гавелов половину свиньи в виде колбас, ветчин и сальтисонов. Адаму оставалось только вырасти и воплотить в жизнь отцовские мечты.

Дуня, хоть и не менее способная, не имела права продолжать учебу, потому что была девочкой. Ей разрешалось хорошо петь, танцевать на чужих свадьбах, уметь вести хозяйство и удачно выйти замуж. Сколько себя помнила, она вставала с петухами, выполняла любую работу, занималась семерыми детьми, которых родила Михаилу Ольга. Меньше чем через три месяца после смерти Залусских, Михаил взял ее в жены, потому что ей совершенно некуда было деваться. Ее дом сгорел, а всех близких убили во время погрома православных деревень. Никто не осуждал их скорую свадьбу. Было бы хуже, если бы Ольга поселилась у Михаила без поповского благословения.

Она недолго думала. Нищета быстро излечила ее от мечтаний о городском принце. Михаил был еще не старый, малопьющий мужик, честно обрабатывающий свое небольшое поле. Он еще и потому женился на Ольге, что земля Залусских граничила с его участком. У него была уйма сестер и братьев, поэтому он не надеялся на то, что ему что-либо перепадет от родителей. Максимум, на что он мог рассчитывать, — податься в батраки к старшему брату. А у Дуни было больше десяти гектаров земли плюс участок леса и пастбище. Гавелы планировали, что станут официальными владельцами земли, потому что ни для кого не было секретом, что они пользуются ею еще с войны. И к лучшему. Земля не должна оставаться без ухода.

Все были довольны тем, как обстоят дела. Дуня обрела крышу над головой, Ольга — дармовую рабочую силу. А когда красивой девушке придет время выходить замуж — например, за одного из двоюродных братьев Михаила, — земля останется в одной семье. Залусское, деревня, в которой они когда-то жили, перестала существовать. Остался только фрагмент их старого дома, построенного еще мужем умершей сестры, Василем, но постройку теперь использовали как склад. Ольга вместе с новой семьей переехала в Вольку Выгоновскую. Михаил, обработав свою землю, нанимался к состоятельным крестьянам. Он ругался и жаловался, потому что в польских дворах ему не позволяли даже говорить «по-своему». Но до тех пор, пока Дуня не подпишет бумаги по всей форме, у него не было выхода. Все изменится, когда он завладеет землей Залусских.

Ольга была послушной женой, хоть и не такой шустрой и умелой, как ее покойная сестра. Михаил всегда защищал ее. Она миниатюрная, болезненная, ей требуется помощь, говорил он и отдавал более тяжелую работу очень высокой для своего возраста Дуне, которая уже в одиннадцать лет носила вместе с мужчинами мешки с картошкой, а траву для скота рвала в ящики больше себя по размеру. Она лишь раз пожаловалась на тетку, за что ее наказали двадцатью ударами мокрым ремнем по голым ягодицам. Ольга лично привела наказание в исполнение. При этом она так разогрелась и устала, что до вечера не вставала с кровати. По возвращении Михаил заламывал руки, что у него жена умирает, и погнал избитую Дуню за доктором, но Ольга героически сползла с топчана и подала мужу миску горячего супа.

Больше никогда Дуня не осмелилась сказать о тетке плохого слова. Это было бесполезно, дядька бы все равно не поверил. Когда Михаил был поблизости, Ольга клялась, что любит ее, как своих детей, но правда становилась очевидной за столом. Дуня садилась за него последней, только после выполнения всех своих обязанностей, а деревянную ложку она брала в руку, только когда отец и дети Гавелов уже наелись. Тогда в общей миске, как правило, уже ничего не оставалось. Дуня постоянно ходила голодная. Иногда, когда в доме бывали гости, Ольга отправляла ее в кладовку. Дуня, бегая за колбасой или овощами, всегда успевала сунуть пальцы в маслобойку и облизать с них сметану. Она знала, что не может позволить себе большего. Если бы Ольга заметила, что чего-то из запасов не хватает, то сразу бы нажаловалась мужу.

Михаил не вникал в домашние дела Ольги. Кухня и хата были ее царством. Он был честным мужиком. Обмана и воровства не терпел. Когда однажды Дуня вместе с младшими детьми отломала кусок колбасы, о чем Ольга тут же донесла мужу, Михаил выпорол всех детей, используя для этого лошадиную узду. Дуня была самой старшей, потому и получила больше всех. Целый месяц она спала стоя. Боялась, что полосы никогда не исчезнут. Однако она стыдилась этого поступка и решила больше никогда не давать тетке и ее мужу какого-либо повода для битья. Так и получилось. С тех пор каждую осень она собирала в поле дикие груши, сушила их и ела в моменты отчаяния целый год.

Зато работы Ольга Дуне никогда не жалела. Тетка каждый год ходила беременной, потом кормила и поэтому не могла тяжело работать ни в поле, ни дома. На деле именно Дуня занималась хозяйством и воспитывала целый выводок Гавелов. Может быть, поэтому она и не горела желанием заводить собственную семью. Матерью она была уже с семи лет, когда родился первенец Ольги и Михаила, Адам. Потом появились на свет поочередно Анджей, Стефан, Вера, Люба, Тося и Алла, самая сладкая из всех. Всегда веселая. Она почти не плакала. Дуня любила девочку, как настоящую, так и не родившуюся сестру, погибшую вместе с ее матерью во время погрома православных деревень.

Катажину она почти не помнила. Лицо матери Дуня знала лишь по единственной свадебной фотографии родителей, которую Ольга, сразу после своей скромной церемонии без свадьбы, приказала спрятать в раскрашенный сундук, где Гавелы держали постель и килимы. Когда Дуня была маленькой, ей очень хотелось быть похожей на мать. К сожалению, из правильных черт Катажины Дуне достался только тонкий аристократический нос и высокие скулы. Она часто слышала, что будет счастливой, потому что похожа на отца. Василь был довольно привлекателен, но вряд ли его можно было назвать красивым. У Дуни были его крупные, почти негритянские губы, большие карие глаза с опадающими вниз уголками, из-за чего она всегда казалась грустной. И, даже если она постоянно голодала, ее щеки все равно оставались слегка пухлыми. А когда она хотя бы едва заметно улыбалась, с правой стороны образовывалась ямочка. Тело у нее было худосочное, даже костлявое, а грудь почти совсем не выросла с тех пор, как начались месячные. Но поскольку в соответствии с современной модой она одевалась многослойно и скромно — закрытая с ног до головы даже в жаркие дни, Ольге удалось внушить всем, что Дуня тайно объедается.

Иногда Дуне снилась мать. Это были расплывчатые образы, скорее вспышки: тембр голоса, игривый взгляд серых глаз, розовые узкие губы, прикосновение нежных рук. Но Дуня не была уверена, не создает ли эти картинки ее подсознание. Зато она очень хорошо помнила свои ощущения. Силу, твердость духа и отвагу, когда мать вставала на ее защиту. На вопрос, какой была Катажина, Дуня пожимала плечами и отвечала:

— Сильная и умная. Если бы она была слабой и глупой, то наверняка бы выжила.

Она старалась не думать о матери подолгу. В доме о ней почти не говорили, словно то, как она погибла, было табу. Тетка Ольга всегда умело пресекала дискуссию, ссылаясь на Бога и живую дочь, которой нельзя причинять страдания. Поэтому со временем лицо матери в Дуниной памяти закрыли страшные картины убийств и пепелищ. Но ее последние слова дочь запомнила навсегда: «Я буду твоим ангелом-хранителем. Я никогда тебя не оставлю». И действительно, в детстве она всегда чувствовала присутствие матери. Ей казалось, что Катажина зовет ее к себе. Тогда она шла к реке и громко звала ее. В особенно тяжелые минуты у нее было желание броситься в быструю воду и поплыть по течению как можно дальше отсюда. Но смелости так и не хватило. Она возвращалась, получала нагоняй от тетки, которая ставила ей на вид, что она прогуливается вместо того, чтобы смотреть за детьми. Обычно в наказание ее лишали ужина, но благодаря этому она оставалась гибкой и тонкой, как стебелек.

Став взрослой, Дуня перестала верить, что мать ее охраняет. В церковь она ходила, потому что это был единственный повод переодеться из рабочей одежды в выходную, но в Бога не верила. Почему Бог допустил, чтобы убийцы стали героями? Если Бог заставляет ее страдать в доме Ольги, то она не хочет с ним говорить. Она мечтала стать медиком. Хотела лечить людей, помогать страждущим. Быть лучше Бога. Быть уверенной в том, что она поможет. В чудеса Дуня не верила.

В тринадцать лет она впервые приняла у Ольги роды и с тех пор ее часто вызывали в помощь старой акушерке из соседней деревни. Уже год она ездила к роженицам одна, а полученные деньги складывала в металлическую банку. На всякий случай. У нее не было никаких сомнений, что за ее обучение никто не заплатит. Девочкам не полагалось учиться. Ей запретили даже мечтать об этом. Дуня решила, что в один прекрасный день сбежит. Поэтому старалась не собирать большого количества вещей, так как забрать их с собой вряд ли получится. Все, что ей давали в домах рожениц, она превращала в деньги. Однажды она призналась в своих мечтах тетке и Михаилу. Те сначала посмеялись, а потом не спускали с нее глаз. Только раз, не предупредив их, она поехала в город, чтобы за свои деньги купить книги. Едва она вернулась, Ольга избила ее коромыслом. А тома, на которые Дуня потратила все свои деньги, бросила в печку. При этом Ольга вопила, что ей самой пришлось таскать воду из колодца, кормить скот и доить коров, а она не для этого растила столько лет дармоедку, чтобы та свободное время тратила на какое-то чтение.

Дуня после этого избиения едва поднялась. Наконец она поняла, какова ее роль. Благодарность за содержание, крышу над головой и заботу родственников как рукой сняло. Стало ясно, что с их согласия она никогда не уедет из Вольки Выгоновской. Гавелы потеряют в ее лице дармовые рабочие руки, а для них только это имело значение. Из их избы с земляным полом она могла уйти только в дом мужа. Если вообще таковой найдется, так как, по мнению тетки, она была уже слишком старой, да и без приданого. А если бы и появился такой смельчак, то ему пришлось бы еще и заплатить за то, что они отдадут ему свою прислугу. Но даже это ничего не изменит в ее жизни. Ни один мужик не позволит, чтобы жена вместо того, чтобы копать картошку, вязать снопы и пасти коров, уехала в город учиться. Муж мигом погонит ее работать, будет делать ей каждый год по ребенку, как Михаил Ольге, и бить, когда захочет. Жена — собственность мужа. После уничтожения книг, у нее за душой не осталось ни копейки. Ей предстояло еще принять десятки младенцев, чтобы насобирать на билет и сбежать. Только перспектива будущего побега позволяла ей хоть как-то держаться.

— Дай что-нибудь на закуску, — сказал дядька Дуне.

Он сидел за столом с богатым соседом Артемием Прокопюком, у которого пас свиней, копал картошку и драл овец. Дуня взглянула на бутылку с разведенным спиртом и пошла в кладовку. По возвращении в избе уже звучал хохот подвыпивших мужиков.

— Вижу, Михаил, что мы договоримся! — Артемий поднял полный стакан и сальным взглядом зыркнул на задок Дуни.

Девушка порезала колбасу, наложила огурцов из глиняного горшка. Поломала хлеб. Поставила все на столе и вышла в соседнюю комнату, потому что Алла заплакала.

— Иди сюда, дочь! — крикнул Михаил.

Он уже изрядно захмелел. Лицо расслабилось. Иногда он даже шутил. Голова у него была слабая, поэтому пил он редко. Только по особым случаям. Похоже было, что сейчас именно такой случай, потому что вместе с Артемием, своим кормильцем, они выпили уже полбутылки.

— Дед Прокопюк хочет тебя в жены, — сказал без вступлений Михаил и, не дожидаясь ответа, добавил: — А я согласился. Он поможет нам вернуть твою землю, и его не смущает твое скромное приданое.

Дуня поблагодарила кивком, согласно обычаю, но ничего не сказала. Она знала, что ее приданое — это то, что на ней. Ей не отдадут даже килимы, которые соткала мать, и постельное белье, чудом уцелевшее при пожаре. Максимум разрешат забрать старую икону. Не далее как месяц тому назад они купили себе новую, а выгоревшая, обожженная по краям Почаевская Богоматерь оказалась на чердаке.

— На колено не встану. Старый уже, — засмеялся вдовец.

Он был старше дядьки Михаила и ранее был уже дважды женат. Обе его супруги умерли родами. Дуня ассистировала при родах его второй жены и знала, что женщина испустила дух из-за того, что муж заставлял ее тяжело работать до самого разрешения, а когда ей стало плохо, пожалел денег на врача. За помощью послал слишком поздно. Когда Дуня приехала вместе с повитухой Косовской, роженица уже скончалась. Им удалось спасти только ребенка. Артемий особо не переживал, потому что второй наследник все-таки выжил. Теперь ему нужна была нянька для его детей.

— Вижу, что и к детям подход имеет. — Артемий обратился к Михаилу, будто дело было уже решено.

— Еще какой, — нахваливал Дуню дядька.

На Дуню словно вылили ушат воды. Она стояла как вкопанная. Ничего не ответила, но от нее этого и не ожидали. Они даже не смотрели на нее. Болтали себе, шутили, пили. Обсуждали дела, политическую обстановку. У Артемия были знакомые в городе. Он обещал помочь достать сельхозмашины. Планы по развитию хозяйства у них были весьма обширные. Мужики похлопывали друг друга по спине.

— Мама не вернулась, — вдруг сказала Дуня, качая Аллу. — Ей пора уже быть дома. Коровы не пригнаны.

Михаил встрепенулся, словно мокрый пес. Посмотрел в окно. Темнело.

— Так иди за ней. — Он махнул рукой, словно отгоняя привидение.

— Дети дома одни. Алла температурит.

Михаил протянул руки. Дуня отдала ему дочку.

— Только поспеши. Завтра встаем затемно.

Дуня стала одеваться. Артемий встал, слегка пошатываясь. Он остановил ее в дверях, прежде чем она взялась за засов.

— Значит, договорились, — заявил он, гадко усмехаясь, и облизнулся. На его усах она заметила капельки жира с домашней колбасы. Ее стало мутить. — Помолвку объявим в воскресенье, а свадьба будет после праздников. Чего тянуть. Ты уже не такая молодая.

— Дело говоришь, кум, — засмеялся Михаил.

Дуня попросила дать ей пройти, но Артемий не сдвинулся с места. Он схватил ее за талию и прижал к себе. Она оттолкнула его и со всей силы влепила пощечину, чем лишь рассмешила его.

— Молодая кровь играет, — подытожил Прокопюк и потер щеку. Видно было, что он слегка протрезвел.

Михаил молча положил нож рядом с тарелкой. Поднялся, упираясь локтями в стол, но тут же опустился назад, на лавку. Он был абсолютно пьян.

— Извинись перед паном, — выдавил он наконец.

Дуня стояла на том же месте, красная как рак.

— Извинись, сказал. Ты должна уважать мужа.

— Он еще мне не муж! — Она подняла подбородок.

Развеселившийся Артемий махнул рукой.

— Да брось, кум. Троху меня понесло. Девчина печется о своем целомудрии, — захохотал он. — Это мне нравится. Потому я ее и выбрал.

Дядька наконец смог выбраться из-за стола и пошел в сени за тонким ремнем, висящим на крюке. Он намочил его в воде возле печки и отряхнул, словно кропило.

— Извинишься?

Дуня помнила, как он избил ее в детстве. Как и то, как он ударил головой о печку маленького Анджея. Теперь он в свои восемь лет никак не мог освоить грамоту, несмотря на все усилия Дуни научить его. До этого мальчик был сообразительный, быстро все запоминал. То, что произошло у него с головой, было виной жестокого отца. Ей не хотелось разделить судьбу бедного Андрюши.

— Извините, пан. — Она склонила голову.

— Подними голову, — приказал Михаил.

Подняла.

— Извините, — прошипела она сквозь зубы. — Грешна.

Артемий засиял.

— Хорошо дочь воспитываете, бацька. Будет мне от нее польза.

Дуня с трудом сдерживала плач отчаяния. Она сжала руку в кулак, не вынимая ее из кармана, и чувствовала, как ногти ранят ее в середину ладони.

— Можно идти?

— Только по-быстрому, — ответил Михаил как ни в чем не бывало. — И коров не перегоняй, а то молоко свернется.

— Да, отец. — Вышла.

Вместо того чтобы сразу бежать искать Ольгу, она спряталась в хлеву и беззвучно плакала. В этом деле у нее был большой опыт, приблизительно семнадцатилетний. Бесшумные рыдания были как ежедневные омовения. Не было и дня, чтобы не появился повод спрятаться в хлеву. Она испугалась, что Ольга уже пригнала коров. Если бы она вошла в дом и сказала, что падчерица не искала ее, то на Дунину бедную голову свалились бы еще более серьезные неприятности.

Она побежала к дороге. Ольга как раз заканчивала болтовню с соседкой-католичкой, которую — Дуня это точно знала — ругала в церкви каждое воскресенье. Сейчас же она улыбалась, приобнимала ее. На лице Ольги выступил нездоровый румянец. Дуня подумала, что тетка, скорей всего, выпила у соседки. И вообще, она была как-то неестественно весела. Дуня обратила особое внимание на новый цветастый платок с бахромой на голове у Ольги. В руке она держала бумажный пакет с проступившими жирными пятнами и эмблемой хайнувской кондитерской. Значит, тетка сегодня была в городе.

— Что случилось? — спросила Дуня. — Отец беспокоится.

— Представь себе, — начала рассказывать довольная Ольга, — я в сарае, за телегой, нашла банку с деньгами. Там было не много, но на конфеты детям хватило. Смотри, сколько вышло.

Она раскрыла пакет, внутри которого лежали разноцветные леденцы. Дуня почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, а в легких перестало хватать воздуха. Она наклонилась над сладостями, но Ольга быстро закрыла пакет.

— Это для младших. Когда поделю, может, получишь один, — грозно заявила она.

— Это были мои деньги! Мои! — крикнула Дуня. — И ты прекрасно об этом знала.

— Какие твои? — удивилась Ольга. — С каких это пор дети зарабатывают? Даже я не получаю в руки ни копейки. А работаю больше тебя, дармоедка.

Дуня направила на тетку указательный палец.

— Я собирала это целый год. На учебу. Верни это в магазин.

— Дура! — рявкнула Ольга «по-своему». — Я расскажу отцу, что ты воруешь. Прямо сейчас расскажу и покажу этот твой тайник. Какая еще учеба? Совсем рехнулась. Никуда ты не поедешь. Уж я тебе покажу занятия. А Михаил добавит. Сидеть неделю не сможешь.

— Я заработала их. Сама заработала, — расплакалась Дуня.

Но Ольга не слушала, продолжая орать как заведенная:

— Наверно, когда он брал тебя с собой в город, ты втихаря вытаскивала у него из кармана мелочь.

Дуня бросилась на колени и схватилась за подол юбки Ольги.

— Ты же знаешь, что люди иногда платили мне за роды, — прошептала она. — Забери их себе. Пусть дети радуются. Но не говори ничего отцу и отдай то, что осталось.

— Ничего не осталось! — взорвалась смехом тетка и погладила свой новый платок. — Красивый?

Дуня встала и внимательно посмотрела на Ольгу. Лицо ее побледнело. Слезы текли ручьями, но она даже не всхлипнула. Ее переполняла ненависть. В этот момент она впервые за много лет почувствовала присутствие матери. «Беги, — говорила она. — Иди, куда глаза глядят. Бог тебе поможет. Я буду с тобой. Всегда буду». Дуня встрепенулась. Видение исчезло. Тетка подошла и уголком нового платка вытерла ей слезы. Для этого ей пришлось поднять руки, потому что она едва доставала племяннице до плеча. Дуня четко уловила запах кизиловой настойки.

— Ну, не плачь. — Тетка прильнула к ней, как хитрый кот, и начала успокаивать: — Если ты когда-нибудь выйдешь замуж, мы тебе тоже такой купим. Я ничего не скажу.

Но девушка стояла как соляной столб.

— Как же ты сейчас была похожа на Каську. Прямо лицо преобразилось. Я даже испугалась, что это она. Словно ее дух явился.

Дуня прикрыла глаза и стала молиться. Она чувствовала, что успокаивается. Мир вокруг закружился. Не существовало ничего, кроме образов, появившихся в ее голове и ставших центром вселенной. Катажина спустилась с небес и обняла ее за плечи. Она убаюкивала ее, как Дуня маленькую Аллу не более часа назад. Впервые, очень отчетливо, она видела лицо умершей матери во всех подробностях: форма глаз, носа, овал лица. Кася улыбнулась ей: «Все-таки помнишь», а потом Дуня почувствовала некий толчок и мать исчезла. Девушка открыла глаза. Перед ней стояла пьяная старуха. Потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это Ольга трясет ее, пытаясь привести в чувство после обморока. Дуня не хотела возвращаться, поэтому опять поплыла. Но на этот раз Катажина не появилась. Вместо нее Дуня видела лицо постаревшей на несколько десятков лет Ольги. Потом вспышки: тетка выгоняет из дома старшего сына, плачет над могилой мужа, наконец, она одна среди бутылок и мусора, хватается за сердце, а потом лежит в гробу. Все это промелькнуло кадр за кадром и заняло, скорей всего, пару секунд, но Дуне показалось, что она увидела будущее тетки.

— Ты умрешь в своей постели, — сказала она Ольге. — Твое сердце разорвется. Жить будешь долго, но похоронишь троих детей. Мужа тоже переживешь. Конь ударит его насмерть копытом. Ты уйдешь в одиночестве, зимой, в ужасных болях.

Ольга часто заморгала и открыла рот, походя при этом на полоумную.

— Что ты плетешь?

— Останки найдут в сенокос, когда ты уже высохнешь, превратишься в мумию, — закончила Дуня и вышла из транса.

Они смотрели друг на друга, и обе знали, что произошло нечто необыкновенное. Дуня ничего не понимала. Она схватилась за голову. В висках у нее пульсировало.

— Что со мной происходит?

Ольга была в ужасе.

— Правду люди говорили, — сказала она и уважительно отодвинулась. — Есть у тебя сила.

— Что говорили?

Ольга махнула рукой. Но отношение к падчерице явно изменилось. Она наклонилась к уху Дуни.

— Я никому не скажу, что ты шептала. Никто не должен узнать об этом, а то скажут, что ты ведьма, и прогонят нас из деревни, — пугала она. Дуня послушно кивала и, кажется, верила. — Но ты ни слова не пискнешь о деньгах. Это будет наша небольшая тайна. На, возьми себе пару штук. — Она протянула племяннице пакет с леденцами.

Дуня отказалась от угощения и освободилась от объятий. Она, не оглядываясь, направилась домой. В этот день она легла непривычно рано и не встала даже, когда Алла плакала, хотя чувствовала себя чудовищем. Тогда, на дороге, во время разговора с теткой, в ней что-то надломилось. После обретения матери ничто больше не могло удерживать ее здесь. Она была сыта по горло ролью няньки, работницы и безмолвного существа, которое, словно корову или свинью, можно продать за кусок земли. Наконец к ребенку встала Ольга и, кляня байстрюков на чем свет стоит, растерла мак со спиртом и дала младенцу пососать, чтобы дитя не просыпалось до самого утра.

Когда утром Ольгу не разбудил детский крик, она мысленно похвалила себя за собственную хитрость. Она неторопливо оделась и стала искать новый платок, но нигде его не нашла. Подошла к колыбели. У Аллы посинели губы, а пульс почти не прослушивался. Ольга замерла. Наверное, дочке ночью стало плохо, но, находясь под влиянием алкоголя, она даже не заплакала. Мать распеленала младенца и стала натирать щуплую спинку скипидаром. Девочка закашлялась, издала стон, а потом замолчала. Ольга перекрестилась. Ей надо как можно быстрей достать лекарство. Она побежала будить остальных детей, гаркнула Дуне, чтобы та бежала за фельдшером. Но постель падчерицы была пуста. Тогда она вспомнила, что сегодня она вместе с Михаилом должна была ехать в город. Ольга выглянула в окно.

Муж был еще во дворе. Запряженная телега стояла у ворот. Ольга окинула взглядом избу. Желтые босоножки исчезли, также как и несколько комплектов белья и свадебная фотография Катажины из раскрашенного сундука. До тетки дошло, что новый платок она тоже не найдет. Ольга мысленно прокляла падчерицу. Положив Аллу, она сняла с гребешка Дуни несколько волосин, подожгла их и произнесла заговор на порчу, чтобы гадкая девица никогда сюда не вернулась. Остальные волосы она сунула за икону. С этой минуты над дочерью сестры будет висеть вечное проклятие. У Ольги тоже была сила. Только вот пользовалась она ею в иных целях. Не исцеляла, как знахарки, а наводила порчу.

— Господи, сделай так, что, если Алла умрет, на эту девку обрушатся одни несчастья, — попросила она, глядя на икону в углу избы. Только после этого она зажгла громничную свечу и, причитая, побежала к мужу.

* * *

Дуня бродила по лесу уже больше часа. Она вышла из дома до рассвета и в темноте сбилась с пути. Собиралась гроза, воздух был густой и горячий, как зимняя похлебка. Вот-вот разразится ливень. Иногда ей казалось, что она чувствует на лице единичные капли. Ей следовало поспешить, чтобы успеть спрятаться. Ее будут искать первые несколько дней. Дядька, скорей всего, отправит на поиски нескольких деревенских мужиков, которые проедутся на телегах вдоль тракта по направлению в город. Потом забудут. В дом тетки путь ей будет заказан. Землю свою она не вернет, но Дуня сама для себя решила, что лучше умереть, чем терпеть такое к себе отношение.

Ей требовалось хорошее место, чтобы схорониться. Голода она пока не ощущала. Перед тем как уйти, украла из кладовки буханку хлеба и колечко колбасы, но никаких угрызений совести по этому поводу не испытала. Она столько лет отказывала себе во всем. Не обеднеют от одного куска пальцовки. Если будет совсем плохо, то она хотя бы наестся вдоволь и бросится в реку. Ни поймать себя, ни выдать замуж, ни заставить жить по чьей-то указке она не позволит. Родительская земля ее не интересовала. Ей хотелось только освободиться. Пока она не придумала ничего лучше, чем спрятаться в старом сарае, бывшем доме ее родителей, на поле Залусских. Но она не знала, как добраться туда через пущу. Дуня шла быстрым шагом под падающими все чаще каплями дождя, зная, что если промокнет, то замерзнет и долго в лесу не протянет.

Она вышла на поляну, от которой вели в разные стороны три тропинки. Какое-то время Дуня стояла на распутье, не решаясь сделать выбор. Она закрыла глаза и решила отдаться в руки судьбы. Ноги сами повели ее. Пройдя несколько шагов, она споткнулась о корягу и чуть не упала. Открыла глаза. Дождь лил уже как из ведра. Девушка шла, кутаясь в платок, и вдруг увидела вдали хату. В одном из окон тлел огонек масляной лампы. Дуня обрадовалась, хоть и не представляла, кто может тут жить. Недолго сомневаясь, она подбежала к дому и постучалась. Дверь, висящая на одной петле, зловеще заскрипела. Никто не ответил. Тогда Дуня решительно толкнула ее. Внутри, у огня, сидела старуха в лохмотьях и что-то мешала в небольшом котле. Вокруг было грязно, пахло старостью и нищетой, но на почетном месте были расставлены православные иконы. Рушник на иконе Богоматери был белоснежный и накрахмаленный. Это подсказало Дуне, что бояться нечего.

— Слава Господу Иисусу Христу, — поприветствовала она хозяйку.

— Во веки веков, — ответила женщина.

Она подняла голову, обвязанную старым шерстяным платком. Схватилась за поясницу, ойкнула и вернулась в прежнюю позу, на корточки. Дуня подбежала, чтобы помочь старушке встать. Та была болезненно тощей.

— Бабушка, вам нужно прилечь! — Дуня подвела хозяйку к металлической кровати, на которой возвышалась давно не стиранная перина без пододеяльника.

— Я травок хотела наварить, — сказала старушка «по-своему» и замолчала, судорожно хватая воздух. — И не доварила. Сил совсем нет.

Дуня бросила свой мешок у двери и встала у очага. Она закончила кипятить отвар, процедила его и дала старушке. Та сделала глоток, обжигая губы.

— Себе я не смогла помочь, тебе тоже не смогу, — вздохнула женщина. — Мое время пришло. Корова у меня отелилась, но теленок мертвый. Второго Красуля родить не смогла. Надо убить ее, чтобы не мучалась. Пусть бы Бог забрал вот так и меня, ибо я уже ни на что не гожусь.

Дуня дотронулась до лба старушки. У женщины был жар. Вокруг носа свежие, едва подсохшие раны. Дуня подбежала к своему мешку, достала кусок хлеба, колбасу и стала кормить старушку, как ребенка, по кусочку. Потом накрыла ее периной до самого подбородка, произнесла короткую молитву. Шепот успокоил бабушку, она закрыла глаза, на ее лицо вернулась благодать.

— Пусть тебя Бог благословит, — шепнула женщина. — Если я умру, напиши на моей могиле Нина. Этого достаточно.

Дуня кивнула, а потом, сама не зная почему, наклонилась и прижалась к сухим плечам старушки. Пока они вот так лежали, обнявшись, Дуня снова ощутила присутствие матери. Ей казалось, что дух Катажины стоит у нее за спиной. Она была все такой же молодой, беременной и в зимней одежде. Такой, как ее запомнила шестилетняя Дуня. Она представила себе, что Катажина, улыбаясь, кладет ладонь на ее лоб и говорит: «Все хорошо». Очень давно, возможно, со дня смерти матери, Дуня не чувствовала себя настолько на своем месте. Это продолжалось недолго. Обернувшись, Дуня увидела, что в избе никого нет. Только бурый кот прошмыгнул между старых кастрюль на печке. Старушка уснула. Дыхание ее было спокойным и размеренным. Дуня, отходя от кровати, сказала, скорее, себе, чем ей:

— Я пойду к Красуле. Ты лежи, бабушка.

Выйдя за порог, в дверях она увидела небритого мужчину в ватнике. На голове помятая шапка, в зубах тлеющая сигарета без фильтра. Он промок едва ли не насквозь, с козырька шапки капала вода.

— Вот ты где, — сказал Артемий, ее несостоявшийся муж.

Он протянул к ней руку, но не успел схватить, так как она сделала шаг назад. В этот момент небо осветила молния, небеса разверзлись, и Дуне показалось, что она увидела ангелов, среди которых была и ее мать — Катажина. Лицо ее, в обрамлении платка, было белым, взгляд неподвижен, как у святых с православных икон. Дуня закрыла глаза, но не прогнала видения. Она уже не боялась их, стала привыкать. Вдруг она услышала сильный гром и почувствовала запах горелого.

Прокопюк лежал у ее ног. Она присела, повернула его голову. Он был неподвижен, лицо обгорело. По всей видимости, молния ударила его в самую макушку, потому что в кожаной ушанке прогорела огромная дыра, диаметром с громничную свечу. Череп Артемия в этом месте треснул, волосы расплавились и прилипли к коже, но он был жив. Открыв глаза, он быстро пришел в себя при виде склонившейся над ним Дуни. В эту же секунду он вскочил и побежал восвояси, словно от самого черта.

Дуня поднялась и непроизвольно улыбнулась. К ней пришло осознание того, что больше никогда ни Артемий, ни кто-либо другой не посмеет тронуть ее. Следом пришла другая мысль. Вести о ее способностях быстро разойдутся. Ее начнут бояться. О ней и без того говорили всякое. И хоть она сама до сих пор в это не верила, получается, что это, наверное, правда. Январским утром 1946 года, в день смерти ее матери, в руках польского солдата взорвалась винтовка, когда он хотел выстрелить в нее. Ей было всего шесть лет. Сейчас из-за нее молния чуть не убила Прокопюка. Она не желала им смерти, но они оба пострадали оттого, что пытались причинить ей зло. Она понимала, что это значит. В этих местах по-прежнему верили в колдовство и забобоны. Дуня расплакалась. Она не хотела быть ведьмой.

* * *

Миколай Нестерук решил на этот раз закончить пораньше. Кобыла с трудом тащила груженную до краев телегу. В ней не поместилась бы и алюминиевая тарелка. Металлолома было даже больше, чем надо. Кузнец, для которого Миколай собирал использованный металл, не перекует это все до самого Рождества. Вернуться в город Миколай планировал на следующий день, поэтому решил остановиться на поляне, чтобы лошадь поела свежей травы. Недалеко жила бабка Нина. К старой знахарке обращался за помощью еще его отец. Миколай привязал лошадь и пошел напрямик, чтобы, как всегда, раз в году попросить помолиться за упокой умерших и убитых во время войны. Он все надеялся, что его кум, Василь Залусский, скрылся где-то во время заварухи, так же как и он, и когда-нибудь вернется.

У колодца вместо старушки он увидел молодую девушку, которая лихо вытаскивала ведра и переливала свежую воду в бадью. Похоже было, что Миколай попал как раз на большую стирку, поскольку на веревках, растянутых в саду, висели белые простыни. Миколай снял шапку и уважительно поздоровался, но когда девушка повернулась к нему, он потерял дар речи. Ему показалось, что он увидел дух умершей невестки, ее инкарнацию. Девушка тоже молчала, угадывая его эмоции. Она неподвижно стояла с подвернутыми рукавами и доверчиво смотрела на Миколая.

— Нина дома? — спросил он, потому что ничего лучше не пришло в голову.

Девушка подтвердила. Прядь волос, вылезшую из косы, обвивающей голову в виде короны, заправила за ухо. Этот жест тоже напомнил ему Катажину. Ноги Миколая стали ватными.

— На кухне, — ответила она и вернулась к своему занятию.

Миколай облегченно вздохнул. Мираж похожести исчез, когда девушка заговорила. Он никогда раньше ее не видел и не знал, что у Нины есть взрослая дочь. Знахарка никогда не была замужем и никаких мужиков, кроме болящих и страждущих, он здесь не видел. Миколай боялся спугнуть или обидеть красавицу, рассчитывая на то, что шептунья развеет его сомнения.

Очередной шок он пережил, войдя в хату Нины. Здесь никогда не было так чисто. Знахарка целиком посвятила себя своей миссии. Бог дал ей силу исцелять и изгонять бесов. Ей нельзя было отказать кому-либо в помощи. Когда-то возле ее хаты толпился народ. Нина уже давно перестала думать о мирской жизни, а когда ее собственное здоровье стало ухудшаться, она смирилась с мыслью, что дом — это убежище, нора. Она жила словно зверь. Ела, спала и проводила ритуалы в одной комнате. Теперь же Миколай заметил, что исчез специфический запах, характерный для старых домов, отделенных от хлева только тонкой дощатой стеной.

— Слава Господу, — поприветствовал Миколай Нину.

— Во веки веков, — прозвучало откуда-то из глубины перины под окном. Миколай направился на звук. Нина начала выкарабкиваться из постели, но гость остановил ее жестом.

— Лежите, матушка. Я просто проезжал мимо. Все в порядке.

— Сколько это лет назад вы с горилкой покончили, Колик?

— Будет восемь. Сорок точек, так как вы говорили. Каждый год обновляю. Мак у меня еще есть, травы тоже. Спасибо вам.

— Не благодарите. Это не я. Это вера.

— Но корова у меня бесится. Кто-то сглазил. И за Касю и Василя помолились бы. — Он положил на стол несколько банкнот.

Нина покачала головой и отодвинула деньги.

— Это много.

— Берите, — упирался Миколай. — Хорошая вы женщина. И дочери что-нибудь в городе купите.

Нина не успела ответить, что у нее нет дочери, потому что в избу вошла Дуня. Она поклонилась гостю и прошла в соседнюю комнату.

— Узнаете? — Нина указала на закрытую дверь.

Миколай пробормотал что-то невнятное.

— Это ваша племянница. Дочь Каси и Василя. — Нина покивала и какое-то время любовалась выражением лица изумленного Миколая. — Бог ее ко мне привел. Ольга выгнала ее из дому, она боится возвращаться.

Миколай сжал кулаки.

— Не нервничай так, — успокоила его знахарка и подсунула ему под ладонь старую деревянную иконку. Когда-то это был лик какого-то святого, но сейчас от постоянного контакта с людскими руками от образа осталась только золоченая рама. — Тепло идет?

Миколай закрыл глаза и кивнул.

— Идет.

— Вера твоя все так же крепка, — похвалила его Нина. — Возьми эту девушку и отвези в город. Как можно дальше от них и от этого места, пропитанного кровью ее предков. Ей нельзя здесь оставаться. И возвращаться сюда нельзя, а то пропадет. И никаких решений ей нельзя здесь принимать. Ей надо идти в мир. Таково ее предназначение.

Миколай тут же открыл глаза.

— Печет. — Он пытался убрать руку с иконки.

Нина зловеще засмеялась.

— Это она, — прошептала, понижая голос, и показала на дверь соседней комнаты, в которой находилась Дуня. — У нее есть сила. Молодая, добрая, как мать. Она будет помогать людям. Я всему ее научила. Дочери мне Бог не дал, но под старость лет ее привел. Благословение.

— А она… — Миколай запнулся. — А она знает, кто я?

— Узнает, — ответила Нина, будто речь шла о чем-то малозначительном. — Можете забрать руку. Бог даст все, что нужно. А то, что ненужно, забыть надо. Помни.

Миколай снял ладонь. Он выжидающе смотрел на бабку, но она не сожгла пучок льна, как это обычно делала, не посыпала ему голову пеплом, не помолилась тринадцать раз, отбивая при этом поклоны. Вместо этого она подошла к шкафу, извлекла из него лучший комплект постельного белья, шерстяные платки, свое выходное пальто, лакированные туфли на небольшом каблуке, которые, наверное, сохранились с ее свадьбы, и белую блузку с отложным воротником, вышитым вручную ришелье. Поверх этого всего она положила что-то упакованное в газету. Отогнув один уголок, она показала Миколаю, что находится внутри. Это была стопка денег. Миколай замахал руками, но бабка только шлепнула его, словно убивая муху.

— Поезжайте уже, — объявила она, залезая под перину.

* * *

— Пётрусь, иди же сюда, чертенок! — крикнула Анеля Бондарук черноволосому мальчику, который взобрался на подоконник и подпрыгивал на нем, как мяч, пытаясь поймать стрекозу, которую по неизвестной причине занесло в их квартиру зимней порой. Она билась переливчатыми крыльями о стекло, пытаясь любой ценой выбраться на улицу.

Анеля, уже одетая в нутриевый полушубок, собирала вещи сына. Школьный ранец, второй завтрак, шарф. Она в спешке убрала со стола тарелки с остатками завтрака. Увидев, куда залез сын, бросилась к подоконнику и поймала его в последнюю секунду, когда он уже почти долетел до пола. Мальчик, очень высокий для своего возраста, чуть не придавил ее, но на этот раз не выбил себе зуб, как это случилось не так давно, когда он влез на крышу школьной уборной.

— Ты меня когда-нибудь в гроб вгонишь, — объявила она, тяжело дыша.

На лице ее проступили красные пятна. Она села на тахту и вглядывалась в сына. Пётрек хихикал, явно забавляясь испугом матери. Он раскрыл ладонь. На его руке лежала мертвая стрекоза. После смерти ее крылья казались пурпурными. Анеля никогда раньше не видела такое необычное существо. Она с отвращением оттолкнула руку сына, потому что терпеть не могла насекомых. Слишком много их было в хайнувской инфекционной больнице, в которой она работала диспетчером скорой помощи.

— Сташек, ты его отведи. — Анеля заглянула в соседнюю комнату, где ее муж сидел за письменным столом.

Рядом с ним лежала стопка бумаг и счеты. Он даже не поднял голову, бормоча под нос результаты своих расчетов. Сегодня должна была начать работу новая деревосушилка, построенная по его проекту. Делегация из Варшавы прибыла в Хайнувку еще вчера. Визитеры появятся на пилораме во второй половине дня. Ему предстояло продемонстрировать, как работает прототип. Если столичные гости решат купить такие же сушилки для других фабрик, Сташек получит должность управляющего.

— Слышишь? Я не успеваю, — повторила Анеля.

Сташек отодвинул от себя бумаги, положил ручку.

— Петр уже не младенец, сам дойдет до школы, — сказал он и подмигнул сыну, который в это время за спиной Анели опорожнял спичечный коробок. Спички он пересыпал в карман, а в пустой коробок положил труп насекомого.

— Конечно, дойду, — заявил он. — Папа прав.

— Желательно, чтобы не так, как в прошлый раз, — заметила Анеля. — В парк, на качели.

— Он стесняется, что ты все еще его водишь, как маленького.

— Вот именно. — Пётрусь крутил дырку в варежке. — Мама, не бойся.

— Раз так, то я пошла, — надулась Анеля и вышла из квартиры, громко хлопнув дверью.

Ее дежурство начиналось через двадцать минут. Если она поспешит, то успеет еще выпить кофе с коллегами.

Сташек и Петр переглянулись.

— Собирайся, Бондарук. — Отец встал из-за стола. — Надо идти. Но, если мать расстроишь, шкодник, выпорю! — И погрозил пальцем.

Десятилетний пацаненок не очень-то озаботился угрозой отца. В этом доме ему ни разу не причинили зла. Он очень быстро оделся, и не успел отец глазом моргнуть, как сын был уже за дверью. Вместо школы он направился прямо на кладбище советских солдат, на котором вчера договорился встретиться с друзьями. Не считая государственных праздников, там всегда было пусто. В кармане у него были спички, несколько сигарет, которые он потихоньку таскал у отца в течение недели, и стрекоза в спичечном коробке. Ее он планировал публично лишить крыльев и, может быть, даже напугать девчонок-одноклассниц, если он сегодня вообще заглянет в школу.

Перед кладбищенскими воротами стояла телега, полная металлолома. На козлах сидел мужик в ушанке. Он разговаривал с девушкой, обутой в большие валенки. Было видно, что она из деревни. Пётрек спрятался за деревом и ждал, пока возница уедет. Ему не хотелось, чтобы тот стал расспрашивать его, почему он шляется по городу вместо того, чтобы быть в школе.

Как только мужик уехал, Пётрек взобрался на кладбищенскую ограду и спрыгнул на крестьянку сзади. Она увернулась в последний момент, с ее головы съехал платок. Мальчик удивился, потому что она была молодая и красивая. Хуже всего, что вместо того, чтобы испугаться, она рассмеялась.

— Я тебя видела, — объяснила Дуня, но тут же приняла озабоченный вид.

Мальчишка неудачно упал на колени, завыл от боли, а потом расплакался в голос. Он не давал дотронуться до себя, поэтому она положила мешок со своими пожитками на траву и начала напевать белорусскую балладу. Когда ей наконец удалось расшнуровать ему ботинки, он снова дернулся, и девушка получила удар в нос. Она отодвинулась и грозно взглянула на него. Мальчишка сразу же присмирел и пробормотал что-то вроде извинений.

— Спокойно. Ты не умираешь, — одернула она его. — Покажешь мне? Или справишься сам?

Щиколотка уже опухла и продолжала раздуваться на глазах. Болела, должно быть, тоже сильно. Дуня сочувствовала мальчишке, но не собиралась над ним причитать. Слезы и без того текли ручьями по его лицу, а руки тряслись. Сейчас он совсем не напоминал маленького дьяволенка, каким явно старался казаться.

— Перелом. — Она снова решилась присесть рядом с ним и предупредила: — Только, чур, не брыкаться.

Пётрек склонил голову и прижался к ней. Она не знала, как себя вести. Ее никто никогда не обнимал. Наконец она обняла его, и через секунду ее глаза тоже наполнились слезами.

— Поехали в больницу, — ласково прошептала она. В ее голосе было волнение, доброта и страх. Мальчик почувствовал его, поэтому она добавила так нежно, как только могла: — Ты ведь знаешь, где это, правда?

Пётрек сначала испугался. Он отчаянно мотал головой и опять начал стонать. Дуня внимательно посмотрела на него и поняла. Это был маленький боец. Ему требовалась сильная рука, потому что только к сильным людям он относился с уважением.

— Будь мужчиной, — строго сказала она. Но не смогла сдержаться и вытерла ему нос своим платком. — Меня зовут Дуня. У меня была младшая сестренка, но она умерла. А ты жив, и ничего с тобой не случится. Ты понимаешь, что такое умереть?

— Мама! — отчаянно крикнул он.

Мальчишка был явно избалован. Наверняка из приличной семьи. Дуня раздраженно подумала, что такой не выдержал бы у Гавелов ни единого дня.

— Не трясись так! — отругала она его. — У тебя, по крайней мере, есть мать. Некоторым повезло меньше.

Она приложила руку к его лбу и начала шептать что-то на непонятном языке. Пётрек потихоньку успокоился, а потом лег на ее мешок и заснул. Дуня стояла у кладбищенской ограды и высматривала какого-нибудь пешехода. Но, кроме них двоих, на улице никого не было. Никто в это время не таскался по окраинам. Она размышляла, не обратиться ли за помощью в костел, но боялась оставить мальчика одного. Вдруг вдалеке она заметила черную «Волгу». Недолго думая, выскочила на дорогу.

Автомобиль ехал прямо на нее. В последнюю секунду девушка успела отскочить на обочину. Она обернулась, тяжело дыша. «Волга» проехала пару сотен метров и остановилась. Дуня подбежала и постучала в переднее стекло. За рулем сидел человек в фуражке, а на заднем сиденье — двое крупных мужчин: один в свитере и дубленке, второй в сером костюме. Перед последним лежала стопка документов, которые он заполнял, подложив под бумаги кожаный дипломат. При этом он выглядел разгневанным из-за того, что она посмела остановить машину.

Дуня зарделась. Она заметила, что второй пассажир, в свитере, тоже немного приоткрыл окно со своей стороны и не только слышит каждое ее слово, но и внимательно смотрит на нее. Он был высокий, но страшный как смертный грех. Несмотря на простоту своего наряда, наверняка очень важный. Дуня впервые в жизни видела такой роскошный автомобиль. Хромированные ручки, полированный кузов. Она застеснялась. На правильном польском языке она смогла выдавить из себя только короткие извинения, а потом показала мальчика, которого следовало как можно быстрей доставить в больницу.

— Как тебя зовут? — спросил мужчина в свитере, когда она уже сидела рядом с ним в машине. Шишка, тот, кто точно был очень важным, пересел вперед, чтобы освободить место для Пётрека. Голова мальчика лежала у нее на коленях, а его грязные ноги упирались в светлую дубленку сидящего рядом мужчины. Ему было не больше двадцати пяти, но Дуне он все равно казался слишком взрослым, чтобы она могла обращаться к нему на «ты», хотя Анатоль Пирес просил ее об этом, как только представился.

— Дуня Залусская. — Она грациозно склонила голову.

— А этот мужик впереди — Степан Ожеховский, — шепнул ей на ухо Анатоль, и мужчина протянул ей костлявую ухоженную руку.

Этот человек явно не работал физически. Дуня, краснея и стесняясь, подала ему свою. Тот заметил как шершавость ее ладоней, так и очаровательное смущение. Он улыбнулся, обнажая белые зубы, и галантно поцеловал ее руку. Дуня поспешила убрать ее и сунуть в карман.

— В каком лицее ты учишься?

Дуня гордо подняла подбородок и заявила:

— На следующий год буду поступать в медицинский лицей в Вельске, а пока ищу работу.

Директор Ожеховский смерил ее взглядом с ног до головы.

— Без прописки? Тебе известно, что это нелегально?

— Я живу у хозяйки, — соврала она и указала на мальчика. — А это мой племянник.

Анатоль улыбнулся.

— Получается, что я могу тебе помочь. Я — директор здешнего лицея. Но тебе надо сдать экзамен. Ты из деревни?

Дуня кивнула.

— А зямля да нас гаварыла, — произнес он по-белорусски с выражением. — Яна разумела нас, акружала духам мінуласьці ўсяго нашага народу й вялікай любоўю дрэваў, палёў. Ланы жыта хваляваліся проста пад вокнамі, і каласы шапацелі ад ветру. Нам было добра на весьнім сонейку, на дажджы й на ветры[13]…

Дуня зачарованно смотрела на Анатоля. Она никогда не слышала, чтобы кто-нибудь так красиво говорил на этом языке. Она знала хохляцкий вариант, на котором говорили ее родственники и соседи. Но никто из них не мог показать мелодичности белорусского языка — так сильно отличающегося от русского или украинского.

— Лариса Гениуш. — Анатоль заметил ее восхищение. Рыбка заглотила наживку. — Наша первая революционерка, так и не принявшая советское гражданство. Эмигрировала в Чехию, потому что это было единственное государство, которое оказало помощь гражданам Белорусской Народной Республики. Там она жила, творила. Освободившись из лагерей, она решила вернуться на родину и умерла в Зельве, в Белоруссии. Борец за свободу. Слышала?

Дуня покачала головой. Она чувствовала себя никому не нужной и некрасивой.

— А должна. Начни читать, учиться. Нет никакой другой свободы, кроме той, которую дает знание, — сказал Анатоль.

— Не дури ей голову, Толик, — включился в разговор Ожеховский, тоже по-белорусски. Дуня удивилась. Она думала, что он стопроцентный поляк. По крайней мере, производил такое впечатление. — Приди завтра на проходную и сошлись на меня. На пилораму требуются сильные молодые женщины для укладки паркетной доски в сушилку. Правда, работа тяжелая, а ты худышка совсем.

— Я с детства тяжело работаю, — заявила она. — Я хочу и учиться, и работать.

Мужчины рассмеялись и обменялись взглядами.

— Такой женщине придется нелегко, — сказал Ожеховский. — Скрывай свою гордость, изображай покорность. И помни: на войне трусы выживают, а смельчаки гибнут. Такова жизнь.

Дуня смотрела в спину директора.

— Войны ведь уже нет.

— Иногда гораздо важнее то, чего не видно, — пробормотал он и вернулся к своим бумагам.

Тем временем Анатоль не мог удержаться от нескромных взглядов.

— Паспорт-то есть?

Дуня испугалась. Ничего не ответила. Она только склонила голову и поблагодарила панов за доброту.

— Каких панов, — раздраженно ответил Ожеховский. — Товарищей. Белорусских товарищей.

Автомобиль остановился перед больничными воротами. Анатоль хотел выйти из машины, чтобы помочь ей. Он несколько раз спрашивал, где она живет, просил адрес, но Дуня отвечала только вежливой улыбкой. Свой мешок она надела на спину, мальчика взяла на руки и, неся его перед собой, как охапку дров, дотащила до приемного покоя. Ей навстречу выбежал медбрат, подхвативший ее, чтобы она не упала. Затем кто-то прибежал с носилками. Анатоль смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью, а потом изрек:

— Сильная и гордая.

— Это не белоруска. Не может быть. Немка или полька. Какой-то фашистский байстрюк. Ты видел ее лицо?

— Для тебя любая баба — барахло.

— Не то что для тебя. Порхаешь с цветка на цветок. А Ягода дома вареники лепит.

— И переводит мой текст из «Нивы» на немецкий для А11-gemeine Zeitung.

— Если бы мне попалась такая, как твоя, то, может, и я бы женился, — вздохнул Степан.

— Только если бы у нее были увесистые яйца, — пошутил Пирес, а Степан метнул в него бешеный взгляд и с сожалением посмотрел на водителя. Придется его уволить, вот напасть.

Но этим же вечером, входя в дом влюбленного в него ксендза, он уже и думать забыл об инциденте с деревенской девчонкой неподалеку от военного кладбища.

Анатоль же не только запомнил фамилию Дуни, но также взял из управы ее фотографии, которые она подала вместе с заявлением на паспорт. Он вглядывался в умное лицо дьяволицы, которая осмелилась остановить служебную «Волгу», чтобы спасти ребенка. В закутках его памяти ничего не терялось. Именно поэтому он занимал это место и выполнял эту функцию.

Добравшись до работы, он даже не вошел в учительскую, а закрылся в своем кабинете и приказал знакомым гэбэшникам проверить семью девушки до третьего поколения. Когда те подтвердили, что она сбежала из дому, чтобы не выходить замуж, Пирес довольно усмехнулся. Интуиция опять не подвела его. Он, как мало кто, разбирался в людях. Анатоль распорядился найти белоруску, наблюдать за ней и сообщать ему о том, с кем она встречается, когда и насколько близко.

У него была жена, которой Анатоль был очень доволен. Разумеется, он не собирался портить себе жизнь. Скандал ему был не нужен. У него имелся целый гарем любовниц всех сортов. Но он уже очень давно не чувствовал такого возбуждения. Сейчас ему нужна была только эта девушка. Плохо одетая, без манер, но гордая и наверняка невинная. Она принадлежала к тому идейному и воинственному типу девиц, которые не отдают самое ценное первому встречному. Скорее, навсегда остаются в одиночестве. Ему следовало хорошенько продумать операцию по ее охмурению. Сопротивление с ее стороны неизбежно, но он-то именно на это и рассчитывал. Сегодня Пирес весь день находился в приподнятом настроении и даже согласился на командировку в Берлин, чтобы собрать данные о враждебно настроенном против Польской Народной Республики деятеле. Начальство больше месяца уговаривало его поехать.

* * *

Хайнувка, 2014 год

Двадцать три квадратных метра, не считая лоджии, тоже на девяносто процентов заполненной книгами, стали временным штабом Залусской.

Когда они вошли в душную квартирку на Пилсудского, 18, Залусская подумала, что семья Романовской когда-то, должно быть, принадлежала к местной интеллектуальной элите. Никаких журнальных столиков покрытых стеклом, мягких стульев со спинками; имитаций Матейко, оленей маслом в обществе православной Божьей Матери. Ни одной безделушки или русских часов с кукушкой, покрытых золотой краской, потому что для этих украшений совершенно не было места. Везде, в каждом уголке этой квартиры, жили книги.

О доходах вышедшей на пенсию элиты можно было судить о самодельных некрашеных полках из ДВП. Простые металлические уголки, шурупы в стенах. Опоры полок — из железнодорожных рельсов. Современные варшавские хипстеры продали бы душу за такой интерьер. А самые модные дизайнеры установили бы за такой эксклюзив соответствующие цены в валюте цвета надежды. Саша размышляла о том, что жители этого дома были очень сильны духом, раз в городке, из которого когда-то вся Польша тащила полированную мебель, не сломались и не поставили у себя в гостиной стенку, полную хрусталя. И к тому же выжили, питаясь исключительно знаниями. Саше вдруг захотелось узнать, кем они были, о чем мечтали и что держало их здесь, на краю лесной глуши.

Левая сторона помещения служила для сна и приема гостей, коих здесь поместилось бы целых две штуки, не считая хозяев, и находилась в темной нише вместе с миниатюрной кухней. Правая сторона, раза в три больше, выполняла функцию кабинета и библиотеки. Части так отличались друг от друга, что можно было бы провести на полу линию, разделяющую их. По левой, «бытовой», приходилось перемещаться, прижавшись к стене. В правой же можно было вдохнуть полной грудью. На каждой полке этой стены стояли пронумерованные книги, терпеливо собирающие пыль. Их было так много, что даже над телевизором «Рубин», повернутым экраном к стене, был сделан дополнительный стеллаж, чтобы использовать и это пространство. Саша сразу почувствовала себя, как в кабинете профессора Абрамса в Международном центре следственной психологии в Хаддерсфилде. В полной безопасности. В голове не укладывалось только, как в этой квартире могло поместиться пять человек.

— Тетя уехала на лето в приграничное урочище, — объяснила Романовская и поставила на стол коробку с документами. — У нее там деревянный домик на берегу Буга и участок леса. Сын ей купил, чтобы успокоить собственную совесть. Сам живет в Нью-Йорке и почти не приезжает. Тетя будет там до осени, а если зима выдастся не очень холодной, то останется до весны.

Саша стряхнула пыль с гнутого стула возле старого письменного стола, покрытого зеленым сукном, и несколько минут расслаблялась, не произнеся ни слова. В корзинке на подоконнике лежали грецкие орехи, но она не решилась расколоть их, подумав, что они могут быть старше ее самой.

Романовская тем временем рассказывала о большом количестве света, которое попадает сюда с полудня и до шести вечера. Она открывала и закрывала кухонные шкафчики, выставляла на столешницу размером с разделочную доску банки из-под чая, кофе, риса и муки. Они были пусты, но насекомых не было. Кристина включила холодильник и положила в него купленные по дороге продукты. Потом взяла самый большой нож и с трудом начала резать хлеб толстыми ломтями. Нож выглядел эффектно, но был ужасно тупой.

— Я не голодна, — остановила ее профайлер.

Она смотрела на клетчатое кресло-кровать, которое ей придется раскладывать каждый вечер, иначе в разложенном виде оно перекроет проход из гостевой зоны в библиотеку. Интересно, как она это сделает одной рукой.

Романовская села, сложила руки в замок.

— Вы правы.

— Обращайтесь ко мне на «ты». Саша. — Залусская протянула здоровую руку. — Я младше вас, мне не очень удобно выступать с таким предложением, но так будет удобнее работать.

— Крыся.

Они улыбнулись друг другу.

— Я специально отпустила Блажея. Мне нужно было сказать кое-что вне моего кабинета.

— Это касается расследования или личных дел?

Романовская неопределенно покачала головой.

— Твое положение выглядит не самым лучшим образом, но мы обе знаем, что это только…

— Версия, — закончила Саша и попыталась выудить сигареты из бокового кармана куртки. — Я не в обиде. Дело, скорее, в методах ведения расследования. Но эти претензии уже не к тебе.

Романовская напряглась.

— Тетя против курения.

— Она права. — Саша уже справилась с пачкой тонких сигарет и встала, чтобы открыть балкон. Как ни странно, у нее это легко получилось. Она начинала привыкать к жизни однорукой. — Я буду пускать дым на улицу. Продолжай. Слух у меня, в отличие от зрения, как у собаки.

— Потом надо будет хорошенько проветрить.

— Я не собираюсь здесь сидеть до зимы. — Залусская улыбнулась. — Исчезну, как этот дым. Бесследно.

Кристина больше не протестовала. Саша сразу почувствовала себя увереннее. Она вглядывалась в горящий пепел сигареты и заявила:

— Я не все понимаю. Если я должна помочь следствию, то тебе не следует скрывать от меня данные.

— А я и не собираюсь, — парировала Кристина, но продолжала молчать.

— Значит, может, сейчас? Или подождем следующего убийства? — Саша сделала паузу. — Зачем ты дала мне этот адрес?

Романовская пожала плечами.

— Мне стало жаль тебя.

— И только?

— А этого мало?

Кристина подошла к книжной полке. Вынула «Дерево — мое хобби», сунула назад, потом «Технология производства древесноволокнистых плит». Сдула с нее пыль. Открыла. И сразу начала зевать.

— Знаешь, зачем я здесь? — Она оглянулась на Залусскую и, не дожидаясь ответа, добавила, размахивая книжкой: — Мой дядя был инженером по деревообработке на местной пилораме и доморощенным изобретателем. Именно он сконструировал первый профессиональный деревообрабатывающий станок. Его портрет висит в золотой рамке в холле городской управы. Он стоит там, рядом со своим станком, гордый собой. В то время Бондарук, младше его на десять лет, был уже управляющим сушильного цеха. Тетя была библиотекарем в Доме культуры «Лесник», организовала клуб для пожилых людей, зимний лагерь для детей здешних работников. Они оба работали по четырнадцать часов в день, шесть дней в неделю. Заработали то, что видишь. Большинство этих книг появилось с распродаж списанной литературы, которую никто не покупал. Тетя покупала их за один-два злотых.

Саша слушала терпеливо, не перебивая.

— Не помню, в каком году, но я еще училась в школе, мама не знала, чем меня занять на зимних каникулах. Она привезла меня к двоюродной сестре. Отца я почти не помню. Родители развелись, когда мне было восемь лет, и он навещал нас только первое время. Собственно, он приезжал только затем, чтобы торговаться по поводу уменьшения алиментов. На прощание он всегда что-нибудь покупал нам с братом в киоске. Я становилась перед витриной и рассматривала то барахло, которое в те времена там продавалось. Отец покупал нам все, что мы хотели. Брелок, блокнотик, цветные карандаши, фонарик. Благодетель. Но тогда мне было необходимо общение с ним. До сих пор люблю рассматривать витрины киосков. Не важно. — Она махнула рукой. С Джа-Джой мы познакомились как раз в этом зимнем лагере. Мне было одиннадцать. Пшемеку пятнадцать. В таком возрасте это огромная разница, пропасть. Сначала я не переносила его. Он отвечал мне взаимностью. Все, что сейчас меня в нем бесит, раздражало уже тогда. Хвастовство, поверхностность, невнимание к мнению других. Отшучивание вместо серьезных разговоров. Мало читает. По правде говоря, кроме «Спортивного обозрения» и журнала «Полиция» — ничего. Только спорт по телику, качалка, анекдоты про блондинок.

Так получилось, что я стала приезжать сюда каждый год. Меня не пугали тринадцать часов в поезде и автобусе, потому что машины у нас не было. Я сама просилась в эту дыру на каникулы, зимние и летние. Мне был симпатичен парень, который знает, чего хочет. Уже тогда он планировал стать адвокатом. Позже, не поступив ни на один из юридических факультетов в Польше, он очень быстро изменил свои мечты. Я восхищалась им. Теперь он хотел стать милиционером или солдатом. Мечтал попасть в спецотряд, но тогда еще не было группы оперативного реагирования.

Я же была полна комплексов и ничего сама о себе не знала. Я просто верила, что любовь спасет меня и, кажется, искала копию отца. Хотела, чтобы кто-нибудь взял на себя ответственность за мою жизнь и распланировал ее. В восемнадцать лет я забеременела. Поженились мы через год после рождения Блажея. Мне не хотелось быть с животом на свадебных фотографиях. Позже — стала не нужна и сама свадьба. Перспектива провести всю жизнь на кухне и с пылесосом в руках была для меня малопривлекательной, но родители стеснялись незаконнорожденного ребенка. Надо было как-то это скрыть. Все было решено за меня, поэтому я и осталась здесь. Даже прожив в Хайнувке столько лет, для местных я все равно навсегда останусь приезжей из Валбжиха. Чужой, считающей себя здешней. Я никогда не стану «своей». Тебе следует знать, что здесь нет разделения на православных, католиков или даже иудеев, мусульман. Есть только свои и чужие. Я чужая, потому что прах моих предков лежит в другой земле.

— Интересно, — произнесла Саша. — Но как это все связано с нашим делом?

— Бондарук — очень значительная фигура в этом городе на протяжении многих лет. Я наблюдаю за ним уже сорок пятый год. Это много.

— Согласна.

— Я помню все связанные с ним истории. Понятно, что многие из них — это сплетни и домыслы, потому что никому ни разу не удалось предъявить ему обвинение. Никто и не пытался этого сделать. Никто не решился бросить вызов городскому чудовищу. В каждом маленьком городке имеется свой такой. Все жили за его счет, оберегали и защищали, как кормильца. Это слова, сказанные моим бывшим боссом, когда я пыталась раздуть скандал по делу Ларисы, а потом Мариолы. Но неофициально всем известно, что это он убил своих жен.

— Что? — переспросила шокированная Саша.

— Это были так называемые гражданские жены, — уточнила Романовская и улыбнулась. — Да-да. Насколько мне известно, погибли поочередно: Ларису неизвестный застрелил на Белостокском шоссе; Мариола в один прекрасный день взяла на работе отгул, уехала и не вернулась, а теперь Ивона — ее похитили в лесу. Тел нет. Поэтому ни одно из дел не дошло до суда. Что я говорю! Ни по одному из дел даже не были выдвинуты обвинения. Каждый раз проводилось расследование, приезжали люди из Белостока, город сотрясался от догадок и сплетен. Были и следы, как, например, в случае Ларисы, потому что Бондарук тоже был ранен в этой перестрелке. Психиатрическая больница, лечение и, наконец, автомобиль.

— Черный «мерседес» из леса?

— Эта машина появляется в каждом деле. Абсолютно в каждом.

Саша задумалась. Закрыла балконную дверь, накрылась пледом. Подошла к крохотной газовой плите и поставила кипятиться воду. Чайник, по-видимому, хорошо помнил войну. Свистка от него нигде не было.

— Кофе или чай? — спросила она и поставила на стол стаканы в пластиковых подстаканниках. Открыла шкафчик. Взяла банку с надписью «Кофе», потрясла. Банка оказалась пустой. — Только чай. Черный. Сахара тоже нет.

Романовская подошла к письменному столу и стала выкладывать из коробки документы.

— Поэтому я привезла тебе не только дело Дануты Петрасик. Здесь все, что я за много лет собрала на Петра. Я знаю его. Когда-то мы были знакомы еще ближе. Джа-Джа до сих пор не может мне этого простить, хотя почти ничего не было.

— Как это почти? — удивилась Саша. — Или было, или нет.

Романовская нахмурилась.

— Говорю же, почти. Значит, так оно и было. У него есть одна проблема. — Она сделала паузу и махнула рукой. — Но это ему никогда и ни в чем не мешало. Это был ходок, бабы его обожали. Некоторые, может, до сих пор вздыхают. Есть в нем какая-то такая, не знаю… грусть, что ли? А еще харизма и чувственность. Эти два противоположных качества интригуют женщин. Мне так кажется. На меня они произвели сильное впечатление. Тогда мне очень хотелось ухаживаний. Ты сама видела, какой Джа-Джа. До расставания он в течение многих лет не обращал на меня внимания. Теперь вот старается, но поздно. Да и мне хорошо одной. Так или иначе здесь нет ни одной красавицы после сорока, за которой бы Петр не ухаживал. Сейчас в это уже трудно поверить, все-таки он уже почти старик, но спроси у кого угодно, и ты убедишься, что все так и было.

— Я провела с ним половину обеда. Верю, — сказала профайлер. — Ближе к делу.

— Полгода назад обнаружился первый череп. Дети нашли его в угасающем костре на Харцерской Горке. За день до этого Петр объявил помолвку с пропавшей, сестрой Зубров. Город гудел. Старый кацап выбрал молоденькую Бейнар с Химической — националистку и бывшую предводительницу скинхедов. Если бы можно было преобразовать в энергию бешенство брошенных Петром за все эти годы невест, над Хайнувкой развернулось бы торнадо. Разумеется, все говорилось полушепотом. Здесь не принято открыто заявлять такие вещи. Все из уст в уста, по домам. Так, как мы сейчас.

Романовская положила перед Сашей проекцию лица разыскиваемой. А рядом фотографию обгоревшего черепа.

— Это та женщина, которую я опознала?

— Та проститутка, да. Скоро будет официальное подтверждение. Потом, за день до свадьбы Петра, кто-то принес очередную голову. К сожалению, пока мы не знаем, чей это череп, но контекст говорит сам за себя. Идет проверка на городском мониторинге: кто принес пакет? Есть определенные версии. Джа-Джа проводит оперативные действия.

— Что-то я запуталась.

— Первый череп специально бросили в костер, чтобы его нашли дети. Экспертиза показала, что на нем все-таки были частицы земли. Череп был закопан. Как долго он пробыл под землей — не установлено. Может быть, семь лет, а может и тридцать. При этом он был очень хорошо мацерирован. Ни следа мягких тканей. Чистая кость. Сначала было предположение, что это череп времен войны. В этих лесах кого только не было: УПА, польское партизанское движение, красноармейцы, немцы. На этой территории произошло множество убийств. Здесь проходила неофициальная государственная граница. Отсюда уезжал последний эшелон Красной армии в сорок шестом. До сих пор грибники находят кости, которые мы потом отправляем на экспертизу, — пояснила Романовская и сразу же вытащила из коробки очередную фотографию. — Этот, второй, подбросили в пакете в день свадьбы. Ранее я игнорировала эти элементы пазла. Все это больше похоже на теорию заговора, но я считаю, что убийство Петрасик тоже может быть связано с Петром.

Саша откашлялась, с трудом сохраняя серьезность.

— Значит, ты предполагаешь, что в городе орудует Синяя Борода, который охмуряет, а потом мочит теток и прячет в лесу их тела, чтобы они считались без вести пропавшими, да? Все это он делает на автомобиле-призраке с двойными фарами, который то появляется, то исчезает, — закончила на одном дыхании профайлер и широко улыбнулась.

— Не только теток.

Вода закипела. Пар валил из чайника, но ни одна из них не сдвинулась с места, чтобы выключить газ.

— Значит, были еще пропавшие? Кто и сколько?

Романовская грациозно обошла Сашу. Сняла чайник с плиты и, не повернув ручку под конфоркой, перекрыла вентиль газового баллона.

— Если будешь что-то готовить, то перекрывай газ полностью, — посоветовала она Саше. — Так безопаснее.

— Я не собираюсь здесь ничего готовить, — парировала Залусская и повторила: — Кто еще пропал?

Романовская перенесла на подносе стаканы, поставила их на столике, размером с коробку из-под обуви. Вода расплескалась и капнула ей на ноги.

— Черт, все здесь, как в кукольном домике, — прошипела она.

Саша улыбнулась и помогла комендантше. Она спокойно переставила стаканы один за другим голой рукой.

— Тебя не обжигает, что ли?

— Теплые руки у меня бывают только в двух случаях: когда у меня температура или сразу после хорошего секса.

— Значит, температуры у тебя сейчас нет, — сделала вывод Кристина, вытирая туфли. — Это хорошо, а то пришлось бы везти тебя в больницу.

Саша отхлебнула глоток чаю.

— А второе неактуально вот уж лет семь.

— У меня… — Романовская мысленно подсчитала. — Кажется, одиннадцать. Но не больше.

Саша засмеялась.

— Теперь я понимаю, почему ты решила помочь мне. Это была не жалость, а, скорее, злость на патриархат. Ты увидела во мне сестру и жертву трагедии телесной замороженности.

— Думай, что хочешь. Но, оказав тебе помощь, я сразу почувствовала себя лучше, — призналась Романовская. — Конечно же я не знала, что это такая история.

— Какая?

Они сели.

— Калибр покрупнее будет, чем мой целибат и борьба за власть в маленьком городке.

— Малый или большой, — Саша подняла стакан, как для тоста, — феминисткам на погибель!

Романовская нахмурила бровь.

— У меня традиционные взгляды, — пояснила Саша и рассмеялась. — А именно: мужчина нужен, чтобы носить чемоданы и поддерживать женщину морально. Чтобы не упала. И это вовсе не значит, что я позволю унизить себя ради так называемой любви. Лучше уж быть одной. Так, как ты.

Повисла тишина. Романовская попробовала сделать глоток чаю, но он был еще слишком горячий.

— Когда я начинала службу в хайнувском участке, мне поручали только бумажную работу, — начала она. — Я занималась, в основном, исчезновениями. В те времена никто не пропадал без ведома службы безопасности. Если уж кто-нибудь исчезал, то, обычно, их стараниями. Контора находилась в том частном детском саду, на перекрестке. Много лет начальником у них был Адам Гавел. Сейчас он староста нашего повета. Помню, в тот день лил сильный дождь. В участок, вся промокшая, вошла красивая женщина в бордовом виниловом плаще и брюках из домотканого полотна. Когда она сняла импортный шелковый платок, я увидела, что ее волосы уложены в изящный пучок. Ни до того, ни после я не видела ничего подобного. У нее на голове была словно корона из переплетенных змей. Не знаю, какой длины и густоты должны быть волосы, чтобы из них получилось такое, но это мне запомнилось лучше всего. Также как и цвет — глубокий черный. Такой же, как у Ивоны. Это была некая Дуня Ожеховская, жена директора пилорамы и, что было всем известно, человека Гавела. Петр тогда был на пилораме молодым инженером, который внедрял современные методы обработки, совершенствовал производство. Любимчик партийцев, бывший секретарь Союза социалистической польской молодежи, активист, умеющий заслужить уважение как старших, так и младших товарищей. Его всячески продвигали и поддерживали, но народ ему не верил. Дядя сказал мне, что все абсолютно ясно: если с таким хорошим дипломом сельхозакадемии Бондарук вернулся в Хайнувку, а мог бы остаться в Варшаве или выбрать место по желанию, у него наверняка была рука в ЦК Польской объединенной рабочей партии или он был прислан с определенной миссией.

— Шпион?

— Кто его знает. Но, скорей всего, он должен был занять место Степана. И небезосновательно. Петр всегда был башковитый. Его отец начал работу над станком для сушки древесины, которая должна была повысить производительность, но Варшава так и не купила патент. Устройство оказалось слишком дорогим по себестоимости. Петр заменил только два элемента: увеличил высоту и добавил мощности. По сей день все деревообрабатывающие предприятия работают по этой технологии. Тогда же это был качественный подъем на пятьсот процентов.

— Пятьсот? Это уже тогда подсчитали?

— Может, я чуть переборщила. Во всяком случае, производительность сильно возросла. — Романовская махнула рукой. — Дуня подала заявление об исчезновении мужа. Якобы тот уехал в командировку и не вернулся. Мы начали расследование. Это дело было в приоритете. Все включились в работу. Но уже через неделю мы перестали его искать. Сначала старому коменданту позвонил Гавел, тогдашний секретарь службы безопасности, и дал определенные указания. Потом Ожеховская забрала заявление, на этот раз не приходя лично, а по телефону. Разразился невероятный скандал. Через два дня она принесла письмо. К сожалению, оно не сохранилось в деле, потому что сотрудники сразу же пустили его по рукам. Весь город потешался над ней. Это продолжалось целый год. После случившегося Дуня стала постепенно замыкаться в себе.

— Что было в том письме?

— Степан признавался, что он гей и уходит от жены к католическому священнику. Там было очень длинное признание, что он ее никогда не любил, женился из жалости и для того, чтобы было кому в старости подать стакан воды. Что он оставляет ей все имущество и деньги на счете, чтобы она хорошо воспитала их ребенка, которым она как раз была беременна.

— Речь, как я понимаю, о Ежи Ожеховском, бывшем Ивоны?

— О Кваке, да, — подтвердила Кристина. — Все это выглядело очень правдоподобно. — Пробощ еще до этого был буквально вышвырнут из костела верующими. Курия не протестовала. Скорее всего, им были известны подробности, но скандал раздувать никто не стал. Тогда о таких делах не принято было говорить. Люди обвиняли пробоща в аморальном поведении, злоупотреблении алкоголем и финансовых махинациях. Уезжая, он забрал с собой все пожертвования и еще несколько тысяч злотых, отложенных на строительство кладбищенской часовни, на которое складывалось полгорода. Через два дня исчез Степан. Через много лет, после введения компьютерной базы, я пыталась найти его с помощью личного номера. Безрезультатно. Ничего не удалось нащупать — нет данных. Ни живого ни мертвого. То же самое с ксендзом. С семьдесят седьмого года нет такого человека. Всякое бывает, конечно, но вот так, вдвоем?

Саша дважды моргнула, по разу на каждого пропавшего.

— Попробую угадать, — сказала она. — У Дуни был роман с Бондаруком.

— Умница, — похвалила ее Романовская. — Очень, кстати, страстный. Она стала его первой и единственной любовью. Люди говорят, что Ивона Бейнар венчалась в наряде, приготовленном для Дуни. Она должна была надеть его после развода со Степаном. В какой-то момент, на свадьбе, мне даже показалось, что это была она.

Саша покачала головой, не веря своим ушам.

— Дуня тоже пропала?

— Нет, — ответила Кристина, — но у нее плохо с головой. Ты, может, и видела ее. На ведьму похожа. Это наша местная шептунья. Говорят, сильная.

— Ты голову мне морочишь?

— Не смейся, — вполне серьезно заявила Кристина. — Она странная. Некоторые ее боятся. Сама увидишь.

Из Сашиной сумки раздался телефонный звонок. Она схватила телефон. На дисплее появилась фотография дочери в черной косухе и розовой майке со стразами.

— Все в порядке? — спросила Залусская сладким голосом, совсем не похожим на тот, которым обращалась к комендантше.

Романовская улыбнулась. Она увидела блеск в глазах профайлера, слышала ее веселый смех. Именно так выглядит соскучившаяся мать.

Малышка щебетала, поэтому Романовская отошла ближе к кухне, чтобы обеспечить им видимость конфиденциальности. Разговор продолжался минут пятнадцать. Закончив разговор, Саша стала спокойнее. Она с облегчением откусила бутерброд, который за это время положила перед ней Кристина. Комендантша села и присоединилась к Саше. Какое-то время они, молча, ели.

— Никогда в жизни не ела ничего вкуснее этого куска хлеба с колбасой, — сказала Саша.

— Это колбаса с нашего мясокомбината. Некий Нестерук, говорят, лично следит за производством. До такой степени, что, несмотря на свой возраст, а ему уже за восемьдесят, он любит иногда зарезать свинью, чтобы показать, как это правильно сделать, чтобы не причинять страданий животному, — объяснила Кристина.

Саша с трудом проглотила и отодвинула тарелку.

— Капитал он сколотил на металлоломе. Это тоже близкий друг Бондарука, — излагала Романовская с набитым ртом, доев и Сашину порцию. А потом, как ни в чем не бывало, продолжала: — Как тебе уже известно, сын Дуни — Юрек Ожеховский, местный воришка, называемый Кваком. Это был наш главный подозреваемый. Он ухаживал за Ивоной до Бондарука. Есть основания предполагать, что они вместе с невестой планировали побег.

— Поэтому ты спрашивала, могла ли она быть знакома с похитителем? Это начинает складываться в семейную легенду. Неофициальную, разумеется.

Романовская пожала плечами. Саша принялась считать, загибая пальцы. Наконец улыбнулась.

— Как по мне, так итог довольно внушительный: один труп, две головы, пять исчезновений. И все это вокруг почти семидесятилетнего донжуана.

— Очкарика.

— Именно. — Саша вынула фотографию, которую дала ей Мажена Козьминская. — Так его называли не только здесь. Ему, должно быть, нравилась эта кличка, раз он хвастался ею в ЦК.

Романовская подняла голову, не понимая.

— Ты не хочешь съездить в Гданьск?

— Сейчас?

— Я планирую сегодня собрать все данные. А завтра, почему бы нет? В твоем сопровождении мне, наверное, можно выехать из города? Если очень надо, то могу продолжать играть роль подозреваемой. Это даже забавно.

Саша подошла к полке и наугад вытащила книгу. Ей попался «Миф людоеда». Книга была новая. Вряд ли списанная из библиотеки. Она открыла случайную страницу и прочла вслух:

— «Съесть кого-то значит полностью завладеть им, ощутить оральный экстаз». — Она захлопнула книгу и пошутила. — Может, он их ест? Поэтому нет трупов? Остаются только черепа и кости.

Романовская странно посмотрела на нее. Впервые ее не рассмешила шутка Залусской.

* * *

Гданьск, 2014 год

Сильная, стреляющая от бедра боль столкнула Мажену со стула. Она быстро выпрямила ногу, пытаясь преодолеть судорогу. Как всегда, стало только хуже. Через секунду у нее онемела стопа. Козьминская сползла на пол и легла на спину без движения. Она сжала зубы, из глаз полились слезы. Оса молча ждала, когда боль пройдет, успокаивая себя, что все проходит. Этому учит людей умиральня, иногда именуемая тюрьмой. Только когда боль отпустила, она разжала руку, сжимающую канву из льняного полотна с вколотой в нее иголкой и красной нитью мулине. Иоанн Павел II издевательски улыбался с незаконченной вышивки. У него еще не было носа и верхней части лица. Сейчас из него запросто можно было бы вышить Бэтмена. Года три назад она бы так и сделала, но сейчас у нее уже не было сил на приколы. Козьминская не могла даже отказаться от супа, хоть и знала, что надзирательница сунула в него средний палец, протягивая ей металлическую миску с неопределенной жижей. Она ела все, что можно было хоть как-то проглотить, хотя бы затем, чтобы было чем блевать. А это с ней приключалось последнее время по нескольку раз в день. Плюс ко всему — остеохондроз не давал ей передохнуть и двух дней. Это был давний дефект позвоночника. Может, и что посерьезнее. Поясница всегда была ее слабым местом. Она привыкла к боли, срослась с ней. Ноющая боль вообще не унималась, как чувство вины. Потому она предпочитала не знать, что это на самом деле так болит. Ортопед выслушал жалобы и неохотно подписал заключение о том, что она может работать в швейном цеху. Тогда она не знала, что проработает там совсем недолго. О лечении можно было не мечтать. Ее охватывало бешенство, когда боль на время отпускала, а потом накатывала по ночам с новой силой. Для таких, как она, не было даже аспирина. Поэтому Мажена курила одну сигарету за другой, делала себе очередной чифир. Ничего другого ей не оставалось. Если бы не дети, она б уже давно свернула себе голову. И сделает это, но сначала позаботится о них.

Папу римского нужно было довышивать к завтрашнему дню. Если поднапрячься, то это вполне реально. Конвой заберет вышивку, ее натянут на раму, и очередное произведение Мажены займет почетное место в тюремной часовне. Это был ее подарок по случаю семидесятилетия тюремного роддома в Грудзёндзе. Такое желание может показаться странным, но ей хотелось вернуться туда. Козьминская знала каждую царапину ненавистной крепости, каждый недомытый закуток в ее коридорах. Она нигде не сидела так долго, как там, и нигде не чувствовала себя так спокойно.

Лязгнула дверь. Кто-то отодвинул засов, для начала взглянув в глазок, хотя Мажене не дано было этого заметить. Она с трудом оторвала голову от подушки, но сил встать не было. Дверь открылась. Козьминская вглядывалась в белоснежные чулки и дырчатые мужские туфли цвета капучино. Начальница. Они не переносили друг друга, но изображали приторную сладость.

— Ксендз ждет, а ты лежишь себе, — бросила надзирательница.

Мажена повернула голову, с трудом дыша. Она собрала последние силы и приподнялась на руке. Ей ответил удивленный взгляд начальницы, в голосе которой слышалась озабоченность. Козьминская не могла в это поверить. Наверное, у нее случилось что-то с головой от бессилия. Ведь она никого не интересует.

— Ты нормально себя чувствуешь?

Начальница протянула ей руку. Мажена ойкнула от боли, покачала головой. Она не могла сесть на стул.

— До утра закончу. Когда я вернусь домой?

— Дом у нас в сердце, дорогая. Я где-то читала. Наверно, в каком-то детективе, — рассмеялась надзирательница. Она отряхнула мундир. Дубинка на ремне закачалась, наручники тихонько сыграли несколько тактов. Нет. Озабоченность была мнимой. Мажене только показалось. Начальница была уверена, что заключенная симулирует перед судебным заседанием, и перестала быть вежливой. — Врача уже нет. Он сегодня принял преждевременные роды и удалил кусок ведерной ручки из горла одной дилерши. Получила три года и считает, что теперь земля перестанет вертеться. Ты опоздала.

Мажена не ответила.

— К тебе гость, но, если ты не в форме, то я его отправлю.

— Кто?

— Я бы даже могла согласиться на «особые условия». Если ты, конечно, не станешь устраивать цирк на процессе. Но на «интимное» не рассчитывай.

— Мужик?

Мажена моментально поднялась. Наклонив голову, она растирала спину. Стресс подействовал исцеляюще.

— Громек? — Она замотала головой. — Я не общаюсь с шестерками.

— Приведи себя в порядок, — засмеялась надзирательница. — Даю вам минут пятнадцать. У пана Петра мало времени.

Мажена задумалась. Этого не может быть. Психологиня не похожа на всемогущую. Но других Петров она не знала. К тому же к ней вообще никто не приходил уже несколько лет. Во всяком случае, никто из тех, кому она была бы рада. Козьминская с трудом поднялась. Села, судорожно хватая воздух. Когда ее легкие наконец заработали, она повернулась и заметила дырку на левом чулке надсмотрщицы. «Стрелка» побежала от пятки до самого подола юбки. Никто не совершенен.

Сначала она не узнала его. Абсолютно седой, сильно похудевший, увядший. Много пьет — она сразу это заметила по отекшему лицу, зобу на шее и красным глазам. По сравнению с ним даже она в своем оранжевом комбинезоне выглядела превосходно. Но он, похоже, не смотрелся в зеркало, потому что начал подтрунивать над ней с первых же слов.

— Ты всегда умела себя подать. Симпатичный костюмчик. И диета, смотрю, тоже сбалансированная. Хотя бюст по-прежнему ничего себе. Не обвис?

В голове щелкнуло. Нахлынули воспоминания. Сейчас она думала только о том, что визит Очкарика точно связан с той легавой. Случайность исключена. Она была вынуждена признать, что Залусская все-таки сильна. Она ее недооценила.

— Как тебе это удалось?

Он сделал вид, что не понял вопроса. Она не собиралась ему помогать.

— Страх? Принцессу недостаточно хорошо охраняют?

— Отвали.

— Если скажешь мне фамилию, я помогу с адвокатом. Хорошим адвокатом.

— Какую фамилию?

— Того, кто Иовиту…

Она направила на него палец. Петр покачал головой.

— Неправда.

— Именно так я и скажу, когда меня спросят. Я знаю, что это ты.

Он откашлялся, искренне обиженный.

— Маженка, я знаю, что задел тебя. Но чтобы ты против меня? Мы же собирались вместе завоевывать мир. Хоть камни с неба. Живыми не сдадимся. Помнишь?

Она захохотала.

— Давай без этих песен. Я уже большая.

— Это да, времени у нас все меньше, — пробормотал он. — Спрашиваю еще раз. Это в наших общих интересах. И мне не верится, что ты не боишься за свою пятую точку.

— Долгие годы тебе было наплевать, кто это, а теперь вдруг… Что тебе с этого? Сейчас, когда даже меня это перестало интересовать?

— Тебя должно, — поправил он ее. — Фамилия человека, который после побега Иовиты угнал мою машину и разбил ее под Цехановом. Отломанное зеркало, сигнал в полицию о нарушителе на дороге. Я из-под земли его откопаю и повешу на первом же суку.

— Смотрите, какой, мать твою, рыцарь, — глумилась она. — Почему именно сейчас?

— У меня огонь возле самой задницы, — пояснил он. — Я должен отразить атаку. Это срочно.

Она пожала плечами.

— Даю слово: это не я, — заявил Петр уже более спокойно.

— Не ты что?

— Йовита была мне не чужая. Я помогал ей. Бескорыстно.

— Лучше бы ее отымела войсковая часть. Может, ее матери было бы куда на могилку прийти.

— Меня там не было. Но иногда мне кажется, что это ты могла ей помочь. Вы так неожиданно исчезли с тем парнишей. Странно, что это только сейчас пришло мне в голову.

— Конечно, — возмутилась Мажена. — Я ж сижу за убийство, можно мне еще пару голов приписать. Какая разница. Тем более что Йовита была младше меня и смазливее.

Мажена прервалась. Собеседник мог подумать, что она завидует подруге.

— Ты завидовала? — Он был искренне удивлен. — Чему? Групповому изнасилованию?

— Сейчас это уже не имеет значения. У мужиков всегда есть объективные поводы послушать женщину и сделать наоборот. Поздновато до меня это дошло, но, по крайней мере, глупых надежд я уже не питаю.

В очередной раз, как и много лет назад, Петр удивился, что Мажена едва закончила начальную школу. Где-то он читал, что в тюрьме она отучилась до 10 класса. Мысли она сейчас выражала более изысканно, чем раньше. Может, много читает? Надо признаться, что теперь она даже не казалась ему такой уж уродливой.

— Ничего бы не получилось, — сказал он. — У нас с тобой была только игра.

— Я поверила тебе, — бросила она.

Это прозвучало как фрагмент сцены ревности, но ей было наплевать.

— Я ценю.

— Кем, в таком случае, я для тебя была? — прошептала Оса и сразу пожалела о произнесенных словах, потому что он, не задумываясь, ответил:

— Никем.

Она сжала губы. Да, это онкология. Теперь она была уверена. Потому она так худеет и не может спать. «Прострелы» практически не прекращаются. Но гнев служит хорошую службу. Он заливал ее горло, глаза, обезболил судорожные боли в стопе. На какое-то время исчезла ломота в позвоночнике.

— Никем? — переспросила она. — А я так рисковала.

— Но ведь не ради меня, — улыбнулся он. — Ради себя. Мы оба сделали это ради себя. Ты использовала ее, а я тебя. Извини.

— Ты не найдешь его. — Мажена сложила руки на груди. Она была разъярена, но пыталась скрыть это любой ценой. — Он не признается. Не исключено, что и сам уже покойник.

— Тем лучше было бы для него, — заявил Петр. — Спалил дело образцово. Как и все твои парни. Не знаю, как можно не попасть с такого расстояния. Странно, что он тебя до сих пор не прижал. А может, так и должно было быть?

На его лице расцвела улыбка всезнающего. Мажена почувствовала беспокойство.

— Все должно было быть не так, — заверила она. — Я была молодая, глупая. И хотела быть с тобой.

— С моими деньгами.

— Разумеется, и с ними тоже.

— Значит, в наших общих интересах посадить клиента. Иначе я выдам тебя как причастную к Ларисе и Йовите. Мало не покажется. Я-то уже одной ногой в могиле.

— А почему ты так уверен, что я не собираюсь сделать то же самое? И что я тоже одной ногой не там, где ты.

— Я в этом уверен, Маженка. Более чем уверен.

Она взглянула на него с уважением. Из них могла бы получиться такая прекрасная пара. Как Бонни и Клайд. Они могли бы стать улучшенной версией последних. Неуловимые, безнаказанные. Если бы он не изменил ей с Йовитой, ее красивой и глупой подругой. Дважды не прав тот, кто сказал, что для мужиков важен внутренний мир или характер. Бред сивой кобылы. Упаковка и аксессуары намного важнее содержимого. Если бы у нее были деньги и теперешний ум, она никогда бы сюда не попала. Мажена ощутила прилив сил, готовность еще побороться. Опять появилась надежда. К ней неожиданно прибыл банкомат. Достаточно было только узнать пин-код и вставить карту.

— Я знаю, что это неправда, что тебе уже невозможно ухудшить жизнь, — тем временем продолжал Петр. Он не удивил ее. Это была ее единственная слабая сторона. — У тебя есть дети. Патрик, Агнешка и Роберт, если не ошибаюсь.

Она слушала вполуха и уже решила для себя, что входит в дело. В игре только ставка за моральный ущерб. Может, есть шанс на лечение. Или маленькую квартирку где-нибудь на окраине, когда лет через тридцать ее выпустят, потому что она все-таки рассчитывала на то, что не останется здесь навсегда. Навсегда не бывает. Опора. Надо только встать на твердую почву. Только и всего.

Петр написал что-то на листке. Мажена отметила возрастные пятна на его руках и суставы, пораженные артритом. От былой привлекательности почти ничего не осталось. Только тот же голос и змеиные глаза. Все время настороженные. Ясно было, что он не даст себя обвести вокруг пальца.

— Адвокат и гонорар. Будешь торговаться?

Мажена покачала головой.

— Скажем, тридцать. — Это только первая часть. Они оба это понимали. Ей нельзя было перегибать в требованиях. Пусть у него проснется аппетит. — Половина мне, половина детям.

Мелкими купюрами.

— Идет, — вздохнул он.

Она задумалась.

— Информация не тайная, — пояснила она. — Ты знал. Достаточно было лишь чуть напрячься. Это был сосед того архивариуса из института национальной памяти.

— Кудлатого с Виолиновой?

— Волосатого, — поправила она.

Оба засмеялись. Петр посерьезнел первым.

— Того, что семь лет не был с женщиной?

— Того, что никогда не был с женщиной. Был такой голодный, что захотел даже меня. Представь себе, — заявила Мажена с издевкой. — Пришлось порядком с ним покататься по всей Польше. Мы сканировали материалы, а после работы неплохо отдыхали. Он был не так уж и ужасен. Если бы не ты, я, может, и вышла бы за него замуж. Это у него ты взял документы о тех своих военных историях.

— Ты читала?

— Нет. Их было слишком много. К тому же я уже ничего не помню.

Ясно было, что Мажена врет, но Петр посчитал, что ему это только на руку.

— Пятьдесят, если у тебя есть копии документов возниц.

Она нахмурила брови, состроила мину Моны Лизы.

— А если у меня оригиналы?

Он напряженно вглядывался в нее. Ей больше не хотелось водить его за нос. Она и без того была более чем удовлетворена, что он поверил ей. Ему было это нужно не меньше, чем ей увидеться с детьми.

— У меня были только копии твоих доносов. И досье твоего отца. Грустный персонаж. Гэбэшники редко так расправлялись со своими.

Встала, потянулась.

— Но их нет. Дочь сожгла все вместе с моим хламом.

— Деньги в огонь не бросают, — прошипел он и двинулся к выходу. Остановился в дверях. Он ждал, что Мажена заявит о готовности к сотрудничеству, но этого не произошло. Она молчала, наконец прикусила губу и пожала плечами. — Только тот, кто настолько глуп, что не знает ценности валюты, которую имеет, может сотворить такое, — добавил он. — Но тогда уже до конца дней остается голодранцем.

— Тебе ли не знать, — парировала она и, увидев в ответ его спину, почувствовала себя крайне удовлетворенной.

В этот же вечер она купила в тюремном киоске телефонную карточку и позвонила сыну. Велела ему спрятать папку с документами в камере хранения на вокзале и ждать посланника. Ее часть денег он должен передать сестре. Пусть она отдаст долги, соберет ей порядочную посылку и купит внуку приданое от бабушки. Этой ночью Мажена спала как убитая.

Выйдя на улицу, Бондарук какое-то время стоял у ворот. Моросил дождь. Он поднял воротник плаща. Надвинул на глаза потрепанную соломенную шляпу и пошел прямо, без какой-либо цели. Почувствовав, что кто-то дернул его за руку, он рефлекторно увернулся. Шляпа упала в лужу. У Петра перед глазами поплыли черные пятна.

— Подполковник Роберт Духновский, полиция, — представился нападавший. Извинился за резкое приветствие. Он взглянул на часы и в этот момент раздался звонок древней «нокии». Оба мужчины полезли в свои карманы. — Я едва вас нашел. Мне оказана честь доставить вас в хайнувский полицейский участок. Вас ищет целое подразделение. Вы не отвечаете на звонки.

— У меня было здесь дело, — буркнул Петр. — Кому это я так срочно понадобился?

Дух сунул в рот подмокшую сигарету.

— Поговорим по дороге. У меня к вам несколько дел. Одно из них зовут Саша. Остальное менее важно в данный момент.

Петр внимательно посмотрел на полицейского.

— Не имел чести, — вежливо парировал Бондарук. Дух с трудом сдержал смех. — Уверяю вас, что вы можете быть спокойны за верность своей избранницы.

* * *

Хайнувка, 2014 год

— Paranoia alcoholica, входит в число стойких бредовых расстройств. Иначе называется синдромом Отелло. Хроническая ревность на грани помешательства. Плюс ко всему проблема с контролем над агрессией. Сначала диагноз Петра был таким. — Магдалена Прус на время замолчала и лениво положила ногу на ногу. Она не специально надела белое мини-платье. Наверное, это получилось подсознательно, потому что, договорившись с директором Сачко, что сегодня она расскажет в полиции только половину правды, пани доктор поехала домой переодеться. Белое платье-футляр с воротником-стойкой само подвернулось под руку. Оно было новое, еще с этикеткой. Магдалена решила, что это прекрасный повод для дебюта. Тем более если уж ей придется врать, то, по крайней мере, с нимбом над головой. Трусы она надела красные. На всякий случай.

Стоящий у стены полицейский из области, старший по званию и возрасту, наверняка не один раз видел эту сцену в исполнении божественной Шэрон, потому что он тут же выпрямился, а его зрачки сконцентрировались на линии чуть выше ее бюста. В свою очередь, качок из местного участка, записывающий ее показания на компьютере, — видимо, ни разу не смотрел фильм о самой известной женщине-вамп восьмидесятых, хотя и не принадлежал еще к поколению, которое относило «Основной инстинкт» к категории «ретро». Черно-белые фильмы он вообще не смотрел. Ему в них не хватало быстрого монтажа, взрывов, спецэффектов, герои часто и подолгу молчали, поэтому многое приходилось додумывать самостоятельно, а на это у крепыша не было времени. Кроме того, никто не держал этот мусор в папках на сайте «Хомяк», а раз уж его там не было, то он не считал его достойным внимания. Докторша про себя отметила, что, если бы молодой допрашивал ее, то у нее не было бы никаких шансов создать дымовую завесу для деятельности «Тишины».

— Он закрыл женщину в золотой клетке, следил за каждым ее шагом. Проверял постель, копался в белье. Каждое почтовое извещение казалось ему любовным посланием. Ночью он не разрешал ей выходить из комнаты. Ей приходилось справлять нужду при открытой двери. Ему постоянно чудилось, что в шкафу, под кроватью, под мойкой в кухне Лариса прячет любовника. Или даже нескольких. Классика.

— Он был агрессивен?

Прус кивнула.

— Документация в полиции была не очень объемной, но Лариса Шафран вела себя, как классическая жертва домашнего насилия. Она сообщала о нескольких инцидентах, в основном психологических атаках. Никаких побоев, синяков, угроз ножом. Потом она забирала заявления, но в течение какого-то времени тоже была нашей пациенткой. Когда-то они вместе пили. Сильно. Знакомство произошло на фоне белорусской субкультуры. Именно она сделала из него белоруса. Помогали в этом самогон и рок, как она сама говорила. Я выписала некоторые происшествия из его истории болезни. Есть также аудиозаписи ее рассказов. В случае чего — к вашим услугам. Позже я никогда не прослушивала эти кассеты, но, честно говоря, была мысль более плотно заняться данным случаем. Создавалось впечатление, что он существенно отличается от нормы. Я написала об этом статью в The Journal of Clinical Psychiatry. Ее приняли без особого энтузиазма. Знаете, таких Отелло — миллионы. Поэтому я достаточно быстро потеряла к этой истории профессиональный интерес.

— А личный?

— Личный? — Она ответила вопросом на вопрос и наморщила лоб, словно не веря, что он хочет обидеть ее. Доман смутился, но не отказался от вопроса. После паузы она добавила: — Сначала они оба интересовали меня исключительно профессионально.

— В чем было отличие от нормы?

— У нее наблюдался этот же тип психоза. Но, увы, мы не успели ее диагностировать.

— Нашла коса на камень? — улыбнулся Доман.

— Можно и так сказать. — Докторша пожала плечами. — Хотя это сильно упрощенное определение. И у женщин это встречается намного реже. Я бы советовала вам почитать дело. Если, конечно, время позволяет.

— Скорее, нет. Старая история интересует меня исключительно косвенно.

— Я так и поняла.

Полицейский дал знак коллеге. Молодой сотрудник встал, бросил равнодушный взгляд на допрашиваемую женщину. Прус обеспокоенно наблюдала за ними. Они не произнесли ни слова, но она кожей чувствовала напряжение. Что означают их взгляды? У нее начал дергаться левый глаз, и как-либо повлиять на это было невозможно. К счастью, она была в очках, поэтому надеялась, что никто не заметит ее состояния. Магдалене хотелось знать, сколько еще продлится этот допрос.

— С молоком, сахаром или черный? — прервал молчание Доман.

— Черный, — ответила она и с облегчением вздохнула.

Прус указала на стопку документов. На самом верху лежала фотография предпринимателя, сделанная сразу после задержания. Несмотря на возраст, Петр Бондарук все еще был привлекателен. Волосы, правда, приобрели уже цвет соли с перцем, но сохранился овал лица с очень выразительной челюстью, словно именно с нее скульптор начал работу над его изображением. Внимательные настороженные глаза выдавали харизму борца. Магдалена отлично помнила тот эффект, который произвела на нее его внешность при первой встрече. Тогда она пошутила по поводу его неподвижного взгляда саламандры или — еще точнее — аллигатора, выныривающего на поверхность. Он вызывал дрожь, если даже не ужас у более чувствительных людей. В нем не было ничего от меланхолического обаяния романтиков, которых обычно обожают женщины. Она рассчитывала, что его это рассмешит, но у него не дрогнула ни одна мышца. Бондарук очень хорошо понимал, что пока еще не может позволить себе расслабиться, потому что докторша внимательно следит за каждой его гримасой. Это была неправда. Просто она уже тогда начинала влюбляться в него, хотя ни за что бы в этом не призналась. Сегодня она хотела рассказать об этом полицейскому. Надо же как-то отвлечь его внимание. Следует только дождаться подходящего момента.

— Он явно отдавал себе отчет в собственной слабости, — продолжала она. — Это было для нас непривычно. Знаете, как это бывает у зависимых. Они все отрицают, утверждают, что контролируют алкоголь, азарт, покупки. Отелло же должен, по идее, утверждать, что чувство ревности ему чуждо, то, что мы ему приписываем, — абсолютный бред, сказки; и к тому же доводить до совершенства механизмы маскировки. Он же понимал, что болен, открыто это заявлял. Называл себя психопатом, асоциальным типом, которого надо лечить. Он твердил, что нездоровая ревность съедает его, подобно опухоли. И сам просил помощи.

Принесли кофе. Коричневые стаканчики появились перед докторшей и Доманом. Молодой взял себе в автомате горячий шоколад и принялся громко прихлебывать. Доман с трудом это переносил. Наконец он показал коллеге знаком, чтобы тот сделал небольшой перерыв. До сих пор врачиха плела всякую дребедень, не сказала ничего существенного. Полученная информация вряд ли могла что-либо привнести в расследование.

— И вы лечили его? — Подполковник вернулся к теме, дождавшись, когда молодой Франковский покинет кабинет.

— С большим успехом, — подтвердила она. — С помощью препаратов мы отрегулировали его самочувствие. Психоз отступил уже через месяц наблюдения. Я даже посмею утверждать, что у нас он чувствовал себя в большей безопасности, чем дома. Все очень хорошо к нему относились. В том числе пациенты. Разумеется, не без повода. Он пытался задаривать всех. Это не по правилам, но никто никогда не поймал его за руку. С полной уверенностью заявляю, что персонал не принимал никаких презентов, хотя предложения со стороны пана Петра были. Лечение проходило согласно установленному плану, эффект был ошеломляющий. Такое редко бывает. Понимаете, наша основная задача — помочь человеку. Мы не оцениваем его поступки. Для нас это пациент, а не предполагаемый преступник.

— К тому же хорошо оплаченный.

Она улыбнулась:

— Совершенно верно. Каждый день его лечения — это дополнительные поступления на счет. Такова правда. Но тогда он был направлен к нам прокуратурой, поэтому поступления были из госбюджета, то есть почти никакие. Несмотря на это, я первая утверждала, что он не болен.

— Симуляция?

— Сначала мы были не совсем уверены. Все признаки, в том числе физические, соответствовали заявленному синдрому. При этом отклонении человек обвиняет свою жену во всех смертных грехах, оскорбляет ее, чтобы через минуту, всхлипывая, рассказывать, как сильно любил ее и как она его обидела. Наверняка вы видели такое много раз, хотя бы в кино.

— Я не люблю комедии.

— А я наоборот. — Она отхлебнула черной жижи и скривилась.

— Прекрасный вкус, — усмехнулся полицейский. Свой он еще не пробовал. — Я тоже так считаю.

— Когда-то здесь подавали порядочный крепкий кофе, — вздохнула Прус.

— Когда-то? — поинтересовался Доман. — Вам уже приходилось здесь бывать?

Она продемонстрировала зубную клавиатуру, согласно правилам не показывая десен, как это советуют парижские журналы о красоте.

— По этому же делу. В тот раз я впервые в жизни ела горячий сэндвич из палатки на Третьего Мая. И до сих пор остаюсь их верной фанаткой. Рекомендую, если проголодаетесь.

Он не реагировал на ее повествования, поэтому она продолжала. Пани Прус опять была профессионалом.

— В какой-то момент я стала подозревать, что это была не болезнь. Во всяком случае, у него. Гипотеза казалась смелой, поскольку решительно разрушала его линию защиты. Понимаете, если бы он оказался здоров, то его могли бы осудить за похищение жены. Он был главным подозреваемым по этому делу. Адвокат приехал ко мне домой, чтобы повлиять на меня. Но я осталась при своем мнении, написав в заключении, что Петр не страдает синдромом Отелло.

Доман поднял голову.

— Что вы имеете в виду?

— Город маленький, — начала она. — До нас дошли слухи, что пропавшая не была такой уж невинной жертвой. Точнее, до меня дошли. Когда-то, еще в начальной школе, мы дружили, до тех пор, пока Лариса не стала воинствующей белоруской. Потом она поехала в Минск бороться с Лукашенко, а я после варшавского лицея, института и практики в клинике психиатрии на Собеского вернулась сюда, на должность замдиректора. Я не узнала ее. Она сама напомнила о себе и сообщила, что у нее новый ухажер. Все было просто. Петр ревновал ее, но небезосновательно. Тогда мы заметили, что у нее очень высокий порог страха. Она использовала это, подогревала его психоз. Думаю, что ей не хотелось уходить с одной сумочкой. Она рассчитывала хоть что-то получить от этого союза, поскольку они были вместе пять лет, а он ни разу не заикнулся о свадьбе. Для некоторых женщин, знаете ли, это очень важный пункт отношений. Человек живет не только любовью. Во всяком случае, женщина.

Доман с самого начала с трудом переносил ее ленточные испражнения, как он называл длинные рассказы свидетелей, полные ненужных отступлений. Он любил синтезировать данные, и, если бы она была обычным свидетелем, а не экспертом, он давно сделал бы ей замечание.

— Значит, Бондарук боялся? — подытожил он. — Кого?

Она сначала кивнула, а потом покачала головой.

— Я не встречала более уверенного в себе человека. Дело было в душевной травме из прошлого. В чем-то, что повлияло на его ощущение безопасности, если говорить в общем. Она должна была знать подробности и шантажировала его.

Доман даже наклонился вперед.

— Я бы предпочел конкретику.

— Он боялся неосознанно. Боялся во сне, в ситуациях, когда не контролировал себя, когда проявлялось его «Не Я».

— Уважаемая пани! — не выдержал Доман. — С таким уровнем «Не Я» мог ли он убить ее? Или это сделал тот второй? Как его там. — Он заглянул в старый протокол. — Веслав Зегадло, учитель физкультуры.

Прус поставила пустой стаканчик. Тот упал, и несколько темных капель попало на ее безупречное платье. Она скривилась.

— У вас неполные данные, — поправила она Домана. — В первый раз мы отпустили его. Босс, можно сказать, силой выгнал его домой. Иди, парень. Живи полной жизнью. Найди себе другую женщину, раз уж эта ходит налево. После исчезновения Ларисы он попал к нам во второй раз, и синдром Отелло уже не проявлялся. Он был спокоен, полностью уравновешен при помощи, хотя бы, новерила в таблетках.

Доман задумался.

— То есть благодаря синдрому Отелло ему удалось избежать ответственности.

— Да, адвокат успешно использовал эту деталь с целью оправдания своего клиента перед прокурором. До суда так и не дошло, — подтвердила Прус. — Но это было через год или два после выписки из нашего центра, когда Лариса и Петр расстались, и она переехала в новую квартиру, купленную Петром. Сын остался с ним, он сам этого хотел.

— Ее сын?

— Фион Шафран. Только после ее исчезновения Петр усыновил его и дал свою фамилию. Иначе мальчику пришлось бы уехать в Магадан, к бабушке, которую он не знал, и отцу, бросившему его еще младенцем.

Они сидели не шевелясь. Доман потихоньку систематизировал данные.

— Значит, Бондарук был у вас дважды. Почему никто не сообщил мне об этом?

— Опять вы ошибаетесь, — парировала она, улыбаясь. — Бог троицу любит. Первый раз платно. Явно по желанию Ларисы. Второй раз — в качестве жертвы по указанию судебного специалиста от прокуратуры, по страховке. Мы обладаем всеми компетенциями по проведению психиатрических наблюдений для уголовных процессов. Он чуть не погиб от того выстрела. Если бы не вовремя оказанная помощь, то скончался бы от потери крови. Третий раз — по собственному желанию, тоже платно, — когда пропала Мариола, которая, как вы знаете, уехала по делам, а нашли только машину Петра. В общем-то из-за этого несчастного «мерседеса» люди начали говорить, что Петр и Мариолу обезвредил, чтобы забрать ее сына. Но никаких подтверждений этому нет. Были какие-то вести о том, что Мариола жила где-то в Бытоме, потом, якобы, ее видели в Дублине. Какую-то открытку без подписи получил ее отец — Миколай Нестерук. Думаю, что вы намного больше знаете на эту тему.

— А если вы ошибались, — начал полицейский. — И он действительно страдал этим синдромом. Как часто случается, что человек с такими отклонениями убивает свою женщину?

— На самом деле подобное случается редко, но не исключено.

— Обладая обширной информацией на тему психического состояния Петра Бондарука, считаете ли вы, что он сейчас смог бы совершить убийство на фоне, скажем, эмоциональной неустойчивости?

Прус пожала плечами.

— Сейчас я его не обследовала. Все могло измениться. — Она разглядывала пятна на платье, размышляя над тем, сколько будет стоить химчистка. Магдалена начала сожалеть о том, что надела его. Полицейский легко дал себя обдурить. Даже не спросил о клинике. Можно было обойтись и без так называемого белого халата. Она подняла голову. — Собственно говоря, каждое убийство близкого человека происходит на фоне нестабильного эмоционального состояния. Даже если прокурор вменяет мотив ограбления. А если говорить о Петре, то не думаю, что он похитил и убил этих женщин.

— Откуда такая уверенность?

Прус колебалась.

— Если бы речь шла о менее серьезном обвинении, как, например, исчезновение пани Бейнар, я бы не озвучила эту информацию, но думаю, что мне все-таки стоит это сделать.

Доман молчал, издевательски усмехаясь.

— После убийства Ларисы я долго говорила с ним. — Она склонила голову. — Этого нет в истории болезни. Разговор состоялся по моей инициативе. Я тогда была заинтересована его случаем, собиралась писать о нем. Знаете, необычный объект для исследований.

— Вы говорили, что интерес был исключительно профессиональный.

— Сначала да, именно так. Я рассчитывала на статью в профессиональной прессе, — подтвердила она. — Тогда он сказал, что я совсем его не знаю, что в моих глазах он намного лучше, чем есть на самом деле. И что я ошибаюсь, хоть он и уважает мои знания. Я не верила ему, считая, что это эффект посттравматического шока, что он оговаривает себя. Потом он признался мне, что когда-то совершил нечто страшное.

— Уволил с пилорамы сто человек? — иронизировал Доман. Ведь ему было известно, что Бондарук ни разу не признался ни в одном преступлении.

Магдалена оставалась серьезной.

— Он сказал, что свое положение в этом городе построил на преступлении. Убил кого-то, доносил гэбэшникам, пользовался их защитой, а затем защитой их детей, и потому долгие годы оставался безнаказанным. Он старался помогать людям, по возможности, потому что раньше совершал подлые поступки. Но у него ничего бы не получилось, если бы он действовал один. Сами знаете, вы здесь жили. Это палка о двух концах. У тебя есть что-то на них, а у них на тебя.

— Фамилии. Что за «они»?

Прус уже растеряла уверенность Шэрон, и вся сексапильность испарилась из нее в один момент. Сейчас перед Доманом сидела видавшая виды пятидесятилетняя дама, одетая в заляпанное куцее платьице.

— Он не знал, почему и кто решил, что его время подошло к концу. А хуже всего, почему вместо него удары наносились по близким ему женщинам. В общем, он считал, что кто-то подставляет его, используя исчезновения его жен.

— Прекрасно, — засмеялся Доман. — А вы поверили ему, пожалели и не сообщили об этом в полицию. К тому же разговор в кабинете психиатра именно так и происходит. Пациент имеет право исповедоваться вам сколько влезет. Все сказанное не имеет значения, если не фигурирует в протоколе, а потом не получит подтверждения в суде.

— Мы беседовали не в больнице, — возмутилась Магдалена. — К тому же я сообщала об этом коменданту. Дважды. Прежнему и настоящей, пани Романовской. Тогда она была обычным полицейским.

— В деле нет ни одной записи, — парировал он. — Собственно, я бы знал об этом. Я тогда работал в этом участке.

— Я помню, — заверила она. — Записи нет, потому что мой тогдашний муж, юридический советник городской управы, позаботился о том, чтобы эта деталь не стала явной, потому что признание Петра прозвучало в нашей супружеской постели в отсутствие Артура. Он боялся скандала. Того, что скажут люди. Но сейчас он так ненавидит меня, что с удовольствием все подтвердит. Он уже не работает в городских властях. Его вышвырнули с этой должности. Сейчас он сидит в своей канцелярии возле «Хайновянки». Самая большая, рядом с магазином бензопил.

— Значит, у вас был роман с пациентом? — уточнил развеселившийся полицейский. Он смерил ее оценивающим взглядом торговца крупным рогатым скотом. — С этим дедком?

— Ровно семь месяцев, — с достоинством подтвердила докторша. — И, хочу заметить, что, в отличие от Ларисы и Мариолы, я все еще жива.

— А они нет? — сразу отреагировал Доман.

Магдалена Прус сжала губы, понимая, что окончательно провалила этот допрос.

Петр, 1977 год

— Спишь? — Петр положил ладонь на ее аккуратную грудь. Сосок все еще держал вахту.

— Да, — пробормотала Дуня и повернулась спиной. Заскрипели пружины. Он ощутил округлость ее ягодиц у своего паха.

— Давай уедем. — Он обнял ее за талию. Живот ее стал округляться, но ребра прощупывались. Она была пружинистой, как дворовая кошка. Петр не думал, что его сможет привлечь такая худая женщина. Наверное, из-за тонкой кости она казалась намного младше своих тридцати семи лет.

Дуня молчала. Однако он был уверен, что она открыла глаза и надула губы, не веря своим ушам. За окном темнело. Они оба вглядывались в облетевший орех, ветки которого гнул ветер. Петр подумал, что они сейчас похожи на это дерево. Срослись в один сильный ствол, но единственное, что они могут, — это подчиниться силе вихря. Держаться и ждать, когда он пройдет. Но Петру надоело прятаться. Он чувствовал, что силы начинают покидать его. Дома ему привили уверенность в том, что он сможет добиться всего, чего хочет, если будет обдумывать каждый шаг и заранее подготовится к последствиям. Он не был азартен. Из-за Дуни он остался дольше, чем планировал, в этом грустном городе, выросшем вокруг небольшой пилорамы, жизнь в котором подчинялась лозунгу: «Кто не работает, тот не ест». Работа означала только физический труд. Интеллигенцию здесь не уважали. Это рабочий всегда будет в Хайнувке паном, говаривала его мать, когда отдавала ему последние деньги за проданную землю отца, чтобы он оплатил репетитора по французскому.

И Петр уехал. Он был на последнем курсе Вышей школы сельского хозяйства — «главной школы разбрасывания дерьма», как называли ее студенты. Но учебы Петру было мало. Он вступил в Союз социалистической молодежи, начал стажироваться в «Современной газете», органе компартии, выходившем под лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». На каникулы он приезжал домой. В этом году они не удались. На второй день после приезда он подвернул ногу и попал в больницу. С этой ногой у него часто случались проблемы. В детстве он сломал ее, и она неправильно срослась. Но, благодаря этому, он опять встретил Дуню.

В восемнадцать лет она сбежала из дома и какое-то время жила у них. Она занималась им, читала ему сказки. Была ближе сестры, которой у него никогда не было. Тогда в больнице он снова увидел ее и сразу же влюбился. Уже закончился октябрь, а он все никак не мог уехать. Сначала врал ректору, что собирает материал о пилораме. Потом, что у него заболела мать. Это как раз соответствовало действительности. Родительница не могла пережить, что он перечеркивает свою жизнь ради какой-то белорусской сироты. Потому что в Хайнувке Петра удерживали только стройное тело любовницы, ее нежные руки и заботливый взгляд зрелой женщины. Других причин не было. Наконец его место стажера занял кто-то другой. Петру некуда было возвращаться. Если бы не Дуня, сейчас он сидел бы в редакции и комментировал региональный пленум ЦК. У него было много других предложений, например, полставки в министерстве, но ему казалось, что без любимой он не сможет существовать. Он остался, хотя Дуня просила его, чтобы он думал только о себе. «Если ты будешь счастлив, ты сможешь одарить этим счастьем и других. Я свое уже получила и никогда не забуду этих минут».

Он не слушал ее. Просто знал, что Дуня любит его, хотя она никогда не говорила ему об этом даже в самые интимные моменты. Он чувствовал, что они созданы друг для друга. Физически, ментально. Петр на самом деле умел читать ее мысли. Она боялась его. Никого и никогда она не подпускала так близко. А когда он бросил на весы свою карьеру, но перевесила любовь к ней, она расплакалась. Никогда ранее он не видел, чтобы она так страдала. Это стало главным доказательством.

— Здесь пожирают не таких, как все. Им не рады. Дурак ты, идиот! — Она бросилась на него с кулаками.

Потом они безудержно любили друг друга. Словно Дуня хотела понести наказание за то, что испортила ему жизнь.

То же самое ему сказала мать.

— Здесь для тебя нет никаких перспектив. Это город рабочих, а не интеллектуалов.

Он полгода искал работу. Но в городе не издавалось ничего, кроме фабричной брошюры. Над ее выпуском трудились несколько аппаратчиков. У него не было серьезных покровителей. Наоборот, он стал обладателем волчьего билета. Все местные знали его отца Сташека Галчинского, предателя. Не помогло и то, что родители взяли девичью фамилию матери, Бондарук. Люди все еще помнили. Если бы Станислав был жив, он силком выставил бы сына из города. Он не затем давал ему образование, чтобы парень сейчас проходил через то же, что и он в свое время. «Такой позор ничем не смоешь», — сказал он на смертном одре и скончался в муках.

Мать смертельно обиделась на сына, поэтому он переехал в общежитие для рабочих. Он думал, что для жизни ему будет достаточно тепла Дуниных глаз. Деньги матери быстро закончились. Он ходил голодный и ждал, когда любимая принесет ему обед в корзинке. Но она не могла приходить каждый день. Ей следовало беречь свое доброе имя. Они встречались два-три раза в неделю, во время ее ночных дежурств. Он не мог оставить ее. Ему было двадцать восемь лет, а он все еще боялся становиться мужчиной. Петр не хотел бороться, сражаться за мир. У него не было характера борца, но и в журналисты он не годился, так как перспектива плясать под дудку партийных начальников была не для него. Совсем другое дело, если бы можно было написать правду. Но нет. Он был спокойный, очаровательный. Мог позволить себе хулиганское поведение, детские выходки. Женщины всегда баловали его. Именно поэтому Дуня, хоть и ждала такого мужчину целых тридцать шесть лет, не хотела рисковать ради него своей стабильной жизнью. Она слишком хорошо знала, что такое неустроенность.

— Чтобы начать все заново, одной любви недостаточно, — сказала она.

Дуня выпрямила пальцы, Петр сунул в ее руку свою ладонь. Рукопожатие длилось до боли. Он знал ее так хорошо, что мог предугадать, что она сейчас сделает. Резко встанет и начнет одеваться. Дежурство в больнице начиналось в семь вечера. Время еще есть. Часы только что пробили шесть ударов. Но она уже выскользнула из его объятий, повернулась лицом для прощания. Поджав колени, прижалась к его груди. Она тыкалась в него носом, словно ищущий след пес.

— Я люблю это место, — шепнула она. — Я всегда буду помнить его.

— Начнем сначала, — повторил он. — Только ты и я.

— Я слишком стара для тебя.

— Всего восемь лет. Для меня это не имеет значения.

— А для людей имеет. И для меня. — Она отодвинулась и изобразила радость. На самом деле ей было ужасно грустно. Она верила в то, что говорит, и была права. — Представляю себе мину твоей матери. Мало того что замужняя, старая, так еще и русская. Ведь это белорусы довели твоего отца. Сын Иуды. Этот ярлык не сорвать. Даже если ты пойдешь против матери, она никогда не простит мне твою загубленную жизнь. Твой отец принял меня, когда семья от меня отказалась. А я вот так плачу ему. Получается, что он змею пригрел у себя на груди.

— Нам никто не нужен. — Он погладил ее по пронизанным серебряными нитками волосам. Она начала седеть еще до тридцати, но краситься не хотела. Поэтому носила цветные платки. Ее редко можно было увидеть без головного убора. — Поедем куда-нибудь, где нас никто не знает.

— Он не даст мне развод. В церкви это невозможно. Что Бог соединил…

— Но ведь ты его не любишь.

— Не люблю, — подтвердила она. — Но это мой муж. И Ирму я не могу оставить. У нее есть только я.

— Если хочешь, я избавлюсь от него, — засмеялся он. — Сделаю это ради нас. Потому что люблю тебя.

— Тихо, идиот! — Она закрыла ему рот ладонью, после чего отвернулась к окну. Дерева было не видно. Стекло отражало их лица, словно зеркало. Она сказала: — Хотя это был бы лучший выход. Чтобы он вообще не существовал.

Она встала. Нагнулась, демонстрируя грушевидные ягодицы, и подняла с пола поношенный бюстгальтер. Резинки были растянуты, поэтому бретельки постоянно спадали. Она повернулась, чтобы он помог ей застегнуть крючки. У него это всегда плохо получалось. Расстегивал он намного лучше. И в этот раз это рассмешило ее. В поисках остальных частей своего туалета, она погладила себя по животу. Ему показалось, что она все-таки немного поправилась. Грудь тоже налилась, чему он был только рад. Он обожал каждый фрагмент ее тела. Она утверждала, что чувствует то же самое к нему. В постели они — как два маковых зернышка в одной головке, шутила Дуня, краснея. Постельное удовольствие — это грех. «Мы прокляты», — плакала она.

Он рассматривал белые треугольники на ее теле. В этом году они загорали всего несколько раз. Несмотря на то что на пляже под мостом никого не было, она не сняла белье. Он не понимал, чего она стыдится. На ее теле не было ни единой растяжки. Любая восемнадцатилетняя девица могла бы позавидовать ее фигуре.

Розовые панталоны обнаружились на столике. Она разгладила их, надела. С трудом натянула пояс для чулок.

— Сел после стирки, — сказала Дуня, когда он наблюдал, как она мучается с резинками. Наконец она закрыла свой красивый пупок. Потом через голову надела старую комбинацию неопределенного цвета. Некогда белоснежную. Сейчас же штопаные кружева еле держали грудь, а желтые пятна под мышками были видны даже издалека. Он купил ей на последние деньги несколько комплектов белья, но она надевала их только по праздникам. На работу — никогда. «Принимая роды, акушерка пачкается кровью и всякими выделениями, — объясняла она. — Все это очень трудно отстирать». Остальная ее одежда лежала, аккуратно сложенная стопочкой на стуле. Она всегда так складывала свои вещи. Рабочие ортопедические полуботинки стояли под стулом. Шерстяные чулки свисали со спинки. Кровать заскрипела, когда она села на ее край, чтобы надеть их.

— Побудь еще немного. Время есть. — Он дотронулся до ее спины, нежно провел ногтями от шеи до декольте. Она прогнулась, поддаваясь ласке. На секунду застыла, пока он гладил мочку ее уха, но тут же встала и начала завязывать у шеи блузку в горошек.

— Ничего не выйдет. — Дуня покачала головой и скривилась.

Потом застегнула плиссированную юбку, туго зашнуровала туфли, которые всегда носила в больнице и уверенно встала. Она была сильной, смелой и самодостаточной. Многие именно так ее воспринимали. Но Петр знал, что это маска. На самом деле она мягкая, как пластилин. Как пчелиный воск, которым здешние люди замазывали щели в окнах. Дуня становилась все тверже с каждым надеваемым элементом гардероба, бесповоротно теряя ту мягкость, которую видел только он. Петр был горд тем, что имел честь видеть ее обнаженной. Физически и эмоционально.

— Пётрусь, зачем тебе это? Ты молодой, красивый. Иди покоряй мир. А мне надо быть здесь. Выхода нет. Работа, дом. Мое место здесь, здесь я умру. У Ирмы школа. Как я могу ее оставить?

— Заберем ее с собой.

— Не поедет.

— Нам не обязательно жениться, — сказал он. — Мне это не надо. Ты уже побывала замужем.

— А что ты можешь мне предложить? — спросила она. — Просишь, чтобы я разрушила свою жизнь. А сам что даешь взамен?

Петр сел. Поправил подушку, взял сигарету. Предложил и ей, так как она тоже любила иногда сделать одну-две затяжки, но на этот раз категорически отказалась.

— Я найду работу.

— Какую? — издевательски усмехнулась она. — Ты не годишься для физического труда.

Он сделал вид, что напрягает мускулы. Худой, с нежными ладонями, израненными рубкой дров. Недавно он устроился на пилораму, но выдержал только шесть дней.

— Что-то должно произойти, — зловеще объявила Дуня. Она была уже раздражена. Расчесывала волосы, нервно дергая их, так как концы спутались. Она принялась вглядываться в них, словно что-то читая из переплетений. — Что-то плохое. Если уже не началось.

— Брось! — Петр махнул рукой. У нее иногда случались видения. Она рассказывала ему свои сны, видела события, которые потом исполнялись. Он знал, что люди спрашивают ее совета по разным делам. Она молилась за них. Петр скептически относился к ее способностям, не верил в забобоны и шептуний, к которым многие ее причисляли. Он не хотел слушать об этом, предпочитая ее во плоти. Красивую. Его Дуня не была ведьмой. — Если хочешь, я уеду первым. Найду нам дом. В больших городах сейчас много возможностей. Потом приедете вы с Ирмой.

— Она не оставит папочку.

— Ты ее не спрашивала.

— Ты ей не нравишься.

Дуня взяла ножницы и отрезала запутанную прядь. Потом спичкой подожгла волосы, нашептывая что-то, пока они горели. В комнате запахло паленым.

— Откуда ты знаешь?

— Она знает про нас. Все знают. Он тоже.

Петр удивился, что очень развеселило Дуню.

— Не переживай, — успокоила она его. — Мужа это не интересует. Он ни разу не притронулся ко мне. И скорей всего, мне это не грозит до самой смерти. По крайней мере, он честен со мной.

— Этого я, как раз, никогда не пойму. Как можно рядом с тобой оставаться равнодушным? — Он привлек ее к себе и поцеловал.

Она освободилась от его объятий и засмеялась.

— Дочь у него уже есть. А я была нужна затем, чтобы ее воспитывать.

Петр наморщил лоб, не понимая.

— Зато ты ему нравишься.

— Извращенец, что ли? — буркнул он.

— Радуйся, что так. Только поэтому он все это терпит.

— Терпит?

— Его все это забавляет. Он вчера спрашивал о тебе. О том, какой ты. Я ничего не сказала, но он водит за тобой глазами, как пес за сукой. Не говори, что ты не заметил.

— Вот уж нет.

— Так обрати внимание. На твоем месте я бы не поворачивалась к Степану спиной.

Он бросил в нее подушкой.

— Ты красивый. — Она опять дотронулась до его солнечного сплетения. Сунула пальцы в кучерявые волосы на его груди и потянула вниз. Тут же последовала реакция. Подняв одеяло, она подтвердила этот факт и улыбнулась. — Мне ни с кем не было так хорошо. Не то чтобы я пробовала со многими… Почему мы не можем продолжать жить, как сейчас?

— Я хочу, чтобы ты была только моей.

— Ты не можешь купить меня себе, — возмутилась она. — Я никогда не буду только твоей. И дело не в тебе. Я никогда не буду никому принадлежать. Я должна быть свободной. Разве нам сейчас плохо?

— Я не хочу встречаться раз в неделю. Мне надо держать тебя за руку на улице.

— Скорее, под руку. Мы в Хайнувке.

— Жить вместе. Засыпать с тобой и просыпаться.

— Перестань.

— Я не хочу притворяться, что мы незнакомы, когда ты разговариваешь с людьми у меня на работе.

— Последний романтик, — вздохнула она. — Остальные давно вымерли.

— Я в состоянии нас содержать.

— Посмотрим, — усомнилась она и склонила голову. — Надо поговорить обо всем спокойно.

— Значит, ты не отказываешься? И есть шанс, что сбежишь со мной?

— Утром, после дежурства, принесу тебе завтрак, — сказала она, не глядя ему в глаза. — Тогда и вернемся к этому разговору. Тебе следует кое о чем знать.

— Ничто не имеет значения, — загорелся он. — Ирма не должна удерживать тебя. Ты заслуживаешь счастья.

— Все не так просто, — ответила она, но раскраснелась. — Может, действительно, у нас могла бы получиться хорошая семья?

В коридоре послышались шаги. Дуня метнула взгляд на Петра, тот пожал плечами.

— Наверное, сосед из седьмой комнаты. Не уехал домой. Он любит послушать. А ты не очень-то тихая, любовь моя.

Она сдержала смех и закрыла рот рукой. Петр тоже замолчал. Шаги становились все громче.

— Нет, — шепнула она. — Идет к тебе. Дверь закрыта?

Он кивнул.

— Ну, я пошла, каханы.

Ему нравилось, когда она так его называла. Она поцеловала его в лоб, смазала губы вазелином. Набросила пальто, завязала атласный платок. Вдруг засов в двери отодвинулся. У кого-то есть ключ. Дверь открылась, когда Дуня надевала на плечо плетеную сумку, в которой звякнули пустые банки, оставшиеся от принесенного ею обеда. Перед ними появился немолодой мужчина.

— Добры вечар, — поздоровался по-белорусски Степан и хитро улыбнулся: — Ты заблудилась, женушка?

Дуня бросила на него короткий взгляд и молча вышла. Когда она проходила мимо мужа, тот схватил ее за плечо так, что она даже тихо застонала от боли.

— Звонили из больницы, ты там срочно нужна. Кажется, тазовое предлежание.

— Уже иду, — сказала она без тени напряжения. — Только отведу Ирму в школу.

— Ирма уже почти взрослая, справится, — перебил он ее. — Нет времени. Это Ягода Пирес рожает. Постарайся. Я обещал Анатолю, что ты поможешь.

— Я не врач.

— Просто будь там, — заявил он. — Мой водитель отвезет тебя.

Она как можно тише закрыла за собой дверь. Они молчали, пока не утихли ее шаги. Степан приставил стул к металлической раскладушке Петра и стал вглядываться в его разлохмаченную черную шевелюру и волосы на груди. Петр сбросил одеяло и встал. Степан облизнул губы, сунул в рот трубку. Не отвернулся. Наоборот, пожирал обнаженного парня взглядом. Когда Петр подошел к стулу, на котором сидел Степан, гость послушно поднялся, чтобы молодой человек мог взять свои брюки, а заодно оценивающе посмотрел на его гениталии. Петр поймал этот взгляд, вспомнил шутливое замечание Дуни и разозлился, но вида не показал. Он издевательски причмокнул и, не спеша, натянул трусы, а потом брюки. Во время этого действа они мерились взглядами. Когда Петр, все еще наполовину голый, вынул из кармана сигареты, Степан вскочил и подал парню огонь.

— Слушаю. — Петр выдохнул дым в лицо соперника.

Он сам не знал, что его больше взбесило. То, что Степан застукал их с Дуней, или то, что у того был ключ от его комнаты в рабочем общежитии. А может и третье, то, чего он до сих пор не принимал во внимание, а следовало бы, судя по тому, как бессовестно Ожеховский пялится на него.

— Я буду бороться за нее. Она не хочет быть с вами, — вызывающе объявил он.

Степан рассмеялся.

— Не устраивай сцен, парень. — Он вытащил из кармана автомобильный каталог. На первых страницах там были новая «Чайка» с хромированными ручками и классическая «Волга» с боковыми ветровыми стеклами, последний хит. — Посмотри, какую тачку я себе заказал. Первый такой автомобиль в Хайнувке. Меня назначили директором пилорамы. Держись меня, далеко пойдешь.

Петр нахмурился.

— Вы о чем?

Степан встал. Подошел к радиоточке, повернул включатель. Раздался треск, а потом зазвучало «Железнодорожное трио».

Сестры Михаляк — Данута, Ядвига и Ванда — исполняли народную песню о глубоком колодце.

— Есть одно дельце, которое надо сделать, — отчеканил Степан. — Ты же у нас пишешь, ведь так? Напишешь кое-что в газету, а я помогу, чтобы это опубликовали. Это навсегда решит все твои проблемы, но я забираю себе ребенка.

— Какого ребенка?

— Вашего. — Лицо Степана оставалось неподвижным. Глаза сузились. — Она тебе не сказала?

Петр ждал. Кровь отхлынула от головы. Он слегка покачнулся.

— Дуня на четвертом месяце. Можешь спать с ней, пока она этого хочет. Но ребенок будет моим. Идет?

* * *

Степан выглянул в окно. Перед пилорамой собралась толпа работников. Рабочий день давно закончился, но люди все прибывали. Появились и женщины с детьми. Они приносили еду мужьям, которые сидели в картонных коробках и спорили у горящих переносных печек. Все паровозы и вагоны были сцеплены. Ими забаррикадировали железнодорожные пути и загородили дорогу к складу с инструментами. Над одним из самых больших станков развевался пиратский флаг с черепом и костями. Сзади он заметил транспаранты «Оккупационная забастовка. День 2-й».

Один из его людей, Вацлав Марианьский, вышел к толпе и крикнул:

— Что вы творите? Надо товар вывозить, идите работать!

Директор вышвырнет всех, кто не послушает.

Протестующие ответили ему громким свистом. Встали плотным полукругом. Через пару секунд полетели яйца и несколько петард. Марианьский поспешил укрыться в здании.

Степан задернул шторы, потому что одно яйцо попало в его окно. Он затянулся трубкой, подошел к черному телефону, стоящему на столе, заказал межгород. Вскоре его соединили с Варшавой.

— Они хотят увеличения базовой сдельной зарплаты на тридцать процентов. Требуют дотации на отопление. Два кубометра дров в месяц. Соблюдения правил техники безопасности и внимания к их жалобам, — отрапортовал он.

Потом слушал и повторял:

— Да, да. Я полностью согласен с вами, товарищ начальник. Да. У меня есть свои методы. Вооруженная милиция только ухудшит ситуацию. Когда опубликуют? Я понял.

Он положил трубку. Через мгновение телефон зазвонил снова.

— Дежурный, товарищ директор. К вам инженер Бондарук.

— Впустить. Пусть сначала поговорит с работниками. А потом пусть приедет ко мне. Да, я буду ждать дома.

Ожеховский положил трубку и выглянул в окно. Он смотрел, как Петр входит на помост из ящиков и кричит людям. Сначала они не хотели слушать его, но когда он взял в руку микрофон, начали озвучивать свои требования.

— Нам нужны работа и хлеб!

— Подставной, — прозвучало из толпы.

— Тихо, дайте ему сказать. Пусть страна узнает о наших бедах.

Уже тогда Степан понял, что выбрал правильную тактику. Подъехала милицейская машина. Стражи порядка встали у выхода. Директор с эскортом благополучно добрался до дому. Дуня заканчивала проверять у Ирмы уроки. Он поцеловал дочь в лоб и сообщил жене:

— Мне надо поехать в Варшаву.

Она кивнула.

— Если меня долго не будет, ничего не предпринимай. Я буду в безопасности. Надо подождать, пока все успокоится. До завтра эта забастовка должна закончиться, иначе нас перебросят на другой конец страны. Если нет… — Он замолчал.

— Что мне говорить, если не вернешься?

— Ты ничего не знаешь, — уверенно сказал он. — Пусть так все и останется.

Ночью, когда Степан попивал коктейль, а жена и дочь уже спали, раздался стук в дверь. Директор надел пиджак на помятую рубашку. В дверях стоял Бондарук. Он протянул несколько листов бумаги. Степан взял их, быстро пробежал глазами и одобрительно улыбнулся. Он пригласил парня войти, но тот отказался. Степан снял с вешалки пальто, закрыл дверь. Перед входом стоял новенький автомобиль. Водитель открыл дверь начальнику. Оба мужчины сели в машину. Подъехали к зданию почты, разбудили заведующего. Тот в пижаме отправил факс в редакцию «Современной газеты». Когда закончил, Степан положил перед ним на стол талон на бесплатные дрова. Заведующий благодарно поклонился.

— Молодец, парень! — Директор похлопал Петра по плечу. — Права есть?

— Только на мотоцикл. — Бондарук покачал головой. — Я никогда не ездил на таких машинах.

— Это намного проще, чем спать с бабой, — заржал Степан. — Главное, держаться дороги, не сбиться с выбранного пути. Ну, давай, орел. С этого момента — мир у твоих ног.

Водитель забрал свою шапку и направился домой. Петр сел за руль.

— Тебя ждет поездка в Варшаву, но сначала надо кое-что согласовать.

Они свернули в лесную глушь.

— Включи дальний свет. Гляди, какое чудо. Спасибо партии.

* * *

Черная хата возникла из темноты, словно фары автомобиля проецировали фата-моргану. Петр осторожно подъехал к самому крыльцу. Деревянные, черные от сажи бревна. Оконные рамы, некогда беленые перед каждым праздником. Сейчас облупившиеся, в некоторых вместо стекла куски фанеры. С крыши свисают каскады прелой соломы. Кровля решительно требовала ремонта.

— Выключи двигатель, — приказал Степан.

Он с трудом выбрался из машины. Закутался в шерстяное пальто, потому что на открытой местности сильно дуло. Петр еще какое-то время сидел за рулем. Он размышлял, где они находятся. Полчаса назад выехали из города, кружили по узким дорогам. Степан несколько раз сбивался с пути. Петру приходилось разворачиваться на лесных тропинках. Когда они наконец добрались до открытого по самый горизонт поля, ему не верилось, что они на месте. Может, при свете дня он и найдет дорогу, но сейчас совершенно не понимал, как выбраться. Ясно было только, что они отъехали не очень далеко. Если с ним что-то случится, то расследование будет вести хайнувская милиция.

Он повернул ключ зажигания. Слышны были только шум ветра и хрюканье свиней, которые, скорей всего, делили старый дом с людьми, потому что никакого хлева рядом Петр не заметил. Он затянул ручник, пошарил по карманам в поисках сигарет, но пачка оказалась пустой. Смяв упаковку, он бросил ее на пол. Но потом поднял и сжал в руке. Интуитивно почувствовал, что лучше не оставлять в этом авто своих следов.

— В багажнике рыбацкий ящик. Возьми его, парень, — прозвучал следующий приказ. — И сумку с закусью.

Наклонившись, чтобы вынуть запас водки и продукты, которых хватило бы на роту солдат, Петр услышал свистящий шепот. Он выглянул из-за багажника. Перед хатой стоял еще один мужчина. Невысокого роста, коренастый и, как оказалось, когда он снял кепку, рано лысеющий. Он вполголоса разговаривал со Степаном, потом взял его под руку. Должно быть, они были друзьями. Петр громко захлопнул багажник, запер его на ключ, после чего направился к дверям.

— А этому тут что нужно? — бросил при виде Петра викарий и состроил мину мученика.

Вглядываясь в привлекательное лицо Степана и идеальные черты молодого незнакомца, он с трудом скрывал ревность.

Петр повернулся, бросил взгляд на авто. Он узнал этого ксендза. Несколько дней назад его выгнали из прихода. Выходит, Степан спрятал его здесь, чтобы избежать линчевания.

— Я подожду в машине, — предложил он, но Степан схватил его за плечо и потянул к себе.

Петр счел этот жест слишком интимным. Он выдернул руку и сдвинул брови.

— Он идет с нами, — объяснил ксендзу Ожеховский и следом добавил: — Будь поприветливей, Сверчок. И помни, гнев вредит красоте.

Оба были при этом в прекрасном расположении духа. Петр же шел как на казнь, сожалея о том, что не взял с собой хотя бы перочинный нож.

— Я знал твоего отца, — сказал ему по дороге Ежи Сверчевский, а его глаза без ресниц сузились до залитых жиром щелок. — Я исповедовал его до того, как он повесился.

— Ключи! — Степан протянул руку. — И хватит ныть.

Петр пожал плечами. Обе руки его были заняты. Запах свежих копченостей кружил голову. У Бондарука засосало под ложечкой. До этого он клялся себе, что не примет от Степана никаких подачек, но теперь уже колебался. Он давно не ел досыта.

Степан подал ксендзу знак, и тот вытащил из кармана куртки Петра ключи от машины. К ним был прицеплен один старый длинный ключ. Им Ожеховский открыл скрипучую дверь. Под ногами Бондарука прошмыгнула крупная крыса. Парень вздрогнул, чуть не споткнувшись о пень с вбитым в него топором.

— Нежный панич, — громко рассмеялся Ежи. — Сразу видно, что городской.

Степан зажег тусклую масляную лампу. Ее света, однако, хватило, чтобы дойти до стола, с которого свисали перевернутые вверх ногами стулья. Петр удивился. Стулья были точно такими же, как в кабинете директора пилорамы. Словно только что с конвейера. По обеим сторонам хаты стояли новенькие кровати. Постель висела в целлофановых коконах, напоминая огромные личинки бабочек.

— Давай в кровать! — приказал ксендзу Степан.

Петр стоял, наблюдая за происходящим.

— А что мы тут делаем? — спросил он и тут же уточнил:

— Что я здесь делаю?

Степан поднял голову. Открыл бутылку и глотнул из горла.

— У нас договор. Выполнишь, пойдешь своей дорогой.

— Свою часть я уже выполнил. Как насчет оплаты?

— Неужели?

Степан положил на стол лист, наполовину заполненный печатным текстом, и позвал ксендза.

— Пиши, Сверчок. Протокол вербовки информатора. Служба безопасности. Хайнувский отдел. Я, нижеподписавшийся, Петр Бондарук, сын Станислава и Алины Бондарук.

Ксендз надел очки, послюнявил химический карандаш и вывел каллиграфическим почерком слова Степана. Когда тот прервался, остановил взгляд на Петре.

— Какой псевдоним написать? Такая симпатичная мордашка! — Он протянул руку, чтобы погладить Бондарука по лицу.

Но Степан оттолкнул ее.

— Не лапать! Сначала работа, потом удовольствия.

Петр сделал два шага назад.

— Я не буду доносить.

Степан откусил кусок колбасы. Сделал знак викарию. Тот снял очки, отодвинул бумаги. Потом взял буханку хлеба и, приложив ее к груди, отрезал по толстому куску для себя и директора. Положил нож. Рукоятка из слоновой кости была увесистая, вручную скрученная шурупами. Лезвие имело форму полумесяца и было прекрасно заточено.

— Нет так нет, — ответил с полным ртом Степан.

Он оторвал ножку от цыпленка и вонзил в нее зубы. Потом развернул газету, внутри которой был сальтисон. Ксендз отрезал себе толстый кусок.

Они молча ели. Петр смотрел на них, как загипнотизированный. Даже не верилось, что они так легко приняли его отказ.

— Так поешь хоть чего-нибудь, прежде чем идти, — спокойно сказал Степан. — Дорога длинная. Темень, еще заблудишься. Не лучше ли остаться до утра? Спать есть где. — Он показал на две кровати.

Петр сел. Ему налили в металлическую кружку, которую Степан достал из рыбацкого ящика. Глотая, Бондарук понял, что это чистый спирт. Горло горело, сразу ударило в голову. Он съел пару кусочков колбасы и закусил хлебом. Еще несколько раз глотнув из кружки, почувствовал, что совсем опьянел. Он слышал, как Степан и Ежи потешаются над тем, что голова у него слабая, но ему было уже все равно. Он провалился в темноту.

Его разбудили смрад и поросячий визг, а потом он почувствовал раздирающую боль в анальном отверстии. Руки его были привязаны к деревянной перегородке, голова утыкалась в навоз. Перепуганные свиньи столпились у стены, отчаянно хрюкая. Глаза, нос и рот были полны дерьма. Парень задыхался от недостатка кислорода. Вдруг кто-то дернул его за волосы. Он поднял голову. Перед ним болтались обвисшие мужские гениталии. Ксендз Ежи ласкал себя, глядя, как Степан выполняет толкательные движения, а Петр был не в состоянии вырваться. Наконец Степан закончил. Петр остался в прежней позиции, так же вися на перегородке, голый ниже пояса. Он не мог даже слова произнести, не говоря уже о том, чтобы бороться.

— Ну, тише, тише. — Ежи погладил его по перемазанному навозом лицу. — Это твой первый раз, красавчик?

У Петра получилось отвернуться. Он хотел сплюнуть, показать мучителям свое отвращение, но в этот момент вдруг почувствовал между ягодицами что-то горячее. Вскрикнул и потерял сознание.

— А теперь попробуй ее отыметь, — пробормотал Степан, застегивая штаны. — Она твоя.

Потом он обнял викария, и они направились в хату. Ежи обмыл любовника от грязи. Они легли в одну кровать. Ежи начал приставать, но Степан выгнал его на соседнюю койку, сказав, что устал.

— Я ревную, — заявил ксендз.

— И правильно делаешь. — Степан натянул на себя одеяло до самого носа. — Такой ляли у меня еще не было. Завтра повторю. И так до тех пор, пока не укрощу строптивца. Кажется, я влюбился.

Ежи обиженно посмотрел на любовника. Степан пожал плечами.

— Кажется.

* * *

Светало, когда Петр проснулся в луже крови. Яички распухли. Отрезанный член лежал рядом. Он взял его в руку и взвесил в руке, словно это была чья-то, чужая плоть. Потом завернул его в кусок марли для процеживания молока, подумав, что когда-то, наверное, кроме свиней, здесь была и корова. Он кое-как доплелся до сеней, взял топор и вошел в избу, где спали его палачи. Петр наносил удары без предупреждений. Один за другим, боясь лишь потерять остаток сил. Степан скончался от второго удара. Он хорошо наточил свой топор. Ежи попытался убежать, когда его любовник уже лежал с разрубленным черепом. Петр поймал его на веранде. Викарий был все еще жив. Хрипел, закатывал глаза, но Петр не сумел его добить. Не хватило сил. Он дополз до избы, свернулся калачиком и с топором под подушкой провалился в сон. Он знал, что больше не проснется. Ему было обидно, что, когда их найдут, его примут за гомика, их любовника. Мать этого не вынесет и никогда его не простит. Дуня будет знать правду, но никому не скажет. Фрагменты этих мыслей словно вспышки появлялись и пропадали в его голове. В какой-то момент он услышал рокот двигателя, ему казалось, что это подоспела помощь. Ему хотелось встать и сбежать на новенькой машине Степана, но он был не в состоянии даже пошевелить пальцем.

Свиньи давно не спали. Ни одна из них не издавала никаких звуков. Они ходили по хлеву в ожидании корма.

* * *

Хайнувка, 2014 год

Гобеленовый ковер с оленями никогда не пользовался таким вниманием, как сейчас, когда Саша исколола его портняжными булавками, чтобы прикрепить изображения молодых женщин — убитых и пропавших.

С левой стороны, из лесной чащи, улыбались: Лариса, Мариола, Ивона и Данка. Они неплохо смотрелись на фоне идеализированной пущи. Как ни крути, именно здесь их след оборвался.

Ниже Саша разместила фото Бондарука, его белый «мерседес», фотографию которого нашла в деле, а также бумажки с именами его сыновей. Она решила, что их следует брать во внимание как потенциальных подозреваемых. Все-таки эта свадьба больше всего мешала именно им. Внизу она приколола фамилии людей, связанных с этим делом, но не определилась еще, в какой степени их следует подозревать. Коллаж выглядел абсурдно, но ей необходимо было представить себе эту сеть человеческих биографий, чтобы взглянуть на все это словно с высоты птичьего полета.

Закончив занимательную терапию, как она называла этап визуализации, чрезвычайно важный во вступительной фазе профайлинга, Саша перенесла все данные на большие листы бумаги, которыми ее обеспечила Кристина. Полная картина напоминала генеалогическое древо, в чем был свой резон. Персонажей объединяли близкие или не очень близкие связи, которые Залусская обозначила векторами и прямой линией (друзья) либо прерывистой (враги). Как и предполагалось, в этом городке практически не было людей, совершенно чужих друг другу или не имеющих никаких отношений. Теоретически это упрощало задачу, потому что на такой схеме она могла быстрее найти мотив действия преступника. Но на практике усложняло анализ, так как понятно, что знакомые люди скрывают правду либо влияют на расследование, хотя бы из приличия или страха, что сосед обидится, поэтому следует очень внимательно читать их показания. Но этим она собиралась заняться позже.

Сначала, на самой точной карте городка и прилегающей к нему местности, она обозначила ключевые места: исчезновения женщин, нахождения черепов, адреса проживания и работы героев драмы, а затем разноцветными фломастерами пометила буферные зоны, то есть безопасные для них места. При этом она учла расположение линий электропередач, эстакады, железнодорожные пути и речку Лесную, называемую местными Вонючкой, потому что во времена расцвета города мебельная фабрика сливала в нее свои отходы. В те времена не было смельчаков, рисковавших в ней искупаться.

Очень быстро Саша сделала вывод, что дело Данки явно отстает от остальных из-за полного отсутствия связей с местными жителями, кроме работников клиники «Тишина». Она даже поначалу хотела снять фотографию пациентки с гобелена, но все-таки сдержалась. Вместо этого она передвинула ее немного дальше, рядом с объявлением в розыск Лукаса Поляка, которое сегодня утром было опубликовано в СМИ. Саша знала, что каждое из исчезновений придется проанализировать отдельно, но на данный момент не исключала, что убийство Данки все-таки может быть связано с Очкариком, как здешние называли Бондарука.

Все документы она поделила согласно ключу жертв и уложила в отдельные стопки на прибранном письменном столе. Залусская прочла каждый протокол и сначала делала записи на компьютере, в специальной программе для профайлинга, но потом решила, что материала слишком много. Из-за нехватки самоклеящихся закладок, которыми она пользовалась в таких случаях, пришлось разрезать обычную бумагу для принтера на четыре части и на них записывать самые важные виктимологические данные. Жертва — это книга, которую следует уметь читать. Несмотря на то что между пропавшими женщинами не было ничего общего, вывод напрашивался сам собой. Они исчезли до того, как им исполнилось тридцать лет. В деле фигурировал один и тот же автомобиль. Все дамы были эмоционально связаны с Петром Бондаруком и имели ту же группу крови — первую отрицательную. В том числе и убитая пациентка клиники, Данка, как следовало из документов. Последнюю информацию Залусской сегодня утром подтвердила Кристина. Это стало важным после того, как в машине, на которой преступник догонял Ивону Бейнар, обнаружили холодильник с отсепарированной плазмой крови этой группы.

Нет тела, нет дела. Исчезновения — самая неблагодарная работа, требующая проработки заново всех свидетелей. К тому же дела старые. Неизвестно, получится ли выжать хоть что-то, кроме того, что уже лежит на столе у Залусской. Поэтому профайлер решила, что начнет анализ с дела, которое кажется менее прочих связанным с Очкариком, но в котором есть тело, благодаря чему ей будет проще сделать этот профайл. Она решила пока не концентрироваться на том, что уже знает, а создать совершенно новые версии, с нетерпением ожидая результатов вскрытия трупа Дануты Петрасик, которое должен сегодня закончить судебный медик.

Данка была с головой накрыта одеялом. Материал разгладили, создавая видимость порядка. По мнению Саши, у преступника был пунктик относительно мистерии смерти покойной. Одеяло здесь играло роль савана. Подняв его, следователи увидели ужасающую сцену, практически киношную. Девушка была связана пластиковыми бандажами, на шее — провод от зарядного устройства, от простой «нокии» с тонким штекером, в свое время самой популярной модели, продаваемой мобильными компаниями за один злотый при покупке абонемента. Саше это показалось странным. Евгения Ручка уверяла, что ни у нее, ни у Поляка телефонов не было. Разумеется, это ни о чем не говорит. Преступник мог украсть эту зарядку или даже купить ее в комиссионке специально затем, чтобы использовать в преступных целях. Отпечатки пальцев идентифицировать не удалось.

Девушка лежала в эмбриональной позе, но не была обнажена. Опять же, убийца позаботился о том, чтобы, несмотря на первое макабрическое впечатление, честь ее не пострадала. Платье было застегнуто по самую шею, трусы нетронуты. И, хотя она была под одеялом, юбка целомудренно закрывала половину ее бедер. Убийца должен был потрудиться, чтобы привести в порядок ее одежду. Словно прощался с ней, размышляла Саша. Будто знал ее или был с ней эмоционально связан. То же и с волосами. Они были аккуратно заплетены в косу. Возможно, это сделал он. На губах ее была гигиеническая помада, которую нашли за тумбочкой. Следователи надеялись, что обнаруженные на ней папиллярные линии удастся идентифицировать.

Поначалу Саша считала, что все эти действия служат картинности и зрелищности, тому, что несколько лет назад представлял следователям Красный Паук, но зачем, в таком случае, он накрыл девушку одеялом? Зачем запер комнату, квартиру? Почему не забрал свои вещи? Что-то тут не пляшет. Наконец, почему он совершил это преступление в квартире Ручки? Прежние его жертвы были выставлены на всеобщее обозрение. На самом деле ответ, казалось бы, очевиден: он не хотел, чтобы ее нашли прежде, чем он успеет спрятаться в надежном месте. Есть ли в Хайнувке такое место, в котором можно безнаказанно отсидеться? Конечно, можно это сделать в близлежащих деревнях, лесах, заброшенных домиках лесничего. Но там нет Интернета, а преступник такого типа, работающий на публику, следит за работой следственных органов. Ему надо быть в Сети, чтобы контролировать их действия. Вряд ли он настолько изменил бы варварские правила игры только потому, что на этот раз местом реализации его плана стал маленький городок. Саша вполне допускала версию о последователе.

Ручка открыла дверь в комнату Поляка своим ключом. Следов взлома не было. Лишь на следующий день она заметила первую муху. Жертва лежала в квартире не больше двадцати четырех часов, значит, преступление произошло во время отсутствия хозяйки квартиры. Если убийство совершил жилец (а на это указывает хотя бы тот факт, что у него есть свой ключ), у преступника было достаточно времени, чтобы собрать свои вещи и уехать. Однако он оставил идентифицирующие его личные вещи: фотографическую аппаратуру и картину, которую Саша, уходя, взяла с собой. Следователям об этом она не сообщила. Сказав, что ей нужно позвонить, она выпроводила Ручку из комнаты и спрятала рисунок под курткой. Это был ее портрет маслом. Она бы не пережила, если бы полиция обнаружила это на месте преступления.

Сейчас она взяла небольшой подрамник размером двадцать на двадцать пять сантиметров и внимательно рассмотрела его. Портрет явно идеализировал ее и давал ответ на самые главные вопросы. У нее словно гора с плеч свалилась. Саша только успела сходить за куском туалетной бумаги, чтобы высморкаться, как вдруг зазвонил ее телефон. На экране появилась фамилия Романовской.

— Девушку связали уже после смерти, — прозвучало с другого конца провода. — Причина смерти — удушение. Предположительно подушкой. На грудной клетке имеются следы, свидетельствующие о том, что убийца сел на нее верхом. Медик сформулировал это одной фразой: быстрая гуманная смерть. Уже после этого кто-то затянул провод на шее жертвы и положил ее в эмбриональную позу. Это была не удавка, как казалось поначалу. На шее обнаружены только мелкие повреждения. Классического рубца нет. Бандажи на конечностях тоже были затянуты посмертно. Поэтому только левая половина лица посинела. Патологоанатом утверждает, что убийца положил жертву на бок и кровь прилила на одну сторону. Зачем этот театр?

— Поезжай в «Тишину», — быстро бросила Саша, тяжело дыша. Перед глазами у нее всплыл силуэт художника в толстовке с капюшоном. Она взглянула на картину и с отвращением положила ее. — Проверь, не было ли у нее какого-нибудь поклонника, тайного воздыхателя. Это убийство совершил кто-то близкий жертве. Может, ее брат? Я хочу присутствовать при его допросе.

— Пока я бы предпочла, чтобы ты сохраняла инкогнито. Мы справимся.

— Раз уж ты так решила, — вздохнула Саша, хотя ей и не понравилось такое беспардонное отстранение. Прежде чем Романовская положила трубку, Залусская добавила: — Ты можешь войти в комнату Яцека Петрасика и взять на анализ краски, художественные принадлежности, одежду, в которой он работал в последнее время? Можешь выдать ордер? Проверьте еще, был ли у него мобильный телефон и какой. Не одалживал ли он у кого-нибудь зарядное устройство. Или, может, потерял свое? Или у кого-нибудь оно пропало, украли?

— Это самая популярная модель, — вздохнула Романовская. — К тому же у него алиби. В участке все еще сидит та докторша.

— Прус? — Саша включила громкую связь и начала одной рукой натягивать штиблеты. — Ни о чем ее не спрашивай, ни о чем не информируй. Я сейчас буду.

— Как я уже сказала, мы не хотим, чтобы ты официально фигурировала в этом деле, — начала комендантша, но Саша не слушала.

Она уже выбежала из квартиры. Выходя, она спрятала картину под кресло-кровать. Это удалось сделать одним движением. Она оглянулась. Ничего не было видно.

* * *

Белосток, 2014 год

— Ничего ему не говори. Не разговаривай с ним. Просто просунь это в щель.

Ярослав Соколовский, прозванный Волосатым, услышал шепот, а потом отчетливые тяжелые шаги, удаляющиеся по коридору. У его же двери застучали тонкие каблучки. Они барабанили без перерыва, словно их хозяйка не могла решиться войти: то приближалась, то удалялась. И так несколько раз. Ярослав с трудом сдерживал раздражение. Он ждал, когда женщина постучит, почти слышал ее тяжелое дыхание, но тишина повисла надолго. Он почти закончил писать новое объявление о вакансиях в отделе предоставления и архивизации документов представительства Института национальной памяти в Белостоке, когда шпильки, наконец, решились. Он услышал робкий стук и кашель туберкулезника.

— Пани Панасюк, — бросил он, не отрывая глаз от клавиатуры, и напечатал обязанности нового работника: «Оцифровка архивных данных». — Не сейчас. Я размещаю объявление в Сети.

— Когда мне подойти, пан Ярек? — спросила из-за двери Ариэль.

«Ведение учета архивного фонда».

— Завтра. — Он высыпал из пакетика горсть арахиса в шоколаде, забросил конфеты себе в рот. И добавил уже намного тише: — А лучше вообще никогда, русалочка.

«Выполнение заданий в области репрографии».

— Вам письмо, — продолжала Ариэль Панасюк, успешно изображая приторную сладость. — Я подсуну его под дверь. Марьян распечатал, но не заглядывал. Случайно, потому что служебный адрес написали. Директору.

Ярослав поднял голову. Объявление было почти готово. Осталось только вставить шапку и разослать по всем представительствам Польши.

«Выполнение иных заданий по поручению руководства».

Из-под двери выглядывал уголок голубого конверта с инфантильным рисунком. Он удивился. Такие покупают только девочки младше семи лет. У Ярослава не было детей, жены он тоже не имел, чем был весьма доволен, потому что это избавляло его от лишних расходов, из-за которых страдали его женатые друзья. А постоянная любовница была у него лет десять тому назад, если не больше. Платная, разумеется. Мать ему не писала, не было необходимости, ведь он каждую неделю ездил к ней в родное Седльце. От нее он возвращался с сумкой, полной банок с жареной рыбой, котлетами или клецками с мясом. Таким образом, он был обеспечен вкусной едой на каждый рабочий день и субботу. Остатки он обычно доедал в последний вечер перед отъездом, так как жаль было выбрасывать еду. К тому же мать бдительно следила за тем, чтобы к ней возвращался весь комплект вакуумных контейнеров и закручивающихся банок, незаменимых хотя бы для заготовки домашней колбасы, залитой растопленным жиром. Отец Соколовского никогда в жизни не писал ничего, кроме заявлений в управу. И точно не воспользовался бы папетри с изображением Снежной королевы, отдав предпочтение обычному конверту, из переработанной макулатуры, по шесть грошей штука. Он с детства учил сына рачительности.

— Все богачи — скупцы, — говаривал он. — Именно поэтому им удается сколотить состояние.

По этой же причине Ярослав гордился отсутствием кредитов. Наоборот, он был держателем многочисленных срочных банковских вкладов. Некоторые суммы он заморозил на пятьдесят лет, потому что процентная ставка в этом случае доходила до двадцати двух процентов. Ему и в голову не пришло озаботиться тем, зачем он собирает эти деньги и будет ли кому их оставить после смерти. Он просто любил иметь заначку на всякий пожарный. Каждый день он звонил в кредитный отдел и спрашивал о своих инвестициях, словно беспокоясь о здоровье дорогих родственников.

Ярослав так сильно подался вперед на стуле, что тот заскрипел. Стук шпилек утих окончательно. Ариэль Панасюк поспешила ретироваться с места происшествия. Издали, правда, доносилось ее хихиканье, но Ярек проигнорировал его. Ему было хорошо известно, что русалочка становилась намного смелее по мере удаления от его кабинета.

Подняв конверт, он широко распахнул дверь. Посмотрел направо и налево, потом опять направо, словно собирался перейти улицу. Коридор был совершенно пуст. Ничего удивительного. Настенные электронные часы показывали почти четыре. Люди давно уже покинули свои рабочие места. Несколько человек, возможно, еще стоят при входе и сплетничают, устроив себе перекур до половины пятого, пока за ними не подъедет служебный автобус и не развезет по домам.

Ярек аккуратно вскрыл конверт ножом для бумаги. Внутри лежала поляроидная фотография. На ней был изображен он сам без одежды, много лет назад. Тело его было покрыто густой растительностью, так как в те времена у него не было средств на лазерную эпиляцию. Рядом, на расстеленной кровати, лежала малопривлекательная дама, единственным достоинством которой был внушительный бюст. Он сразу узнал Осу. Таких женщин не забывают. Особенно когда они пропадают вместе с твоим служебным ноутбуком, а потом ты видишь их по телевизору в сопровождении конвоя, осужденных за преступление. Но Волосатый не помнил плохого. Мажена вернула ему компьютер, из которого ничего не пропало. Наоборот, прибавилось несколько порнофильмов. Наверное, специально ему скачала, ради хохмы, заноза.

На конверте не было адреса отправителя, но он прекрасно помнил ее почерк. Так же, как и номер дела, написанный на обратной стороне. Это касалось Ромуальда Раиса (Бурого), дело которого о погроме православных деревень аннулировали год назад. Сорок с лишним томов. Долгие годы бумаги лежали в архиве, и никто, кроме местных журналистов из Белостока, ими не интересовался.

Соколовский на ватных ногах вернулся к столу, отодвинул от себя конфеты. Нажал на кнопку «отправить». Он не прочел объявление перед публикацией, как делал это обычно. Даже не обратил внимания на то, что забыл вставить стандартный фрагмент, касающийся соглашений, связанных с процессом набора кандидатов. В голове у него все перепуталось. Он размышлял, когда Мажена объявится и какие документы ей теперь понадобятся. Он даже не рассчитывал на то, что она сподобится объяснять ему, зачем ей эти материалы. Ярек не боялся. Наоборот, нахлынула ностальгия, почти радость, что она освободилась и у него снова появится возможность увидеть ее. Потом до него вдруг дошло, что, раз конверт был открыт, то его видели все сотрудники. Сейчас он уже не стеснялся своей избыточной волосатости, как когда-то. Его смешило это прозвище, которое, несмотря на успешно проведенную эпиляцию, осталось с ним. Он повзрослел. Единственное, что его беспокоило, — это чтобы никто не узнал женщину и не связал его с судебным процессом Мажены и исчезновением ее подруги Иовиты. Это было бы очень некстати, особенно на данном этапе карьеры.

Он сразу же проверил, кто сегодня занимался почтой, и, когда выяснил это, добавил должности Марьяна и Ариэль Панасюков в список вакансий с июля. Деньги, может, и небольшие, но зато место надежное, государственное. Безо всяких проблем найдется масса молодых историков, заинтересованных в такой работе за две с половиной тысячи злотых. Он сам так же начинал в этой организации и намеревался продержаться до пенсии.

* * *

Хайнувка, 2014 год

Дамиан высунул голову из-за камуфляжа, сделанного из еловых веток. Перед ним была поляна. Самая трудная для перехода зона. На пустом пространстве не было ни одного дерева. Он судорожно думал. Рискнуть, входя на пущинские болота и остаться незамеченным или двинуться наперерез и дать себя застрелить? У него не было резиновых сапог. Он перезарядил карабин. В кармане была еще горсть пластиковых патронов. С зимы он стрелял только в учебных целях, и ему никогда не приходилось целиться во врага.

Он услышал шелест. Оглянулся, не подбирается ли кто сзади, но это был, наверное, какой-то маленький зверек. Заяц, а может лань. Что-то прошмыгнуло между деревьями и исчезло в темноте. Два его напарника остались где-то сзади. По его подсчетам, они не могли добраться сюда за такое короткое время. На тренировках он всегда был лучшим в тактике, но в открытых боях проигрывал одним из первых. Самый младший и слабый в команде. Когда он пытался записаться в отряд, командир высмеял его и отказывался принимать до тех пор, пока ему не стукнет шестнадцать, чтобы он смог хотя бы поднять автомат.

Несмотря на это, Дамиан не отказался от идеи и даже не собирался ждать целый год, чтобы его взяли в команду. Он спросил, примут ли его, если он победит в бою. Командиру понравился такой настрой. Он не верил в успех кандидата, но условно согласился. Тогда Дамиан подошел к старшему Зубру и попросил, чтобы он сам или один из его младших братьев тренировали его платно. У него не было карманных денег, так как мать всегда твердила ему, что деньги можно заработать, надо только засучить рукава. Она с детства тяжело работала в лесу, и он иногда сожалел о том, что не унаследовал ее плотного телосложения. Сам он был как две капли воды похож на своего отца, варшавянина, — субтильный, ангелоподобный. Он запросто мог бы переодеться девочкой. Но Наполеон ведь тоже не отличался ростом. Манна с небес не упадет, повторял он себе любимую фразу матери, когда дважды в неделю вставал в четыре утра, чтобы до начала уроков в школе нырять со специальным пылесосом для чистки бассейнов в гостинице «Зубровка».

Поначалу это стоило Дамиану хронического насморка. Потом добавилась еще экзема на ногах, которая молниеносно распространилась почти по всему телу, но ему удавалось как-то скрывать это от друзей. Даже в жару он ходил в длинных штанах. Как-никак воины не носят шорты, не потеют, а серьезную боль переносят, как комариный укус. У настоящих мужиков не бывает аллергии. Только Дамиан знал, какой густой от грязи была вода в бассейне и сколько гадости в ней собиралось под конец недели. А дурные богачи все равно отстегивали бешеные бабки, чтобы с коктейлями в руках отдыхать в спа-комплексе единственного в этом районе пятизвездочного отеля. Дамиан никогда в жизни не заплатит за такой эксклюзив. А уж в городском аквапарке ноги его точно не будет. Он очень хорошо знал, сколько дряни люди оставляют в джакузи хотя бы из-за лени. После каждой чистки резервуар пылесоса был полон.

Каждый заработанный грош Дамиан откладывал на плату для Зубра. Как только ему удалось собрать условленную сумму, его сразу же поставили на ринг. Дали старые перчатки, слишком большие и тяжелые для четырнадцатилетнего мальчишки. Приходилось прибинтовывать их, чтобы не спадали. Через какое-то время мать нашла его размер в секонд-хенде на Веробея. Перчатки были бешено-зеленые, стертые от ударов и склеенные, но сидели на его девичьих кулаках как влитые. Мать переживала, правда, что Дамиан каждый день приходит домой с разбитым лицом, но понимала, что проверка на мужественность в этом возрасте необходима.

— Отец гордился бы тобой, — повторяла она. — Он сам тоже когда-то неплохо боксировал.

Дамиан верил, что если бы с его стариком не произошел несчастный случай во время работы на пилораме, за что родители не получили от предприятия даже ломаного гроша, потому что это случилось во времена ПНР, то сегодня он сам открывал бы сыну тайны бокса. Наполовину парализованный Дамиан-старший только и смог, что гордо повеситься на бельевой веревке. А его полугодовалому сыну на память о нем остались лишь имя и медаль с надписью «ПНР», которую отец получил когда-то как один из тридцати передовиков производства к сорокалетию основания Хайнувского предприятия лесной промышленности, сегодня — крепости старого Бондарука с громким названием «Нью Форест Хайнувка». Поэтому мальчишка так яро ненавидел коммунистов. Это они убили его отца.

Он быстро научился защищаться и наносить удары. В сарае за домом, на той же балке, на которой испустил дух его парализованный родитель, мальчишка повесил мешок с песком и колотил по нему до беспамятства. Он практически не снимал бинты с рук до тех пор, пока они не истлели. Поединок с командиром он проиграл, но сильно измотал противника. Дамиану дважды удалось положить Зубра на лопатки (к сожалению, без нокаута), а также одним метким ударом разбить ему бровь. По окончании соревнований даже пришлось вызвать знакомую медсестру, чтобы она наложила швы. С тех пор никто не сомневался, что Дамиан годится не только для партизанского движения, но и для боев стенка на стенку после матчей «Ягеллонии», на которые его часто приглашали. Это Дамиану как раз не очень нравилось, так как он быстро понял, что дух патриотизма здесь вообще ни при чем. Такие бои — насилие в чистом виде. Команда молчала. Давнее решение командира и его высказывание о победе в поединке в качестве входного билета в отряд все приняли как данность. Дамиан уже смирился с тем, что не будет принят в вооруженный отряд, как вдруг в один прекрасный день командир подъехал к его дому на турпане — развалюхе, которая в этих краях благополучно заменяла современным партизанам ЗУ-23-2, просигналил и молча открыл пассажирскую дверь. Потом ходили разговоры, что еще ни один из желторотых до сих пор не был удостоен чести ездить с самим боссом на ночную вахту.

Сейчас Дамиан уже понимал, что главное его достоинство — ловкость, а не сила. Он мог измотать противника, даже в два раза тяжелее себя. Зубр смеялся, называя его назойливой мухой, которую не поймать. К тому же содержимое его головы в лучшую сторону отличалось от такового большинства боксеров клуба, уверенных в том, что они намного круче Рэмбо.

Шаги. Кто-то упал и полз сейчас с левой стороны лесного массива. Дамиан прижался к дереву, поправил камуфляж. Он сомневался, не мог принять решение. Чем дольше он думал, тем сильнее боялся проиграть. Несколько березовых веток выпали у него из-под ремня. Было градусов двадцать тепла, пот тек у него по спине, но он все равно напялил на лицо маску и поднял воротник, чтобы издалека лицо не светилось между деревьев. Долгие раздумья лишали его времени, необходимого для благополучного перемещения. Разворот надо выполнять решительно, пульсировало в его голове, но он все никак не мог отважиться сделать это. Старая военная куртка отца, которую мать перестрочила по швам, чтобы она не развалилась, болталась на нем, поэтому он потуже затянулся харцерским ремнем и побежал напрямик, к поляне. Выстрел прозвучал спереди. От первого и второго ему удалось увернуться в последний момент. Прежде чем он сам прицелился и начал стрелять, его успели убить. Попадания пластиковых пулек были болезненными. Выстрелы оставили на отцовской куртке флюоресцентные кляксы.

— Не бойся, когда делаешь. А боишься — не делай. — Лешек Крайнув, командир соперников, выросший у него за спиной, засмеялся. После чего взял его в плен.

По дороге они не произнесли ни слова. Учитель Закона Божьего — из жалости, чтобы еще больше не расстраивать юнца. Дамиан — от стыда. Итоги будут подведены вечером, у костра. Молодой боец готовился к жесткому выговору командира.

Прибыв в штаб, Дамиан наблюдал, как люди Крайнува ведут остальных пленных. Двое его друзей — Тадек и Аркадий — не дошли даже до второго этапа. На их новеньких защитных мундирах виднелись огромные флюоресцентные «блины», символизирующие кровь, — такие же были и на его куртке. Немного утешало лишь то, что Дамиан получил только две пули, а форма соратников напоминала мятные леденцы. Не в пример ему, они не очень-то переживали поражение. Спокойно расположились на пнях с бутербродами и термосом, чтобы подкрепиться после операции. В этот момент из леса вышел его личный командир. Мацкевич снял с шапки еловый камуфляж и похлопал парня по плечу.

— Ты почти взял их штаб, хлопче.

— Почти не считается, командир.

Крайнув с Мацкевичем переглянулись.

— Самый несгибаемый. — Крайнув кивнул в сторону Дамиана. — Ты был прав. Это будет твой лучший партизан.

— Боец, — беспардонно поправил его мальчишка.

Его не очень устроили похвалы, высказанные в будущем времени, потому что он уже сейчас считал себя лучшим, но не решился произнести это вслух.

— Ты прав, боец. — Мацкевич ткнул пальцем в пятна на его куртке. — Проблема в том, что ты действовал в одиночку, не сотрудничал с остальными. Потому тебя и поймали. Вместо того, чтобы использовать их для разведки, прикрытия, ты хотел быть героем. Но это не американский боевик.

Дамиан даже раскрыл рот от удивления. Это было самое худшее из того, что он ожидал услышать. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Партизаны — это братья по крови. Как мушкетеры. Один за всех, и все за одного. Мацкевич бросил мальчишке спички. Хворост уже лежал, подготовленный «пленными», которые ждали их здесь около часа. Дамиан без труда разжег костер от одной спички. Командиры уселись, глотнули из фляжки, делясь алкоголем с совершеннолетними членами отряда, начали говорить. Так было почти всегда. И несмотря на то, что эта часть казалась некоторым самой нудной, лично он любил этот момент больше всего. Вокруг тишина, темнота. Мир принадлежал им и превращался в единственную точку на земле, в которой мужчины рассуждали о чести, отчизне и борьбе. Дамиан был слишком молод, чтобы его мог раздражать пафос этих встреч. Наоборот, он был горд оттого, что принадлежит к такому элитному подразделению, о существовании которого в городе знали очень немногие. В сегодняшних учениях принимало участие всего семь человек плюс два командира. Потому что последние очень придирчиво выбирали себе бойцов.

Два члена отряда, например Конрад Левандовский, вообще не приняли участия в сегодняшней учебной операции. Они пришли на встречу то ли слегка подшофе, то ли с большого бодуна. Командир был суров, охотно назначал наказания. Он не без повода переодевался Райсом и с радостью позаимствовал и псевдоним, Бурый. В наказание он погнал раздолбаев за хворостом, который обычно собирали девчонки. Сегодня Дамиан не заметил ни одной девушки, что его только обрадовало, так как он не очень хорошо себя чувствовал в их обществе. Ему казалось, что они постоянно пялятся на него. Что они о нем думают — он тоже предпочитал не знать. Наверняка, что он слишком хил и соплив для участия в тайном вооруженном сообществе. Ведь то, чем они занимались, не имело ничего общего с военизированными играми для молодежи, которые устраивались историческими обществами на День независимости и в которых могли принимать участие все, включая штатских. Отряд существовал и тренировался очень серьезно. Артур Мацкевич уже давно заявлял, что вскоре их ждет настоящее сражение. Им надо подготовиться.

— Победители делают то, что другим неохота, — объяснял он. — Вы нужны родине. Неизвестно, когда она призовет вас.

Он передал Дамиану фляжку. Мальчишка посмотрел на нее и покачал головой. Передал дальше. Командир довольно улыбнулся. Он верил в этого бойца. Сам он был таким же когда-то. По крайней мере, он запомнил себя именно таким.

— Польша в наше время должна быть подготовлена к партизанской войне, — начал наконец Мацкевич. Все присутствующие здесь понимали, что речь будет длинной. Из еды, увы, ничего не осталось. Не было даже колбасок для жарки на костре. И картошки. — Каждый раз, когда я говорю об этом, это вызывает усмешку, чувство анахроничности. Это связано со стереотипом, созданным вокруг партизанского движения, главным образом, благодаря идеализации в кинематографии. Все эти военные фильмы о танкистах, старых гэбэшниках — это мифы! Надо ломать стереотипы, окончательно их уничтожать. Партизаны не должны ассоциироваться у вас, бойцы, с отрядами по нескольку десятков человек, которые радостно маршируют по лесным дорожкам, громко распевая песни, и вышагивают по деревням. Современные партизаны — это небольшие мобильные группы, максимум пять человек. Быстро перемещающиеся, хорошо замаскированные, ориентирующиеся на местности, как в собственном кармане. Иногда эти мини-отряды объединяются в группы побольше, но потом опять расходятся, чтобы снова скрыться в укромных местах или домах в близлежащих населенных пунктах. Можно сказать, что партизан должен уметь легко менять мундир на гражданскую одежду, винтовку на плуг. И наоборот. При этом оставаясь нераскрытым.

Вдруг раздался смех. К костру подошли две старшеклассницы. Они поставили перед партизанами бидон-термос. Когда подняли крышку, вокруг костра разнесся запах наваристого горохового супа на свиной грудинке. Крайнув сердечно поприветствовал одетую в черное Асю, которую Дамиан помнил по белорусскому лицею. Она была образцовой ученицей и дочерью Петрочука, одного из городских тузов, на сегодняшний день самого богатого застройщика в Хайнувке. После чего командир засмеялся и, показывая на разрумянившихся от похвал девушек, заявил:

— Артур, ты забыл о самом главном. У партизанов есть поддержка местного населения. Это люди доставляют воюющим в лесах бойцам информацию, теплую одежду. А их жены-патриотки — еду.

Рядом с бидоном, на траве, появились колбаски от Нестерука, на что указывала эмблема на упаковке. Мацкевич тут же отправил кого-то из «погибших» за шампурами, которые хранились в штабе для таких случаев. Оказалось, что их именно столько, сколько присутствующих у костра. Девушкам достались самые прямые и надежные.

— Только у такого отряда есть шанс на победу! — Мацкевич ударил себя по ногам и протянул свой котелок для наполнения супом. — Должен вам сказать, парни, что вы показали свой боевой дух на перестрелках. Я уже знаю, что вы стали решительными и отважными, но больше всего мне нравится наш штаб, построенный вами. — Он сделал круговое движение рукой. — Потому что самое главное в нашей борьбе — это не позволить себя убить. Смысл не в том, чтобы идти на верную смерть. Помните о камуфляже, а если надо — о побеге. В тактическом отступлении нет ничего постыдного. Мы воюем затем, чтобы выиграть. Коммунисты это, геи или атеисты — значения не имеет. Цель оправдывает средства. Истории известны самые разнообразные виды патриотизма. Жертвы будут. Но, Дамиан, дерево — так себе защита, — обратился он к сидящему рядом мальчишке. Тот залился румянцем, хотя вряд ли кто-нибудь это заметил. Щеки всех сидящих у костра разогрелись от жара. — Скажу больше, это плохая защита. Напоминаю, что мы готовим вас не к открытому бою, где деревья могут сослужить неплохую службу, а к партизанскому, из укрытия. Мы нападаем там, где противник не ожидает нашей атаки. Наш конек — эффект неожиданности. Наша сила в стратегическом лишении врага его органов одного за другим. Мы как вирус, маленький и незаметный, но способный победить тигра. Он будет съедать его постепенно, уничтожая отдельные части его организма, закроет его глаза, заткнет уши, пока чудовищу не останется ничего иного, как подохнуть. Такова наша роль. В открытом поединке с тигром у тебя не было бы шансов.

Раздался смех одной из девушек. Несколько парней поддержали ее. Мацкевич бросил на них гневный взгляд. Ему не нравилось, что во время его выступления бойцы предавались флиртам. Только Ася не произнесла ни слова. Она сидела напряженная, прямая как струна и внимательно слушала. От Лешека Мацкевич знал, что она хочет присоединиться к отряду. Стреляла она хорошо. До сих пор они не принимали девчонок, но кто знает? Крайнув говорил, что ей нет равных в саботаже. В скором времени Мацкевичу предстояло в этом убедиться. Звучало это довольно загадочно, но он обещал, что рассмотрит предложение. Именно потому сегодня Лешек пригласил ее на патриотическую беседу. Чтобы командир присмотрелся к ней. Встретившись с ним глазами, Ася Петручук тут же отвернулась. Он решил, что она ответственная и недоверчивая, что было большим плюсом в таком молодом возрасте. Ему показалось, что она не сдаст их при первом же удобном случае.

— Эти знания, Тадек, вот-вот могут понадобиться тебе. Коммунисты могут нанести удар в любой момент. Ты должен быть готов, если на самом деле любишь свою отчизну. Любишь?

Девушка, которая и раньше хихикала, опять с трудом сохранила серьезность, быстро при этом закрыв лицо полой куртки, якобы от холода. Ася толкнула ее в бок. Потом дала знак Лешеку. Он кивнул ей, глядя на бидон с супом. После этого Ася встала и, не прощаясь, удалилась. Мацкевич отметил, что в ней нет ни грамма раздражающей сладости, характерной для девиц ее возраста. При хорошей подготовке она могла бы принести пользу отряду. В конце концов, Инка тоже начинала с готовки, перевязывания ран, а с карабином управлялась не хуже партизанки времен войны Галонзки. Во время ареста никого не выдала, отдала бы жизнь за свой отряд. Если бы не она, Бурому не удалось бы сбежать с приграничной территории, враждебно настроенной против польских войск.

Вторая девица не годилась для партизанской деятельности. Она только вносила ненужную расслабленность и отвлекала его людей. Это слишком напомнило Артуру его бывшую жену. Бурому-Мацкевичу было неинтересно имя второй школьницы, хотя она наверняка представлялась. Впрочем, маркитантки воякам тоже были нужны. Как ни крути, против природы не попрешь. Сейчас она еще раз помахала молодым партизанам, явно не прочь продолжить знакомство, но, поскольку никто не решился сделать это на глазах у командира, бегом присоединилась к Асе. Через мгновение обе исчезли в глубине леса. Дамиан последним отвернул от них голову, слушая, действительно ли они ушли. Он размышлял над тем, что им на самом деле нужно. Может, командиры проверяют их? А может, это шпионки? Он никогда раньше не видел в этом обществе женщин, и ему было очень интересно, кто отнесет им бидон. Но точно не он. Это уж нет, извините.

— Польша — не девушка, которую можно бросить или вернуться к ней, когда захочется. Если она потребует крови врага, ты пойдешь защищать ее или струсишь? Ты готов посвятить ей жизнь? Будешь ли ты горд, если придется умереть за нее?

Все, и Дамиан не исключение, закивали. Вопросы были риторическими. Сомнения на эту тему могли повлечь исключение из группы, даже если кто-то не был согласен с тезисами. Армия — не дискуссионный клуб, услышал когда-то Дамиан, задав философский вопрос о необходимости убийства гражданских во имя высшей цели.

— А если отчизна примет тебя в свою землю и усыпит вечным сном, то сделает она это лучше, чем какая-нибудь баба. — Командир показал на грунт, на котором они расположились. — Ты останешься с ней навсегда, навеки. Как все те, кто пал в бою за нее. Отчизна — это земля. Земля отцов. Вы должны с открытым сердцем идти навстречу всем, для кого само имя нашей земли уже подвиг.

Повисла тишина. Тадек указал на Дамиана.

— Это кацап, — бросил он. — Кого ты любишь, Дамиан?

— Польшу, — уверенно ответил младший в отряде. — Так же как и ты.

— Твои деды-белорусы продали нас русским. И немцам помогали, когда было надо. Думали, что вернут свою землю. Фигу с маком получили. И от фашистов, и от красноармейцев, а теперь притворяются поляками. Кацапы правят в этом городе. Иди к ним. Чего тебе тут делать?

Мацкевич поднял руку. Тадек сразу замолчал.

— Происхождение — вещь второстепенная. Религия тоже. Моя мать православная. То есть согласно твоей номенклатуре — кацапка.

Повисла неловкая тишина. Тадек свесил голову, боясь ответить.

— А Лех — католик в нескольких поколениях, — тем временем продолжал Артур. — Поляк, с благородной родословной. Однако мы друзья. А мера нашей дружбы — общие враги.

— Его враг — мой враг, — подтвердил Крайнув. — Аминь.

— Его друг — мой союзник. Мы одна команда. В отрядах Бурого, Лупашки и Молота были католики, православные и иудеи. Главное то, что ты чувствуешь или даже кем ты себя чувствуешь. То, с чем мы сегодня боремся и с кем нам скоро придется вступить в бой, — это посткоммунисты, атеисты и геи. Все те, кто подвергся медийным манипуляциям и разрушительному школьному воспитанию, не заслуживают звания поляка. Женщина должна быть дамой, согласно рыцарскому кодексу. Даме не пристало вмешиваться в мужские игры. Она не должна носить брюки. Еще в Библии об этом написано. Собственно, еще Иов говорил, что житие мужчины — война. О воинствующих женщинах там не сказано ни слова.

Крайнув поднял руку, чтобы прервать коллегу.

— Мне надо ехать за дочерью к ее матери. — Он похлопал Мацкевича по плечу. Указал пальцем на наполовину опорожненный термос с супом. — Отнесешь санитаркам?

— Дамиан с Тадеком отнесут, — решил командир. — С Богом.

Собравшиеся проводили учителя взглядом.

— Сломали человека, — вздохнул командир. — Такой порядочный мужик. Историк со степенью, верующий, а пришлось пережить развод. Еще и повезло жить здесь, в этой вшивой стране, такой аморальной, где мечты молодежи сводятся только к материальным аспектам. Уехать он не может, из-за дочери. Если бы это хотя бы был сын, можно было бы воспитать из него настоящего воина. Порядочного человека.

Никто не смел открыть рот.

— По крайней мере, геем не стал, — наконец пошутил Тадек.

Ясно было, что он не без повода подбросил Мацкевичу эту тему. Командир встрепенулся.

— Педерастия — это серьезное заболевание, которое подтачивает сейчас целые легионы молодых поляков, особенно в больших городах. Хуже всего то, что они смеют приходить в костёлы, носиться со своей извращенностью! — Мацкевич резко прервал тираду.

Никто не знал, в каком направлении пойдет сейчас разговор. Кто-то не смог воздержаться от зевоты. Следом зевать начали и остальные.

— Но вы не такие, — продолжил монолог командир, видимо поняв, что его немного понесло. — Вы принадлежите к первому поколению, свободному от комплексов, от фобии коммунизма, от последствий пережитого в войну. У вас есть сильная мотивация и амбиции.

Он похлопал Дамиана по плечу. Тот в ответ долил себе еще похлебки, пока она не остыла окончательно.

— Это ради вас, таких, как вы, Лех жертвует собой. В вас он верит. Потому что вы, хлопцы, можете все изменить. Вы новые Колумбы, для которых честь нации, величие нашего народа, уважение к жертвенности прошлых поколений, достоинство и гордость — основные ориентиры, формирующие восприятие мира. Военная служба поможет вам в этом. Я утратил веру в военизированное харцерство, хотя для начала и оно не помешает. Парамилитаристские подразделения, такие как наше, да будут вашим домом, потому что вскоре вам придется защищать эту территорию от агрессора. Не позволяйте называть себя фашистами. Польша для поляков — это прекрасный девиз. Поляк — воин. Кто воюет, тот выигрывает. Воина можно победить, но это он решает, сдался он или нет.

— Пан командир, это значит, что будет война? — спросил дрожащим голосом Тадек.

— Она и не заканчивалась, сынок. — Мацкевич миролюбиво улыбнулся. — Просто народ смирился с оккупацией коммунистов и посткоммунистов, а потом дал себя обмануть Евросоюзной империи, которая заткнула нам рот своими товарами, модифицированными продуктами и мечтами о богатстве. Что из этого получилось, вы все видите сами у себя дома.

Все закивали.

— Мои родители уже второй год сидят без работы. Если бы не бабушкина пенсия и сезонная работа на лесоповале, мы бы сдохли с голоду, — сказал кто-то из мальчишек.

— Вот видишь, — бросил Мацкевич. — Поэтому, если ты поляк, то выходи на бой. Я дам вам знать, что операция «Польша» началась, прежде чем об этом узнают гражданские. Уже сейчас появляются первые районные отряды гражданской территориальной обороны. Они не подчиняются местной администрации, парафиям, как до недавнего времени думали некоторые. Здесь, на востоке Польши, это не пройдет, потому что католические и православные парафин не равны по численности. Если вы будете готовы, то присоединитесь к этим отрядам. Мы превосходим по силе официальные органы, потому что, в отличие от традиционных полицейских подразделений, армии или пограничных войск, мы знаем территорию, народ, населяющий окрестности, и обладаем сведениями, недоступными госслужащим. Современный партизан может добыть у гражданского секретные данные, потому что в случае нападения, конфликта или катаклизма гражданский будет знать, что может рассчитывать на нашу помощь.

— Почему мы не принимали участия в розыске Ивоны Бейнар? — отважился спросить Дамиан.

— А кто тебе сказал, что мы должны искать ее?

Ему ответило искреннее удивление на лицах пацанов, поэтому он продолжил:

— Ведь это наши люди спасли ее от рук белорусской банды. Мы спрятали ее и подключили наши районные отряды, чтобы инсценировать похищение. Теперь ждем, когда вина падет на босса всех валенков, таким образом мы убьем двух зайцев. Хитро? Конечно, но признаюсь вам, что мы участвуем не только в этом деле. Комендант Крайнув все время получает новую информацию. Пока могу только сказать, что похищение чистокровной польки — это сплочающий элемент польско-белорусской войны, которая происходит на ваших глазах. Вы же знаете, как началась Первая мировая война. Что случилось в Сараево. Сейчас вам следует быть начеку. Может произойти что угодно.

— Сколько у нас времени?

— Месяц, две недели. Может, меньше.

— А оружие? — В голосе Тадека чувствовалось возбуждение. — Мы будем стрелять из настоящего оружия?

Мацкевич какое-то время помолчал, потом изрек:

— К сожалению, может пролиться кровь. Учения будут чуть позже. Сейчас не совсем подходящее время. Полиция топчется по лесам. Пока — время разведки, наблюдения. Избегайте контакта с противником. В случае чего — побег с взаимным прикрытием. Не разыгрывайте мачо, не подвергайте себя опасности. Надо быть смелыми, но благоразумие — прежде всего. И без камуфляжа ни ногой. Нельзя допустить разоблачения.

Костер угасал. Молодые партизаны собирали свои вещи. Командир назначил двоих, чтобы засыпать костер песком, а сам направился к машине, припаркованной у православного кладбища на шоссе Хайнувка — Белая Вежа. Его ждали полчаса пути быстрым шагом.

В машине он умылся минералкой, упаковал экипировку в кожаную сумку. Надел костюм и завел двигатель. Въезжая в город, он увидел идущего по улице Дамиана, но только обменялся с ним взглядами. Им не следовало афишировать знакомство. Однако на этот раз Бурый не смог сдержаться и поприветствовал парня поднятой рукой. Дамиан поднял свою. Издалека могло показаться, что это нацистское приветствие, но они оба знали, что оно означает совершенно другое.

Войдя в офис, Бурый с удивлением обнаружил, что его ждут. Секретарша выбежала ему навстречу и театральным шепотом сообщила, что звонила, пыталась предупредить его, но он не отвечал. Капитан Франковский не дал себя выпроводить. Ей удалось только выгнать его из кабинета адвоката.

— Совершенно зря, — заявил ей Мацкевич.

Он поздоровался с Джа-Джой как со старым другом, которым когда-то и был.

— Есть новости? — закинул удочку Франковский.

— Как тебе известно, я уже несколько дней представляю интересы сыновей Бондарука и уже сегодня могу сказать, что письмо, прочитанное за день до свадьбы, так же как и завещание имеют следы фальсификации, — заявил Артур, после чего опустился во вращающееся кресло.

За его спиной маячил разноцветный, размером с овчарку, ара — подарок бывшего президента, когда у адвоката еще была канцелярия в городской управе. Джа-Джа приблизился к попугаю, в это время в кабинет вошла секретарша с горячими напитками.

— Кто так быстро сделал экспертизу?

— Один графолог из Белостока. Мой кореш. Все необходимые печати имеются.

— Какие именно следы?

— Поддельная подпись.

Джа-Джа нажал на кнопку под крылом разноцветной птицы.

— Зачем мне коса, у меня карабин есть, — сказал попугай.

Джа-Джа засмеялся, отодвинул от себя чашку с эспрессо.

— Значит, это был рождественский балаган? Бондарук подшутил над нами?

— Похоже, — спокойно ответил Артур Мацкевич. — А что у тебя слышно? С чем пожаловал?

— Два вопроса. Можно сказать, что на ту же тему. И я предпочел бы искренние ответы, прежде чем мы перейдем к официальному допросу.

— Я к вашим услугам, — напрягся адвокат. — Как всегда для своих.

— У твоей жены был роман с Бондаруком?

— Мне об этом ничего не известно, — прозвучал ответ. — Лучше, наверное, у нее спросить. Ты так не считаешь?

— Ты же не считаешь, что я не спрашивал? — усмехнулся Джа-Джа. — В таком случае, второй выстрел.

— Даст бог, более меткий.

— Правда ли то, что наш очень пожилой жених лично упразднил кое-кого в семидесятых, а гэбэ замяла дело?

— А откуда ж мне знать, люди добрые? — засмеялся Мацкевич. — Это по твоей части.

— Ты все знаешь.

— Все знает только Господь Бог.

— Ты командир районной структуры гражданской территориальной обороны. Нелегальной парамилитаристской организации. Я могу предъявить тебе использование свастики, разжигание национальных конфликтов, нелегальное ношение оружия, уголовно наказуемые угрозы, кидание зиг. Забрать твоих людей в СИЗО, а тебя лишить права работы в юридической сфере навсегда.

— Попробуй. — Артур принял закрытую позу.

— Значит, ты не отрицаешь? А я думал, что это всего лишь байки, которые рассказывает Крайнув у себя в школе на уроках Закона Божьего.

Он положил на стол ордер на обыск офиса и квартиры Мацкевича. А также согласие на вызов антитеррористической группы в случае оказания подозреваемым сопротивления при задержании. Ордер был подписан заранее. Мацкевич побледнел.

— Фамилия. Если речь идет о семидесятых, дело уже закрыто за давностью. Как ты сам знаешь, заново расследовать его не станут. Мой телефон у тебя есть.

Джа-Джа вышел. По дороге он вежливо поблагодарил секретаршу за кофе.

— Эту кофемашину придумал какой-то империалистический гений, не иначе, — добавил он.

Психологический профиль неизвестного убийцы

Автор: Саша Залусская

Доказательства: оперативные материалы

Криптоним: Очкарик

Касается дел: Ds. 560/14, Ds. 2478/00, VIIIK 54/00, INK 345/01, а также вспомогательно — Ds. 1342/77

Данный документ носит оперативный характер и не является типичным профилем, поскольку касается не одного преступления, а нескольких, на первый взгляд не связанных друг с другом, дел и не содержит типичных психологических характеристик неизвестного преступника. Содержание документа составляют исключительно данные, взятые из дел о пропавших женщинах, единственным связующим звеном которых является владелец взятого на экспертизу автомобиля марки «Мерседес» (класс Е, модель W210), per. номер ВНА 3456 (цвет белый или черный). К этого рода делам добавлено еще одно, не связанное с автомобилем — Ds. 1342/77, принимая во внимание личность подозреваемого, а также обстоятельство, указывающее на источник информации. Дела были объединены по причине близкого знакомства пропавших (кроме Ds. 1342/77) с подозреваемым. Автомобиль находится на полицейской стоянке в Белостоке. Результаты исследований криминалистов — в деле.

Обстоятельства совершения преступления.

Ds. 560/14

Жертва Ивона Бондарук, в девичестве Бейнар, дочь Божены и Давида, гражданка Польши, по национальности полька, была похищена 13 мая 2014 года, около 22.20, в окрестностях Теремисок вблизи Белой Вежи (в последний раз ее видели живой в амфитеатре «Ягеллонский»). Похитителей было двое. Один из них, мужчина, был в маске (шапка с прорезями для глаз + свадебный наряд — национальный костюм) и вооружен. Другой — неустановленного пола и внешности (не исключено, что женщина). Преступники воспользовались автомобилем марки «Мерседес» (класс Е, модель w210), per. номер ВНА 3456, черного цвета. За пострадавшей следили предположительно от границ амфитеатра, из которого она вышла и пешком добралась до окружной лесной дороги в Теремисках, где преследователи гнали ее по лесу. Погоне помешала Саша Залусская, находящаяся в автомобиле марки «Фиат-Уно», принадлежащем Лауре Залусской, per. номер gda 5439. Несмотря на предпринятые усилия дать похитителям отпор, попытки убеждения и рукопашную борьбу, а также предупредительный выстрел, произведенный из пистолета марки «Беретта-950», женщину из рук похитителей освободить не удалось. Саше Залусской были нанесены телесные повреждения, ее привязали к дереву, лишили одежды и оставили в лесу. Поиски в пуще и на прилегающей территории не принесли результата. Похищенная не найдена. Тела тоже нет. Детей у Ивоны Бондарук не было. Статус дела в прокуратуре — текущее.

Ds. 2478/00

Жертва Лариса Шафран, дочь Людмилы и Алексея Козловских, гражданка Беларуси, национальность белоруска, в марте 2000 года была похищена во время служебной командировки из автомобиля марки «Мерседес» (класс Е, модель w210), per. номер ВНА 3456, белого цвета. Согласно показаниям гражданского мужа пропавшей — Петра Бондарука — была убита из огнестрельного оружия неустановленного типа, но тело ее так и не было обнаружено. В перестрелке пострадали Петр Бондарук, сын Алины и Станислава Бондаруков (фамилия отца — Галчинский). Мужчину реанимировали. Фигурировал по делу в качестве подозреваемого. Находился под наблюдением в психиатрической больнице, в отделении для психически и нервнобольных с 1999 по 2001 год. В настоящее время больница имеет статус частной клиники «Тишина». Пропавший автомобиль был найден случайно, во время проверки автоинспекции. Водитель, предъявивший водительское удостоверение на имя Ярослава Соколовского, не смог объяснить, каким образом у него оказался этот автомобиль. Находящаяся вместе с ним в автомобиле женщина, предъявившая для проверки документы на фамилию Мажены Козьминской, предоставила доверенность и техпаспорт на имя Петра Бондарука. Автомобиль был конфискован и после двух лет стоянки на полицейской парковке (стоимость которой возместило государство) возвращен хозяину. Петр Бондарук усыновил сына Ларисы Шафран (Федор Бондарук). Статус дела в прокуратуре — закрыто.

VIIIK 54/00

3 марта 2000 года жертва Моника Закревская, псевдоним Йовита, была вызвана из дома в Цехановце Маженой Козьминской, приехавшей на автомобиле марки «Мерседес» (класс Е, модель W210), per. номер ВНА 3456, белого цвета. Мать сообщила об исчезновении дочери неделю спустя. До сегодняшнего дня тело женщины не найдено. Мажена Козьминская, отбывающая наказание по другому делу (убийство варшавского выпускника), была осуждена также и за похищение и убийство Моники Закревской. Принимая во внимание характер дела (обе женщины были проститутками), семья не поднимала шума. Петр Бондарук усыновил ребенка Закревской (Томаш Бондарук). Статус дела — приговор, выданный районным судом в Пултуске, признает убийцей Мажену Козьминскую.

INK 345/01

4 апреля 2001 года полицейский патруль в Броке (шоссе Хайнувка — Белосток) задержал женщину, управляющую автомобилем марки «Мерседес» (класс Е, модель W210), per. номер ВНА 3456, черного цвета. Мариола Нестерук находилась в нетрезвом состоянии. Анализ крови определил 1,2 промилле. Документов на автомобиль у нее не было. Ехала неосторожно, создала аварийную ситуацию на дороге. О ее поведении сообщил водитель грузового автомобиля по СВ-радио. «Мерседес» с отбитым со стороны водителя боковым зеркалом был доставлен на штрафную стоянку, откуда его по истечении двух дней забрал владелец, Петр Бондарук. Мариола Нестерук провела ночь в полицейском участке. Не появилась ни на одном из заседаний суда. Приговор за управление автомобилем в нетрезвом состоянии был вынесен заочно. Штраф оплачен почтовым переводом. Состояла в близких отношениях с Петром Бондаруком. Ее сын Ян, называемый Василем, был усыновлен вышеупомянутым Бондаруком за месяц до ее «отъезда». Мариола Нестерук на данный момент не фигурирует ни в одном из реестров — поиски по личному номеру и номеру налоговой идентификации не дали результата. Отсутствует в базе пропавших без вести «Итака», также как и во всех полицейских базах.

Ds. 1342/77

26 августа 1977 года…

Саша еще раз перечитала все, после чего скомкала лист и бросила его в корзину. Она просидела в раздумьях еще несколько часов, чтобы за это время лишь коряво написать карандашом номер автомобиля Петра. Ничего стоящего не пришло ей в голову, поэтому она вышла на балкон и закурила. Стоя там, она услышала звук входящего сообщения. В сообщении было написано, что ей было отправлено эмэмэс-сообщение, которое не может быть доставлено. Залусская нахмурила бровь и нажала «удалить». Только потом ей пришло в голову, что эта запись могла содержать код от Деда. Номера, с которого было отравлено сообщение, не было в списке контактов. Она набрала его, но услышала, что номер не существует, и сбросила звонок. Сообщение могли выслать через Интернет. Здесь у нее не было никого, кто бы мог это быстро проверить. Да и сейчас ей было не до этого.

Она заканчивала курить, когда телефон вдруг снова ожил. На этот раз она нажала на кнопку быстрей, переполненная дурными предчувствиями. Информация выглядела так: «Позвони». Без подписи. Номер, возможно, был тот же. Возможно, потому, что тот она не запомнила. Саша вглядывалась в зеленую трубку и размышляла, стоит ли ей выполнить требование. А потом ее вдруг осенило. «Что тебе надо? М.» Вскоре пришел ответ: «Поговорить». Она чувствовала, как ее ноги становятся ватными. Руки задрожали. Она не могла удержать телефон, когда он вновь завибрировал: «Я хочу ее увидеть. Л.»

* * *

Варшава, 2014 год

Бюст Болеслава Кривоустого стоял на шкафу рядом с несколькими такими же головами никому не известных людей. Майор Дариуш Зайдель залил кипятком растворимый кофе, положил рядом два пончика и сел за компьютер.

Череп, который сегодня утром передали ему на экспертизу, был сфотографирован в трех проекциях. Он загрузил снимки в свою авторскую программу, стрелками обозначил расстояние между глазницами, измерил длину челюсти и лобную кость. Майор работал несколько часов, пока все измерения не сошлись, а череп почти полностью не покрылся сеткой векторов и маркеров. После этого он начал кропотливую работу совмещения небольших фрагментов фотографий, которые он собирал долгие годы. В его базе насчитывались тысячи разнообразных носов, глаз, скул, бровей, ушных раковин и форм губ. По мнению антрополога, с которым эксперт достаточно давно сотрудничал, это был мужчина. Славянский тип, склонный к полноте. Глаза зеленые, серые либо голубые. Предположительно погиб от удара острым предметом типа топора, тесака. Череп был разрублен в двух местах. Еще до захода солнца из небольших пазлов Зайдель собрал человеческий портрет. Пока без волос. Прическу эксперт обычно подбирал в самом конце, так как она могла раньше времени серьезно повлиять на общее восприятие.

Дарек решил сделать перерыв и отправился пообедать в буфет. Между делом он позвонил жене и сообщил, что почти заканчивает, а потом вернулся на рабочее место.

Забавы ради он загрузил получившуюся проекцию в поисковик разыскного центра «Итака», который тесно сотрудничал с полицией. Поиск выдал тысячи похожих лиц.

В сопроводительных документах майор прочел, что мужчина пропал в конце семидесятых — начале восьмидесятых. Из антропологического анализа следовало, что он был склонен к облысению. Череп прислали из Подлясья. Дариуш сделал ему ради смеха «зачес» и усы а-ля Валенса, такие, как в те годы носил каждый уважающий себя рабочий. Но эффект его не удовлетворил. Мужик выглядел как гость бала-маскарада. С помощью фотошопа он побрил его, приклеил парик, оттенка поросячий блонд и заменил турецкий свитер на свадебный пиджак с широкими лацканами. Уже лучше. Но все равно чего-то не хватало.

Для этой работы были важны не только криминалистические знания, но и способности к изобразительным искусствам. Зайдель в этом отношении был очень талантлив. Если бы не стажировка в участке еще во время учебы в художественном институте, сейчас бы он наверняка был голодающим скульптором, а не уважаемым экспертом антропоскопии в Центральной криминалистической лаборатории. В стране ему не было равных в восстановлении внешнего облика человека при жизни на базе костей черепа, возрастной прогрессии и регрессии, а также различных рисовальных методов. Именно он, на базе останков костей, обнаруженных под полом Торуньского кафедрального собора, реконструировал голову Николая Коперника, что прославило его, повлекло за собой предложения участия в телевизионных программах и даже интервью для National Geographic и Discovery Channell. Но Зайделю мешала популярность. Он терпел ее ровно до тех пор, пока таковы были приказы сверху, а потом объявил начальству, что уступает обязанность по предоставлению информации пресс-секретарю Главного полицейского управления. Он предпочитал сидеть в своем кабинетике на третьем этаже, окна которого выходили на Бельведерскую улицу, и ковыряться в чужих носах, ртах и глазах. Склеивать из кусочков человеческие истории. Он был незаменимым мастером, не имеющим учеников и последователей, поэтому работы у него было невпроворот как минимум на ближайшую пятилетку. Его же статусу ничто не угрожало до самой смерти. Разумеется, к нему направляли учеников, но те либо быстро уставали, поскольку данная работа требует дотошности, либо, наоборот, слишком усердствовали в применении своих художественных талантов, из-за чего реконструкции теряли идентификационную ценность, были ни на кого не похожи. Он твердил им о смирении, второстепенной роли эксперта антропоскопии, но они либо не слушали, либо послушно кивали, а потом, при первой же возможности, переходили на работу попроще. Например, рисовать портреты со слов свидетелей.

Некоторые ошибочно называли его способности шестым чувством, потому что никто так, как Зайдель, не умел на основании костей черепа настолько точно передать «душу» умершего на реконструированном изображении. Он сам объяснял этот секрет одним словом — фантазия.

Точнейших методов и техник недостаточно, если человек его профессии не чувствует, не знает и, наконец, не любит людей. Каждый раз, создавая очередную реконструкцию, которая впоследствии попадала в СМИ и всевозможные базы пропавших без вести, он чувствовал огромную ответственность и не мог не размышлять о том, кем был этот человек. Чем занимался? Какие у него были мечты, хобби, недостатки? Как правило, эта информация оставалась тайной. Экспертизы он выполнял для самых разных участков. Практически все просили отнестись к делу, как к приоритетному, но при этом забывали сообщить ему о результатах проведенного расследования, что было для Зайделя очень важно. Он создавал собственную сравнительную базу, потому что стремился к постоянному совершенствованию в своем деле. И сейчас ему в очередной раз пообещали, что, если дело будет раскрыто, он получит копии всех документов. Майор рассчитывал на то, что Саша Залусская, которая попросила об этом одолжении, сдержит слово. Обычно заказчики ждали своей очереди месяцами, а некоторые даже около года. Зайдель работал медленно, но качественно, и никогда никому не показывал полуфабрикат.

Зайдель собирался выходить, когда позвонила гданчанка.

— Через неделю, — ответил он вместо приветствия.

— Обещаю привезти тебе «Алису в Стране чудес» на корейском, если ты чуть поспешишь, — забросила наживку Саша.

Она знала о слабости его жены. В коллекции не хватало «Алисы» буквально на нескольких языках.

— Уже есть, — засмеялся он.

— Откуда?

— Профайлер из Катовиц привез. Был там на курсах.

Саша не знала, что сказать.

— А на белорусском у нее есть?

— Кажется, нет. Не думал, что такое существует.

— Если не издавалось, то я постараюсь, чтобы издали единственный экземпляр специально для тебя. То есть для Амелии. Что-то известно?

— Что-то — да.

— И не покажешь?

Он посмотрел на мужика-дельфина.

— Мне надо кое-что обдумать.

— Мне прямо очень-очень срочно нужно, — спокойно сообщила ему она. — Есть одна версия, появилась сегодня. Мужик, которого подозревают, уже много лет избегает ответственности. Все тут очень лихо закручено. Заговор молчания. Знаешь, как в пятидесятых, то дело свадебных гостей в автобусе. Все молчат как рыбы. Если бы у нас был хотя бы один труп, даже старый, можно было бы посадить дядьку в изолятор. Врать хорошо на кухне, за чашкой чая, а в казематах раскисают даже самые крепкие.

— Вообще-то мне уже надо идти, — бросил он. — Я обещал Амельке, что она сможет пойти в кафе с подружками.

— Скажи ей, что у нее будет белорусский вариант, и она простит тебе опоздание.

— Сомневаюсь, — ответил он и нажал кнопку «Отправить».

— Но пока никому не показывай, — предупредил.

— Конечно, — пообещала Залусская.

Закрывая дверь, он грустно усмехнулся, нисколько не сомневаясь, что завтра, если не сегодня, набросок увидит половина хайнувского участка. Зайдель решил, что в течение недели доведет проекцию до ума и только тогда выставит счет.

Преодолев вечерние пробки и наконец добравшись домой, в предместье Варшавы, он очень удивился, когда жена сообщила ему, что звонили из курии и просили срочно связаться с ними.

— Это ксендз? — удивился Зайдель.

— Предполагается, что он с восьмидесятых находится в Доминикане и даже был одним из подозреваемых в скандале о педофилах, но единственный не отстранен. Им не нужен очередной резонанс.

— Его череп лежит в картонной коробке у меня на шкафу, — рассмеялся Зайдель. — Должно быть, это чудесное воскрешение.

— Ты, наверное, с ног валишься. Я подогрею ужин. — Амелия пожала плечами и состроила мину сладкой девочки.

Он сразу же вспомнил, почему женился на ней. Еще в школе она показалась ему самой красивой в мире и до сих пор, а они были вместе уже более двадцати лет, ни одна дамская улыбка не могла составить ей конкуренцию. Мало того, их дочь была ее точной копией. Он даже думать не хотел, что будет, когда у их дверей начнут появляться кавалеры.

— А о каком сюрпризе ты говорил?

Зайдель нахмурился и полез в портфель за телефоном. Набрал номер Саши. Занято. Снял туфли, повесил пальто. Телефон снова зазвонил.

— Это твой босс. — Амелия протянула ему трубку. — Я не поняла, но курия, кажется, не согласна с тем, что этот человек мертв. Тебе надо срочно отправить им рапорт. Они требуют уточнений.

Зайдель покачал головой. Сначала ему надо было поговорить с Залусской.

— Я никому не показывала, — пробубнила она, что-то жуя. Остальной части высказывания, кроме «…в Стране чудес» он не понял. — Я сама еще не видела.

— Ксендзы мне названивают.

— Я не исповедуюсь.

— И наши сверху, — добавил.

Она сразу посерьезнела.

— Открываю ящик. Ничего нет.

Зейдель сел. Жена стала накрывать на стол. Он проглотил слюну. Его любимые котлетки. Он бы не перепутал этот запах никогда и ни с чем.

— Есть, — прозвучало из мобильника. — Открывается. Я его не знаю. О, черт!

На столе перед майором уже появилась тарелка дымящегося томатного супа с рисом. Он начал есть. Теперь он говорил с полным ртом.

— Ну, так как? Есть или нет?

— Твой жесткий диск поврежден, — зачитала Саша. — У меня пустой компьютер. Все данные исчезли. Наверное, операционная система сдохла. Все, что было, испарилось, — паниковала она.

— Дай его нашим техникам. Восстановят, — спокойно произнес Зайдель. — Но «Алисы» парням из ай-ти будет мало. Они не оценят настоящее искусство. Неплохо ты меня подставила.

— Дарек, это не я! У меня сломана рука, испорчена машина. Я почти подозреваемая. Как минимум по двум делам. Вообще, я не уверена, не будет ли у тебя из-за меня неприятностей.

— И ты сейчас мне об этом говоришь? С бабами всегда так, — застонал он.

Зайдель положил ложку. Амелия быстро подала ему второе.

— Сейчас будет мое такси.

Зайдель посмотрел на жену, потом на котлету и, наконец, на все три звонящих одновременно телефона.

— Знаешь что, дорогая, ты там осмотрись, а я поем спокойно, — заявил он Саше. — Позвони, если тебе телефон не отключат. И еще: нельзя быть почти подозреваемым. Это как с работой. Она либо сделана, либо нет.

Зайдель бросил трубку. На этот раз Амелия протянула ему городской.

— Это наш капеллан, — прошептала, с трудом скрывая беспокойство. — Может, я не поеду. Такси я отпустила. Что происходит, Дарусь?

— Пусть все слезут с меня! — заорал Зайдель и тут же пожалел, потому что никогда не позволял себе такого поведения при жене. Он извинился, немного подумал, и, хоть не любил есть холодные котлеты, а еще больше не любил огорчать Амелию, решил, что ему стоит вернуться на работу. Он даже не посмотрел на уже спящую дочку. Впервые со дня ее рождения.

Зайдель поочередно входил в полицейскую общепольскую информационную базу, центральную базу транспортных средств и водителей, центральный реестр осужденных, разыскиваемых, преступников-педофилов, а следом еще вручную просмотрел архив оправданных президентом. Ничего, ноль. И тогда его осенило. Мужика распознали сразу, без труда. Как обычный пользователь, он начал запрашивать в поисковике: ксендз, ПНР, Доминикана, Хайнувка, ГБ, исчезновение. Когда он уже отчаялся, на сто двадцать седьмой странице Гугла выскочил репортаж Изы Михалевич, опубликованный в 2005 году в «Крупном формате» о странных случаях продвижения по карьерной лестнице священнослужителей, сотрудничающих с ГБ. Зайдель подумал, что в очередной раз четвертая власть, то есть СМИ, нокаутировала исполнительную. Викарий Ежи Болтромюк из Хайнувки, оперативная кличка Сверчок, пропал в 1977 году, после того, как верующие выгнали его из прихода за противоправные действия в отношении прихожан мужского пола. «Розовая папка», в которую гражданская полиция заносила всех с нетрадиционной ориентацией, на него была заведена еще в семидесятых, за десять лет до основания картотеки «Гиацинт». В то время белостокская курия не отреагировала на скандал, поэтому возмущенные жители городка взяли дело в свои руки. Но, как оказалось, ксендз и на этот раз надул их, исчезнув вместе с деньгами, собранными на строительство часовни на местном кладбище. Несмотря на это, дело замяли, а его фамилия снова всплыла только в девяностых. Теперь он не воровал, не высовывался и с большей осмотрительностью выбирал себе любовников. Кроме того, он быстро продвинулся по карьерной лестнице, а может, церковные власти просто предпочитали отправить его куда подальше, поэтому он, в основном, служил за границей, миссионером. Всегда в теплых краях.

Зайдель, читая это, все сильнее недоумевал. Статья была украшена только одной фотографией. Тридцатилетний Болтромюк стоит на постаменте перед городской управой на фоне советского танка, видимо, тогдашнего символа городка. Надо обладать недюжинной фантазией, чтобы, глядя на наряд — ватник и резиновые сапоги, — догадаться, какова профессия его обладателя. Эксперт антропоскопии максимально увеличил снимок и избавился от последних сомнений в том, что сегодня делал реконструкцию лица именно этого человека. Теперь он понял, чего ему тогда не хватало. Ему надо было нацепить на мужика очки. Сверчок носил в те годы круглую старомодную оправу, но в жизни наверняка руководствовался иными принципами. В жизни, потому что его давно не было в живых. Его останки с разрубленным черепом лежали в картонной коробке, в кабинете Зайделя. Эксперт быстро скопировал то, что нашел в интернет-газете и переслал на личный почтовый ящик профайлера. Он понятия не имел, кто одолжил себе личность Болтромюка, чтобы обращать в христианство безбожников в Африке, но было абсолютно ясно, что в сложившейся ситуации все эти долгие годы его никто не разыскивал. Для всех, в том числе для курии и, не исключено, что для других организаций тоже, живой Сверчок был более удобен, чем мертвый.

* * *

Хайнувка, 2014 год

— Как это у тебя не было антивируса? — растерянный Джа-Джа качал головой, осматривая бронированный «Макпро» Саши.

Залусская пожала плечами.

— Я не затем заплатила за этот дивайс три тысячи фунтов, чтобы покупать себе антивирусные программы, — буркнула она и села на единственное свободное место, то есть детский стульчик с изображением мультяшного Рекса, который нашла в ванной. Джа-Джа делал вид, что ковыряется в компьютере. Он что-то нажимал, открывал очередные окна, но она сразу догадалась, что он впервые сидит перед экраном макинтоша. Саша тяжело вздохнула и осмотрелась. — Но по настоящему делу в нем нет почти никаких данных, — успокоила она Джа-Джу и взяла блокнот, потом показала многочисленные листы бумаги, развешанные в разных местах комнаты. — Только вот, в этом компе был весь мой архив. Профессиональное наследие всей жизни. Докторская… — Она закрыла лицо руками.

— М-да… — пробормотал Джа-Джа. — Даже ничего такой интерфейс, неглупый. А внешний диск?

Саша подняла голову и показала черный кусок пластика с проводком.

— Тоже погиб. Сам посмотри. Стоило только подключить его к компу. После этого сомнения исчезли. Кто-то запустил мне червя и украл все. Абсолютно. Так действует только разведка. Я этого так не оставлю. Надо сообщить об этом и найти гада, — развоевалась она.

— Я знаю кое-кого, — начал Джа-Джа, но сразу замолчал, потому что раздался стук в дверь.

Саша открыла. На пороге стояли Романовская и Доман.

— Не поместитесь, — попыталась пошутить Залусская. — Разве что, если кто-нибудь сядет на умывальник.

За ними она заметила Блажея, сына Франковского, но, когда он увидел, сколько человек в квартире, направился назад в машину.

— Тогда, может, я, — сказал Доман. Ему пришлось нагнуться, чтобы не удариться о косяк, входя в комнату. — Я самый легкий.

— Это место уже занято! — крикнул Джа-Джа из кабинетной части комнаты.

— Ого, — присвистнул Доман, когда Саша закрыла дверь.

— Неплохая библиотека, да? — улыбнулась Залусская.

— Да фиг с ней, с библиотекой. Это квартира Ганнибала.

— Наконец, у вас есть доказательство моей вины, — сказала Саша и осмотрелась.

Оленей почти не было видно из-под ключевых фотографий и разноцветных наклеек. Балконное окно закрывала карта, прикрепленная на шторах. Папки были разложены по стопкам-версиям. Они были раскрыты в определенных местах и сложены по хронологии, как в архиве. Кроме того, Саша была в библиотеке и скопировала немного статей и документов. Копии она склеила в рулоны, чтобы на таком маленьком пространстве иметь их под рукой.

— Нормальная профайлерская работа, — засмеялась она и взяла в руки распечатку реконструкции, сделанной Зайделем. — ДНК совпало?

Романовская покачала головой.

— Слишком рано. Ты сделала профиль?

— Который?

Полицейские переглянулись.

— Эти дела следует разделить, — объявила Саша и указала на фото молоденькой Данки. — Я считаю, что это преступление к Очкарику не имеет отношения. Это семейное преступление. Убийца хотел освободить ее. Здесь в профиле нет необходимости. Хорошего допроса вполне достаточно.

— Ее брат молчит, — сказала Романовская. — Впал в ступор. Не отвечает на вопросы, мы не можем допросить его. Либо притворяется психом, либо и есть псих. Но отпечатки на помаде сходятся. С Поляком он был знаком, знает его историю. Как оказалось, все знали ее по групповой терапии. Что думаешь, Доман?

— Но вы задержали его до выяснения обстоятельств? — спросила Саша. — Чтобы нам потом не пришлось разыскивать двоих.

Доман остановил ее жестом.

— Не вмешивайся. Я уже попросил Майера помочь. Он обещал приехать, как только сможет вырваться. По делу Петрасик он подготовит профиль. — Доман подчеркнул последнее слово. — Его мнение иное. Он считает, что на данном этапе эти дела стоит объединить. А о том, что брат Петрасик может попытаться покинуть крепость «Тишина», можно не беспокоиться. Удачи. Прус найдет братишку и зажарит его яйца на гриле.

Джа-Джа заржал.

Саша подошла к гобелену и показала на ряд женщин Бондарука.

— На первую пропавшую было совершено нападение в присутствии подозреваемого. Он сам был серьезно ранен. Если бы не случайный свидетель, он бы не выжил. Возможно, они оба должны были погибнуть в этой перестрелке.

— Или именно так должна была подумать полиция, — вставил Джа-Джа.

Саша согласно кивнула, но тут же добавила:

— Либо киллер был неопытный, испугался, что оставит свидетеля, и промазал.

Следом она направила палец на Мариолу Нестерук.

— Вторая жертва уехала на машине подозреваемого. Бондарук последний, кто видел ее живой. Так решило следствие, но свидетелей нет. Это только гипотеза.

— Подтвержденная ее отцом.

— Которого даже не допросили.

— Я лично допрашивал его, — заверил Джа-Джа.

— Этого нет в деле, — заметила Залусская. — Нестерука не следовало списывать со счетов. Тогда. Потому что сейчас это уже нереально.

— Это человек с незапятнанной репутацией, — возразила Романовская. — Близкий друг Бондарука.

— И это он спас его после той перестрелки. Как получилось, что он как раз оказался поблизости, в безлюдном месте? — спросила Саша.

— Об исчезновении было объявлено по истечении положенных сорока восьми часов. На все это время у Нестерука есть алиби, — изрек Джа-Джа.

— У Бондарука тоже. Здесь у всех есть крыша. Напрашивается вывод: «рука руку моет». Может, кто-то постарался, чтобы все это выглядело со стороны как похищение? — перебила его профайлер и тут же добавила: — Не хочу цепляться, но вы же работали здесь. Кто вел следствие? Был ли этот человек заинтересован в том, чтобы покрывать Очкарика?

— Старый комендант, — ответила Романовская. — Сомневаюсь. Он был здесь боссом очень много лет.

— Значит, они были хорошо знакомы с отцом девушки, так же как и с ее мужчиной. Если бы я хотела обезвредить другую женщину, то именно так бы и сделала. Позаботилась об алиби. Чтобы никто меня не подозревал, — заявила Саша.

Повисла тишина.

— Ты намекаешь, что отец Мариолы может быть в этом замешан? — Романовская атаковала Залусскую.

— Я ни на что не намекаю. Просто констатирую факт, что, кроме Очкарика, в деле фигурирует мясник, который после той перестрелки открывает мясокомбинат.

Опять тишина. Саша продолжила:

— Третья сама поднялась по лестнице амфитеатра и пошла в лес. В это время Бондарука видели сотни человек. Пока неизвестные гоняли жертву по лесу, он разыскивал ее вместе с полицией и другими службами. Конечно, ни в одном из случаев нельзя исключить заказ, но абсолютно точно он не совершил эти преступления — если вообще в данном случае можно говорить об убийствах — собственноручно. А если он и был заказчиком, то киллеры исключительно показательно убирали этих женщин. Как мне кажется, слишком уж театрально. Только Мариола — вторая женщина Петра — была удалена из поля зрения без фейерверков. Именно так злые мужья расправляются с неверными женами. А неверными были все.

Тишина.

— Что ты хочешь сказать? — поинтересовался Доман.

— Бондарук знает, кто на него охотится.

— Я говорил, что его надо хорошенько прижать, — включился в разговор Джа-Джа. — И чтобы это понять, мне не обязательно было обустраивать такое вот место силы.

— Тот, кто подбрасывает головы, тоже это знает, — невозмутимо продолжала Саша. — И сейчас мы должны вычислить его, если хотим спасти Ивону Бейнар, потому что я считаю, что она все еще жива.

— Совершенство дедукции, — усмехнулся Доман. — К сожалению, пока не удалось установить личность злодея. Этот балкон открывается? Я бы закурил.

Саша отстегнула прищепки, свернула карту. Доман открыл балконную дверь. Залусская присоединилась к нему.

— А я считаю, что это как раз очень просто, — сказала она. — Бондарук сам их подбросил. Он хочет быть пойманным. Только в таком случае он сможет сохранить свою честь.

Она повернулась к Джа-Дже.

— Твоя очередь.

Джа-Джа в нескольких фразах описал свой визит к Мацкевичу. Никого из присутствующих не удивило, что последний имеет самое прямое отношение к парамилитаристской организации. Но для всех стало новостью, что он назвал фамилию человека, которого много лет назад упразднил Бондарук.

— Степан Ожеховский, пропавший муж Дуни Ожеховской, — объявил Джа-Джа. — Главный гей в городке и один из первых директоров пилорамы. Он занимал этот пост недолго. Его функции взял на себя наш Очкарик, и продолжалось это вплоть до сегодняшнего дня. Степан, похоже, сбежал с ксендзом, но на тот свет. Пани супруга обо всем знала, но не факт, что принимала в этом участие. Оба господина сотрудничали с ГБ, также как и Бондарук. Возможно, это была внутренняя чистка.

Саша посмотрела на часы.

— Я считаю, что мы имеем дело с закрытой группой, осуществляющей местную власть, а не с одним человеком, который убивает в этих местах. Похищение Ивоны было чем-то вроде щелчка по носу несубординированному шпиону, чтобы помнил, что из конторы не выйдешь. Разве что ногами вперед. А он, наверное, забыл, что сидит далековато от корыта. Времена изменились. Мы живем при капитализме, а на правящих постах все те же люди, что когда-то. Я проверила.

Она бросила на стол несколько газет из архива.

— О, когда это было… — С балкона донесся громкий смех Домана. — Это мы уже не докажем. Раз уж ты такая леди Шерлок, то скажи, почему только эти три женщины пропали? У него ведь было их гораздо больше.

Романовская откашлялась. Саша же признала, что Доман прав.

— Верное замечание. И в этом, как раз, вся суть дела. Конечно, проще всего было бы предположить, что им не повезло, и они попадали под раздачу в те моменты, когда наш герой как раз конфликтовал с группой, своими бывшими руководителями. Не знаю, как их назвать. Совет справедливых? Но, мне кажется, это не так. Здесь что-то личное. Что-то, что объясняет этот молчаливый заговор. Им всем было удобно сначала бросить его в выгребную яму, а потом отмыть.

— Еще немного, и ты начнешь говорить по-нашему, — с издевкой вставил Джа-Джа.

Однако Саша не дала сбить себя с толку.

— Кто тут самый главный? Кто раздает карты? — спросила она, но поскольку ей ответили удивленные взгляды, добавила:

— Кто стоял у руля во времена коммуны, а сейчас повысился? Политические взгляды значения не имеют. Это может быть даже польский националист. Такие люди быстро подстраиваются под конъюнктуру. И собственных взглядов не имеют. Для них важна только действующая на данный момент валюта.

— Что конкретно ты имеешь в виду, а то я уже запутался? — Доман потушил сигарету в цветочном горшке и сунул окурок в карман.

— Надо искать среди старшего поколения. Если, конечно, они захотят говорить. — Залусская обратилась к комендантше:

— Ты говорила, что на венчание невеста явилась замаскированной, а после поздравлений к ней подошла женщина, которая поцеловала ее в лоб, как бы выражая одобрение, благословение. Кто это был? Вы можете смеяться, но я верю в то, что мы являемся свидетелями некоего ритуала или, скорее, его фрагментов. Пока непонятных, но важных для общественности. Для их истории, наследия.

— Идиотизм. — Доман громко захлопнул балконную дверь. Окинул взглядом комнату, которая действительно выглядела как палата психа. — Фантазия тебя понесла, моя девочка. Если это все, что ты можешь предложить нам из области профайлинга, то собирай манатки. Я не стану задерживать тебя, если ты решишь завтра утром оставить этот проклятый городок. Возвращайся к гаданиям где-нибудь в другом месте, но не здесь.

— Спокойно. — Романовская остановила его жестом. — Я помню, как Петр говорил, что знает, как это все закончится.

Саша кивнула.

— И мне он говорил то же самое, — шепнула она Романовской. — Причем дважды.

Джа-Джа метнул на бывшую жену бешеный взгляд, словно ему причиняло боль каждое сказанное ею слово. Но комендантша продолжила:

— Я спросила: как? Ответил: «А как заканчивают плохие собаки, выращенные для боев?» — «Смертью», — рискнула предположить я. Он засмеялся и заявил, что это было бы слишком просто. Убивая пса, теряешь слугу. А найти нового, такого же злобного — это множество усилий, тренировок. Невыгодно. Поэтому надо привязать его к себе и попеременно то наказывать, то награждать. Со временем наказаний все больше, а наград все меньше. Под конец отсутствие наказаний становится наградой, и пес сам жаждет сдохнуть, но животные не совершают самоубийств, потому он так и живет, как животное, день за днем. Проблема появляется, когда пес нападает на хозяина, бунтует и убегает. «Что тогда?» — спросила я. «Тогда хозяин приходит в бешенство и начинает охоту. Преследует пса, пока не уничтожит. Если пес на самом деле был хорошо обучен, то перед смертью он как следует искусает мучителя. И будет счастлив, если они погибнут вместе, потому что псы склонны любить своих хозяев. Но опасен не тот пес, что лает, а тот, что рычит».

— И что нам это все дает? — Джа-Джа направился к двери. Повернулся, чтобы услышать ответ.

— То, что надо как можно быстрее допросить его соседей по столику для ВИП-персон в «Царском». — Романовская пожала плечами и улыбнулась Саше. — Это наш «совет справедливых».

Саша подбежала к Джа-Дже.

— А как там насчет того человека по компьютерам? Ты говорил, что у тебя кто-то есть.

Он кивнул и набрал номер сына.

— Блажей, дай координаты этого чародея. Да, эсэмэсни. Только предупреди, чтобы без последствий. Мы ему что-нибудь там предложим. Пусть передаст сестре.

Вскоре пришло сообщение.

— Это один хакер. Не знаю, сможет ли он помочь. Довольно странный тип.

— Те, кто связаны с ай-ти, живут в виртуальном мире.

Джа-Джа еще раз окинул взглядом комнату Саши.

— И не только они.

Вскоре Романовская и Залусская опять остались одни.

— Я боюсь за Петра, — шепнула Кристина. — Не то чтобы мне было жаль его, но я чувствую, что сказанное тобой не лишено смысла. В этом, черт побери, есть даже очень глубокий смысл, и парни знают об этом. — Она кивнула на дверь. — Потому и не хотят впутываться без особой надобности. Все, кто сидел тогда за этим столом в «Царском», — старые коммунисты, а теперешний староста повета был начальником отдела ГБ до конца его существования. Здесь с тех пор ничего не изменилось. Просто игра сейчас идет на деньги, которых тогда не было.

— Деньги — это власть.

— А власть — это еще больше денег. Замкнутый круг.

Они обе понимали, что ступают на зыбкую почву. Сейчас речь шла уже не о простом убийстве. Но они обе не хотели называть вещи своими именами.

— Поехали к нему сейчас, — предложила Саша. — К Бондаруку. Поговорим.

Кристина склонила голову.

— Не могу, — шепнула она. — Я должна его оберегать и не беспокоить. Пока нет оснований, мне нельзя таскать его по участкам.

— Кто выдал приказ?

— Моя власть.

— Власть — это деньги, — вздохнула Саша. — Кто?

— Я не могу тебе сказать.

Саша уперла руки в бока.

— Как это не можешь?

— Ты уедешь, а я останусь. Здесь живут мои сын, муж.

— Бывший муж.

— Венчание в церкви соединяет людей до гробовой доски, и, как бы я к этому ни относилась, для этих людей я навсегда останусь женой Джа-Джи.

Саша сдалась:

— Как знаешь.

— В принципе, я могу тихонько прощупать кого надо.

— Было бы неплохо.

— Но нужно основание. Предлог, почему я в этом копаюсь. Надо найти тело ксендза и того, второго — Ожеховского. Тогда они не смогут ничего отрицать.

— Вы можете вызвать георадар?

— Если появятся аргументы, — заверила комендантша. Саше показалось, что она слегка отвела взгляд. — Будут тела, будут и дела.

— Ты можешь мне помочь? — Саша опять прикрепила на шторах карту города. — Терпеть не могу географический профайлинг, но в данном случае другого выхода нет. Только вот я ни холеры не ориентируюсь в этих районах.

Романовская подошла к развернутому листу бумаги, утыканному флажками, словно к ежу.

— Может, сначала компьютер? Я отвезу тебя к нему, а когда вернешься, приеду и помогу тебе.

Саша согласилась. Она набрала номер, который дал ей Блажей. Едва успев представиться, человек на другом конце провода назвал ей адрес, после чего бросил трубку. Залусская продиктовала его комендантше.

— Это адрес военного кладбища в Вельске Подляском. — Романовская наморщила лоб. — Километров тридцать отсюда.

— Этот чародей из ай-ти сейчас там.

* * *

Жители маленьких городков боятся темноты. Они прячутся в своих домах, пытаясь отпугнуть чудовищ, включая цветной телевизор. Чудовища, как известно, дрожат при виде голубых экранов, которые можно увидеть в окне издалека. На поверхность выныривают только камикадзе, вынужденные рисковать жизнью из-за дел, не терпящих отлагательств, или смельчаки, желающие повстречаться с чудовищем. Есть еще третий вариант, маловероятный в Хайнувке. У кого-то может не быть телевизора. Саша оказалась, видимо, единственным человеком в городе, относящимся ко всем трем категориям.

— Вымерли или что? — Она высунула голову в окно, высматривая хотя бы одного живого человека сначала на улице, потом в парке и возле кинотеатра «Лесник», преобразованного в супермаркет.

— Завтра воскреснут, — улыбнулась Романовская. — Радуйся спокойствию, тишине, пока не вернешься домой. У вас, наверное, постоянный шум, пробки.

— Да, приехав сюда на несколько дней, можно и поверить, — призналась Саша. — Но по истечении какого-то времени, начинаешь понимать, что эта идиллия ненастоящая. Вроде как все такие милые, симпатичные, вежливые. Да и знают друг друга, но на самом деле эта вежливость обманчива. За ней скрывается негласное взаимное наблюдение и нездоровый интерес к тому, что происходит за стеной. Собственно, все это только отталкивает людей друг от друга. Мне больше по душе открытая анонимность, соседское равнодушие, как говорят социологи. Никаких обязательств, стараний казаться вежливой, если я знаю, что передо мной подлый и неприятный человек. Так удобнее.

— Не веришь в добрососедские отношения?

— Я пыталась допросить почти всех соседей Бондарука, поговорить с этой самой Дуней. Расспрашивала о ее сыне. Никто даже не признался, что знает его ник. Услышав «Квак», все сразу замолкали. О братьях невесты мне удалось узнать только, что это порядочные хлопцы. Хочешь послушать запись?

Не дожидаясь ответа Романовской, она включила диктофон.

«— Вы знали пропавшую?

— Это была порядочная девушка. Очень порядочная.

— А ее братья, отец? Какие у нее были с ними отношения?

— Очень порядочные мужики. И она порядочная. Потому и отношения хорошие были.

— Может, им не нравилось, что Ивона выходит замуж за белоруса? К тому же такая разница в возрасте.

— Этого я не знаю, дорогая пани. Бондарук — тоже порядочный мужик. Работу людям дал. Я сам у него работал, пока силы были.

— Вы же совсем молодой человек. Вам не больше сорока, ведь правда?

— Что вы, тридцать три пока. Я на пенсии по состоянию здоровья. Позвоночник. Тот врач, что писал заключение, не хотел инвалидность признавать, но один из братьев Зубров поговорил с ним, и он признал.

— Порядочный мужик, — вздохнула Саша.

— Ну, я ж говорю, дорогая пани».

Саша нажала кнопку «стоп». Она подняла брови, изображая симулянта с пенсией, полученной при помощи Зубра, пародируя его голос, сказала:

— Знаешь, Крыся. Порядочная ты баба, очень порядочная. — И уже своим голосом: — Таких вот успехов я достигла в виктимологической экспертизе. С остальными приблизительно так же.

Романовская переключила передачу и взглянула на профайлера.

— Не знаю, чего ты ожидала. Мы на востоке страны. Сейчас здесь Польша, но самая ее окраина. Эта граница всегда была предметом спора политиков, но страдали из-за этого здешние люди. Я говорю о местных, скажем, жителях восточных кресов, Полесья. Некоторые называют эти земли Малой Беларусью. Мы всегда были ближе к России, чем к Западу. Историческое влияние этого прослеживается до сих пор. В менталитете, культуре, религиозных обрядах, даже в стиле и еде. В жизни, в общем. За годы разнообразных беспорядков люди научились громко молчать. Они только кажутся открытыми. Вроде как и пригласят тебя домой, накормят, спать уложат. Может, даже выкажут свою сердечность, если почувствуют, что ты добры чалавек. Порядочный то есть. Но даже тогда они не разбегутся изливать тебе душу. Чужие приезжали сюда не без причины. Чтобы отжать границу, например, или из-за ценного строительного материала, которым когда-то была древесина. Почти все пытались забрать у них их землю. Иногда, правда, оставались, женились на здешних женщинах, имели от них детей. В общем, срастались с полещуками, и здесь же были похоронены. На этих кладбищах.

Они выехали из городка и проскочили через несколько маленьких деревушек. Постепенно построек становилось все меньше. Наконец по обеим сторонам дороги по самый горизонт растянулись зеленые луга. Справа симметрию картины нарушало раскидистое дерево, почти совсем без листьев. Саша тут же прилипла к окну. Тосканские кипарисы на его фоне имели бы очень бледный вид, хотя пропиарены они куда лучше, чем поля под Хайнувкой, о которых мало кто в мире слышал.

— Озимые. — Кристина кивнула на нереально сочную траву, растянувшуюся по всей поверхности до самого горизонта. Даже в это время она очаровывала интенсивным цветом надежды. — А деревня, там далеко, видны крыши только нескольких домов, называется Море. Ты уже, наверное, догадываешься почему?

Она многозначительно подмигнула Саше. И снова, наклонившись, протянула руку.

— Там, где стоит то дерево, когда-то была деревня. Она исчезла с лица земли сразу после войны. Перед первой войной там был фольварк братьев Залусских. Деревня тоже так называлась.

— Поэтому в больнице ты спрашивала, нет ли у меня здесь родственников?

— Я не знаю никого из местных, носящих эту фамилию. Никого из ныне живущих. Говорят, что тогда перебили всю деревню. Не исключено, что, если кто-то и выжил, то сменил фамилию хотя бы на Лопата. Такие это были времена.

— Почему сожгли эту деревню?

— Ее сожгли польские солдаты, потому что в ней жили православные. В те времена это идентифицировали с белорусской национальностью. Бурый, их командир, а ныне национальный герой, один из проклятых солдат, ненавидел кацапов. Отступая после неудачного нападения на эшелон Красной армии в Хайнувке, он жег по дороге белорусские деревни одну за другой. Он обвинял всех этих людей в том, что кто-то донес ГБ и армии о планах польских партизан. Там дальше, в лесочке, есть братская могила. В землянке, рядом с деревней Пухалы, найдены кости нескольких десятков человек, возниц, которых сначала заставили транспортировать награбленное, а потом жестоко убили. Они лежали там больше пятидесяти лет! Местные ходили туда молиться. Поп дважды в году освящал их могилы, но никто и словом об этом не обмолвился властям до девяносто пятого года. До сих пор идентифицировано только тринадцать человек. Люди говорили, что у возниц не было документов. Их только несколько лет назад эксгумировали и перенесли на военное кладбище в Вельске. То, на котором мы сейчас будем.

Саша задумалась.

— Вряд ли у меня есть здесь корни, — произнесла она через какое-то время. — Отец был из Гданьска, а мама из-под Люблина, или даже Голембя.

— Ты не поверишь, откуда родом здешние люди. И с западных земель, из Вильнюса, с Украины; довольно много французов, немцев, в основном, еврейского происхождения. Сейчас вся эта кровь перемешалась, и все стали свои.

— Потому что здесь похоронены предки?

— Именно.

— А Бондарук? Кем были его предки? Белорусы? Ведь такой страны не было.

Романовская немного подумала.

— Люди говорят, что его отец был поляком. Ходил в костел, так же как мать Петра, хотя ее бабка была православной. Я не очень хорошо помню подробности, но Сташек был одним из уцелевших в погромах. Он выжил, так же как Дуня Ожеховская и старый Нестерук. Эти точно православные. Я часто видела их в церкви. Насчет остальных не знаю. Сейчас уже непросто в этом разобраться. Фамилии принимались, менялись, переделывались. Многие выбирали меньшее зло, вступали в партию, соглашались на условия, которые им тогда предлагались, чтобы иметь работу, получить государственную квартиру. Просто выжить.

— Каким чудом Бондарук стал белорусом и имеет ли это значение для здешних, раз все так или иначе гнездятся в одной культуре?

— Имеет, и очень большое. Ты даже не представляешь, как много антагонизмов с этим связано. Мы тут наблюдаем настоящий террор со стороны польских националистов. Были серьезные проблемы со скинхедами. Они борются за свое, словно завтра должна наступить польско-русская война.

— Я видела свастики на стенах и надписи на кириллице «Резать ляхов».

Они доехали до развилки. На указателях виднелись надписи на двух языках. Некоторые из них были замазаны.

— Орловская гмина первой ввела белорусские названия. Польские националисты регулярно их закрашивают. Каждый год в годовщину погрома православных деревень в Вольку Выгоновскую, Зани или Клещель приезжают журналисты, чтобы поговорить на тему давних событий. В этом году телевизионщиков опередили скинхеды. Они появлялись у старожилов и просто прогуливались по улицам с палками в руках. И больше ничего. Когда на следующий день приехало телевидение, ни один из помнящих погром не пожелал высказаться для репортажа.

— Предупреждение?

— Типа того. Сигнал, чтоб сидели тихо. Одному молодому социологу попался в руки дневник дочки одного из убитых. Простая женщина. Не было там ничего такого, из первых уст, кроме инфантильных воспоминаний одиннадцатилетней девочки. Тетрадь передали в Институт национальной памяти, когда шло расследование. Но там якобы были фамилии живых соседей, которые сотрудничали с партизанами, а потом еще с гражданской милицией и ГБ. Согласно одной из гипотез, погром состоялся с согласия властей. Белорусы не хотели уходить с этих земель, поэтому коммунисты нашли способ, чтобы удалить их руками националистов.

— Зачем?

— Чтобы забрать их дома, земли. А из-за чего ведутся войны? Но не это было самое страшное, — продолжала Кристина. — Бурый не смог бы уйти отсюда, сжечь больше десятка деревень и убивать мирных жителей целую неделю без поддержки местной общественности. Тогда погибли почти пятьсот человек. Двести выжили, но жили в таком страхе за себя и близких, что до тысяча девятьсот девяносто пятого года боялись выдать место захоронения убитых возниц. Женщина, передавшая социологу дневник, переехала на другой конец Польши. Говорят, что к ее двери кто-то прибил мертвого петуха. Никто не хочет ворошить старое. Люди все еще боятся.

Они доехали до кладбищенских ворот. Саша взяла сумку с компьютером.

— Пойти с тобой? — заботливо поинтересовалась Романовская.

— Я не очень-то знаю куда.

Комендантша показала сторожку.

— Там горит свет. Я не буду выключать зажигание. — Она застегнула куртку до самой шеи. — Похолодало.

Саша пошла быстрым шагом. Дверь бетонного кубика со скрипом открылась, и на пороге появился худощавый мужчина с вытянутым лицом, в велосипедном костюме и в клетчатой кепке от Фреда Перри на голове. При виде женщины он снял шапку. Протянул руку. Она заметила, что два пальца у него не действуют. Видимо, последствие ожога.

— Я работаю в Хайнувке три раза в неделю. Посмотрю, что там можно восстановить, и позвоню, — пообещал. Видя ее удивление, он добавил не без иронии: — Я здесь в качестве гостя. Присматриваю за могилой. Белорусы отдают честь своим погибшим. Того и гляди появятся националисты.

— Сколько это будет стоить? — выдавила Саша.

— Блажей меня об этом попросил, поэтому с ним и будем договариваться. — Он махнул рукой и улыбнулся по-фиглярски.

Собеседник вел себя спокойно, с отрепетированной небрежностью. Собственно, он не оставлял никакой возможности для дискуссии. Это был не разговор, а его монолог. Он заявлял, произносил реплики и не ожидал ничего, кроме подчинения. Саша почувствовала себя увереннее. Хакер производил впечатление специалиста в своей области, излучая безраздельную уверенность в себе.

— Я не гарантирую, что абсолютно все удастся восстановить, — предупредил он. — Какие-то пароли?

Залусская покачала головой.

— Я позвоню. Это может занять какое-то время.

— У меня нет выхода, — вздохнула она. — Мне очень нужна папка «докт». Фотографии дочери. Это будет «Каро». И может, еще «профайл». Там рабочие документы, некоторые из них в единственном электронном экземпляре. Остальное есть на бэк-апе либо не имеет значения.

— Болит? — кивнул он на ее руку.

— Не столько болит, сколько чешется, — ответила она, но ей вдруг стало немного неудобно. Его ситуация была намного хуже, причем без надежды на выздоровление. Она-то скоро поправится. — Жизнь однорукого человека не очень удобна. Кроме того, люди постоянно спрашивают об этом.

— У меня есть кое-какой опыт. — Он помахал своей рукой.

Саша хотела спросить, как это произошло, но он уже начал закрывать дверь сторожки.

— Говорят, где-то здесь есть общая могила убитых солдатами Ромуальда Раиса — Бурого.

Парень смерил ее настороженным взглядом.

— Я вас провожу.

— Мне не хотелось бы создавать вам лишнюю работу.

— Я охотно пройдусь.

Они двинулись с места. Если местные жители и боялись чудовищ на улицах города, то наверняка не ощущали никаких страхов на здешних кладбищах. Вдалеке Саша увидела группу людей. Они сидели вокруг могилы убитых. Там было несколько букетов, на мраморном надгробии горели лампады. Как только Саша с незнакомым ей парнем подошли к группе, кто-то протянул ей переходящую из рук в руки бутылку. Это был джин. Она явно ощутила запах можжевельника.

* * *

Кинга Косек поставила перед клиентом дымящуюся пиццу «Дьябло» и, не дожидаясь, пока он начнет есть, направилась к соседнему столику. Боковым зрением она заметила испачканные краской руки мужчины. Мог бы и помыть их перед едой, подумала она. Кинга приготовила блокнот для заказов и замерла в ожидании. Студенты, сделала она вывод. Он долго считал мелочь, высыпанную изо всех карманов, не обращая внимания на официантку. Подсчет занял какое-то время, но в итоге оказалось, что они все-таки могут что-нибудь себе позволить. Она, видимо от неловкости, крайне старательно изучала меню. Официантка размышляла, знает ли девица польский алфавит, потому что даже первоклассник за это время уже выучил бы весь список наизусть. Шесть видов пиццы, три пасты на выбор и напитки, в основном пиво. Пиццерия «Сицилиана» делала упор на качество проверенных блюд, а не на их разнообразие. Их секретом был вовсе не способ приготовления теста, а рецептура томатного соуса, которую хозяин привез из Италии.

Три года назад он вернулся с мешком орегано и решением, что больше никогда не будет работать на «дядю», а уж тем более мыть посуду. Семейный бизнес он начал с расселения своих соседей по квартирам в микрорайоне Мазуры. С помощью друзей и старой музыкальной группы «Смеющиеся львы» он отремонтировал старый дом на четыре семьи, одна из квартир в котором принадлежала его родителям. В центральной стене он выбил дыру и оттуда сделал лестницу прямо на улицу. На веранде поставил деревянные столы с огромными, как вазоны, пепельницами. И хоть «траттория» была больше похожа на пущанскую хату, чем на итальянскую кафешку (эспрессо в «наперстках» здесь не подавали, потому что никто его не заказывал), начал принимать гостей, которые толпами приходили отведать первую настоящую пиццу в Хайнувке. Бартек Осц хорошо знал, где следует поставить печь. Конкуренции в городе у него не было, и бизнес окупился уже через три месяца после открытия. А когда он еще больше раскрутился, то вызвал из Италии своего приятеля, правда гражданина Испании, но по происхождению итальянца, и теперь тот мыл посуду у поляка и стоял у плиты, к радости польских и белорусских активистов. Иногда босс разрешал повару сесть за синтезатор и публично тосковать по отчизне своей матери в стиле паскудного итальянского диско. Сегодня повар пребывал не в меланхолическом настроении, так как то и дело проверял результаты испанского чемпионата по футболу.

Наконец студенты сделали заказ: самую дешевую сицилиану на пышном тесте с двойной ветчиной на двоих и по дискотечному комплексу, то есть пиво портер с добавлением ста граммов горькой настойки, которую они попросили сразу влить в кружки. Долго они тут не посидят, подумала Кинга, вспоминая величину кучки их монет. Как только она закрыла блокнот и зажгла им на столе свечку, они прилипли друг к другу и стали обниматься.

Она вытерла руки о фартук, передала заказ на кухню и уточнила, который час. До конца смены оставалось два часа. Время сегодня тянулось как никогда. Последние несколько дней пиццерия пустовала. Хотя сегодня, по сравнению со вчерашним и позавчерашним днем, здесь была толпа народу. Целых три столика заняты. Четвертый, у дверей, занял Роберт Осц, брат хозяина и местный хипстер-общественник, в послеобеденные часы подрабатывавший у брата курьером. Сегодня он отвез только два заказа — в полицейский участок и «Тишину», но был, казалось, даже рад застою в бизнесе, так как мог спокойно предаваться своему любимому занятию. Чтению. Детективов Осц читал почти столько, сколько известный полицейский блогер Лешек Козьминский. Сегодня Кинга заметила, что он успел закончить «Мертвый полдень» и начать «Гнев». В очереди ждал «Бетонный дворец», который только что доставили из интернет-магазина, но это «кирпич», поэтому его он, скорей всего, унесет домой неначатым. Время от времени он откладывал книгу и публиковал посты на сайте сообщества #podderzhikulturu.pl, которое он основал около года назад, к отчаянию брата, потому что вместо обещанной пользы Бартек вынужден был вкладываться в него и спонсировать сумасшедшие идеи брата.

Роберт снимал интервью с писателями и музыкантами из глубокого «оффа» (ясное дело, никакого дохода от этого не было, он бесплатно публиковал их в Интернете), культурные события в «Сицилиане», на которые являлась кучка фриков, и брату приходилось угощать их пивом, потому что культура требует меценатства. А также активно рекламировал пользу чтения всеми возможными способами (огромный плакат, выполненный из рыбьих костей, «Библиотека. Нравится!» закрывал ценник над баром). Когда приезжали польские псевдозвезды детективной прозы (в Хайнувке никто, кроме Осца их не знал), Роберт принимал их по-королевски и тратил тяжело заработанный у брата месячный гонорар на звенящие пакеты, полные веселящих напитков. Собственного брата Осц ни разу ничем не угощал.

— Сегодня заканчиваем пораньше. — Роберт оторвался от книги. Он не спрашивал, а информировал. Погладил бородку а-ля Фидель, прищурил черные как уголь глаза. Асимметричная прилизанная челка легла на лоб. Брови выщипаны, потому что такой имидж он в последнее время себе нафантазировал. — Жена сегодня возвращается из командировки. Я возьму ей «Креветку XXL». Скажешь Анжело?

Кинга пожала плечами.

— Босс ничего не говорил.

— Ты звонила ему? — Он кивнул на пустой зал.

Потом встал, снял рабочую куртку, повесил ее на крючок у кухонной двери. Под курткой он был одет в элегантный пуловер (голубой, как яйца дрозда, обычно шутил он) и брюки с заниженным шаговым швом в цветочек (мечта каждого единорога). Обувь он, скорей всего, заказывал в Сети, потому что такие крутые кроссовки было просто негде купить в этом городе при всем желании. Правда, его любимый писатель Михал Витковский, с тех пор как сделался главным польским модником, побрезговал бы такими, потому что стоили меньше пятиста злотых, но определенно порадовался бы таким молодой Аркадиус, когда еще жил в Парчеве, и с определенностью бы пожалел, что не оторвал таких еще в восьмидесятых, чтобы пугать ими мохеровых бабулек.

— Скажи, что жаль электроэнергию жечь. Согласится.

Они улыбнулись друг другу, мысленно соглашаясь, что Осц-старший тот еще скупердяй. Да и вообще, закрыться сегодня пораньше было не такой уж плохой идеей. Маловероятно, что до десяти часов вечера еще кто-нибудь забредет сюда. Ресторанчик находился недалеко от «Тишины». До леса рукой подать. А с тех пор, как похитили Ивону Бейнар и обнаружили труп Дануты Петрасик в квартире учительницы-пенсионерки, жильца которой объявили в розыск, сплетни об орудующем в городе вампире отпугивали приезжих. Сначала говорили, что маньяк нападает на молодых девушек, значит, женщины бальзаковского возраста и старше могут спать спокойно. Потом весть разрослась до нападений на мужчин, женщин и даже младенцев. Некоторые молодые матери не выходили на улицу, а «выгуливали» детей на балконах, проверив для начала, исправен ли дверной засов. Отцы не позволяли дочерям выходить из дому в сумерки, а уж тем более отправляться на окраины города. Если появлялась такая необходимость, то все ходили только группами. Другие мамки и бабки — особенно те, кто насмотрелся полицейских сводок, — освободили своих наследниц от уроков в школе и держали дома под видом болезни. Хотя не было никаких доказательств ни того, что в городе орудует серийный убийца, ни того, что он вообще существует.

Кинга не боялась. Она уже год занималась карате, иногда в клубе виделась с пани комендантом полицейского участка и уже дважды спрашивала Романовскую, как идет следствие. Разумеется, подробностей та не сообщала, но уверяла, что все под контролем и нет повода для паники. Кроме того, Кинга точно знала, что Ивона в безопасности и что они с Кваком скоро уедут за границу. Совесть ее не мучила. Она верила, что совершила хороший поступок, потому что самое главное в жизни — любовь, а Петра Ивона не любила, и он это отлично знал, с самого начала их отношений. Но когда нашли тело той сумасшедшей, как в городке сразу назвали жертву Красного Паука, причем все уже знали грустную историю убийцы собственной матери, Кинга чуть было не призналась Романовской во всем. Особенно когда в СМИ появились фотографии разыскиваемого человека. Он был совсем не похож на преступника, она даже с ужасом подумала, что приди он в «Сицилиану», она бы согласилась пойти с ним на свидание, да и из постели не стала бы прогонять.

В день, когда Кинга настроилась на откровенный разговор с комендантшей, Романовская не пришла на тренировку. Девушка позвонила в участок, но то, каким тоном ответил дежурный, отбило у нее всякую охоту продолжать общение. После у нее не получалось вырваться в клуб. Может быть, сегодня, если закончит пораньше, ей удастся слегка проветрить кимоно. А может, и сообщать будет уже не о чем, ведь Квак каждый день обещает, что в один прекрасный день, когда Кинга вернется с работы, Ивоны уже не будет, а вместе с ней исчезнут все следы потенциальной вины сокрытия похищенной. Они решили, что не будут ни о чем ее информировать, чтобы ее не обвинили в соучастии. Она и без того многим ради них рискнула.

Кинга заглянула на кухню и проверила, на месте ли повар. Как она и предполагала, он был на улице и хлебал очередное пиво. Уровень его напряжения можно было измерить количеством пустых сплющенных в гармошки банок, лежащих рядом с переполненным еще со вчерашнего дня мусорным контейнером, но это Анжело совсем не интересовало, потому что «Барселона» только что сыграла вничью с «Атлетико»-Мадрид и была в шаге от прощания с первым местом в лиге.

Кинга быстро набрала номер Квака. Никто не ответил. Она спокойно сбросила после третьего сигнала и, согласно их договоренности, пошла в кабинет Осца к городскому телефону, на который должен был перезвонить Квак. Она просидела там минут пятнадцать, то и дело выглядывая в зал, но там ее присутствие не требовалось, так как обстановка не менялась. Мужик, заказавший «Дьябло», оставил деньги на блюдце. Скорей всего, как обычно, с хорошими чаевыми. Осц читал и гулял по Интернету. Студенты съели пиццу до последней подгоревшей корочки, выпили свое пиво и практически сношались на столе. Войди она сейчас, даже не обратили бы внимания.

Она рискнула и позвонила еще два раза. На этот раз со служебного, дождавшись автоответчика, хоть Квак и предупреждал ее, что тогда на выписке ее номер будет обозначен, как знакомый, что может вызвать интерес полиции. Она решила, что в случае чего объяснит это ложным заказом: какой-то шутник заказал пиццу, а потом не отвечал на звонки. Но в ответ тишина. Беспокойство эволюционировало в страх. В принципе, она редко связывалась с Кваком. Обычно он звонил ей. Однако всегда, когда ей надо было поговорить с ним, он отвечал. Впервые промелькнула мысль, что любовников, возможно, поймали.

Она бросила трубку, словно это была раскаленная головешка, и выбежала из кабинета. После чего, недолго думая, повесила фартук на крючок, взяла деньги за заказ со студентов. Изображая возмущение, она поставила им на вид за непристойное поведение, хотя в душе понимала, что у любви свой кодекс. Кинга взглянула на третьего посетителя, который пока ничего не выбрал из меню, и заявила ему, что они закрываются. Тот вышел злой, не стесняясь в выражениях.

Осц поднял голову. Какое-то время прислушивался, после чего начал собираться, показав ей поднятый вверх большой палец.

— Сообщи Анжело. — Она бросила ему ключи. — Закроешь.

Она взяла свою сумку и только на веранде вспомнила, что вышла в одном топе на бретельках. Она встала на пороге, но не вернулась назад. Кинга знала все существующие приметы. Одна из них гласила, что если вернешься, то, что задумано, в лучшем случае, не сбудется, а в худшем — случится несчастье. Конечно, можно отогнать злые чары, если посидеть десять минут в том месте, откуда вышел, но у нее не было на это времени. Поэтому Кинга решила, что заберет свою джинсовку завтра. Велосипед пусть тоже остается. Он был не прикреплен замком к забору, но вряд ли это старье кому-нибудь понадобится.

Она пошла напрямик, по насыпи вдоль железнодорожных путей, давно заросших травой и сорняками. Потом по дырявой эстакаде над Вонючкой, откуда открывалась панорама на микрорайон Мазуры и хату ее предков. Уже много лет мостом пользовались исключительно тинейджеры. Местные школьники развлекались лазанием по щербатым перегородкам, в самом центре жгли костры, пили, нюхали что ни попадя и наслаждались обществом друг друга до самого утра. Кроме того, это был прекрасный наблюдательный пункт, потому что со всех сторон было видно приближающихся незваных гостей. В случае полицейского налета они успевали бросить «товар» в реку либо иначе его утилизировать.

На этот раз там было только два человека. Они сидели перед символическим, едва заметным костром, в котором горел один большой кусок дерева. Он походил на спинку большого антикварного стула, которую только что бросили в огонь, и она еще не успела разгореться. Кинга остановилась, так как ее всегда пугали дырявые ступени. А здесь, по путям, она ходила много раз, обычно когда сильно спешила. Достаточно было просто не смотреть вниз. Бетонные шпалы были довольно широкие. На велосипеде дорога домой занимала полчаса. Напрямик — несколько минут. Сразу за мостом она сбегала по насыпи и через луг шла к своему дому, со стороны задней калитки. Было темно, но стоило рискнуть.

— Лови ее, Тадек! Неплохая телка, — крикнул один из парней, когда она проходила мимо.

Он резко встал. Кинга зашаталась, чуть не упала. Убиться здесь было трудно, а вот покалечиться запросто. Падая в воду, она бы скорее свернула себе шею, чем утонула в Вонючке. Плавала она не очень хорошо, только по-лягушачьи. А на то, что эти двое бросятся спасать ее, можно было не рассчитывать. Парень, зацепивший ее, был в изрядном подпитии и явно скучал, желая поразвлечься. Все равно как. Такой тип был ей хорошо знаком. Одет как партизан. Куртка перепачкана светящейся краской для пейнтбола. Активист из какого-нибудь профессионального колледжа. Наверное, готовится к войне, как большинство озлобленных местных, принадлежащих к вооруженным отрядам. Трудно было понять: поляк или белорус. Говорил по-польски, но это на самом деле ничего не значило. Она предпочитала не подавать голос. Если он узнает, что она белоруска, это может ухудшить дело. Кинга склонила голову, пряча лицо, и пожалела, что не вернулась за курткой, потому что в своем топе и юбке до середины бедра чувствовала себя почти голой.

— Это Киня из «Сицилианы», — встал на ее защиту старший из двоих. Она удивилась, поскольку не знала его. Тот повернулся к приятелю: — Паука из себя строишь или как?

Тадек выдал хриплый взрыв, который, видимо, должен был быть смехом, после чего полез в рюкзак за очередным пивом. Вместе с банкой из него выкатился и упал вниз пульверизатор с голубой краской. Он наклонился в темноту и выругался. Река унесла баллон с краской. Пиво утонуло сразу.

— Легавые пасут, мало тебе приключений? — накинулся на Тадека приятель. — Пусти пани. Видно, что она спешит. Наверное, жених ждет.

Агрессор послушно отодвинулся и, словно резиновый, перегнулся за барьер. По его примеру, так же поступил и второй джентельмен. Видимо, это была их последняя банка пива. Они взялись перетряхивать рюкзак, но тот был пуст. Кинга с облегчением вздохнула и, прибавив шаг, двинулась дальше.

— Спасибо, — пробормотала она, проходя мимо того, что заступился за нее.

Когда она спустилась с моста, ноги ее стали проваливаться в подмокшей почве. Несколько раз она чуть не потеряла вьетнамки. В конце концов она сняла их и пошла босиком. Было холодно, мокро и неприятно. Как всегда по весне в этом месте.

Она уже видела ворота своего дома, за которым начинался ряд пятиэтажек. В окнах домов горел свет, автомобили сновали туда-сюда. Кинга сразу почувствовала себя увереннее.

Она слышала, как парни на мосту ругаются из-за того, кому идти вылавливать из реки банку с пивом, но ей было уже не до них.

— Я пойду отлить, куколка, — сказал кто-то после того, как раздался плеск воды.

Она остановилась. Плеск повторился. Кинга обернулась. Вдалеке она увидела темный силуэт. Мужчина вынырнул из воды и бежал в ее сторону. Она прибавила шагу. До двери оставалось метров двести. Когда кто-то схватил ее за руку, она упала. Сил на сопротивление не было. Годы тренировок коту под хвост. Она вроде бы понимала, какой прием следует применить, но ее парализовал страх. Кинга сотни раз укладывала противника на татами, а тут дала себя свернуть в бараний рог. Она успела вскрикнуть, прежде чем он заткнул ей рот и прижал коленом к земле. Она почувствовала запах скипидара, а потом еще раз выдала душераздирающий крик, когда он вонзил зубы в ее плечо, разрывая мышцу, и, не обращая внимания на кровь, пытался отгрызть кусок плоти. Она извивалась, боролась, толкалась. Он зафиксировал ее коленом и заткнул рот и нос, так профессионально обездвиживают бойцовских собак. Он нажимал ей на горло, отчего перед глазами все поплыло, зрение стало пропадать, наконец, она не смогла дышать. Кинга подумала, что это абсурд. Это же человек. Не сожрет же он ее живьем. И замолчала, пытаясь перетерпеть боль. От страха голос совершенно пропал. Она только тихо скулила. Когда он потянул за волосы ее голову, чтобы она не увидела его лицо, Кинга заметила, как два партизана убегают с моста в направлении, с которого она пришла, — к «Сицилиане». Вокруг, на лугах, кроме нее и нападающего никого уже не было. Ее дом находился в самом центре города, отделенный от жилого массива лугом, рекой и огромным садом с каждой стороны. «Самое укромное место вокруг», — уверяла она Ивону и была права. Никто ее здесь не услышит и не поможет. В этот момент она созрела, чтобы применить прием ката цуки-но.

* * *

Саша проснулась с пересохшим горлом и ощущением, что у нее во рту ночевал эскадрон. В глаза словно песка насыпали. Голова раскалывалась. Никакую позицию, кроме горизонтальной, принять не удавалось. Полуденное солнце, врывающееся в квартиру, причиняло боль. Саша натянула одеяло на голову, прячась в темноте, и судорожно думала. Она явственно ощущала запах перегара, испаряющийся через кожу вместе с потом. Она не принимала ванну перед сном, это точно. На ней не было никакой одежды, кроме трусов. Напилась. Амнезия. Ее захлестнула волна отчаяния. Она не помнила, как вернулась из Бельска, что творилось на кладбище и как она оказалась в квартире на Пилсудского. Все эти ощущения были ей до боли знакомы. Она надеялась, что с подобным давно покончено. Хуже всего, что кроме стыда и злости за содеянное, она чувствовала желание опохмелиться, представляя, как пиво или, еще лучше, глоток джина с каплей лимона моментально ставят ее на ноги. Если она сейчас встанет, оденется и выйдет из дома, то первым местом, в которое она направится, станет магазин. Ближайший — напротив участка. Она закрыла глаза, пытаясь заснуть, но, чем больше старалась, тем сильнее хотела выпить.

Наконец она высунула голову из-под одеяла, осмотрелась, нет ли в комнате еще кого-нибудь, словно боялась, что кто-то ее увидит. Никого не было. Документы пропали, кругом валялись ее закладки и разноцветные стикеры. Залусская поняла, что полицейские — наверное, Романовская — забрали все это, пока она пьянствовала с теми людьми на кладбище. Опять она оказалась на самом дне собственного ада. Во рту появился солоноватый привкус. Она подошла к зеркалу и обнаружила, что у нее разбита губа, на ногах, грудной клетке и животе множество мелких микроповреждений. Словно ее искусали клопы. Она вспомнила, что подобными ранками были покрыты руки умершей Данки. Девушка была права: это не болит, но чешется немилосердно. Залусская случайно разодрала рану над ключицей. Вдоль царапины потекла струйка крови. Выглядело это все ужасно. Но она никак не могла вспомнить, что произошло.

Нащупав сумку, лежащую возле кровати, она добыла из нее телефон. Лампочка, сообщающая о наличии непрочитанных сообщений, настораживающе мигала. Семнадцать пропущенных. Шесть сообщений. Дочка, Дух, Романовская, остальные номера были ей незнакомы. Сначала эсэмэски. Каролина с бабушкой возвращаются послезавтра в полночь. Лаура просит, чтобы Саша встретила их в аэропорту. Залусская с трудом проглотила слюну, подсунула под голову подушку, но тут же подступила тошнота. Она легла на бок, без подушки, чтобы желчь не подступала к горлу. Проверенные методы профессионального алкаша. Можно было бы их запатентовать. Лаура обещала внучке, что когда они вернутся в Польшу, то поедут в питомник и возьмут собаку. «Пригодится на даче. Какая-нибудь небольшая и не лохматая», — писала мать. И попросила, чтобы Саша как можно быстрей перезвонила, потому что малышка скучает. Саша чуть не расплакалась. Она бы с удовольствием сразу набрала их, но ей было стыдно в таком состоянии разговаривать с дочкой. Дух вернулся в Гданьск. Его машина в мастерской, а дочь сегодня сдает экзамен по английскому. Ему надо проследить за этим, чтобы наследница не наделала хвостов. Еще он написал ей о забавном старичке, которого он посадил на поезд. Саша не совсем поняла, в чем там дело. «Из Варшавы есть много автобусов до Хайнувки. Например, „Редбус“ ездит без пересадок два раза в день, билет всего лишь 67 злотых». И добавил, что он на связи со здешними коллегами. «Романовская позаботится о тебе, как о собственной дочери. Она мне обещала». Но, видимо, совесть все-таки беспокоила его, и он предложил, что проверит расписание «Редбус».

Залусская почувствовала себя так, словно ей дали пощечину. Брошенная, одинокая, злая. Если бы силы позволяли, она сейчас написала бы себе маркером на футболке: «Ненавижу мужиков». Значит, опять мираж. Что она себе навыдумывала? На него тоже нельзя рассчитывать. Все сказки. Она удалила сообщения от Духа. Следом удалила его номер телефона из списка контактов. Пошел ты! Сразу полегчало. Необоснованная злость, нападение, быстрые и четкие действия, стыд, побег. Именно в такой последовательности. Она схватилась за голову. Ей было хорошо знакомо такое поведение. Теперь она приступила к исправлению ошибок, начав искать старые сообщения от Духа, чтобы восстановить его номер. Поздно. Ее телефон не хранил данные в корзине. То есть она удалила его окончательно. Прекрасно!

Она вскочила и направилась в душ по следам разбросанной одежды. Рубашка была разорвана. Саша подняла ее, чтобы рассмотреть. Наверное, она боролась с гипсом, пытаясь раздеться. Скорей всего, из-за своего состояния она не могла снять ее. В коридоре она прошла мимо зеркала, стараясь не заглядывать в него, чтобы не думать о ранках, происхождения которых не знала. Но в ванной одна из стен была зеркальной, поэтому избежать столкновения с самой собой не удалось. Глаза не были такими красными, как обычно. Никаких отеков на лице. С облегчением отметила, что держится прямо. Она дыхнула в ладонь. Запаха перегара не было. Что это такое? Она была трезва, как стеклышко.

Из ступора ее вывел сигнал входящего сообщения. Романовская лаконично писала: «Ты где? Планерка через час. Насчет вчера — молодец».

Это ее окончательно мотивировало. Она открыла краны, чтобы наполнить ванну, почистила зубы, причесалась. Из-за сломанной руки приходилось все время ходить с несобранным облаком локонов. Она надела на голову повязку и стала в ней похожа на идеальную хозяйку, которой никогда не была и вряд ли будет. Садясь в ванну, Саша старалась не думать о своей амнезии, понимая, что только что пережила ментальное похмелье. Она рассмеялась. Все не так плохо. Ей надо только вспомнить, что же такое она сделала. Молодец. В чем? Ничего не приходило в голову.

Она решила, что в качестве награды поговорит с дочерью. Каролина прямо запищала, услышав в трубке ее голос и обещание, что они поедут в питомник и возьмут собаку на дачу бабушки. Пес не будет жить с ними, так что Саша могла согласиться на это. Прежде чем выйти, она прибралась в квартире, из которой собиралась уехать еще сегодня, нашла в куче мусора результат анализа крови. Группа ORh-, реакция на ВИЧ — отрицательная. В месте, где должна быть фамилия пациента, была вчерашняя дата. Она понятия не имела, откуда это взялось. Залусская сунула бумажку в карман и закончила собираться.

Ей пришлось сесть на чемодан, чтобы он закрылся. Словно все эти вещи во время поездки преумножились вместе с ее личным опытом и хотели поехать с ней домой. Через минуту она была готова. Наклонилась, заглянула под кресло-кровать, которое со дня заселения сюда ни разу не складывала. Портрета не было. Она подошла к входной двери. Ключ был снаружи. Она вытащила его, вышла на балкон и закурила. Вернулась и еще раз просмотрела оставшиеся бумаги. Только ее записи, которые может расшифровать лишь она. Коробки стояли там же, под кухонным столом. Все пустые. В этот момент, несмотря на жару на улице, Залусской стало холодно. Опять сообщение.

«Сегодня около двенадцати можете забрать компьютер. Я восстановил только то, о чем вы просили. На остальное надо месяца два. Я на работе. Клиника „Тишина“, боковой служебный вход. Пожалуйста, не входите в главную дверь. Куба».

Она быстро просмотрела остальные сообщения.

Романовская два часа назад написала: «Собери документы. Блажей подъедет помочь тебе привезти их».

Саша бросилась на поиски, заглянула в каждый уголок квартирки. Перелистала каждую книжку на столе. Ничего. Документы пропали. Тот, кто вошел сюда в ее отсутствие, забрал все. Она села и расплакалась. Ей оставалось только одно. То, что у нее получалось лучше всего, — бежать. Свалить, как можно дальше от этого места, вернуться домой. Опять она завалила дело. Все потеряло смысл. Залусская взяла свой чемодан, закрыла дверь на ключ и спросила у первого попавшегося прохожего номер телефона такси. Человек посмотрел на нее, словно она была пьяной:

— Остановка такси возле церкви.

У нее не было времени на такие длинные прогулки. Она двинулась в противоположном направлении, чтобы быть как можно дальше от квартиры тетки Романовской. Через какое-то время позвонила компьютерщику. Тот немного повыпендривался, но, наконец, согласился, чтобы она приехала прямо сейчас. Он впустил ее через боковой вход. Сегодня он выглядел совершенно иначе. Она бы не узнала его в униформе клининговой компании за рулем электрополотера. Он разрешил ей оставить чемодан в кладовке, полной моющих средств, швабр и рабочей одежды на вешалках. У окна стояли лопаты, пилы, металлические, с острыми наконечниками прутья. Типичные для таких учреждений инструменты. Не очень типичными были только два переносных холодильника, включенные в розетку. Точно такие, как тот, из «мерседеса» Бондарука.

— Лучше, чтобы моя сестра вас не видела, — конфиденциально прошептал Куба.

Она подняла голову, поправила локон волос, упавший на лицо. И вдруг вспомнила. Это был он. Она видела его в первый день, когда пришла на встречу с директором. Когда Прус не хотела давать ей адрес Лукаса. Он заметил блеск в ее глазах, но она притворилась, что не понимает, о чем он. Однако парень оказался слишком сообразительный.

— Добро пожаловать в мое царство.

Он широко открыл дверь и жестом показал на ее компьютер, стоящий на письменном столе. Рядом находился экран мониторинга всей территории «Тишины». Картинки ритмично сменялись. Вот люди гуляют, а вот машина въезжает в гараж. Саша заметила Магдалену Прус, идущую по больничному коридору и склонившуюся к пациенту на инвалидной коляске. Как всегда в узкой юбке и на каблуках.

— Она была бы против моего визита?

— Вы сами знаете. — Он улыбнулся и переключил несколько изображений. Когда на экране появилась палата, в которой без движения сидел молодой мужчина, он сказал: — Это была комната Красного Паука, если он когда-либо существовал.

— Не существовал, — ответила Саша. — Это городская легенда. Такого дела не было. Его придумали, чтобы отвлечь внимание от нераскрытых дел. Ограбление банка «Под орлами», дело Богдана Пясецкого или «Психопат Тьмы». Или политические разборки. При коммунизме не было убийств, а если они и случались, то раскрываемость была стопроцентная.

— Но дело Станяка, например, оказалось в библиотеке ФБР. Это единственный польский серийный убийца, удостоившийся чести попасть в этот позорный список. Даже «вампир из Заглембя» этого не заслужил.

— Я смотрю, вы подготовились, — заметила она. — Мархвицкого пропустили, потому что он был не самым занимательным случаем. Ему приписали множество убийств, которых он не совершал. Станяк — другое дело. Все было так хорошо подано, что СМИ поверили. Потом говорили, что документы по делу были уничтожены.

— Это были секретные материалы? — Он открыл компьютер Саши.

— Уже нет, раз вы о них знаете.

Он расслабился.

— Вы очень неосторожны для бывшего агента ЦБР.

Саша сжала губы.

— Вам много обо мне известно.

Он не ответил. Замигала его рация, из которой донеслись треск и позывной:

— Один-тринадцать-восемь-один.

Он встал, взял магнитную карту и вывел свою чистящую машину. Саша заметила решетки в узких окнах, а все помещение, в котором они находятся, — металлическое, как подводная лодка или консервная банка. Дверь в глубине слегка приоткрыта, внутри кубик был полностью выложен белой кафельной плиткой, как в операционной. Куба вышел, поднеся палец к губам. Саша кивнула.

— Ничего не трогайте. Я сейчас вернусь, — добавил он и захлопнул дверь, набрав код.

Саша сразу направилась в помещение, в которое уборщик запретил ей заходить. На металлическом столе лежала игла от капельницы и пакет плазмы группы ORh-. Саша дотронулась до него. Кровь показалась ей теплой. Она вернулась к монитору, на котором увидела, как Куба ведет свою машину, останавливается в коридоре при виде докторши и направляет руку в сторону камеры, словно указывая на нее. Саша даже отпрыгнула. Она еще сидела какое-то время, но никто не приходил. Тогда она решила осмотреться. Компьютер уборщика был заблокирован. Она решила попробовать наугад, но нет, не подошло. В этот момент на доске с подписями контроля чистоты она увидела фото школьницы времен ПНР. Темно-синяя форма с эмблемой, две косички. Она без труда узнала Магдалену Прус и не без удовлетворения заметила, что в возрасте семнадцати лет ничего не предвещало будущей небанальной красоты докторши. Саша сняла магнит, фотографию засунула в карман и пошла дальше.

Бегло просмотрев рабочую одежду, она заметила в рукаве одного из халатов белорусский свадебный костюм жениха. Из карманов окровавленных штанов торчала черная поношенная маска.

Лариса, 1995 год

— Я туда больше не вернусь, — заявила Лариса Шафран и выудила из бардачка запись финального концерта прошлогоднего «Басовища». Из динамиков полилось «Я рок-музыкант» Мрои, потом «Пляц Францыска» и «Калi iмперiя знiкне» Улиса. Когда белорусские хиты закончились и эфир наполнили «Пижама-Порно», а потом «Acid Drinkers» и «Пролетариат», двадцатишестилетняя Лариса перемотала кассету назад, чтобы снова послушать белорусский рок. На «Палитыцы» Р. Ф. Браги магнитола зажевала пленку. Лариса смачно выругалась. Вынула кассету и начала мотать на пальце. Копию этой записи невозможно было достать.

— Теперь будет трещать, как отец Фиона на суде по делу об алиментах, — произнесла она хриплым альтом, а потом захохотала, словно ведьма, и, глядя на возмущенное лицо Петра, добавила по-белорусски: — Разве что с ПП и комплектом патронов, чтобы отправить товарища Лукашенко в ад. Пулемет Шпагина был бы для меня лучшим подарком на день рождения, дорогой!

Она была младше Бондарука на двадцать лет, и с тех пор, как они познакомились, а вчера как раз стукнуло семь месяцев, он никак не мог привыкнуть к ее стилю общения.

— Как они могли выбрать его в президенты, — в очередной раз удивилась она и сделала губы бантиком, чтобы временно смягчить свой вид: — Госпадзi, памiлуй!

— Ты не поехала голосовать, — спокойно заметил он. — Значит, тоже помогла ему в победе.

— В Беларуси нет свободных выборов, — возмутилась она, как пристало студентке Минского государственного лингвистического университета, хотя на третьем курсе ее отчислили за оппозиционную деятельность. — Там не существует слово freedom. A independent нет даже в английских словарях. Есть заменитель: indoctrination или еще лучше schooling. Разумеется, в квадратных скобках, как сноска. Если хочешь, могу показать. Я взяла с собой один экземпляр. Минск, 1994. Свежачок. Отвезу его в западную группу. Это лучше всего демонстрирует, что творится на так называемой отчизне. Там побеждает и будет побеждать белый медведь, то есть Москва. Батька Лукашенко только фигурант. А простые люди боятся. Танков, солдат, тайных агентов и нищеты. Хотя, все это и так неизбежно. Раньше или позже. Они даже не говорят на своем языке. Нашем языке, — исправилась она. — Впрочем, чувствую, что мой дом теперь будет здесь. Тут я могу отвоевать больше. Тут жил бацька моего бацькi. И я бы жила, если бы не война. Потому здесь будут жить и умрут мои дети. Хочешь, сделаем сегодня одного?

Она с тоской посмотрела на него. Когда Лариса не материлась, не пила и не курила этот свой вонючий «Парламент», то казалась ангелом. Однако Петр слишком хорошо знал ее. Он скривился.

— Из тебя такая полька, как из меня белорус.

Она наклонилась и чмокнула его в щеку, а потом положила тонкую руку на его бедро.

— Мы, может, и дворняги, но зато не чужие. Мы местные, и этого должно быть достаточно. — Она указала на березовый крест у дороги. — Там, на поляне Под плакучей ивой, лежит Янка, бацька моего бацькi. Я никогда не была на его могиле. Даже когда мы жили здесь. А если и была, то ничего не помню. Мне тогда было меньше лет, чем сейчас Фиону.

— Уехали из патриотизма.

— Говнизма, — огрызнулась она. — Мама не хотела, ибо притворялась полькой. Отец хотел вернуться, но на самом деле больше ему хотелось получить работу в институте. Здесь у него не было никаких шансов сделать научную карьеру. Кому тут нужен специалист по белорусской литературе. Но сейчас все изменится. Я найду землю, в которой лежит прах моих предков, и в ней останусь.

— Не очень-то спеши, — повернулся к ней Петр.

Ему хотелось добавить, что в ней говорит ребячество. И что он хотел бы снова нести в себе тот жар, чистоту и веру, которые у нее еще были. Его это восхищало. Потому он старался охранять ее, даже от самой себя. Но и завидовал. Хоть и считал это глупым, решил не лишать ее юношеской восторженности. Пусть как можно дольше остается ребенком. Наивным, возможно, даже инфантильным, но чистым, полным идей. Он едва заметно улыбнулся. Она сочла это призывом и передвинула руку выше, остановилась и сжала, он даже почувствовал ее ногти в области паха.

— Если ты не хочешь ложиться в постель до свадьбы, то я могу выйти за тебя, — предложила она.

Петр напрягся. Он положил ее руку на сиденье и переключил передачу.

— Ах, какой праведник.

— Будь дамой, — пожурил он ее, хоть и знал, что она не прислушается. Лариса вглядывалась в даль.

— Поляки убили деда, потому что он был белорусом. Православным. Этого было достаточно. Эх, война.

Она опять покопалась в бардачке и нашла кассету с подписью «R. F. Brahi». Запищала от радости, как ребенок, обнаруживший спрятанные конфеты, и вставила кассету в магнитолу. Они молча ждали, когда зазвучит усиленный электроникой бас Марека Сидорука. Лариса ритмично покачивалась. Асимметричный каскад светлых, нетронутых краской волос закрыл правую часть ее лица.

«Вайна!» — выкрикивал Юрек Осенник, называемый Сенькой, вокалист «Bpari».

Лариса надела красный берет, повязала шейный платок. В зеленом тренче своей матери и никогда не чищеных туфлях на небольшом каблучке, она выглядела словно актриса из фильма о французском Сопротивлении. Целомудренный вид не выдавал бы ее боевой характер, если бы не гордо надутые губы и бешенство в глазах, когда она говорила о своей родине. Сейчас она кивала в ритм музыки и раз за разом выкрикивала вместе с Сенькой: «Вайна!»

Петр смотрел на ее сережки с гербом «Погони», которые она сделала себе из пивных крышек, а потом покрасила золотой краской. Он знал, что местные жители считают ее излишне эксцентричной, но именно это в ней и привлекало его. Так же как и то, что ей было наплевать на мелочи. На то, что у нее нет работы, денег, имущества. Она не стремилась свить гнездо, как всякая приличная женщина. Не обрастала одеждой, обувью, сумочками. Максимум — книги, которые, прочитав, передавала дальше, чтобы заражать других своей потребностью борьбы и неустанным стремлением к правде.

На материнстве она тоже особенно не сосредотачивалась. Ей повезло, Фион был хорошим мальчиком. По правде говоря, он сам себя воспитывал. В детском саду он был самым послушным в группе. Может, так и должно быть. Чем более сумасшедший родитель, тем лучше дитя. С тех пор как Лариса начала работу в фонде «Диалог», оказывающем поддержку беженцам из стран бывшего Восточного блока и оформила себе и Фиону легальные документы, она почти не занималась сыном. А мальчишка претензий к ней не имел. Он просто любил ее такой, какая она есть. Он хорошо прижился на новой родине, хотя вряд ли понимал, что это значит. Его любили. И по-польски он говорил уже лучше матери, которая была инфицирована духом революции и жила, казалось, исключительно идеями. Она любой ценой старалась пробудить белорусский народ из медвежьего сна или, как она часто говорила, зимней спячки, которая, по ее мнению, уже должна закончиться. В своем бунтарстве Лариса была намного искреннее, чем любой оппозиционный политик в Минске.

Ей давно предвещали, что она будет, как ее тёзка — Лариса Гениуш, — эмиграционным политиком. А вот поэтом — никогда, во имя счастья всех народов. Она пыталась писать, но так коряво, что сам писатель Сократ Янович попросил, чтобы она занялась тем, что у нее получается лучше всего: помощью эмигрантам, поддержкой, организацией гуманитарной помощи. Ей польстил этот комплимент, который, в принципе, был завуалированной критикой. Но Петр знал, что она охоча до комплиментов, и иногда даже думал, что ею движет не жажда независимости, а обычное пустозвонство. Желание быть замеченной. Все равно кем. В сером белорусском обществе у нее бы не было шансов показать себя. Там таким разноцветным птицам попросту подрезали крылья, только потому что они хотели летать.

— Поверни сюда, — сказала она.

Петр не сразу выполнил просьбу, хоть и не удивился. Еще утром она утверждала, что спешит на поезд. Чтобы сегодня ночью добраться до Минска, ей надо было быть на вокзале в Белостоке к пяти вечера. Тем временем, вместо того, чтобы собираться, Лариса ходила туда-сюда, перебирала тряпки, переодевалась, рвала фотографии, искала вырезки из газет. Похоже, она не спешила. Наконец вынесла чемодан, но тот был таким легким, словно Лариса везла на родину только воздух и горсть земли. Бутылка водки и конфеты для ее родителей, которые Петр передал через нее будущим родственникам, грохотали внутри, будто кроме них там больше ничего не было.

Она оставила Петру доверенности фонда и копии документов ее и сына, что делала всегда, даже перед короткими поездками. На случай, если она вдруг резко, неожиданно пропадет, будет похищена тайными агентами. Эта идея фикс со временем только усиливалась. Петра сначала беспокоила ее вера в заговор, но впоследствии он просто привык. Почти каждый гражданин бывшего СССР страдал этим синдромом. Потом, во время утреннего кофе, она так обнимала Фиона, словно должна была умереть, никогда не вернуться. Петр даже не подозревал, что она способна на такую сердечность. Он правильно почувствовал подвох. Но пустой чемодан взял и положил в багажник. Она, сморщившись, смотрела на старый «полонез», в котором уже на выезде из города закипела в радиаторе вода. Петр засучил рукава, поднял капот и устранил неисправность. Им пришлось подождать, чтобы радиатор остыл, и Лариса не преминула высказать Бондаруку, что мужчина с его статусом, «сам-пан-босс-отец-директор», как она его прозвала, если бы был «русский», уже давно купил бы себе «мерседес». Он ничего не ответил, лишь слегка улыбнулся в усы. Он уже месяц ждал заказанный новейший «очкарик» класса Е, следующую модель культового «бенца». Когда продавец в салоне показал ему фото этой модели, Петр сразу загорелся. Он уже представлял себе Ларисину мину, когда она увидит эти двойные фары и плавные линии кузова.

— Поворачиваешь или нет? — якобы нехотя бросила она, но так решительно, что он притормозил. — Если нет, то я выпрыгну на ходу.

— Что это за выходки? — Он тут же остановился.

Они оба по инерции дернулись вперед. Колеса буксовали в песке.

— У зруйнаванай хаце я чакаю на цябе, — промурлыкала она, а следом крикнула вместе с харизматичным вокалистом «Брагi»: — Вайна! Бо хоць зямля прытулiла б нас, то i лягчэй было б памираць. Бо як жыць у такiм палоне. I наогул не жыць, а iснаваць. Без перамогi. Вайна!

Петр нажал на кнопку. Кассета выскочила из магнитолы.

— Как это? Ты не возвращаешься в Беларусь?

— Никто по нас особо не скучает, уже год. — Она открыла пачку «парламента».

Он забросал ее вопросами:

— А что с Фионом? Где он будет учиться? Муж тебя не будет искать? А государство? Думаешь, не вспомнит о своем гражданине?

— Сомневаюсь. — Она прикурила, затянулась. Спички бросила в бардачок. — Я уже об этом позаботилась.

Лариса вышла из машины и хлопнула дверью. Он смотрел, как она удаляется. Старую сумочку она сначала держала в руке, а потом принялась размахивать ею в ритм шагов, словно это должно было добавить ей отваги. Он посидел еще немного, хотя знал, что она не остановится. Припарковался у леса, проверил, закрыты ли окна, и пошел за ней. Она ждала, прислушиваясь к пению птиц. Знала, что он придет. Всегда приходил.

— Что мы ищем в этом лесу?

— Потрошителя. — Она издевательски засмеялась. Видимо, Петр подбодрил ее искренне удивленным взглядом, потому что она продолжила: — Ты знаешь, что тут неподалеку жил помощник Джона Демьянюка или иначе Ивана Грозного, убийцы из Треблинки и Собибора? Моя знакомая из фонда, Уля Рачковская, рассказывала, что знает женщину, которая сошлась с ним и даже родила от него ребенка. Дочь.

— От Ивана Грозного?

— От Марчука, зайка. Я, кажется, внятно выражаюсь, — раздраженно добавила она. — Баба не знала, с кем живет, пока к ней не заявился один местный исследователь. Кшиштоф Веремюк, любитель покопаться в старых военных делах этих мест. Эдакий доморощенный социолог, а по профессии специалист по германистике. То есть школьный учитель. Немецкого. И рассказал тетке, что Ян Марчук — это предположительно Иван Марченко. Осужденный за многочисленные убийства, сначала в Израиле, а потом в Германии.

Петр замер, ничего не сказал. Лариса взяла следующую сигарету и начала копаться в сумке. Он это предусмотрел, взяв с собой ее спички из бардачка. Она ответила ему благодарной улыбкой. Ждала, пока он подаст ей огонь. Спичка загорелась, но она нечаянно задула ее. Петр сразу же зажег вторую. Лариса поправила берет и зашагала по тропинке, проваливаясь каблуками в песчаную почву. Она не принадлежала к типу женщин, соблюдающих этикет. За столом предпочитала дискуссии, лучше всего с водкой и до самого утра. Хождение по лесам должно было дать ей некие знания, которых она постоянно жаждала. В принципе, Петру самому было интересно, что же они ищут, а прежде всего, чего она еще не знает. Потому что со стороны казалось, кое-какое следствие по этому делу она уже провела.

— Люди рассказывали, что когда Марчук вернулся с войны, он был такой толстый, что едва проходил через дверь, — продолжала она. — Он разжирел до такой степени, что не мог завязать себе шнурки. Сам скажи, кто возвращался с войны в таком виде и так себя вел?

— Как?

— Ты ничего не знаешь! Хвалил все немецкое. Знакомых приветствовал криком: «Хайль Гитлер!» Не один раз его из-за этого забирала милиция, но все повторялось. Евреев он, конечно, ненавидел. Вроде как один человек, который с ним иногда выпивал, говорил, что Марчук мечтает опять, хотя бы один раз, опустить руки в человеческую кровь. Люди начали поговаривать, что Марчук был охранником в немецком лагере.

— Бред какой-то.

— Вовсе нет, — возразила она. — Веремюк проверил, что Ивана Марченко, помощника Демьянюка у газовой камеры в Треблинке, так и не нашли. Похожесть имени и фамилии, поведение Марчука показались ему подозрительными. Он объяснял мне, что вспомогательные отряды СС, держащие в руках варшавское гетто, или лагерные надсмотрщики набирались среди украинцев, но не исключено, что туда мог попасть и белорус с Полесья или, например, русский. Учитель немецкого пытался исследовать национальность Марчука и найти людей, которые знали его и могли бы что-то рассказать о его военном прошлом.

— Даже если и нашел, то особо рассчитывать на эти истории нечего, — скептически бросил Петр. — Время идет, доказательства, скорей всего, уничтожены.

— Но все-таки ему удалось найти в ЗАГСе свидетельство о браке с Ольгой Волосюк. Он добрался даже до священника из Дубич Церковных, который венчал их и крестил их дочь. Считается, что территории, прилегающие к Вельску Подляскому, населяют не белорусы, а украинцы. На это указывает диалект, на котором они говорят, обычаи, сохранившиеся по сей день. А деревни под Хайнувкой это другое.

— Ну и что? Какое нам дело до этого украинца? Даже если это потрошитель из Треблинки. Или помощник потрошителя. Мало было таких во время войны?

Лариса махнула рукой. Они дошли до скромного дома, огороженного щербатым забором, скорей всего довоенным. Окна в хате были выбиты, соломенная крыша провалилась. На трубе аист свил себе гнездо, которое сейчас пустовало.

— Вполне возможно, что во время войны Марчуку было достаточно осознания того, что он не католик. Кроме того, до оккупации он жил в Польше, потом стал гражданином Советского Союза, как моя семья, а потом Третьего рейха. Все это сильно усложняет определение национальности. Ольги Волосюк уже нет в живых, но Веремюк отыскал ее дочь. О первом муже своей матери она сказала ёмко: пьянь. Он жил с ними совсем недолго. Мать выгнала его и вышла замуж за другого. Отчим полюбил и воспитал ее. Биологический отец для нее не существует.

— Ну и правильно, — заявил Петр. — А что с Треблинкой? Она подтвердила, что он был там надзирателем, или нет?

— Она почти не помнит его. Он исчез в сорок третьем, оставил их без средств к существованию и появился после войны. Поселился тут. — Она показала на разваливающуюся халупу. — Якобы он рассказывал людям, что работал в гитлеровском лагере, но как все было на самом деле, никто не знает. В восемьдесят шестом году он явился, чтобы поговорить с Ольгой, но она не впустила его на порог. Он был пьяный.

— Ты приехала сюда, чтобы рассказать мне все это? — недоумевал Петр. — Почему мы не едем на вокзал?

— Ах, как тебе не терпится от меня избавиться, — сказала она. — Не выйдет.

Она толкнула калитку и вошла во двор, по пояс заросший ежевикой. Петр пытался остановить Ларису, чтобы она не порвала себе плащ, но, пройдя около метра, понял, что дальше кусты выкорчеваны и есть небольшая тропа.

— Марчук умер месяц назад в больнице под Белостоком, — негромко сказала Лариса.

— И слава богу, — прошептал Петр. — Больше ни одного поляка или еврея не прикончит.

— Он так и не признался. — Она повернулась к нему. — Не ответил ни на один вопрос о Треблинке, эсэсовцах, Демьянюке. Оставался тверд до самого конца. Но рассказал кое-что пану Кшиштофу. Кое-что, что должно быть тебе интересно, потому что касается твоего происхождения, истории твоей семьи и того, кто ты сам. Какую память предков несешь в своих генах. Думаю, что тебе следует об этом знать, дорогой «пан-босс-отец-директор».

Петр дернул ее за руку.

— Ты с ума сошла?

— Подожди, сейчас он придет. Не устраивай сцен.

— Могла бы и предупредить. Всю дорогу поешь мне рок-песенки, а теперь…

Он замолчал, потому что к хате вышел мужчина его возраста с лисьим лицом. Худощавый, в косоворотке, застегнутой по-крестьянски, на три пуговицы, расклешенной и не заправленной в штаны. На поясе у него был повязан свитер с погонами. На носу очки, а в руке полотняная сумка, из которой выглядывала бутылка молока.

— Петр Бондарук? — Он отряхнул штаны от опилок и муравьев. Должно быть, сидел на пне, пока ждал их. Скорей всего, слышал и часть их разговора. Мужичок протянул мягкую кисть. — А может, я должен обращаться к вам как к Петру Станиславовичу Галчинскому? Вам не показалось странным, почему Анеля, а тем более отец — Сташек, носили девичью фамилию дальней родственницы, Анастасии Бонды? Можно сказать, чужого вам человека. Бондарук — украинский вариант этой фамилии. Не более чем псевдоним, кличка, согласно тюремной номенклатуре, «-ук» же — это только этническая идентификация.

Петр оставался серьезным, несмотря на то что Лариса триумфально улыбалась, а пан Кшиштоф, видимо почуяв вознаграждение в виде толстой пачки денег, даже покраснел от удовольствия. Бондарук размышлял: сколько он попросит, в какой валюте и как долго будет его шантажировать? До смерти? Потом посмотрел на Ларису и подумал, что эта глупая гусыня, видимо, думает, что дело в идеологии.

— Вы здесь один? — спросил Петр так вежливо, как только мог.

— Один-одинешенек. — Веремюк кивнул. — Но если не вернусь, то мой друг, комендант из Вельска, знает, где меня искать и с кем у меня была назначена встреча.

Петр боковым зрением заметил циничную улыбку на лице Ларисы.

Веремюк покопался в сумке, вытащил цветной пластиковый пакет, а из него — сверток из черной ткани, которая когда-то была вышитой макаткой с религиозной цитатой. Видны были только четыре буквы. Учитель развернул ткань. Внутри была стопка старых документов.

— Перед смертью Марчук просил меня обнародовать это. Он ненавидел поляков, а точнее католиков.

— Так же как и вы? — Петр улыбнулся и осмотрелся. — Вылезайте!

Лариса крикнула. Петр остановил ее жестом.

— Ну! — крикнул он еще громче.

Он поднял руки. В ответ — тишина. Лис Веремюк все улыбался.

— Спокойно, Бондарук, — сказал он. — Я за тебя, если ты за нас. И пусть так все и останется.

Петр протянул руку к документам. Веремюк тут же завернул их и спрятал тряпку в сумку. Потом кивнул на Ларису:

— Хочешь знать, где лежит твой дед?

Та подтвердила.

— И я хочу этого, как ничего другого, — заверил хитрый лис, а потом обратился к Петру: — Настало время открыть место захоронения возниц, кацап. Довольно молчания.

Петр сел на пень, посмотрел на Ларису и Кшиштофа. Тяжело вздохнул, а потом покачал головой.

— Ведь люди знают, — пробормотал он. — Здесь нет никакой тайны.

Лис погрустнел.

— Как это знают? Кто знает?

— Все знают. Никому не надо обнародование этой информации. Зачем вы вмешиваетесь? Вы не здешний!

Учитель не ответил, Бондаруку этого было достаточно.

— Ты обязан сделать это, лях, — загорелся Веремюк. — На тебе лежит ответственность. Долгие годы ты притворяешься овцой в волчьей шкуре. Подсознательно платишь за грехи отца.

— Он прав, — вмешалась Лариса. — Тебя послушают. Общество, власти. Кто-то должен начать говорить.

Петр прервал ее:

— Вы то ли донкихот, то ли просто дурак. Народ не хочет ничего знать. Ни польский, ни белорусский. Возвращайся-ка, пан, домой. Где ты живешь? Силезия? Варшава? Туда уехало много семей. Сейчас они чистокровные поляки.

Но Веренюк не слушал.

— Это вы так считаете, — уперся он. — Люди хотят знать правду. Сейчас идут работы по созданию специального института. Туда будут переданы все материалы, полный архив преступлений против польского народа. Вся наша память: гордая и постыдная. Все поколения будут знать, и каждый сможет заглянуть в прошлое.

— Что за бред! — Петр махнул рукой. — Что было, то прошло. Посмотрите вокруг. Для людей только бабки имеют значение. Им не нужны доказательства нанесенного урона и растравление старых ран. Пройдитесь по здешним деревням. Последние живущие молчат, их дети ничего не знают. Благодаря этому они в безопасности. А ваша власть будет защищать меня до последнего, потому что это я посадил их в заветные кресла.

— В какие? — удивился Веренюк.

— Старосты, мэра, коменданта полиции, директора белорусского лицея, даже директора Дома культуры. Не считая бизнесменов. Одни получили имущество в личное пользование, другим я одолжил денег. Они до сих пор выплачивают долги. И ни один не станет кусать руку кормильца.

— До поры до времени, — пробормотал Веремюк. — До поры. Чиновники тоже двинутся на тебя с кинжалом. Только покажи им, что у тебя на удочке. Леска порвется, и пойдешь на дно. Слишком крупная рыба.

Петр медленно протянул руку. На этот раз он получил сверток. Развернул и начал читать фамилии. Их было семь.

— Это не все, — сказал он. — Возниц было пятьдесят человек. Люди из Пухал вам не сказали? У вас в руках только козыри, касающиеся совета.

— Какого еще совета? — повернулась к нему Лариса. Она первая решилась задать вопрос, хоть Веремюк также с трудом скрывал конфуз. — Значит ли это, что все власть имущие города — потомки убитых?

— Те, кто сохранил молчание и остался здесь. Те, кто не хотел, уехали либо уже мертвы.

— Мертвы?

— И такое бывало, — признал Петр. Он подержал документы возниц в руке, а потом вернул Веремюку. Он был явно разочарован. — Деньги, как я уже говорил. Люди сыты по горло нищетой. Капитализм дал им возможность разбогатеть. Хорошая машина, квартира с центральным отоплением и постоянная работа компенсируют моральные недостатки. Никого не интересуют какие-то там национализмы. Молодым наплевать на различия в происхождении. Экуменизм, толерантность. Достаточно почитать предвыборные лозунги.

— Нет никакого совета справедливых, — все еще боролся Веремюк. — Это не вестерн.

Петр усмехнулся.

— А кто правит в этом регионе? Кто тут староста? Мэр? Кто его туда усадил? Ты уверен, кацап, что комендант из Вельска уже не поставил на тебя ловушку? У тебя в руках взрывное устройство, а ты понятия не имеешь о пиротехнике. У тебя жена, дети, родственники. Тебе их не жаль? Бурый тоже не был убийцей. Он только выполнял приказы.

— С этим я не соглашусь.

Петр поднял руки, будто сдаваясь.

— Это спорный вопрос. Он не имеет отношения к делу.

— Имеет! — крикнул Веремюк. — Ключевое.

Какое-то время он сомневался, продолжать ли дискуссию, но в конце концов просто спрятал сверток в сумку.

— Мне не нужны деньги. Только правда. — Он поклонился Ларисе и Петру. — Я добьюсь, что место этого захоронения станет общеизвестным. Еще увидимся.

— Не думаю, — буркнул Петр и крикнул: — Будьте осторожны, мой вам совет.

Они остались одни. Петр спрятал лицо в ладонях.

— Вось i маеш сваю вайну. Довольна?

* * *

Неделей позже Лариса вломилась в кабинет директора «Нью Форест Хайнувка» заплаканная и красная от бешенства. Петр сидел за своим столом, окруженным наградами, которые фабрика заработала во времена ПНР, а потом при встающем на ноги капитализме. Статуэтки и дипломы, однако, не производили такого впечатления, как голова зубра в натуральную величину, на которую сейчас пялился жирный лысый дядька. Он занимал почетное место прямо напротив директора. С обеих сторон стула свисали его внушительные ягодицы. Он словно сидел на детском стульчике в детском саду, хотя находился не в игровой комнате и больше не ходил в старшую группу.

— Можно тебя на пару слов? — не очень вежливо бросила Лариса. Цветное платье закружилось, показывая подвязки чулок. Она тут же одернула юбку. — Это срочно.

— Пан Влодек как раз открывает мне тайны креативного бухучета, душа моя, — очень спокойно ответил Петр и приклеил к лицу симпатичную улыбку, предназначенную для ежемесячных визитов в школах и управах, где он любил поиграть в мецената культуры и благотворителя детских домов. — Мы на этом хорошо заработаем, а пан Влодек получит немалые комиссионные. Это довольно важно для нас. Полчаса, не больше. Не правда ли? — обратился он к откормленному бухгалтеру, а тот в ответ старательно закивал и тут же смерил Ларису плотоядным взглядом из-под очков.

— Мне надо с тобой поговорить сию секунду! — уперлась Лариса.

Ее тон развеселил Петра. Он представил себе, как она сейчас топнет ногой, словно капризный подросток.

— Не то начну говорить при этой свинье.

Бухгалтер начал судорожно хватать воздух.

— Пан Влодек, — обратился Петр к подчиненному. — Спуститесь, пожалуйста, в столовую и отобедайте за счет фирмы. Я вызову вас через секретаря. Женщины, как известно, обожают устраивать сцены. Простите, пожалуйста, мою невесту. Иностранка. Горячая кровь бурлит. Я позволю себе избавить вас от этого аттракциона.

Бухгалтер начал в спешке собирать документы, но все валилось из рук. Он был явно возмущен, но статус и служебные отношения не позволяли ему ответить на оскорбление.

— Простите, — еще раз попросил Петр и жестом показал, что можно оставить бумаги. — Мы скоро продолжим.

Когда дверь захлопнулась, Петр указал Ларисе на кожаное кресло, но она заняла место, нагретое бухгалтером, чтобы лучше видеть его лицо.

— Он мертв, — прошипела она. — Что ты с ним сделал?

— С кем? — искренне удивился Петр.

— С Веремюком. Сегодня детям в школе объявили, что у них будет новый учитель. Пока классное руководство взял на себя Анатоль Пирес, первый директор лицея. Говорят, что он сразу отпустил учеников по домам.

— Ausgezeichnet[14], — пробормотал Петр и задумался. — Наверное, детишки рады.

— Похороны послезавтра. Сначала вскрытие, но город уже гудит, что покончил с собой. Якобы его уволили по статье, а неделю назад потеряла работу его жена. Они остались без средств к существованию. Уже месяц никто не брал его на работу. Даже на пилораму. Тебе что-нибудь об этом известно?

Петр сделал глоток холодного чая. Несколько капель упали на бумаги бухгалтера, когда он ставил стакан на блюдце. Он вытер их рукавом.

— И что?

Лариса направила на Петра указательный палец.

— И это твоих рук дело!

Он отвернулся к окну.

— Дура.

— Да, я была дурой. Была дурой, что поверила тебе. — Встала. — Я возвращаюсь домой.

Он нахмурил брови, потер покрасневшие веки.

— Как хочешь.

Лариса остановилась. Сузила глаза, сгорбилась, принимая боксерскую стойку. Следовало признать, что выглядела она более чем привлекательно.

— Ты не останавливаешь меня?

— Я тебе ничего не обещал.

— Вот именно. Я тебе только для голодных сказок была нужна. Для удовольствия.

— Ты не жаловалась, насколько я помню, — парировал он, но она не слушала.

— А сейчас, когда мне некуда деваться, — протяжно произнесла она. Петр ненавидел, когда она начинала давить на жалость. В ее голосе четко прослушивалась восточная певучесть. — Ведь там, в Беларуси, я спалилась.

Она чуть не плакала, с трудом сдерживая слезы.

— Кому ты там нужна, Лорик, — жалостливо шепнул он. Подошел, привлек ее к себе, воспользовавшись эффектом неожиданности и силы. Она пыталась отпихнуть его, но он держал ее, как в тисках. Его ладони крепко вцепились в ее худые плечи. Он знал, что будут синяки. Они очень легко появлялись на алебастровой коже. Он говорил нежно, но содержание высказывания отличалось от тона: — Никто тебя, душенька, не ищет. Никому ты не нужна. И никому не выгодна. Ни там ни здесь. Куда ни сунешься, только набиваешь шишки. Ты сама призываешь грозу и удивляешься, что гром гремит. А это всего лишь обычная молния. Пока еще очень далеко от тебя. Я говорил, не вмешивайся. Оставь все это. Пусть другие лягяются с лошадьми. Фонд — мираж, мы оба это знаем. Если уйдешь — погибнешь. А мальчику нужен дом. Он такой милый малыш, твой Фиончик.

Лариса перестала сопротивляться. Почувствовав, что она обмякла, он ослабил хватку.

— Кто ты вообще?

— Сын предателя и помощника военных преступников, — подтвердил он. — Убийца, если тебе от этого станет легче, тоже. Рецидивист. Ты этого хотела?

Из ее глаз тут же полились слезы. Она не поверила ему. Он удивился.

— Я полюбила тебя за отвагу. Положила на чашу весов свою жизнь, честь, доброе имя. А ты меня отталкиваешь. Ты даже толком не трахнул меня. Я не нравлюсь тебе или как?

Он отвернулся.

— Не путай сексуальность с любовью, это разные вещи.

— О чем ты говоришь?

— С большинством людей, которых я любил и люблю, у меня не было сексуальных отношений, и наоборот. Секс не всегда означает любовь. Скажу больше, это случается очень редко.

— Так значит, ты меня все-таки любишь?

Он замялся.

— Ты мне нравишься, — ответил он. — Я доверяю, забочусь о тебе, как о жене. Этого мало?

Она опять начала извиваться. Не такого ответа она ожидала.

— Я доведу до вскрытия этой могилы, — гневно заявила она.

— Веремюк тоже так говорил. И ему свернули шею.

— У меня получится обнародовать это, — уперлась Лариса и попросила: — Просто помоги мне немножко. Капельку. Одна из жительниц этих деревень, кажется, Залешан, вела секретные записи, основанные на разговорах с отцом и дядькой. Эти бумаги были у Веремюка. А теперь, наверное, улетели с дымом. Но я найду ее и заставлю говорить.

— Прекрати! — Он закрыл ей рот ладонью. На этот раз ей удалось вырваться.

— Раз так, я сама это сделаю. Ты меня не остановишь.

Он только махнул рукой.

— Городская заскучала. Займись нормальной, тяжелой работой, и у тебя пройдет охота воевать. Может, займешься экспортом нашей мебели? Никто здесь так хорошо не знает английский. Как тебе такое предложение, моя ты прекрасная, молодая и образованная любимица?

Она нанесла удар без предупреждения. Открытая ладонь отпечаталась на его щеке. Он растер место удара. Она же была в ужасе от того, что только что сделала.

— Я так понимаю, что предложение принято, — шепнул Петр.

— При условии, что ты поможешь открыть правду. Для родины, для народной памяти.

— Ты делаешь это для себя, — с отвращением заявил он ей. — Тебе надо на ком-то отыграться. За неудавшуюся жизнь, за потерянную молодость. Да. На муже — не получилось, потому что папашка сделал ребенка и отказался от него, а сам теперь неизвестно где и наплевать ему на твое бешенство, потому ты и жаждешь отомстить врагам выдуманной родины. Но это твоя личная вайна. Вайна, в которой ты одержишь победу.

— Я съезжаю, — перебила она его, стараясь любой ценой заткнуть ему рот. И заорала: — Не хочешь быть со мной, ну и не надо! Я не стану выпрашивать любовь!

— Это работает в обе стороны. Советую подумать.

— Поехали, — приказала Лариса. — Я хочу поклониться убитым.

Он улыбнулся и недоверчиво покачал головой.

— Ты ничего не понимаешь. Лучше не знать. Можешь слышать, подозревать, анализировать доказательства, но это не надо видеть. Так, как со снежным человеком. Чего глаза не видят, сердцу не жаль. Это знание очень дорого и тяжело. Тебе все еще хочется играть с динамитом? Тому хитрецу это стоило жизни.

— Ты говорил, что не имеешь с этим ничего общего.

— Потому что так и есть. Человечек сцепился с чудовищем, но не владел оружием, чтобы дать отпор, когда тому захотелось крови. Даже я не вхожу в этот лабиринт. Пока Минотавр в крепости, никому ничего не угрожает.

— Никому?

— Поколение наших отцов хочет забыть, дожить свои дни спокойно. Мы боимся. Наших детей это не интересует. Может, наши внуки почувствуют потребность реконструировать национальную самоидентификацию. Я тогда уже буду стариком, и мне будет все равно. Тогда придет время раскрыть секреты, а следом явятся месть и прощение. Разделение на своих и чужих, марши и транспаранты. Когда виновные помрут, а невиновные совершат бескровную месть, твоя мечта исполнится. Мир снова очистится. Но не сейчас. Таков порядок вещей.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что если начнешь копать, то встанешь с чудовищем лицом к лицу. Одна. Слабая. Без союзников. Без крыши. Одного меня недостаточно, чтобы охранять тебя. Не потому, что я не хочу, я буду пытаться. Можешь рассчитывать на меня. Потому я покажу тебе это место. Если хочешь, если решилась, то идем. Тебе незачем портить кровь жителям этих деревень. Подвергать опасности и их, и себя.

Она смотрела на него с любовью и преданностью, после чего бросилась в объятия.

— А если со мной что-то случится, то не бросай Фиончика.

— До конца моих дней. — Он погладил ее по голове. — Жизнь за него отдам, если потребуется. Ни один волос не упадет с его головы. Хлеб, мясо и мед у него всегда будут. Это я могу тебе пообещать. Вайна его не коснется. Он не захочет помнить.

— Но я хочу! — расплакалась Лариса. — Я хочу похоронить деда.

— Янке Шафрану уже все равно. — Он взял ее за руку. — Начни работать у меня.

Она согласно кивнула. Петр обрадовался, понимая, что она будет воевать на его стороне. Вместе они выиграют не одно сражение. За правое дело, которое никогда не девальвирует, — имущество.

— У тебя есть эти документы? — робко спросила Лариса. — Я хочу удостовериться, что он точно там. Лежит ли он в той могиле недалеко от Старых Пухал.

Петр напрягся, понимая, что не сможет спасти ее. Эту девицу так и тянуло куда не надо, с тех пор, как она родилась. Она всегда делала неправильный выбор. Даже если перед ней было десять путей, она выбирала самый трудный из них. Он хотел сказать ей: «Беги. Найди себе кого-нибудь. Забудь меня» — но сказал совершенно другое:

— К сожалению, нет. Это единственная загадка, которая меня сейчас интересует. Тот, в чьих руках сокровище Малой Беларуси, сейчас раздает карты в городе. Я бы отдал половину того, что имею, за это знание. Но вскоре правда выйдет на свет божий. Мы узнаем об этом, как только прольется кровь.

* * *

Хайнувка, 2014 год

Из носа Романовской хлынула кровь, когда она нагнулась, чтобы поставить в машину последнюю коробку, вынесенную ночью из квартиры профайлера. Кристина понимала, что это от переутомления. Ей всегда требовалось сна больше, чем среднестатистическому человеку, — девять, иногда даже десять часов. Она считала, что три «С», то есть сон, секс и спокойствие, являются гарантией красоты и замедляют процесс старения лучше самых дорогих косметических процедур. Сейчас, когда в городке стало происходить все это, она спала максимум по четыре часа. Сегодня тоже вряд ли у нее получится лечь пораньше. Ее ждала ночь, проведенная на ногах. Доман выехал за город, чтобы показать дорогу Губерту Мейеру, психологу из Катовиц, который блуждал по приграничным дорогам уже более двух часов.

Сегодня утром она была в подвале на Пилсудского и перенесла документацию всех дел к себе в багажник. Только сейчас она заметила, что Блажей по ошибке забрал из теткиной квартиры какую-то картину. Видимо, она валялась среди бумаг. Кристина хотела было бросить ее на заднее сиденье, чтобы сразу отвезти назад в квартиру, прежде чем туда придут криминалисты, но ради интереса перевернула подрамник и застыла.

На портрете была изображена Залусская. Саша лет пять, может, десять назад. Но без сомнений, это она. В нижнем углу Романовская заметила монограмму «Лу» и надпись: «Для Милены, на 29». Дрожащими руками она положила портрет на капот и подумала, была ли она права, защищая эту женщину. С тех пор как появилась в этом городе, Саша только и делает, что набирает штрафные очки — это неоспоримый факт. Коллеги предполагали, что ее целью могло быть не раскрытие дела, а, наоборот, создание помех следствию. Знания в области криминалистики у нее были, потому ее допустили к части материалов. И надо признать, что ей это прекрасно удалось.

До вчерашнего дня она была союзником Залусской. Не далее как на сегодняшней планерке комендантша убеждала всех, что Залусская просто невезучая. Но сейчас Кристина почувствовала дрожь беспокойства, которая постепенно превращалась в парализующий страх. У нее промелькнула мысль, что профайлер появилась в их городе неслучайно, слишком много мелочей указывало на это. Не исключено, что ее рассказы о ненависти к Лукасу Поляку — это байки про белого бычка, а на самом деле она все еще влюблена в него. Она, по сути, не сделала ничего, чтобы найти преступника, несмотря на то, что знала его лучше, чем кто-либо в этих краях. Но если Залусская действительно приехала, чтобы освободить Поляка и помочь ему бежать, за это влетит всем.

Хуже всего, что Романовская согласилась дать незнакомой женщине все документы, думая, что та просто не соблюдает субординацию, эдакий детектив-бунтарь, и это оказалось ошибкой. Ее поручитель Роберт Духновский тоже не приехал. Не сдержал слова и не привез Бондарука из Гданьска. Никто из коллег до сих пор так и не понял, зачем он подался туда. Теперь они казнили себя, что не задержали его сразу. По крайней мере, в бумагах было бы все чисто. Но ведь сама прокурор тогда решила, что нет никаких оснований.

Директор «Нью Форест Хайнувка» молчит как рыба. Сегодня утром он сам пришел в участок. Отказался от дачи показаний, хотя подтвердил, что это он, лично, доставил оба черепа в места, из которых они были переданы в полицию. Зачем? Не сказал. Откуда Залусская знала об этом? Они разговаривали? Он не отрицал. Но ведь это она первой выдвинула такую версию. Бондарук не сказал больше ни слова. Он вызвал адвоката и вежливо попросил арестовать его. Только благодаря его статусу и звонку старосты Адама Гавела определились с суммой залога и выпустили его из участка в сопровождении Джа-Джи. Он обещал являться по первому требованию следователей. Говорят, что на работе сегодня его не видели. Засел дома, на звонки не отвечает. Его домработница заявила, что он точно никуда не поедет, потому что не бреется, пьет и ходит в пижаме. Связь с ним есть только у Джа-Джи. В чем тут, черт побери, дело?

Романовская решила, что больше не должна обеспечивать крышу гданчанке. Поэтому попросила, чтобы криминалисты осмотрели квартиру, в которой та жила. Теперь ей следовало рассматривать все версии, а Залусскую как можно быстрее отстранить от расследования, пока не станет слишком поздно и ей не придется заплатить за наивность своим креслом. Она собиралась показать портрет Доману и совместно с ним определить дальнейшие действия. Если возникнет необходимость, то в ее столе предостаточно документов для того, чтобы посадить Залусскую в обезьянник и свалить на нее вину за ошибки в следствии. Для начала хватит нелегального ношения оружия. Комендантша не собиралась больше ждать. Она смахнула пыль с заполненных бумаг и сожалела лишь о том, что вернула Залусской пистолет. Это был самый глупый поступок из всех. Но и без него у Кристины проблем хватало.

Она села за руль и включила радио «Рацыя». Передавали какие-то фольклорные припевки, а следом рок-баллады на языке «бацьков» Джа-Джи. Наверное, концерт по заявкам. В перерыве Лукас Степанюк объявил свою авторскую программу, гостем в которой будет Ежи Калина, автор фильма «Сейбiт»[15], о Дорофее Фионе, который в деревне Студзиводы основал Музей малой родины. Романовской очень нравились культурно-общественные эфиры Степанюка, но слушать о белорусских активистах, фольклоре или большей значимости православной веры по сравнению с католической сейчас у нее не было сил. В последние пару лет брака они беспрерывно ругались из-за этого с Джа-Джой. Он обвинял ее в расизме, когда она говорила, что нарочитая белорусская «народность» причиняет вред этой культуре. На канале «Белсат», единственном независимом телевидении этого народа, должны показывать не только бабок в вышитых костюмах и попов, а говорить об обычных, злободневных делах. Это так же, как с сексуальными меньшинствами. Участники гей-парадов с розовыми перьями в заднице бросают тень на тех же открытых гомосексуалистов, которые не эпатируют своей сексуальностью и не выходят с транспарантами. Живут, как все, не афишируя, с кем спят, потому что это личное дело каждого. А когда она, плюс ко всему, заявила супругу, что плевать хотела на «угнетенный поляками белорусский народ» и его утомительные рассказы о крапиве, листьях и зорях над лугами, он предложил разъехаться. Дальше — хуже. На заседаниях по бракоразводному процессу он не появлялся, поэтому ей пришлось подлить масла в огонь. Когда они однажды встретились на работе, она не смогла промолчать:

— Меня тошнит, когда ты смешиваешь наши отношения и национализм, опять возвращаясь в девятнадцатый век, вместо того, чтобы взглянуть на свою национальность с точки зрения космополита.

Тогда наконец он явился в суд и согласился на развод по желанию обеих сторон, хотя, когда они выходили, признался, что все еще ее любит. Она ответила, что любовь все искупляет, и пошла прочь, потому что чувствовала, что расплачется. Потом они беседовали только на службе, но и там Джа-Джа не забывал национальный вопрос.

— Чистой крови не бывает, — убеждала она бывшего мужа. — Если проверить корни любого из твоих предков, окажется, что в твоих венах течет кровь многих народов. Мы все многонациональны.

Поэтому, услышав по радио характерный звук аккордеона, на фоне которого хор «Рэчанька» завел песню о реке, которая никогда не выйдет замуж, со злостью переключила канал. Это ей слишком напоминало индоктринацию времен супружества.

На радио «Зет» как раз передавали о розыске Лукаса Поляка, уже прозванного СМИ копикейтом Красного Паука. Потом вставили мини-репортаж и реплики местных жителей в прямом эфире из городка, облюбованного людоедом. Они даже добрались до больницы, где лежала без сознания выжившая Кинга Косек, официантка из пиццерии «Сицилиана». Все рассчитывали на то, что девушка выйдет из послеоперационной комы, узнает преследователя и даст показания. У больницы дежурила толпа журналистов общенациональных СМИ, которые, из-за отсутствия сенсации получше, пугали поляков орудующим на Подлесье каннибалом. Версия основывалась на нападении на молодую официантку. Преступник буквально вгрызся девушке в плечо. У следственных органов были его ДНК, след укуса, а также много других следов, которые наверняка позволят идентифицировать злоумышленника. Пока же, несмотря на то что на ноги были поставлены все полицейские, военные и волонтерские службы, поиски успехом не увенчались. Камера предварительного заключения трещала по швам от подозреваемых, потому что местные доносили один на другого, но ни один из задержанных не подходил по форме челюсти.

Романовская боялась, что в этой неразберихе преступнику удастся сбежать из района. Это точно был не Лукас Поляк. Его они исключили с самого начала. Журналистам они пока это не сообщили, чтобы не «хвастаться» тем, что нераскрытых дел у хайнувской полиции пруд пруди, а обвинения никому до сих пор не предъявлены. И, как всегда, чем меньше они говорили, тем больше деталей придумывали сами люди. История обрастала подробностями, как снежный ком. Говорили, что людоед собирался сожрать белоруску живьем. Появились споры относительно национальных конфликтов. Вспоминались свастики на стенах и скандал по поводу Ромуальда Раиса — Бурого. Романовская понимала, что таким образом люди стараются побороть страх, и это будет продолжаться до тех пор, пока извращенец не будет пойман. Она и сама уже не знала, скольких преступников они ищут. Злоумышленник один или их целая банда?

Кингу Косек все любили и очень хорошо характеризовали. У нее практически не было врагов. Поэтому идеологический мотив рассматривался очень серьезно. Она состояла в «Православном братстве». Принимала участие в обрядах перед свадьбой Бондарука. Была членом «Союза польских белорусов», а в студенческие годы активно работала на белорусских националистов. Ее видели с разыскиваемой Ивоной Бейнар до похищения, и казалось, что девушки были в хороших отношениях. Полиция не могла исключать, что она что-то знала о похищении невесты и поэтому стала жертвой нападения. Польских националистов уже просветили насквозь, но было заранее ясно, что они обеспечивают алиби другу другу. Свой покрывал своего, и следователи не могли пробиться сквозь стену молчания. Так что этот путь мало что дал.

Тем временем местные передавали из уст в уста, что уже многие годы в Хайнувке пропадают молодые женщины. Радиожурналист тут же выдвинул гипотезу о том, что людоед, скорее всего, съедал их и потому тела не найдены. Фоном для этой провокации пустили музыку из фильма ужасов. Романовская представила себе выражение лица пресс-секретаря белостокского управления, который взял на себя контакт со СМИ. Как видно, он справлялся с задачей не лучше, чем их Ирена Куптель, которая, по крайней мере, была знакома с местными журналистами и знала, что и кому можно сказать. Тем временем поляки из других районов страны потеряли голову от хайнувского Ганнибала Лектера. По Фейсбуку кружили группы поддержки Красного Паука, биографию которого тотчас откопали, словно из-под земли. А работы Лукаса, бывшего любовника Залусской, запредельно поднялись в цене. Великолепного подозреваемого разыскивал весь популярный сайт знакомств darling.pl.

Романовская уже собиралась выключить радио, но передумала, потому что журналист, борясь со смехом, зачитал лимерик, который со вчерашнего дня кружил по Сети:

Жил в Хайнувке один каннибал,

И обеды он сам добывал.

Раз, наткнувшись на труп,

Он сломал себе зуб.

«Мне б невесту!» — вскричал каннибал.

«Семьдесят тысяч лайков! — прокричал ведущий, заканчивая репортаж от стен хайнувской больницы. — Наконец городок на краю Беловежской Пущи дождался славы».

Романовская, причмокнув, выключила радио и припарковалась возле участка.

На крыльце ее ждала Саша. В руке она держала свой облепленный детскими наклейками ноутбук и несколько листов бумаги, которые вручила комендантше вместо приветствия. Кристина с трудом выдавила из себя крупицу заинтересованности.

— Планерка была утром. Ты опоздала на какие-то восемь часов, — произнесла она и оглянулась, не оставила ли на заднем сиденье что-нибудь, что Залусской видеть не обязательно. Она надеялась, что Саша еще не знает, что ее отстранили от следствия.

— Мне надо было восстановить данные. — Она показала компьютер. — Ваш человек хорошо справился. Прочитай сейчас.

Романовская и не думала выполнять просьбу профайлера, но документ взяла и сунула под мышку, потом, молча, подошла к стойке дежурного, приложила к двери магнитную карту и вошла в коридор. Саша шла за ней след в след. Когда дверь захлопнулась прямо перед ее носом, она с укором взглянула на дежурного. Тот, так же как и Романовская, не смотрел в глаза Залусской.

— Пожалуйста, прочти это, — повторила Саша. — Я сидела над этим весь сегодняшний день.

— Обязательно. На досуге, — пообещала Романовская и быстро исчезла за стеклянной дверью участка.

Саше стало обидно. Она поняла, что следствие проигнорирует ее заключение. Залусская вышла на улицу и, прикрыв глаза, подставила лицо солнцу, чтобы хоть немного абстрагироваться от дела. В этот момент она услышала писк колес, после чего из остановившегося внедорожника вышел немолодой мужчина в очках. Обойдя машину, он взял с заднего сиденья кожаный портфель и рулон картона, перетянутый резинкой, потом направился к дежурному. Саша размышляла, не тот ли это знаменитый Мейер, но он не походил на полицейского. Домана тоже не было поблизости. Для журналиста у человека был слишком умный взгляд. Кроме того, не хватало нездоровой уверенности в себе, свойственной представителям массмедиа.

Она успела выкурить сигарету, когда дежурный спровадил гостя, как только что ее саму. Визитер встал возле нее на верхних ступенях крыльца. Всем своим видом он демонстрировал разочарование. Значит, она была, как минимум, наполовину права — профайлера бы впустили. Ей стало жаль его. Они оба оказались в одинаковой ситуации. Посмотрели друг на друга и отвернулись. Ей понравилась его недоверчивость. Значит, это не репортер. Если бы он им был, то сразу попытался бы что-нибудь из нее вытянуть. Не местный, Саша сразу это почувствовала. Ей даже не нужно было смотреть на номера его машины. Он здесь не живет и родом тоже не отсюда.

— Вы из Варшавы?

— Это машина жены. — Он бросил взгляд на ее гипс. — Вы принимали участие в демонстрации?

— Не знаю, какую именно вы имеете в виду. Последнее время здесь много чего происходит. Но если вы планируете возвращаться в столицу, то я охотно присоединюсь к вам. Моя машина никуда не годится.

Она показала на опечатанный голубой «фиат» на парковке рядом. В этот момент из участка выбежало несколько полицейских в боевых мундирах. Они заскочили в микроавтобус и с сиреной сорвались с места. Следом вышли несколько сотрудников в штатском, которых Саша помнила по планеркам. Среди них был сын Романовской. Он молча прошел мимо Саши и сел в полицейскую машину без опознавательных знаков. Кроме него, оперативников среди вышедших не было. Видимо, шло совещание. Не исключено, что Мейер уже в участке.

Тем временем очкарик понял, что Саша — не сотрудник местной полиции, и сразу потерял к ней интерес. Он снова пребывал в своем мире. Сашу осенило. Это ученый! Мелькнула мысль, не позвонить ли профессору Абрамсу.

— У меня еще есть здесь несколько дел.

Он попрощался и быстрым шагом направился к автомобилю. В его исполнении это было похоже на поступь жертвы анемии. Прежде чем сесть за руль, он положил рулон на заднее сиденье, снял пиджак, вывернул его и аккуратно повесил на плечики за сиденьем. Полицейские машины уже исчезли из поля зрения. Очкарик потерянно глядел на пустую улицу.

— Вы не знаете, где находится местная водонапорная башня? — крикнул он Саше, потому что кроме нее на улице Армии крайовой не было ни души.

— Я вам покажу.

Она бесцеремонно заняла место пассажира. Все произошло меньше чем за полминуты, в связи с чем новоприбывший не успел отказаться от ее сопровождения. Саша уселась и улыбнулась тому, что, по крайней мере, выберется из этой дыры. Все равно делать ей здесь было уже нечего. Раз им не нужна ее помощь, пусть разбираются сами.

— Чем вы занимаетесь? — спросила она, когда он медленно выруливал задним ходом.

Поскольку он, похоже, был в шоке или, возможно, даже опасался, что попал в лапы психопатки, Саша протянула руку и представилась. Он облегченно вздохнул, услышав, что Залусская — полицейский эксперт. Да, она слегка приврала. Но один небольшой обман никак не повлияет на ситуацию. В ответ он дал ей визитку, стопка которых хранилась в пепельнице, не используемой по назначению. Его фамилия — Антон Чубайс — ничего ей не говорила. Профессора это явно укололо.

— Я психотерапевт, — пояснил он. — Лучший в этом регионе.

— О! — выдавила она что-то наподобие респекта. Получилось так себе. Залусская решила пошутить, но только ухудшила дело. — Во сколько вы возвращаетесь в страну? Я уже сыта по горло экскурсиями по другую сторону Буга.

— Может, во второй половине дня, — неопределенно сказал он. — А может, побуду здесь еще какое-то время.

— Что вас сюда привело?

— Я лучший психотерапевт Подлясского воеводства, потому что единственный. Единственный в этом регионе пропагандист психоанализа Лакана. — Он хрипло засмеялся, и Саша тут же пожалела, что села в его машину. Теперь она уже не знала, кто был более неуравновешенным: она или этот пан Фрейд. Особенно, когда он добавил: — Я разработал авторский метод родовой трансгенерационной передачи, проще называемый генограммой. Это что-то вроде генеалогического древа. Он иллюстрирует связи и отношения между родственниками, но концентрируется на представлении о жизни в семье, которое данный человек получил от своих родителей, указывая на предположительные причины его настоящего жизненного статуса. Довольно полезный инструмент в психотерапии. Особенно в моей, авторской версии, показывающей, что история — это психоанализ и наоборот.

— И кого вы уже подвергли данной терапии?

— Прошу меня извинить, но я не могу называть фамилии пациентов, — объяснил он, и тут же, моргнув, а может это просто был тик, добавил: — В основном, это публичные люди.

— Здесь все очень публично, понимаю, — поддакнула Саша, что очень развеселило профессора, поэтому она назвала первую фамилию, которая пришла ей в голову: — Петр Бондарук?

Чубайс сразу стал серьезен.

— Нет. Его партнерша. Она попала ко мне после расставания с мужем.

— Все женщины Бондарука мертвы, кроме одной, — рискнула Саша. — Значит, речь о Дуне Ожеховской?

Она заметила уважение в глазах профессора. Начав говорить, он перешел на шепот. Глаза его выражали сумасшествие в чистом виде, характеризующее гения либо диагностированного психа.

— Мне нужно срочно поговорить с кем-нибудь из полиции. У меня есть информация, которая поможет разгадать загадку преступлений, в которых подозревается директор паркетной фабрики.

— Бондарук пока лишь подозреваемый. Ему не предъявлены обвинения.

— Вы ведете расследование?

— Следствие, — поправила она его. — Уже нет. Я только что закончила свою миссию и могу возвращаться домой.

— В следствии наверняка есть ошибки. У вас не было полных данных.

— Неужели?

— Вы знали, что у Петра Бондарука только один биологический сын? Это Ежи Ожеховский, жених Ивоны Бейнар, на которой вместо него женился Бондарук?

Саша не смогла скрыть удивление. Это представляло совсем в другом свете дело похищения Ивоны, а также давало мотив матери Ожеховского.

— Значит, нет, — констатировал Чубайс. — Вам следовало докопаться до этой информации. Насколько мне известно, она не является секретной.

— Здешние не очень доверяют чужакам.

— Мне это знакомо. — Психотерапевт кивнул. — Поэтому я советовал бы поговорить с паном Петром. Меня он в дом не впустит, но женщины ему всегда нравились. А вы женщина.

— Что вы говорите.

— Но я должен уточнить. Генограмму заказала у меня не пани Ожеховская, а пани Прус. Местный психиатр. Коллега. Я уже много лет считаюсь ее супервайзером.

— Она тоже была связана с директором?

— Совсем наоборот, — парировал он. — У меня есть основания предполагать, что она врала. Я пытаюсь лишить ее права на профессиональную деятельность.

— Почему? — удивилась Саша, едва скрывая удовлетворение от услышанного.

— У нее серьезные нарушения психики. Она сама должна лечиться.

— Что с ней?

— Извините, но это врачебная тайна.

Они подъехали к водонапорной башне. Строительных лесов уже не было, и глазам толпы зевак открылось огромное граффити, изображающее «проклятых солдат». Дорогу местным чиновникам перекрыла группа мужчин с транспарантами «Польша для поляков».

* * *

Марианна Мацкевич сняла кастрюлю с плиты, пока суп не закипел. Она выглянула в коридор и с укоризной посмотрела на разбросанные по полу вещи. Посередине возвышалась гора обуви, совершенно новых костюмов и пальто, а также книги, диски с музыкой и фильмами. В коробках у стены стоял так и не распакованный за многие годы старый фарфор, статуэтки и ценная во времена ПНР коллекция чешского богемского стекла.

Петр Бондарук в тапках, пижамных брюках и видавшей виды толстовке стоял на стремянке и подбрасывал в кучу очередные предметы. Час назад он заявил Марианне, чтобы она выбрала себе что-нибудь из его имущества, потому что уже сегодня вечером все это окажется в мусорном баке, поскольку он не желает, чтобы в случае его смерти кто-нибудь из его наследников пользовался его вещами, хоть бы и алюминиевой ложкой. Помощница уже много лет спокойно переносила его мании и депрессии, поэтому сейчас только кивнула, дав понять, что приказ принят к исполнению. Но поскольку хозяин требовал вербального подтверждения, заверила, что заберет все, а то, что ей самой не пригодится, раздаст родственникам и знакомым. В случае чего, городской хоспис с удовольствием заберет мужскую одежду и обувь.

— Ни одна из этих вещей не пропадет, — уточнила она гробовым голосом.

Петр глотнул травяного чая из стакана, который она ему подала, а потом закурил очередную сигарету, предварительно отломив от нее фильтр. Шарлотка на блюдце так и осталась нетронутой. С момента возвращения из участка он совсем ничего не ел, но, несмотря на это, Марианна в установленные часы накрывала на стол. Потом она уносила еду и уже даже не решалась комментировать, до чего может довести голодовка человека его возраста. Он бы все равно не послушал.

Помощница как раз наливала в супницу горячий суп, когда раздался звонок в дверь. Согласно приказу хозяина она не должна была впускать никого, кроме полицейского, который бывал в доме пана директора как минимум трижды в день. Честно говоря, она не очень понимала, зачем он приходит, потому что он держался как у себя дома, а не как сотрудник, пришедший с визитом к подозреваемому. Было непонятно — то ли он охраняет Бондарука, то ли беспокоится о том, чтобы тот не свел счеты с жизнью. Она не имела привычки подслушивать, но в данном случае и не приходилось. Дверь кабинета хозяина всегда была открыта настежь, но Франковский и Бондарук почти совсем не разговаривали. Ей это казалось, как минимум, странным.

Пан Петр не разговаривал практически ни с кем. Ей мог иногда буркнуть буквально несколько слов. Полицейский даже не притворялся, что рассчитывает на общение. Каждый раз, придя, он тут же садился за столом на кухне и ел все, что перед ним ставила Марианна, а это были самые лучшие деликатесы. Поэтому она отчасти даже радовалась визитам Джа-Джи, потому что не могла переносить, когда пропадает хорошая еда.

Пшемыслава Франковского она помнила еще с тех пор, когда тот был прыщавым подростком. В те времена ничто не предвещало, что он сделает карьеру в следственных органах. У него имелся лишний вес, поэтому дети дразнили его жирдяем, паштетом, а бывало, что даже и дебилом, потому что он не был агрессивен и на все нападки реагировал абсолютным спокойствием либо пренебрежительным равнодушием — когда как. Его мать постоянно приходила к директору со скандалами и даже учила сына, чтобы тот врезал агрессору мешком со сменкой, но Пшемыслав только лениво потягивался. Может, он был более взрослым и зрелым, чем его ровесники, а может, просто не умел драться. Иногда Марианна видела в нем Будду, который с миролюбивой улыбкой наблюдает за остальными, пока они плюются друг в друга ядом. Ни у кого не получалось заставить Пшемека нанести удар. Он был дзен. В том числе и поэтому учительница посадила его за одну парту с ее сыном, Артуром, который в то время активнее всех досаждал Джа-Дже.

Эту кличку Пшемек приобрел гораздо позже, когда они уже закопали с Артуром топор войны и начали вместе ходить в спортзал, а потом с несколькими дружками организовали регги-группу. Оба тогда носили дреды, разыскивали по секонд-хендам цветные тряпки, которые она сама им перешивала. Марианна подозревала, что парни покуривают травку, хотя тогда тема наркотиков почти не существовала, и этот запах вызывал у нее вполне приятные ассоциации. Их дружба продолжалась несколько лет, на протяжении всех старших классов. Потом они вместе пытались поступить на юридический, но получилось только у Артура. У родителей Франковского не было достаточной суммы, чтобы позолотить ручку председателю вступительной комиссии, как это сделала Марианна. Тогда она как раз начала работу у пана директора. Бондарук одолжил ей большую, по тем временам, сумму, а потом помог разворотистому Артуру получить адвокатский статус. Марианна заказала молебен в церкви и обещала Богу, что будет верна пану Петру до конца своих дней. Лишь бы только сын добился в жизни больше, чем она и ее покойный муж, один из многочисленных наладчиков на фабрике Бондарука.

Сын о взятках не знал, хотя дело было секретом полишинеля. Но из-за своего нарциссизма был до сих пор уверен в том, что поступил безо всякой помощи с первого раза. Джа-Джа еще трижды пытал счастья в нескольких вузах, в том числе филиале Варшавского университета в Белостоке, который считал самой низкой планкой. Увы, безуспешно. Сейчас он бы, наверное, окончил какой-нибудь частный вуз, так как с восемнадцати лет работал и сам себя содержал, поэтому смог бы оплатить и дорогую учебу, но тогда были другие времена. В конце концов он оказался в милиции. Марианна понимала, что у Джа-Джи по сей день остался комплекс неполноценности по этому поводу, потому они почти не общаются со школьным другом. Артур иногда говорил о Пшемеке. Идеализировал их давнюю дружбу, вспоминал совместные попойки, но это ничего не меняло в их настоящих отношениях. Пшемек не умел проигрывать. Марианна отчасти понимала его и восхищалась.

Она могла бы бросить службу у Бондарука, о чем ее неоднократно просил сын — на сегодняшний день уважаемый в городе адвокат, — но она уперлась.

— А кто позаботится о нем, если я уйду? — говорила она Артуру, который не понимал ее решение. Он стыдился ее статуса прислуги, но мать по понятным причинам не передумала. — Пан Бондарук очень одинок. Никто ему даже стакан воды не подаст. Его неблагодарных сыновей интересует только наследство. Они готовы его в ложке воды утопить.

Тогда же сын признался ей, что дети пана директора — его клиенты. Артур готовился эффектно поставить под вопрос адекватность Бондарука, даже если придется сделать из него ординарного психа. Мать замерла и попросила его еще раз все обдумать. Он отказался. В течение следующей недели она готовила любимые блюда Бондарука: голубцы, картофельную бабку и суфле. У нее не хватало смелости посмотреть ему в глаза. Наконец он сам заметил, что с Марианной что-то происходит. Она сказала ему правду. Он только засмеялся и дал ей выходной. Она поехала к сыну, чтобы устроить скандал.

— У того, кто всю жизнь строит свою «империю», обязательно должны быть враги, — буркнул сын и не преминул, как всегда, посмеяться над ее «добрым сердцем».

Ему и в голову не пришло, что его мать на самом деле была такой же одинокой, как Бондарук. После развода с Магдой Прус Артур жил своей жизнью, окружил себя роскошью, а Марианна после смерти мужа не думала о новых отношениях. Забота о Петре давала ей чувство безопасности, так как занимала большую часть ее свободного времени. Они в какой-то мере сблизились, несмотря на то что никогда не говорили по душам, и за все годы между ними не произошло ничего, выходящего за рамки отношений начальник-подчиненный, хотя Марианна, начиная службу у Бондарука, была еще весьма интересной женщиной.

— Если бы вместо денег твой пан директор за свою жизнь любил хотя бы одного человека, то не проводил бы старость в одиночестве на двухстах квадратных метрах плюс незаконченный второй этаж в доме, — иронизировал Артур. — Запомни, успеха достигают только люди упорные, любопытные и бесчувственные. Интеллект и личное обаяние — это только элегантные дополнения. Неслучайно ведь говорят о препятствиях, которые следует преодолеть, чтобы достичь вершины. Намного проще сделать это, карабкаясь по чьим-то спинам. А еще проще, если подставляющий спину думает, будто что-то с этого имеет. Бондарук — подлый и хитрый сукин сын. И хватит об этом.

Марианна не хотела этого слышать. Никогда на протяжении многих лет она не видела со стороны Петра никакого зла. Он всегда относился к ней уважительно. Иногда она просила его оказать помощь, поддержку или дать рекомендации знакомым, дальним родственникам и всегда могла рассчитывать на то, что он исполнит ее просьбу. Из-за этого люди считали ее довольно влиятельной, хотя она была простой деревенской женщиной. Петр был способен решить любой вопрос. У него имелось множество знакомств в самой верхушке местных властей, и он никогда ничего не просил у нее взамен. Она считала его хорошим, порядочным человеком и не верила в то, что о нем говорили. Преступник, женоубийца, палач, пьяница и вор? Она не знала его таким. Марианна всегда вставала на его защиту. Даже если он причастен к тому, что все женщины, прошедшие через этот дом, исчезли при неопределенных обстоятельствах, по мнению Марианны, они заслужили такую судьбу. Именно эти дамы всегда казались ей лишними в особняке на Пилсудского.

Она посмотрела в глазок и нахмурилась. Под дверью на этот раз стоял не полицейский: она увидела Дуню Ожеховскую. Давненько знахарка не навещала хозяина. Мало того, Марианна уже несколько лет не видела чокнутую Дуню, как ее называли, в городе. За ее спиной стояла, как алиби, немая Алла, после ее визитов всегда приходилось проветривать дом.

Марианна не знала, что делать. Звонок прозвучал еще раз. Потом раздался настойчивый стук в дверь. Бондарук спустился с лестницы и невозмутимо потопал в глубину дома, словно оглох. Он вытащил старый чемодан из кожзаменителя и усердно копался в каких-то бумагах. Раз уж хозяин не отреагировал, то и Марианна вернулась к своим делам на кухне, как всегда стараясь быть незаметной. Ничего не вижу, ничего не слышу. Такова была ее работа.

— Через пять минут накрываю на стол! — крикнула она, когда звонок надолго замолк, и она решила, что визитерши пошли себе прочь. А поскольку хозяин не удостоил ее ответом, она направилась в его комнату и добавила: — Это была ваша кума с Дуней Ожеховской.

Бондарук тут же захлопнул чемодан. Она удивилась. Никогда еще он ничего от нее не скрывал. Хозяин выглядел так, будто наконец нашел то, что искал, сбрасывая все с полок, и явно не хотел, чтобы она узнала, что находится внутри. Марианна много раз вытирала пыль в библиотеке и переставляла этот чемодан с места на место. Пару раз даже заглядывала в него, потому что он не всегда был закрыт, но, кроме русских газет и коллекции журнала «Вместе» семидесятых годов, в нем ничего не было.

— Впустите их и накройте на троих, — распорядился он.

Она догадалась, что хозяин хочет ее выпроводить. Марианна кивнула, попятилась и поспешила к входной двери. Открыв ее, увидела, что женщины уже у калитки. Алла повернулась и выжидающе посмотрела на Марианну. Дуня тоже ничего не говорила, враждебно глядя на помощницу Бондарука. Они не любили друг друга, это было понятно без слов. Но Марианна была дипломатом. Она служила здесь много лет и знала свое место.

— Пан Бондарук приглашает вас в столовую, — проговорила она и вернулась в дом, оставив дверь широко открытой.

Когда она вышла из кухни с супницей, порезанным свежеиспеченным хлебом и тремя комплектами приборов, старухи послушно ждали в коридоре на резных креслах. Бондарук не выходил к ним. Из-за плотно закрытой двери библиотеки доносился грохот сбрасываемого на пол барахла. У Марианны промелькнула мысль, что ей придется вызывать грузовик, чтобы перевезти все это. Она надеялась на то, что Петр пошел переодеться, так как он никогда не принимал гостей в таком неопрятном виде.

— Хозяин велел накрыть для вас. — Она указала места у стола и пригласила женщин в гостиную.

Дуня села во главе стола. Алла осталась у дверей, по-прежнему молчаливая и недвижимая, как сфинкс. Марианна с трудом переносила ее зловоние. Она не понимала, почему эта женщина не моется и почему Петр так ее голубит. В принципе, она и не хотела знать подробностей их отношений, так как и без того на много чего насмотрелась в этом доме. Слишком много.

— Мы ненадолго, — заявила Дуня. — И спасибо, мы уже обедали.

Марианна все равно поставила тарелки, достала из серванта столовое серебро и разложила его на столе.

— Может быть, тогда кофе или чаю?

Дуня вынула из кармана тряпичный мешочек и протянула домработнице.

— Заварите это в ковшике, а потом дайте настояться пять минут. Можно процедить. Остальное оставить. Это сбор для женщин нашего возраста. Успокаивающий женские недомогания, укрепляющий волосы.

— Спасибо. — Марианна кивнула, хотя внутри кипела от возмущения. Она выглядела намного моложе этих ведьм. — Мне очень приятно.

Дуня не ответила. Она только слабо улыбнулась, сложила руки в замок и замерла в ожидании. В дверях появился Петр, все еще лохматый и в заляпанной пижаме. Он сделал знак Дуне, она встала и прошла за ним в библиотеку. Марианна разминулась с ними в коридоре. Она видела, как Петр входит и показывает чемодан, в котором сейчас лежала не подшивка «Вместе», а документы в старых папках, подписанных от руки.

— А я попрошу кофе, — сказала вдруг Алла. Голос у нее был дрожащий и хриплый. — С сахаром и молоком.

Шокированная, Марианна чуть не уронила крышку от супницы. За все годы, что жила в этом городе, она ни разу не слышала от Аллы ни единого слова. Все считали ее немой. Люди, не стесняясь, сплетничали при ней, думая, что, если она немая, то, значит, и глухая. Получается, что все ошибались. Марианна была не уверена, не поступила ли она так же, хотя бы раз. Она покраснела до кончиков ушей, как подросток.

— С этим какие-то сложности? — уточнила Алла.

— Нет, нисколько. — Марианна поспешила исчезнуть на кухне.

* * *

— Зачем ты мне это показываешь?

Дуня взглянула на закрытую дверь библиотеки. Они уже очень много лет не были в такой ситуации. Она и он. Одни. Без сопровождения. Они чувствовали себя неудобно, но не из-за давних отношений.

— Их нельзя держать здесь.

— Я это не возьму, — заявила Дуня. Руки ее дрожали. Петр подставил ей стул. Она, видимо, пришла сюда пешком, потому что ее сношенные туфли были перепачканы в грязи. Она пошатывалась от усталости, поэтому села и сказала: — Слишком большая ответственность.

— Я отправил за тобой машину.

— Она приехала, — подтвердила Дуня. — Джа-Джа плелся за нами полдороги, но наконец отказался от затеи. Терпеть его не могу, сам знаешь почему.

— Он поехал за Миколаем?

Дуня пожала плечами.

— Коля не приедет. Мы уже слишком стары, чтобы воевать, Петя. Найди кого-нибудь молодого, кому еще хочется войны.

— Твой сын нашелся?

Она покачала головой. Петр заметил, что ее губы задрожали, лицо помрачнело, но она старалась это скрыть. Наверное, ей хотелось верить, что с ним все в порядке.

— А Ивона? — спросил он дрожащим голосом.

— Отсутствие новостей — хорошая новость.

— Ты же знаешь, что я делаю это для нас. Для него.

Она замолчала на несколько секунд. Наконец вдохнула и сказала:

— Я никогда от тебя ничего не хотела.

— Это была ошибка. Твоя и моя. Насколько тебе известно, я очень об этом сожалею.

Петр тоже сел. Они смотрели друг на друга — два старичка, проигравшие свою жизнь. Никаких надежд не осталось. Он отвернулся первым. Она никогда не видела его побежденным. Сегодня он ничем не напоминал того орла, которого она когда-то любила. Сейчас он вызывал лишь сочувствие. Она подняла руку и коснулась ладонью его плеча. Петр схватился за нее. Его рука была холодная, словно у мертвеца. Дуня вздрогнула и выдернула руку. Петр правильно понял ее чувства. Она брезговала им. В его глазах блестнула искорка злости, но он промолчал. Когда-то давно он не мог смириться с тем, что любимая женщина чувствует к нему только отвращение. Дуня тогда путано объясняла, что по-прежнему любит его, но его прикосновения и даже само пребывание рядом с ним вызывают у нее спазмы. Он знал, что она его никогда не простит, и вернуть ее доверие тоже не получится. Поэтому он позволил ей исчезнуть из своей жизни, что было нелегко. Но на самом деле только он точно знал, почему она ушла в мистику, оторвалась от реальности и погрузилась в мир шепота.

— Отдай это полиции. — Знахарка махнула рукой в сторону чемодана и отодвинулась подальше. Она тяжело хватала воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Чем дальше от нее был Петр, тем спокойнее она себя чувствовала.

— Они это уничтожат, — покачал головой Бондарук. — Позаботься о том, чтобы это не было обнародовано. Ты знаешь, что здесь?

Он расстегнул чемодан. Она вскочила, чтобы остановить его.

— Я не хочу это видеть. Не хочу это видеть!

— Как всегда.

— Сожги это.

— Нет! — Сейчас он повысил голос. — Если это пропадет, то меня первым застрелят.

— Это все равно произойдет. У тебя осталось совсем не много времени.

Он опустил голову. Дуня была права.

— Все могло быть по-другому.

— Как есть, так есть. — Она встала. — Это все, из-за чего ты вызывал меня? Из-за этой кучи макулатуры? Кого это сейчас интересует?

Он кивнул, совершенно разбитый.

— Это моя жизнь. Наша. Твоего сына. И следующих поколений. Они имеют право знать правду.

— Правду?! — воскликнула она и вдруг раскудахталась: — Чью? Твою или политиканов? Я думала, ты хочешь показать завещание. Что ты внес его туда, и хотя бы после смерти твой сын будет признан.

— А ты уже меня похоронила, — бросил он раздраженно.

— Я себя похоронила. Давным-давно. Я не боюсь и тебе советую: приди к Богу. Никто не знает точной даты. Тебе уже не двадцать лет.

— Значит, тебе не нужны сокровища, — горько усмехнулся Петр и, несмотря на ее протесты, открыл крышку чемодана и взял первую папку, подписанную «Галонзка». Под ней было еще много таких. — Это же бешеные деньги.

— Добытые нечестным путем и перепачканные человеческой кровью.

— Как любые большие деньги.

— Ни я, ни мой сын не будем заниматься шантажом. Меня удивляет, что ты держишь эти бумаги дома, и я не думаю, что они могут заинтересовать полицию или кого-либо еще. Лучше скажи правду. Покажи мне могилу Степана. Признайся. Может, тогда тебе полегчает.

Он смотрел на нее, как будто она отправляла его в санаторий на Марс.

— Почему бы тебе самой это не сделать? — усмехнулся он.

— Для меня это уже не имеет никакого значения.

— Значит, я должен взять это на себя?

Петр застыл в ожидании. Дуня больше не произнесла ни слова. Он закрыл чемодан, сунул его обратно под стул. Она видела на его лице разочарование. Он хотел, чтобы она освободила его, оправдала, сняла с его плеч хотя бы часть вины. Но он знал, что это мечтания отрубленной головы. Он жил с этим столько лет. Не мог сам себя простить, и никто не сможет отпустить ему грехи. Чего он, собственно, ожидал? Нет, Дуня не собиралась ничего делать. Она и так пожертвовала многим. Знала и молчала. Но если бы он решился сказать правду, возможно, она помогла бы ему. Петр не сомневался в этом, но почему-то у него не было сил признаться самому себе. В этой секретной шкатулке была еще одна тайна, которую он — даже ей, женщине своей жизни, — не мог открыть. Ни один из них в течение долгих лет не сказал ни слова на эту тему. Потому что ни он, ни она не знали, как отреагирует другой. И что будет после того, когда правда будет произнесена вслух.

— Ирма… — начала Дуня. — Она жива.

Петр поднял голову и покачал ею, словно не веря в то, что слышит.

— Ты не должен винить себя за это, — быстро сказала она.

Ему стало легче, глаза заслезились, и Дуня не смогла закончить, так как они оба заплакали.

— Мы с Колей помогли ее спасти.

Он подошел и, несмотря на сопротивление, обнял ее. Она стояла прямо, напряженно сжав губы. Выдержала его объятия совсем недолго, поспешив освободиться из них.

— Она сменила фамилию. Живет здесь. Знаю, что у нее все хорошо.

Он умоляюще взглянул на нее.

— Я не скажу ее фамилию, — покачала головой Дуня. — Тебе не надо это знать. Но не обвиняй себя. Мы спасли ее. Поэтому делай с этим, что хочешь. Ни к чему вытаскивать скелеты из шкафа. Никому не нужно это прошлое. И никого, кроме тебя, оно не догонит.

Он сел, закрыл лицо ладонями. Когда снова взглянул на нее, Дуня увидела его робкую улыбку.

— А что бы ты сделала? Если бы была на моем месте.

Дуня пожала плечами. Разгладила юбку. Завязала потуже платок под подбородком. Он видел седые волосы, вылезшие из-под цветастого шелка. Они были жирные, тонкие. Всего несколько прядей. Дежавю. Он вспомнил, как когда-то она снимала косынку, заплетала волосы в толстую косу и прикалывала ее вокруг головы.

— Сейчас все чаще берутся за такие дела, расследуют. — Она потерла покрасневшие глаза, подернутые сеткой мелких морщин. Ее восковая кожа была тонкой, как пергамент. Когда-то белоснежная. — Молодые поймут. Потребность национальной принадлежности растет. Почитай прессу, послушай, что говорят по телевизору. Молодежь выходит на улицу. С транспарантами. У нас такой возможности не было. Сейчас совсем другое время.

— Ты даже не представляешь себе, как сильно ошибаешься. — Он резко рассмеялся. — И кто мне поверит? Кто поверит Очкарику, женоубийце и спекулянту?

— Поговори с ним, — слишком страстно отреагировала она. — Ведь ты знаешь, кто тебе это сделал. Знаком с ним. У тебя же на него вагон всяких бумаг!

— Мой офицер — это мелочи. Проблема в «красных», которые сейчас правят здесь. Когда они поймут, что у меня их документы, вот тогда и начнется. Я открою ящик Пандоры. Они бросятся на меня, а я потяну за собой тебя, Миколая. Я знаю, как это закончится. — Он замолчал.

Они оба понимали, что он хотел сказать.

— Значит, уничтожь это как можно скорей, — упиралась Дуня. — Для своего же добра. Рассчитаешься, с кем сможешь, а остальные забудут. Люди быстро забывают.

— Здешние нет.

— Белорусы помнят тихо. — Она встала и заставила себя еще раз подойти к нему. Потом похлопала его по спине, как собаку. — Оставайся с Богом, Петя.

* * *

Романовская взяла стопку бумаг, озаглавленных как профиль неизвестного преступника, которую дала ей Саша, и с удивлением обнаружила, что заполнены текстом только первые страницы. Остальные листы были пустыми. Она пролистала их еще раз, поднесла к свету и бросила на стол. Тогда на обороте третьей страницы она увидела едва заметную надпись: «ВНА 3456», сделанную карандашом. Несмотря на то что через несколько минут должно было начаться совещание с Мейером, готовящим для них специальное заключение, которое они собирались приобщить к делу, она сразу набрала номер Залусской.

— В шарады играешь? — прошипела она. — Номера машины Бондарука, это какая-то шутка?

— Только так я могла заставить тебя поговорить со мной, — спокойно произнесла Саша.

Романовская услышала из трубки крики протестующих и полицейские сирены. Она размышляла, как вести этот разговор. В принципе, для нее это был шанс выйти из положения, сохранив лицо. Профайлер сама постаралась, чтобы ее отстранили, а уголовное преследование было практически у нее в кармане. Достаточно, что они поднимут собранные на нее документы: об оружии, хищении вещдоков с места происшествия, подозрительном появлении первой в местах преступлений. Не говоря уже о вождении без документов. После того как Романовская сообщит об этом ее неформальному начальству, что она тут навытворяла, Залусская никогда не сможет вернуться в полицию. Ей не доверят даже должность охранника в супермаркете, заодно придется окончательно забыть о частных профайлерских заказах. Такие вести моментально распространяются, и полностью опровергнуть их не получится. Может, какое-нибудь провинциальное детективное бюро решится взять ее на работу. Но только такое, которое дает работу уволенным из органов за финансовые махинации, коррупцию или хождения налево в преступный мир. Однако Романовская была уверена, что Залусскую подобное не устроит. Таким образом, ей ничего не останется, как только уехать из страны. Опозоренная профайлерша сбежит из Польши поджав хвост, займется научными исследованиями и никогда и никому уже не пискнет ни слова. Именно так все было с делом Поляка. Она сбежала и молчала, а дело благополучно замяли.

— Я заглянула в эти бумаги, чтобы поставить тебя лицом к лицу с Мейером, — соврала она, не скрывая бешенства. — Я думала, что ты дашь мне шанс спасти хотя бы остатки твоей чести. Потому что, если ты этого не видишь, я все еще на твоей стороне. Но сейчас ты не оставляешь мне выбора. Рапорт будет передан в прокуратуру уже сегодня. Оружие сдай. Сию секунду. У тебя нет разрешения.

— И не подумаю, — буркнула Саша и обратилась к кому-то, кто, видимо, стоял рядом. Романовская слышала их разговор, несмотря на закрытую трубку: — Это местная пани комендант. Кажется, вы ее искали, профессор. Она немного нервная.

Романовская нахмурила брови, размышляя, с кем разговаривает Залусская, и ненадолго обеспокоилась тем, что это кто-то из коллег. Неужели она обрела союзника в лице прокурора? Но вскоре ее опасения развеялись.

— Пан профессор Антон Чубайс разыскивал тебя сегодня на работе, — слишком официально начала Саша. — У него есть интересные версии относительно того, что тут у вас происходит. Если тебе неинтересно, то он не будет упорствовать, у нас предостаточно слушателей. В основном, журналистов. Они будут в восторге. Жаль было бы узнать обо всем из СМИ.

— Кто? — Романовская все еще не понимала. — Что это за профессор? В чем дело?

В трубке был слышен смех Залусской и некоего мужчины. «Нет, не климакс. Это уже давно позади. Она хорошая баба. Не раз вытаскивала меня из переплетов».

— История — это психоанализ. Психоанализ — это история. — Саша повторила Кристине чьи-то слова, но прервалась. — А профиль я начала составлять, но он никуда не годится, потому что было недостаточно данных. Ты дала мне не все. Честно говоря, вы мне привезли какие-то левые бумаги. И абсолютно точно с нарушениями. Даже номера дел не совпадали. Жаль, что до меня только сегодня это дошло.

Романовская чуть не лопнула от бешенства.

— И что же тебе, якобы, не дали?

— В документах не было ни одного протокола допросов Бондарука. Ни по одному из дел. Ты не сказала, что Степан, пропавший в семьдесят седьмом, муж Ожеховской, был гэбэшником и должен был вербовать тайных агентов среди оппозиционеров пилорамы, главным образом поляков. А Бондарук был поляком и молодым инженером сразу после института, подрабатывал в «Современной газете» в качестве журналиста и приехал сюда вовсе не по распределению, а из-за женщины. Что интересно, его сняли с поста репортера и перевели в Силезию. Но вдруг, буквально перед исчезновением Степана, его назначают председателем профсоюза, потом инструктором по культурно-просветительской работе, а когда Ожеховский испарился, Бондарук сконструировал революционный деревосушильный станок и начал резво взбираться по карьерной лестнице. Меньше чем через год, он занял место Ожеховского.

Романовской хотелось спросить, откуда Залусская это знает. Этой информации не было в коробках, которые она ей дала. Этого нигде не было. Разве что какой-нибудь сплетник ей донес. Но кто? Никто, с кем контактировала здесь Саша, не был настолько глуп, чтобы подбрасывать ей подобную информацию.

— И как это связано с нашим делом? — Она изображала равнодушие.

— Прямо, — заявила Залусская. — История влияет на психологические мотивации представителей последующих поколений. Это примерно так, как если закопать в земле радиоактивные материалы. Их не видно, все меньше людей о них помнят, но они по-прежнему там. Земля отравлена.

— Что за бред?

Саша не дала сбить себя с толку.

— Можно сказать, первое дело повлекло за собой все остальные. Все началось с исчезновения, точнее упразднения Степана. Как это тогда происходило, мы знаем хотя бы на примере ксендза Попелушко: собирались приструнить человека, но у кого-то кулак соскользнул и получилось на один удар больше, чем надо. Потом испугались, спрятали труп в багажнике. Вряд ли это была удачно проведенная операция, несмотря на то что именно так все описано в деле. Исчезновение Степана, гэбэшника и шишки, открытого гея, который имеет связь с местным пробощем, — это ключ, и на нем следовало бы сосредоточиться. То, что сейчас у вас происходит, каждое из исчезновений, касающееся Бондарука (потому что дело Данки следует рассматривать отдельно), связано с его деятельностью во времена ПНР. Профессор Чубайс проверил, что Бондарук не был служащим безопасности, но нельзя исключить того, что он был тайным агентом. Все указывает на то, что был, причем одним из лучших. Не исключено, что он до сих пор находится под наблюдением своего руководителя. Такие связи не исчезают даже со временем, их потихоньку поддерживают. Но секретность — это специальность жителей этого городка, как я уже поняла. Никто и слова не промолвит. Ты тоже, хотя наверняка знаешь больше, ничего не рассказала мне.

— Спокойно, не так быстро, — пыталась поставить ее на место Романовская. — У тебя есть еще что-нибудь, кроме теорий какого-то историка? Что-то, позволяющее подтвердить, что это больше, чем абсурдная гипотеза?

— Было бы, но ты не хочешь мне помочь, — спокойно сказала Саша. — Удивляюсь, почему вы не перекопали сад, участок или его частный лес. Может, где-то на земле Очкарика обнаружится труп, или бумаги, которые он использует для шантажа или в качестве щита.

— Ты ошибаешься, — прервала ее Кристина. — Мы перекопали половину Пущи, каждую его клумбу. Никаких костей. Никаких документов. Во всяком случае, такого рода.

— Тут и профайлер не нужен, — заметила Саша. — Достаточно хорошего, честного следака, который прижмет Бондарука и заставит его давать показания. Дело проще пареной репы. Если хочешь знать мое мнение, то он не убивал ни одну из этих женщин. Это их убили из-за него, как сыновей Куклинского, что означает, что деятельность совета справедливых, о которой ты в шутку говорила, очень даже актуальна. Если ты не наведешь с этим порядок, то скоро поимеешь бой скинхедов с белорусскими националистами, которые разнесут этот город в щепки. На твоем месте я заказала бы в Белостоке георадар.

— Спасибо за совет, — рассмеялась Романовская. — Я повторю этот бред начальству. Ты этого хочешь?

— Не уверена, что адресую свои слова правильному человеку, — очень серьезно заявила Залусская, словно записывала этот разговор. Романовская сразу почувствовала это и решила, на всякий случай, тщательно следить за каждым словом. Может, она недооценила гданчанку? Пусть выговорится. Надо понять, до чего еще она докопалась. — К тому же я не знаю, не заинтересована ли ты еще больше остальных в том, чтобы замять это дело. Но если ты на самом деле на стороне светлой силы, а не темной, поехали к Бондаруку и допросим его. Вместе. Чтобы не было сомнений касательно моих компетенций и мотиваций.

— Он ничего не скажет, — откашлялась Романовская. — Думаешь, мы не пытались? За кого ты меня принимаешь?

— У меня свои методы.

— Уже многие, и потверже тебя, потерпели на этом поприще фиаско.

— Сейчас ситуация изменилась, — произнесла Саша. — Он знает, что ему вынесен приговор. И знает, что не сбежит.

— Откуда такая уверенность?

— Из распечатки разговоров Божены Бейнар, которая не далее как вчера разговаривала с Кваком. Его мобильный логинился в Хайнувке. Не в Мексике или Аризоне, где ты, наверное, предпочла бы его видеть. Почему вы не задержали бригаду Зубра? Почему не заполняете КПЗ подозреваемыми? Почему ничего не делаете?

— У меня нет таких данных. Поэтому и оснований нет, — сказала Романовская и добавила на случай потенциальной записи разговора: — Мы всего лишь районный участок. Позвони Доману, может, он поверит.

Саша неприятно расхохоталась.

— Он не отвечает на мои звонки. Но я начала действовать самостоятельно и хочу выразить благодарность за помощь твоему сыну. Этот ваш компьютерщик, Куба из «Тишины», когда-то работал в мобильной сети «Плюс». Он проверил это одним нажатием клавиши. Конечно же нелегально, без разрешения прокуратуры, поэтому мы не можем это приобщить к делу, но такие оперативные действия производятся, чтобы потом начать действовать согласно процедурам. Заодно я узнала, что материалы из моего компа понадобились вашему человеку. IP указывает на адрес участка. Что скажешь?

Романовская скрыла свое возмущение.

— У меня сейчас планерка. — Она ушла от ответа.

— Если ты и правда на моей стороне, перенеси ее, — предложила Саша. — Или пусть Мейер поедет с нами. Если он так хорош, то должен знать, что комплект виктимологических данных — это основа. Удивляюсь, что он не озаботился этим. Если вы дали ему те же бумаги, что мне, то его экспертиза будет ни о чем. Даже гениальный профайлер из дерьма конфетку не сделает, как когда-то говаривал мой шеф. Кстати, я нашла одежду похитителя Ивоны Бейнар. Маска и свадебный костюм были в рукаве халата Лукаса Поляка. Это все у меня в багажнике. Упакованное по всей форме. Я хотела сказать тебе об этом и даже отдать, но ты не впустила меня.

— Почему ты не вызвала техников? С ума сошла? — заорала Кристина.

— Потому что Джа-Джа знал об этом, — подчеркнула Залусская. — И вроде как пробы на анализ уже взяты.

— Я ничего об этом не слышала.

— Тогда поговори с мужем, потому что ваши версии идут вразрез, — заметила Саша и добавила, слегка понизив голос: — Если ты будешь продолжать использовать меня в качестве дымовой завесы, я наделаю вам дел на самом верху, и уверяю тебя, что твое кресло может стать раскаленным.

— Угрожаешь?

— Я только прошу поддержки, — дружелюбно сказала Саша. — Я не оставлю это дело. Будь уверена. Я слишком далеко зашла, чтобы теперь бросать все это.

Романовская увидела звонок на второй линии.

— Я перезвоню. — Она соединилась с Доманом.

— Покусанная вышла из комы, — услышала она. — И назвала место пребывания похищенной Ивоны Бейнар. Я отправил группу в старый дом Косеков, это особняк на окраине микрорайона Мазуры. Тот, с садом.

— Я думала, что он заброшен.

— Мы все так думали. Гениальное место укрытия в стиле «темней всего под фонарем», — признался Доман. — Она у нас.

— Живая?

— Абсолютно, — заверил он ее. — Ни одной царапины. Младшая сестра Зубров заканчивала готовить яблочный мусс, когда вломились антитеррористы. Сообщи пресс-секретарю. Людоед привлечет к нам сейчас любопытных туристов. Мэр может начинать печатать листовки со стишками. Скажи Франковскому, пусть открывает шампанское.

— Займись ей, — приказала Романовская. — А психбольную повесим на ее брата, и все опять будет чисто. Причем правдиво. Заряжалка подходит, фотография дочери рыжей была найдена в его палате, сейчас было бы неплохо, чтобы совпала форма зубов. Пусть Сачко оформит полагающиеся разрешения. Они понадобятся.

— Уже сделано, — отрапортовал Доман. — У невесты были собраны вещи, словно она собралась куда-то уезжать. В кошельке пятьдесят тысяч сотнями. Ровно столько Бондарук назначил за ее брюнетистую голову. Все это подозрительно, потому что в момент задержания она больше переживала, что мусс подгорит. Да, и еще постоянно спрашивает, где Квак. Похоже, что наш любовничек куда-то свалил. Сейчас там техники уборку территории производят. Я дам знать, если будет что-то интересное. Ты точно не хочешь поприсутствовать? Не интересно, почему молодая сбежала от Синей Бороды?

— Очень, но у меня проблемы с рыжей гданчанкой.

— Да ладно. Раз нет трупа, дело неактуально. Пусть рыжая едет домой, я даже слышать о ней не хочу.

— Хочешь, — заверила его Романовская и сделала паузу для пущего эффекта. Подействовало, потому что он замолчал и ждал продолжения. — Залусская раскапывает старые дела. Вытащила на поверхность исчезновение Ожеховского. Нашла какого-то чокнутого эксперта, стремящегося попасть в телевизор. Они говорят о гэбухе и Красной Хайнувке. Спелась с нациками или что? Может, у них на руках документы из ИНП? Ни черта не понимаю. Но это становится небезопасно.

— Кишка у них тонка. Гавел их быстро успокоит. Что не по силам мэру, то староста решит.

— Чувствую, что рыжая наделает нам тут дел. Собственно, уже понятно, что в этом она профессионал, — ответила Романовская. — Она чужая. Не знает правил. Я ее недооценила.

— Поступай как хочешь, — отмахнулся Доман. — Лишь бы в бумагах было чисто.

— Будет, — вздохнула она. — Как всегда.

— Мы с Губертом берем Бейнар. Дай хлопцам зеленый свет на задержание ее матушки и остальных Зубров. Я много лет ждал этого дня, и сегодня у меня мой собственный Новый год.

— Празднуй на всю катушку. Устрой спектакль для борзописцев.

— Это будет блестящее задержание. Пожалуй, даже разрешу им щелкать фотки внутри дома. Пусть и на их улице будет праздник.

— И не позволяй им снять сливки. Не отправляй их к пресс-секретарю.

— Не учи ученого.

Она закончила разговор и направилась к полицейской машине. Подумав, сунула в карман служебный пистолет.

— Через пять минут у фабрики, — позвонила она Залусской.

— Я уже жду возле дома Бондарука, — прозвучал ответ. — Поторопись. Какие-то пожилые поклонницы крутятся здесь. Одна из них — та знахарка.

— Каков объект, таков электорат. — Романовская выдавила из себя шутку, но вместо дома Бондарука свернула в сторону улицы «красных свиней», элитных домов из красного кирпича, в которых жили почти все представители городской власти. В том числе бывший и настоящий мэры, чиновники из управы и с недавнего времени она сама. Кристина постучалась к соседу. Открыла дочь старосты.

— Здравствуй, Гося. Отец дома?

Потом бесцеремонно шагнула в квартиру и, не обращая внимания на то, что открывшая ей дверь девушка жестами показывала ей, что только-только уложила младенца, громко заявила, чтобы староста мог отчетливо услышать ее:

— У меня срочное дело. Очкарик вылез на поверхность и начинает плеваться ядом.

Адам Гавел вышел в тапках.

— Я не в настроении, Крыся. — И зевнул, словно она прервала его полуденный сон. — Внука моего разбудишь. У него колики. Я целый час его укачивал.

— Мне потребуется финансовая поддержка, — объявила Романовская без обиняков. — Гданчанка разнюхивает у Петра, а он в таком состоянии, что может расколоться.

Староста нахмурил лоб и заметил, что у него остановились часы. Подошел, начал вручную заводить их. Он не спешил с ответом, поэтому Романовская добавила:

— Он нас выдаст.

— Сколько?

— Она ничего не возьмет. Это на расширение моих квадратных метров. Пусть будет тридцать. Польских злотых, конечно. Не евро, не бойся.

— Если она непромокаемая, то кого на нее натравишь?

— Я решу все формально. — Она пожала плечами и усмехнулась, вспоминая портрет, который Блажей по ошибке бросил в коробку с документацией. Он как раз пригодится в качестве доказательства во втором деле — Данки из «Тишины». Пока Залусская очистится от обвинений, если ей это вообще удастся, будет уже слишком поздно. Никто не станет слушать ее показания. Доверие к свидетелю — это основа, а рыжая сама позаботилась о том, чтобы всем казаться подозрительной. Ну и нелегальное ношение оружия. Никуда она не денется. У них в депозите ее машина. — У меня на нее довольно много материала. Костей не соберет.

— Прекрасно, — похвалил он ее. — Тогда в чем проблема?

— Никаких проблем. — Романовская лучезарно улыбнулась тому, что он одобрил ее гонорар. — Только моя должность все еще и. о. Прежде чем начать соответствующие действия, я хотела бы быть уверена в том, что ты не усадишь в мое кресло Джа-Джу. И еще я хочу срочный вклад, а не рискованный инвестиционный фонд. Надеюсь, мы поняли друг друга?

— Ты ставишь меня в неудобное положение. Я ведь обещал ему это место, ты знаешь.

— Успешный человек принимает исключительно правильные решения, — твердо заявила она.

— А как насчет присоединиться к совету? Скоро выборы. Посидишь на совещаниях, поскучаешь, а потом мы выдвинем твою кандидатуру в мэры. Я тебя поддержу и тут уж могу гарантировать облигации национального банка.

Сказанное произвело на Романовскую неизгладимое впечатление. Староста закрыл часы, маятник ритмично закачался.

— Я как-то не думала об этом.

— Поперерезаешь ленточки, отдохнешь, — завлекал он ее. — И националистам понравится первая глава города — полька. Ты же не имеешь ничего против того, чтобы обматерить нескольких белорусов? Тебе надо быть яркой. Знаешь, как бойцовский пес.

— Мне все равно.

— Ответ принят. — Он похлопал ее по спине. — В политики ты годишься. А заодно закроем рот антикоммунистическому подполью.

Зазвонил ее телефон. Она извинилась перед старостой и перешла в коридор. На экране появилась фамилия Залусской.

— Начинай одна, — распорядилась она. И добавила шепотом: — Я задержусь.

— Ты уверена? — переспросила Саша. — От него только что вышли две женщины, а вошел Джа-Джа. Я бы предпочла побеседовать с ним тет-а-тет. Это возможно?

— Без проблем, если тебе удастся убедить Франковского, — очень вежливо заверила комендантша. — Можешь сослаться на сотрудничество с нами. Я не против. Если тебе удастся что-то вытянуть из него, сразу сообщи мне. Я пока отправляю людей еще раз обыскать территорию и здание фабрики, — соврала она.

— Именно на это я и рассчитывала! — Саша рассыпалась в благодарностях.

Романовская бросила телефон в сумку.

— Что за обыск на фабрике? — Староста вырос у нее за спиной.

— Шутка. — Она мило улыбнулась. — Знаешь, я тут подумала… Курс франка растет, инфляция. Кризис не дает расслабиться. Новое предложение более рискованно. Короче, сотня. И пятерка сверху на оперативные действия. Перед предвыборной кампанией надо позаботиться об имидже. А в спа «Тишина» скидок не делают. Ну что, Гевонт, как ты на это смотришь?

Ей ответил грозный взгляд.

* * *

«Ведущий офицер: „Гевонт“» — сообщала надпись на одной из папок сверху стопки. Саша открыла папку гэбэшника и сразу закрыла ее. Несмотря на то что нигде не было фамилии теперешнего старосты Адама Гавела — Залусская знала, что он многолетний начальник службы госбезопасности. Он занимал этот пост до самого конца, пока организацию не ликвидировали, а в ее здании не расположили детский сад. Вскоре после этого он стал старостой района. Ей очень хотелось прочесть документацию, но сначала надо было выслушать исповедь Бондарука, тайного сотрудника «Стаха», до конца.

— Может, чего-нибудь покрепче? — предложил Петр, заметив, что Саша в очередной раз зевнула.

Ряд пустых кофейных чашек на подносе, тарелка с крошками, оставшимися от шарлотки, и недоеденный крендель свидетельствовали о том, сколько времени они провели за разговором. Они не смотрели на часы, но прежде, чем Бондарук закончил, наступила ночь. Петр запретил Марианне входить в кабинет, где он уже несколько часов беседовал с профайлером, и попросил, чтобы она принесла им термос кипятка, чай в пакетиках и банку растворимого кофе. Не далее как три чашки кофе назад он позвал ее еще раз и велел идти домой. Кроме того, он вызвал снабженца с фабрики и распорядился забрать все те вещи, от которых решил избавиться. Теперь им никто не мешал. Ни Романовская, ни Джа-Джа, ни один из техников, которых должна была прислать комендантша, — никто не приехал в дом Петра. Но Саша пока не думала об этом. Рассказ Бондарука был слишком шокирующим, чтобы какое-либо новое открытие смогло его затмить.

— Желаете? — спросил он еще раз. При виде бутылки горькой настойки Саша только покачала головой, поэтому Петр не стал переливать бутылку в графин так, как он это делал до сих пор, пока профайлер пила кофе.

Он отпил из горла хороший глоток.

— Вот так это было, уважаемый суд, — пробормотал он с виноватой улыбкой. — Не знаю, кто убрал за мной. Я проснулся в больнице, с катетером, под капельницей и с перевязанной головой. Потерял три литра крови. Не знаю, какого черта меня спасали. Никто не допросил меня. Никогда не вызывали по этому делу в участок. Потом по городку прокатилась новость об исчезновении двух педерастов, как их тогда называли. Они оба были публичными людьми, поэтому Хайнувка кипела. Со временем дело подзабылось, а через год я уже был директором пилорамы.

— Вообще-то по сроку давности дело уже неактуально, но неплохо было бы это обнародовать, — вставила Саша. Она проглотила слюну и невольно взглянула на пах Петра. Она подумала, как это возможно, что после этого он сделал еще троих сыновей, но пока не спрашивала об этом. — Семьям погибших нужна могила родственников.

— Единственная семья, которую имел Степан, — это жена, — бросил Петр с вызовом. — А она не хочет помнить даже его имени. Из-за этого скандала, который устроила гэбэ, она стала меченой. Тем более что он на самом деле был гомосексуалистом. Дуня знала об этом, выходя за него. Это была часть договора. Сейчас Дуня живет так, как вы видели. По мне, так она прекрасно справилась. Ей, единственной, все равно, что я могу обнародовать это. Я сегодня с ней говорил об этом.

— Я видела, как она выходила.

Он кивнул.

— Только она не хотела платить за молчание, поэтому я оберегал ее, как мог. Обещал, например, что обеспечу Юрека, ее сына… — он запнулся, — и моего. Единственного настоящего наследника. Сначала она была против того, чтобы вмешивать его в этот договор. Она хотела только, чтобы я внес изменения в завещание. Но ничего не вышло. Я попробовал перед свадьбой с Ивоной. Сейчас я знаю, что остальные сыновья сделают все, чтобы мое завещание сочли фальшивкой. Это усыновленные дети, — пояснил он, склонив голову. — У меня не было выхода. Таков был приказ. Иначе хлопцев тоже бы обезвредили. Им не на что жаловаться. После моей смерти они будут самыми богатыми людьми в городе. Знаю, что они спят и видят, как бы поскорее прибрать к рукам мое имущество. Я позаботился о них только ради памяти их матерей. А вообще, между нами никогда не было доверительных отношений. Знаете, собака с собакой всегда погавкается. А молодая победит старую. Я их не виню. Они ничего не знают, как мне кажется.

— Почему Ожеховская не захотела об этом со мной говорить?

— А вы бы захотели? Эти рассказы мхом поросли. А Дуня уже старушка. Она пережила войну, социализм, зачаточный капитализм. Она не самым лучшим образом устроена в сегодняшнем мире. Не понимает, почему это до сих пор живо. Прошлое — это не только воспоминания.

— Прошлое влияет на настоящее и будущее, — добавила Саша.

Петр улыбнулся.

— Я уже говорил вам, что вы умная женщина.

— Несколько раз.

— Очень хорошо, — решил он и уточнил: — Дуня хочет только спокойствия. Так же как и я.

— Вы же со мной говорите.

Петр показал чемодан с папками.

— Здесь все. Ответы, сомнения. Надежды и решения.

Саша уже поверхностно просмотрела документацию, которая обеспечивала ему крышу в течение долгих лет. В папках не было имен, только псевдонимы тайных сотрудников, но, прочтя все, можно было бы легко составить общую картину. Было понятно, кто и кем был в этом городе и почему занимал свою должность. Петр все объяснил Саше. Некоторых, таких как староста района, хозяин кабельного телевидения или Миколай Нестерук, владелец мясокомбината, некогда первый друг Петра и первый из тех, кто его предал, было очень легко вычислить. Кроме официальных доходов они получали пенсию МВД и были легальными сотрудниками госбезопасности. Сейчас они занимали в городе ключевые посты. В Хайнувке по-прежнему правили старые коммунисты. Здесь не было ни люстрации, ни перечеркивания старого. Люди плавно вносили изменения в биографию и заботились о том, чтобы старое, постыдное не стало явным. Кто знал, тот знал. Остальные ничего не понимали, и слава богу. Как всегда, на первом месте были деньги.

А с этим у провинциальных властей возникли проблемы. Городок перестал быть Меккой приезжающих на заработки. Древесины не было, ценного пушного зверья тоже. Хайнувка постепенно умирала. Поэтому всем оказалось только на руку поддерживать миф о толерантности и дружбе православных и католиков. А как все было на самом деле, Саша уже знала. Национализм все еще жил.

Молодое поколение добивалось определения «чистоты крови», опираясь на предков — или с польской, или с белорусской стороны. Но у молодежи не получится ничего понять, если копать только на полвека назад, а не глубже. Саша понимала, что старейшины не могли продолжать прятать под столом такую бомбу. Бикфордов шнур был подожжен давным-давно. Взрыв неизбежен.

— Я могу забрать это? — спросила Залусская. — Вот так, просто?

— Если у вас не будет этих бумаг, вам никто не поверит.

— Мне еще нужно место захоронения останков Степана и ксендза. Мне нужны тела, чтобы начать приготовления к эксгумации и окончательно разобраться в деле.

Петр пригляделся ко дну бутылки. Пузырь был пуст уж минут пятнадцать. Саша надеялась, что Петр не станет откупоривать очередную. Она не знала, сколько еще выдержит в обществе пьющего человека, но молчала, ждала.

Петр в это время размышлял: сколько мест захоронения он уже показывал? Скольким женщинам? Ни одна из них не выжила. Но не произнес этого вслух. Он не хотел, чтобы она испугалась и отказалась. Она была нужна ему. Неместная. Его единственная надежда. На что? Он не знал. Хватит вранья. Иногда ему казалось, что именно это ему всегда удавалось лучше всего: скрывать, манипулировать, маскироваться и выкручиваться. Но сейчас он был откровенен. Перед смертью ему хотелось исповедоваться, сбросить с себя эту тяжесть и оказаться в могиле освобожденным. Как, когда и где его догонят, ему было все равно. Кто это сделает, тоже значения не имеет. Он только хотел, чтобы рыжая обнародовала эту грязь, в которой ему пришлось жить долгие годы.

— Я вас отвезу, — пообещал он и сразу почувствовал себя лучше. Он допил последний глоток кофе. Термос был пуст.

Саша окинула взглядом комнату. До рассвета еще далеко.

— Сейчас?

— Можно и сейчас.

Он встал. Взял со стола ключи от машины.

— Я совершил убийства только двоих: гэбэшника и ксендза. Я убил их из мести за то, что они со мной сделали. За изнасилование. Это не было политическое убийство. Мной не двигала никакая идея. Никто мне не заплатил. Абсолютно не сожалею об этом. Я ненавидел гадов. Местонахождения тел Ларисы, Иовиты и Мариолы я не знаю. Хотя, не уверен, что они мертвы.

— Череп Иовиты идентифицирован, — вставила Саша. — Останки тела не найдены.

— Я никогда не верил, что они оставят ее в живых, хотя именно это мне обещали. Они не оставляют неудобных свидетелей. Это была грубая ошибка. Они погибли, чтобы я сидел тихо. И я сидел. Взамен за это я получил фабрику. Но то, что я предал их, — неправда. В девяносто девятом я должен был разделить их судьбу. Не знаю почему это не состоялось. Иногда мне кажется, что это месть истории за отца. Вам известно, что мой отец был изменником? Это он выдал конспираторов Западной Белоруссии Бурому. Псевдоним Стах я определил для себя сам, чтобы помнить свои корни.

— Все это кажется фантастикой.

— Вы еще молоды. Но я уверен, что вскоре вы заполните пробелы недостающими данными. — Он указал на папки, лежащие на столе. — Люди должны знать историю, чтобы определять будущее. Это идет вразрез с интересами здешних — тутэйшых, но в общем-то мне на это наплевать.

— Я не понимаю одной вещи, — прервала его Саша. — Кто похитил Ивону? И зачем?

— Я уже говорил, что это был договор, с условиями которого все согласились, — нетерпеливо ответил Петр. — Юрка, как всегда, совершил ошибку и попал в тюрьму. Я помог, чтобы ему скостили срок, но особо не выставлялся. Я не хотел подвергать его опасности, а именно так бы и было, если бы все узнали, что это моя кровь. До сих пор нам с Дуней удавалось это скрывать. Информация о новом наследнике очень быстро дошла бы до Фиона, Василя и Томека. Я решил, надо что-то оставить хлопцу. Единственное, что я мог дать ему, — это деньги. Участия в его воспитании я не принимал. Не видел, как он растет. По правде говоря, тогда я был совершенно другим человеком, не таким, как сейчас. Боялся, что это может быть использовано против меня. Думал только о себе. Как представился случай, я познакомился с его девушкой. Знаю, что это странно, но мне хотелось хоть как-то узнать своего сына. Другой возможности не было. Дуня не позволяла приближаться к ним. Ивона же очень много рассказывала о Юрке. Он чем-то похож на меня. Наверное, тоже остепенится не раньше сорока.

— Пока пропал. Вам известно, где он?

Петр пожал плечами. Залусская не заметила беспокойства. Видимо, он был уверен, что в этом плане все идет как надо.

— С Ивоной, — ответил он. — Я финансово обеспечил их на какое-то время, чтобы они могли уехать. Они в безопасности. Надеюсь, что, несмотря на все это, они мило проводят время.

— Где?

— Этого я не знаю, — признался он. — Алла нашла какого-то человека, которому можно доверять. Помогла во всем. Алла — мой ангел-хранитель. Они с Дуней знакомы, сколько я себя помню, и держатся вместе. Когда Дуня узнала, что я сделал со Степаном, начала брезговать мной. Она не может вынести моего присутствия, прикосновений. Мы не смогли быть вместе, хотя ничто не связывает людей сильнее, чем общее убийство. Алла знала о наших отношениях, помогала скрываться. Но она не знает политических подробностей этой истории. Некоторые женщины предпочитают мир вышивания, песен и обычную жизнь. Она как раз такая. Я доверяю ей больше, чем кому бы то ни было.

— Так как, в конце концов, все было с похищением? — повторила Саша. Она не дала себя отвлечь лирическими отступлениями. — Это не вы были тогда в лесу. Это был кто-то молодой, сильный. И женщина с ним.

Петр махнул рукой.

— Все вышло из-под контроля, когда я совершил первую глупость. То письмо за день до свадьбы было лишним. Я напился, плохо себя чувствовал. Мне хотелось срочно открыть правду, — пояснил он. — Сначала я боялся посвящать молодых в подробности плана, поэтому притворялся женихом. Хочу сказать, что неплохо при этом развлекался. Молодость разогревает застоявшуюся кровь. Подробности знали только матери: Дуня и Вожена. Я знал, что, несмотря ни на что, Дуне можно доверять. Божене я заплатил за молчание. Всех деталей плана она не знает до сих пор. Потом мы открыли все Кваку. Ивона сначала упиралась из-за верности Юрке. Она на самом деле любит этого дурака. Еще и поэтому мне хотелось обеспечить им безбедное существование. Я помнил, что только одна женщина за всю жизнь была настолько дорога мне, и это растрогало меня.

— Дуня?

Он подтвердил.

— Она изменилась. Когда-то была сильная, боевая, бесстрашная. Я тоже мог быть другим. Сейчас сам в это не верю, но времена были такие, — запнулся он. Саша уж было подумала, что сейчас он углубится в рассказы, типичные для людей его возраста, но ошиблась, потому что он вдруг отрезал: — Хотя, сомневаюсь. Люди не меняются. Какие бы ни были условия, я дал себя запугать, мной управляли амбиции. Я был пустой, ветреный.

— Так что там с похищением?

— Мы решили, что воспользуемся их оружием. — Петр вернулся к основной теме. — Раз они убирали моих женщин, я подумал, что сделаю то же. Я понимал, что рискую. И оказался прав. Все как с цепи сорвались. Выслали своих людей, испортили нам планы. Взяли из моего гаража единственное доказательство, свидетельствующее против меня. Мою машину.

— Кто «все»?

Он улыбнулся. Взял первую папку и бросил Саше на колени. Она прочла надпись на обложке: «Гевонт/Галонзка».

— Адам Гавел, староста района.

Потом потянулся за следующей. На этот раз машинописная надпись гласила: «Нил».

— Пшемыслав Франковский.

— Джа-Джа? Ему в те времена было восемнадцать. Неужели тогда вербовали подростков?

— Ему было восемнадцать лет, и он не поступил на юридический. Был из деревни, никаких перспектив, если не вступить в партию и не пойти на сотрудничество. Он пошел в армию. Там его и прибрали к рукам. Франковский был раздражен и амбициозен. Получил приказ охмурить Романовскую, дочь инженера политехнического института. Она приезжала сюда к родственникам, и с Франковским они были знакомы чуть ли не с детства. Ему удалось влюбить ее в себя только после получения оперативного задания. Он следил за дядей Романовской и немногочисленными городскими интеллектуалами. Не знаю, известно ли вам, но ее отец и дядька были в этих районах одними из важнейших оппозиционеров. Они распространяли оппозиционные листовки в очень трудное время, когда «Солидарность» начала сенокос в Гданьске и Варшаве. Работали они на вооружение. У меня самого, на фабрике, было процентов пятнадцать своих людей. Желающие сделать карьеру не могли отказаться от вступления в партию. Поэтому люди получали партбилеты, но тайно ходили в церковь или костел. Я не запрещал это. Незамужних женщин с детьми обеспечивал местами в яслях, а они взамен доставляли информацию. Поляки тоже были в этих рядах, не только белорусы. И хуже всего то, что они верили в правильность своего решения, объясняя все тем, что времена такие. Столица была далеко. А «Солидарность» — вообще почти как за границей. Зато Москва близко, на расстоянии вытянутой руки. Вы слышали, что когда-то Белосток даже хотели отсоединить от Польши? У коммунистов в этих местах всегда была твердая почва под ногами и широкие спины. Степан обучался в Москве. Это был наихудший вариант сталинской крысы. Таких еще поискать. Но все-таки и он стал неудобен. Как тогда говорили: не шел в ногу со временем. Сейчас я думаю, что меня использовали, чтобы я ликвидировал его.

— Вы говорили, что это было убийство в состоянии аффекта.

— Я долгие годы именно так и думал, — подтвердил Петр. — Но никуда не денешься от того, что им было это на руку. Точно так же в сорок шестом коммунистические власти использовали Бурого, чтобы его руками избавиться от мешающих им белорусов. Думаете, почему его не остановили, а спокойно наблюдали, как он в течение недели жжет белорусские деревни, убивает беременных и детей? Православные не хотели уезжать. Не соглашались оставить свою землю. Сейчас в этих деревнях живут поляки. Никто не помнит белорусские семьи. В Залешанах, Занях или Воле Выгоновской вам ответят по-польски — потому что никто, кроме связанных с белорусским народным фронтом, не говорит на этом языке, — что люди уехали в Союз, а эта земля была ничья. Ее заняли новые люди. Все они считают себя поляками. Эта чистка вполне удалась. Нынешние тридцатилетние не знают, что у них есть белорусские корни. А если даже и знают, то дело вовсе не в ностальгии по родине, а лишь в том, чтобы прийти на народное гулянье, попеть про «ручэй» или пристроить детей в престижный, богатый лицей, гарантирующий своим учащимся профессиональные тренировки по волейболу или усиленное изучение немецкого и английского языков.

— Не могу согласиться, — парировала Саша. — Народная память — это сейчас одна из самых модных тем. Особенно это касается евреев, немцев и русских. Также будет и с белорусами. Прадеды боялись, деды пытались забыть, родители отказывались. Только четвертое поколение молодых и гневных хочет копаться в земле. Находить старые могилы и обнаруживать останки умерших. Решать, кто прав, а кто виноват, обвинять дедов в трусости. Отсюда и националистическая Хайнувка, и Малая Беларусь. Два полюса, яростно воюющих за свою идентичность. На самом деле им нужно одно — правда. Это не обсуждается.

Петр только рассмеялся.

— Это маскарад, не более! Молодежь выбирает белорусский лицей не из сентиментальности, это чистая расчетливость. Они знают, что, закончив эту школу, получат более высокий проходной балл, с которым больше шансов поступить в престижный, уже польский вуз. Не исключаю, что те двое детей, похитивших Ивону, — члены Национальной Хайнувки. К националистической охоте на «кацапа» их подбили мои хитрые компаньоны, якобы чтобы спасти польскую невесту. Это старый механизм. Использовать национализм для решения своих дел, целью которых являются только деньги. Бабки. Кэш, как говорят молодые. Не дайте себя обмануть мнимым мученичеством. Также было и с Бурым. Деревни стояли пустые. Имущество людей разграбили, дома разваливались. Землю власти поделили и заселили «послушными» и с «хорошей биографией», но польских белорусов уже нет. Так же как и нет деревни Залусское.

Саша подняла голову.

— Романовская показывала мне это место с дороги. Там чистое поле. Кусок ничьей земли.

— А вы слышали, что среди убитых было два брата Залусских? Василий и Янка. Может, это ваши родственники?

— Не думаю, — ответила она.

Саша просмотрела псевдонимы тайных сотрудников.

— Галонзка, Нил, Молот, Акула. Не хватает только Лупашки. Ведь это имена «проклятых солдат».

— Наверное, они считали это забавным. Шутка, — пояснил Петр. — Все досье, которые вы держите сейчас в руках, — это одновременно борющиеся за независимость белорусы. Они в семидесятых пытались вернуть свою землю.

— Вы же поляк.

— Я не знаю, кто я. — Петр пожал плечами. Он что-то рисовал на листке, вырванном из календаря. Видимо, умел делать несколько дел одновременно. — Был поляком, был и белорусом. Кто тут точно знает, кто он на самом деле? Понятие «чистокровности» сильно преувеличено. Это теория, не больше. Особенно в этих местах. Поэтому меня очень смешат эти активисты. С обеих сторон.

— Так, значит, Ивона жива? — перебила его Саша. Она распечатала новую пачку R1, целлофановую упаковку положила на блюдце. — С ней все в порядке?

— Квак заботится о ней. Они ждут фальшивые паспорта, по которым уедут из страны. Я им помогаю. Потом, когда все успокоится, может быть, съезжу к ним. Я никогда не был в Ирландии, хотя в свое время много где побывал. Разумеется, по работе.

— Кто им делает эти документы? Ваш ведущий офицер?

Петр кивнул на папки.

— Худой. Почитайте, вы догадаетесь, кто. Слова ни к чему.

Саша встала.

— Я вызову подмогу. Полиция должна присутствовать при осмотре.

— Раз это необходимо. — Петр согласно кивнул. Он смял записи вместе с целлофаном от Сашиных сигарет и сунул себе в карман, словно заметал следы. Термос, чашки и блюдца поставил на поднос и унес на кухню. Через минуту столик был совершенно пустой. Ничто не выдавало то, что здесь произошел долгий ночной разговор. — Но я покажу только вам. Потом можете делать эксгумацию. Без меня.

Она набирала номер, но Романовская несколько раз сбрасывала звонок. То же самое с Джа-Джой и Доманом. Получив от комендантши информацию о том, что она «не может говорить, так как находится на следственных действиях», решила написать ей эсэмэску. Сообщила, что едет на место преступления и попросила срочно связаться с ней. Ответа не было, но Залусскую это не удивило.

— Поехали, — распорядилась она. — Возьмите какого-нибудь водителя.

— Ни в коем случае, — ответил он. — Я не могу здесь никому доверять, кроме вас.

* * *

Алла ступала осторожно, почти бесшумно. За последние дни не упало ни капли дождя. Солнце же жарило просто адски, как в июле. Несмотря на то что от реки тянуло сыростью, луг абсолютно высох и ночью, в свете луны, напоминал скошенное ржаное поле. Этой дорогой старушка шла третий раз, но еще никогда так не боялась. Живая изгородь скрывала вход, и она не знала, как долго ей придется искать калитку. У нее был фонарик, но она, на всякий случай, не включала его. Когда Алла дошла до дома Косеков, ее опасения развеялись. Еще издалека она заметила вход, заклеенный красно-белыми полицейскими лентами. Она наклонилась, прошла под ними и уверенно потянула за ручку. Калитка была закрыта и опечатана, чего и следовало ожидать. Алла сунула ключ в замок и оказалась во дворе.

Сейчас можно было светить не боясь. Живая изгородь надежно защищала ее от любопытных глаз. Сопя от усталости, она направилась прямо к колодцу. Взяла ведро, отмотала старую цепь. От скрипа, который издавала ручка колодца, волосы у нее встали дыбом. Наконец ведро ударилось о дно. Она услышала плеск, а потом удар металла о металл. Старушка прикрыла глаза и постаралась сосредоточиться на задании. Ей следовало выловить то, что находилось внизу. Она набирала и вытаскивала ведро за ведром, каждый раз переливая воду в стоящую рядом бочку. Руки разболелись. Ей хотелось сесть и отдохнуть, но на это не было времени. Тяжело дыша, она возобновила ловлю. На этот раз благополучно. Из последних сил вытащив полупустое ведро, на его дне она заметила небольшой сверток. Алла взяла в руку тщательно замотанный целлофаном предмет, небольшой, но тяжелый. Окоченевшими пальцами пыталась разорвать скотч, но быстро поняла, что без ножниц или ножа у нее не получится распаковать находку. По форме, однако, было понятно, что это именно то, за чем она пришла. Наполовину разорванная пленка открывала рукоятку старого револьвера типа «Бульдог». Он был слегка заржавевший, с дулом, обрезанным у самого барабана.

— Может, помочь? — Она услышала за спиной мужской голос.

Алла резко обернулась. Мокрый сверток чуть не выпал из ее рук.

* * *

Ночной лес превратился в сплошную черноту. Кроны деревьев защищали их от ветра. Кроме темноты вокруг царила тишина, изредка нарушаемая типичными для пущи звуками: уханьем совы или тихим потрескиванием веток, задетых пробегающими вдали животными. Петр припарковался возле участка вырубки леса, дальше им пришлось идти пешком. Вооруженные фонариком и картой, на которой Саша обозначала дорогу, чтобы завтра привести сюда следователей, они добрались до урочища Под плакучей ивой. Уже издали Залусская заметила березовый крест, белеющий в темноте. Петр подошел и поднял кусок деревянной палки. Выудил из-за пазухи молоток и прибил православную перекладину.

— Люди думают, что это место массового захоронения. Приходят сюда молиться. Отчасти они правы, — изрек он. — Только вот тот, кто лежит здесь, молитв не заслуживает. Но это мое мнение.

Саша продрогла. Она была слишком легко одета. Днем стояла тропическая жара, но ночи были еще холодные. Стуча зубами, она взяла телефон и сфотографировала мнимую могилу, хотя все еще была настроена скептически.

— Вы хотите сказать, что это здесь?

Петр кивнул и указал на хату вдали.

— Это случилось там.

Двор был огорожен старым, перекошенным забором. Издалека казался заброшенным.

— Сейчас там живет Дуня, — добавил он.

— Она знала с самого начала?

— Скорей всего, — неопределенно бросил он. — Думаю, что в конце концов ей сообщили, потому что, когда я пытался сказать ей правду, она не захотела меня слушать. Для них было важно, чтобы она не требовала искать его и при этом чувствовала себя косвенно виновной. Страх перед общей ответственностью заставляет всех молчать. Да, думаю, что она знала. Можете спросить ее саму.

— Я уже говорила, как она реагирует на меня. Молчанием.

— Тогда, после случившегося, она отвернулась от меня. Просто стала избегать, и все. Даже не дала увидеть сына, будто я был его недостоин.

Петр подошел к старому дубу. Без труда сорвал с коры верхний слой мха, открывая небольшой православный крест.

— Не знаю, кто его вырезал. Такой же был на месте братской могилы возниц. Кто-то приходит и регулярно его подправляет. Не я. И не Дуня, — сказал Петр. — Кто-то другой, наоборот, выдергивает этот крест и выбрасывает его в канаву. Словно дает понять, что здесь нет места для русских. Понимаете, для многих это синоним: православный равняется русский, а белорус это еще хуже, потому что коммунист.

— Люди любят упрощать реальность, — заметила Саша. — Благодаря этому, в ней проще ориентироваться. Поэтому в последнее время так увеличилось количество различных национальных маршей. Вся Польша борется с этой проблемой. Националисты, особенно самые радикальные, практически фашисты, выросли на неприятии предыдущей системы. Нынешний строй это позволяет. Каждый имеет право на манифестацию своих взглядов. Лишь бы не делал зла остальным. За это есть отдельная статья.

— Возможно, — без восторга признал Петр. — Тела тех двух сволочей лежат на глубине шести метров, может, даже чуть больше. Если бы у меня сегодня был выбор, я бы уехал за границу. Свалил бы во Францию, Англию или даже Австралию. Как можно дальше отсюда, от этой моей отчизны. Может, и они, Лариса, Иовита и Мариола, были бы живы. Им не повезло встретить меня. Но время не повернешь вспять.

Саша посветила и пригляделась к земле. Она была черная, без травы. Одно молодое деревце было выкорчевано и лежало рядом, словно выдернутый из грядки сорняк.

— Похожа на вскопанную. — Она вопросительно подняла голову. — Кто-то рылся здесь.

— Я лично перекопал эту яму около двух месяцев назад. Добыл одну голову и передал полиции, — пояснил Бондарук. — Потому я уверен, что останки все еще находятся в этом месте и никаком другом.

Саша скривилась, почувствовав отвращение к старикану, а следом страх от того, что она находится один на один с жестоким убийцей среди лесной глуши. Никакой уверенности в том, что он говорит ей правду, нет. Напади он на нее сейчас — шансов выжить ноль. Бондарук далеко не дряхлый старичок. Все еще жилистый, гибкий. Может без труда ее вырубить и закопать под этим вот крестом. Кому придет в голову искать ее в старой послевоенной могиле, которой все считают это место? Загипсованная рука тоже не принесет ей пользу.

— Не бойтесь, — засмеялся он, словно читая ее мысли. — Там только кости. Только они останутся от нас после смерти. Если честно, то я не верю в духов. Но иногда, когда прихожу сюда, эти образы возвращаются.

Он приложил руки к носу, вдохнул и вздрогнул.

— Я опять чувствую его, — сказал он. — Подробностей не помню, не могу воспроизвести, как именно все происходило. Понимаете: что, после чего и как.

— Физиологический аффект, — сказала Саша и диагностировала: — Временная потеря сознания и отключка во время самообороны. Единственная цель — выжить. Достаточно частая реакция.

Петр кивнул.

— Мне это даже не снится. Но я никогда не забуду металлический запах крови. И ее соленый вкус во рту. А потом запах больницы и этот катетер.

— Зачем вы откопали череп? — Саша тут же сменила тему.

Петр задумался, не ответил сразу.

— Я хочу, чтобы вы сообщили про это место. Можете сказать, что вычислили его каким-нибудь из своих методов. Географический профайлинг? Ясновидение? Утечка данных? Все, что угодно. Только не трогайте Дуню. И меня.

— Как это? — взбесилась Саша.

— Думаете, я один выкопал им могилу? В семидесятых?

Саша смотрела на него в ожидании.

— Вы говорили, что кто-то помог замести следы. Не прошло и получаса, как вы меняете показания.

Он зажмурил глаза, разнервничался, но успокоил ее жестом.

— В хате все вымыли, а трупы на семь лет замуровали в одном из гаражей старой инфекционной больницы. Там тогда работала Дуня и моя мать тоже. Когда построили новую больницу, а этот участок со зданием продали, мне пришлось перенести тела, чтобы их не нашли работники. Шестиметровую яму мне помогли выкопать жители близлежащей деревни. Члены профсоюза пилорамы, которым я в свое время помог. Большинство из них умерли, но их дети живы. Я был для них, как отец. Даже лучше. Они разбогатели. Может, отцы и не рассказали им, откуда во мне столько доброты. Кто все убрал на месте убийства — не знаю. Может, прислали каких-нибудь прислужничков из гэбэ или милиции. Но новую могилу я копал вот этими руками. Все, кто мне помогал, знают, кто здесь лежит и кто лишил их жизни. Они считали меня героем, победившим чудовище. Именно так бывает с тайнами в провинциальных городках. Все знают, но никто не скажет.

— А может, это были те, чьи папки вы мне дали сегодня, гэбэшники и коммунисты? Вы хотите свалить на них ответственность?

Петр хитро улыбнулся.

— А может, это были одни и те же люди.

— Тогда почему вы так поступаете с ними? И почему хотите взвалить на меня этот груз?

Петр подумал, а потом вытянул из-за пазухи сверток.

— Это документы убитых возниц, останки которых лежали в землянках недалеко от Старых Пухал, где Райе со своим отрядом казнил их. Они пятьдесят лет ждали эксгумации. На протяжении пятидесяти лет никто не хотел сообщать об этом властям, несмотря на то что социализм пал в восемьдесят девятом. Среди возниц были братья Залусские.

— Вы уже говорили.

— Девичья фамилия Дуни — Залусская.

Саша рассмеялась, как от доброй шутки.

— Знаете, сколько людей в Польше носит эту фамилию? А в мире, среди эмигрантов?

— А кто из них сокращает свое космополитическое имя Александра до польского Саша?

Залусская махнула рукой.

— Бред.

— Может, и так. Вы спросите отца, кем была его мать и откуда она родом. Это поможет развеять все сомнения. Но вот я смотрю на вас, и мне кажется, что есть в вас что-то здешнее. И это упорство, настырность. Наша кровь.

— Белорусы вообще-то — не очень воинственный народ. Они не подняли ни одного восстания.

— Потому что на протяжении многих веков их землю отбирали у них попеременно поляки, русские и немцы. Но это потихоньку меняется. Я говорил вам о Малой Беларуси и Движении Автономии Подлясья. Если вы им скажете, что у вас есть здешние корни, то они будут по-другому петь. Запомните мои слова.

— Что ж мне, врать?

— Если возницы — ваши предки, это значит, что вы тутэйшая. А тутэйшым человек становится не потому, что он еврей, поляк или немец, а потому, что прах его предков покоится в этой земле. Вы сами говорили, что «чистой крови» не бывает. До сих пор вы были чужой. Никто не хотел говорить с вами откровенно. Чужих угощают салом, поят водкой, оставляют ночевать в своем доме, рассказывают им слезливые истории о том, как угнетают этот народ. А со своими, тутэйшымi, говорят, как было на самом деле. Потому что тутэйшыя знают, что вы сохраните услышанное в секрете. Это просто такой финт, прием, предложение, чтобы вы вытащили на свет божий то, чего никогда не обнародует ни один из здешних представителей власти. Именно поэтому.

В этот момент они увидели свет со стороны шоссе. Кто-то ехал сюда. Петр схватил Сашу за руку, закрыл ей рот ладонью и силой увлек за деревья. Она не могла произнести ни звука. Когда фары исчезли вдалеке, а Бондарук отпустил ее, она в бешенстве выскочила назад на дорогу, крича и размахивая руками. Потом начала в отчаянии раз за разом набирать номер Романовской.

— Это была не полиция, — буркнул Петр.

— А кто?

— Вам следует поговорить с Дуней, — упирался Бондарук.

Он уже протрезвел и стал выглядеть старше своих лет. Они вернулись к машине, Петр открыл дверцу.

— Будет лучше, если я отвезу вас в отель, — сказал он. — Меня, наверное, уже разыскивают. Я должен отмечаться, а вместо этого нарушил домашний арест. Здесь надо заботиться о своем моральном облике, это очень важно.

Машина тронулась с места.

— Мне не дает покоя еще одно, — произнесла Саша после небольшой паузы. — Кто именно убил ваших женщин? Наверняка вы не раз задавались этим вопросом. Конечно же, если принять, что вы говорите правду и в этой глуши нет их могилы.

— Вы мне не верите? — уточнил Петр. — После всего, что я вам сказал?

Саша не подтвердила, но и не опровергла. Это был не очень подходящий момент для того, чтобы принимать какую-либо сторону. Она оцепенела от услышанного и увиденного.

— Кто это сделал? — настойчиво повторила она. — Или кого вы подозреваете?

— Люди говорили, что у Степана была дочь от первого брака. Она жила в школе-интернате и редко приезжала домой.

— Так Степан не был геем?

— Тогда геев не было, — вполне серьезно прервал ее Петр. — Это было извращение, психическое расстройство, которое следовало лечить. Каждый гей старался как можно быстрее жениться. Я же говорил, что Степана «сбросили с вертолета» после курсов в Москве. Никто толком не знал его биографии. Говорили, что он местный, но никакой уверенности в этом нет. Это был классический сталинский аппаратчик. Пешка, никакой не великий коммунист, заслуживающий интервью в прессе. В момент гибели Степана Ирме было семнадцать. Я никогда не видел ее. Мы с Дуней встречались тайно, она лишь иногда, редко, говорила о падчерице. Они были не в очень хороших отношениях, но Дуня старалась хоть как-то заменить ей мать.

— Попробую угадать. — Саша покачала головой. — Девочка исчезла без следа после того, как вы зарубили Степана и ксендза?

— Дуня утверждает, что это Ирма спасла меня, — подтвердил Петр. — Благодаря ей, я не скончался от потери крови. Я смутно припоминаю, прежде чем потерял сознание, черные лаковые туфли с бантиками в луже крови. Благодаря положению отца, она, кажется, хорошо одевалась, но я не уверен, не выдумал ли это видение. Гевонт сказал, что девушку убрали, но я думаю, что ее, скорей всего, завербовали. Вывезли, выучили, сменили фамилию, биографию. Они умели решать такие дела. Вы спрашивали, подозреваю ли я кого-нибудь. Да. Думаю, что это была личная месть. Возмездие за убийство отца и его посмертный позор. Только на нее одну у меня нет никаких документов, потому что о ее существовании я не знал до сегодняшнего дня. Дуня сказала мне, что девушка жива.

— А может, это вранье, и Ирма лежит где-то здесь. В какой-нибудь землянке или канаве, выкопанной семью знакомыми гномами, — иронизировала Саша. — Поэтому вы так страдаете. Потому что Степана вам не жаль, а невинную семнадцатилетнюю девочку очень даже.

— Может, — признался Петр. — Но в таком случае, даже не знаю, кто мог бы меня так ненавидеть, чтобы убивать моих женщин, собирать на меня папку. Я подкупил всех. Дело не в деньгах.

— Не верю, что вы не знаете ее фамилию. — Саша склонила голову набок, когда они подъехали к отелю «Зубр».

Сегодня горели только две неоновые буквы. Здесь она начинала свое путешествие и как же наивна была, когда думала, что все дело займет у нее не более нескольких часов. Прошла почти неделя, а ее приключениям не было конца.

— К сожалению, она так хорошо спряталась, что я не смог выяснить, кем она может быть сейчас, — ответил он. — Сегодня ей должно быть пятьдесят четыре года.

Саша вышла из машины, взяла под мышку пакет с бумагами и повернулась к Петру.

— Будьте осторожны.

— Вы тем более, — сказал. — И обязательно сделайте ксерокопии. В «Тишине» есть ксерокс, на котором можно самостоятельно все сделать. Не спускайте с этого глаз. Мой вам совет.

— Спокойно, не бойтесь. Я знаю, что делать.

— Я уже ничего не боюсь. — Он достал из-за пазухи сверток и вытащил из него два документа. — Это паспорта братьев Залусских. Покажите их отцу, матери, родственникам. Может, они узнают их. Если нет, то передайте в ИНП.

— А эти? — Саша указала на небольшую мужскую сумочку с бумагами остальных возниц.

— После моей смерти они будут переданы их наследникам, которые поступят с ними по своему усмотрению. Я здешний, мне следует соблюдать правила. Если им захочется молчать о преступлениях коммунистического подполья, мне придется принять это.

Автомобиль резко тронулся с места.

Йовита, 1999 год

— Я сегодня в своих парадно-выгребных трениках и курточке адидас. Ни у кого в городе такой нет. — Откормленный качок прервался, когда кто-то постучал в дверь. Мажена бросила окурок в бутылку из-под пива и грациозно, словно соломенная вдова, вскочила с дивана. Вошел Петр. Качок при виде гостя в костюме встал, упер руки в бока, демонстрируя бицепсы, словно собирался расправить крылья.

— Расслабься, Игорь. Свой, — сказала Мажена миролюбивым тоном, будто обращалась к собаке. Она выглянула в коридор и закрыла дверь.

Крепыш распоряжение выполнил, отрезал себе хорошую порцию паштета, положил ее на маленькую горбушку хлеба и целиком отправил в рот. Жевал медленно, не спуская с гостя глаз.

— Миколай на месте? — спросил Петр.

Он поставил у стены потрепанную теннисную сумку. Очень осторожно, будто она была наполнена хрусталем. Ее явно использовали не для спорта, потому что вся она была заляпана клеем и опилками. Когда Петр отпустил ручки, материал в середине сумки запал. Она была полупустая. Охранник уставился на нее.

— Покупки, — пояснил гость и повторил вопрос: — Шеф на месте?

Мажена покачала головой, а потом повторила то же движение бедрами. Ее блондинистый начес а-ля Мадонна в Like а virgin был так старательно налакирован, что выдержал бы даже торнадо. Внешность в этой профессии — основа, это факт. Ее вид вполне соответствовал занятию, хоть в то время уже вышел из моды. Мажена с рождения не грешила красотой, но к тому же обладала талантом делать себя еще ужаснее. Однако это никому не мешало. Внимание клиента концентрировалось на ее вырывающемся из декольте пышном бюсте.

— Пошел за пивом для клиентов, — радостно ответила она, одновременно скосив глаза на Игоря. Сейчас он намазывал на хлеб толстый слой смальца с луком. Проглотив бутерброд, он анемично кивнул.

Мажена указала гостю место на диване. Игорь на всякий случай подвинулся, чтобы Петр не сел слишком близко.

— Около часа назад, — добавила она. — Что-то долго его нет. Может, заказал замороженное? У нас холодильник накрылся. Иовита поставила в него позавчера горячие гренки. Через час термостат откинулся. Теперь вот зарабатывает на новый. — Мажена гадко засмеялась. — Гонорар взяла сверху, тройной. Сама виновата.

Петр оглядел просторную квартиру. Четыре комнаты примыкали к гостиной. Мебели было немного. Кроме столика из поддонов, дивана и двух кресел с его фабрики, только белые стены. Ряд чистых окон. Рольшторы опущены. Узорчатый небольшой ковер в зелено-розовую зебру. В каждой комнате противовзломная дверь. Гарантийные наклейки еще не сняты. Монтеры закончили устанавливать их буквально пару дней назад. Петр лично следил за их работой. Как известно, девицы крали все, что плохо лежало. Деньги, тряпки, косметику и даже чулки. Но такие двери были установлены не из-за этого. Николай занимался этим бизнесом не первый год. Это было лучшее, ибо единственное профессиональное агентство в городе, не какие-то там соседки-потаскушки за бутылку или кусок колбасы. Здесь клиентам гарантировали абсолютную безопасность и секретность. У них ничего не могло пропасть. Никто не мог увидеть их здесь. Раз в неделю девиц проверял сам главврач больницы. Девушки были здоровые, чистые и, по крайней мере теоретически, трезвые. И именно потому, что так много в них вложил, когда они не работали, Николай закрывал их на ключ.

Район Манхэттен должны были сдать только через несколько месяцев, хотя некоторые жильцы уже начали вить новые гнездышки. Николай со своим агентством был одним из первых, кто получил ключи. До этого у них была точка только в Белой Веже. На новоселье съехались все полицейские шишки, местный журналист, директор кабельного телевидения и чиновники высшего ранга. Попользовались на халяву, во всех значениях этого слова. Николай предоставил им своих девочек и показал новые хоромы. Водку обеспечил директор гостиницы, овощной салат и борщ девушки приготовили сами. Петр тоже был здесь и официально воспользовался услугами. Именно тогда они и познакомились с Маженой, составившей ему компанию. Они вместе посмотрели «Темный город». В одежде, как старые приятели. Она даже не спросила, что с ним. Она боялась услышать, что директор фабрики предпочитает мальчиков, например. Николай пока такой вид услуг не предоставлял. Несмотря на то, что было особенно не за что, он оставил ей две сотни чаевых. Деньги она оставила себе, не делясь половиной с альфонсом. Так они заключили молчаливое соглашение.

Йовита, ее подруга, в тот день пользовалась большим успехом. После торжества она была так вымотана, что следующие несколько дней лежала навзничь. Николай угождал ей бульончиками и виски в хрустальных бокалах, а также наградил ударницу лаврами королевы бала. Когда она пришла в себя, он разрешил ей на несколько дней поехать к сыну. Но ключ от ее комнаты забрал, так как знал, что только в этом случае она вернется. За документами и бабками.

Кроме них, у Николая работали еще три украинки. Ни у одной не было виз, поэтому они никуда не уезжали. Вояжи в столицу без паспортов и знания языка — по сравнению с комфортом роли девочки по вызову в маленьком городке, где все тебя понимают, потому что дома говорят на хохляцком русском, — были слишком рискованны. К тому же Николай был их земляком. Им здесь было лучше, чем дома, которого у них, в принципе, и не было. Местные девушки приходили днем, с десяти до четырех, пока их дети были в детском саду или школе, а профессионалки в это время отсыпались после ночной смены.

Большинство дверей были закрыты наглухо. Только одна слегка приоткрыта. Виден был прикрепленный к косяку изолирующий материал. Петр посмотрел на Мажену, но, вместо ответа, она дважды повернула ключ в замочной скважине. Губка-заглушка исчезла.

— Вообще-то у меня сегодня дежурство, но людей словно сдуло. Может, это середина недели, жара или случайно так вышло. А может, и нет. — Она подняла подбородок, указывая на дверь напротив.

Петр догадался, что в той комнате как раз гостит какая-то шишка с новоселья. Агентство пустовало, потому что кто-то заказал эксклюзив. Бондарук не спросил, кто это, потому что в присутствии охранника Мажена все равно не сказала бы правду. Игорь, несмотря на то что его мозг работал в замедленном темпе, от природы был нервный. Но умел рационально расходовать энергию. Сейчас он включил режим «ожидания», но если бы пришлось драться, то за секунду превратился бы в бультерьера. Мажена, как могла, старалась разрядить обстановку. Поэтому обратилась к качку с хитрой улыбкой:

— Продолжай. Бонд свой. — Она подмигнула Бондаруку, а может, ему только показалось. У Мажены Козьминской было классическое косоглазие, и — что придавало ей обаяния — она совершенно этого не стеснялась.

Крепыш не сразу отреагировал. Чтобы переварить информацию, его работающему на стероидах устаревшему компьютеру требовалось, видимо, больше времени, чем мозгу остальных представителей популяции. Он допил последний глоток пива, расстегнул замок мастерки, но пустую бутылку не убрал. Петр догадался, что в случае чего он собирается разбить ее об импровизированный столик и сделать из нее розочку. Бондарук подошел к своей сумке, достал три бутылки чистой, а потом добавил еще полтора литра самогона в пластиковой бутылке из-под минеральной воды «Оазис».

Крепыш молча открыл крайнюю бутылку, а потом плавно вернулся к прерванному рассказу, превратившись в страшного болтуна. Как оказалось, он залег здесь после эксцессов в столице. Сын шлифовальщика, рос с Маженой в одном доме. Она была старше его, поэтому, скорее, это она его воспитывала, но сейчас он относился к ней, как к своей протеже, младшей сестре, что явно устраивало обоих. На самом деле его звали Юлиус, но в этих районах имя Игорь звучало убедительнее. И намного больше ему подходило.

— А этот пожилой Ламброзо в майке в облипку, говорит, что они бы чего-нибудь понюхали, — тянул Игорь свои варшавские рассказы. — А я ему, чтоб скакал за пузырем. Переглянулись, кто знает, может, подстава. Легавые уже с предыдущего дня за мной ходили. Палево было, когда я уже забрал суши у того малолетки в педрильских очочках, а потом пакет баночного пива у воров из Пясечно. И еще та черная свинья с розовой челкой, что типа была из Кракова. В KFC показывала ксиву спасателя и сама написала там, что она восьмидесятого года. Но я же вижу, что ей как минимум тридцатник, но тюнинг, конечно, свое дело сделал. Я стырил у нее телефон и звоню на последний номер, а там мужик отвечает, что он водитель автобуса и просит, чтоб ему мобилу вернуть, что типа очень надо. Жена подарила на валентинки-бздинки. Пару сотен вознаграждения обещал. Ну, еду я на Окенце, в карманах свист, а там туча легавых. Оказывается, черная работала на псарне. Говорю вам, бомба на бомбе. Пью десятый день, без перерыва. А этот Ламброзо отвечает, что тут только «Выборная» по семьдесят, а у него бабок нет. А я ему на это: ну, так как тогда? Бабок нет, а нюхать хочешь? Он пошептался че-то там с этими троими. А у одного был такой странный свитер, как детский. Розовый, или красный, вязаный и с какими-то такими веселыми значками спереди. На педика не похож, потому что взял бы старые шмотки из комиссионки, как все они делают, чтобы узнавать своих. И бородка, как у Иисуса. Ну, я смотрю на русского у стены, а потом он на меня. Встаю. Беру бутылку со стола и ходу оттуда. На лестнице охрана нас останавливает. Ну, знаете, за треники и ваще. Так я ему говорю, чё мол, вы думаете, хлопцы, что мы тут наркотой торгуем? Валите вместе с этим педиком Джизасом. И пошли. А тут этот педераст догоняет нас и орет, слюной плюется, что это была его бутылка. Что он людей спросил, и плетет что-то о дружбе между народами. Ну, я развернулся спиной и давай через две ступеньки вниз. А тот резко меня обгоняет и валится на рыло. Я заржал. Он встает, нос весь в кровище. Зуба спереди у меня еще со вчерашнего дня не было, потому что мы тиснули в магазине полкило говядины, такой хорошей, по сорок злотых, и сожрали сырой. Тогда это и случилось. Зуб треснул. Ну, я дал ему салфетки, что держу для потребностей дам, с которыми общаюсь по работе. Честные, не какие-то там свиньи с вокзала, и говорю: попил бы ты чаю. И пошли мы к шлюхам на Пигаль. Там я не смог открыть биотуалет и отлил прямо на дверь. А этот русский навалил с противоположной стороны для симметрии пейзажа. Я даже снял это на телефон, ради прикола. Легавые подъехали, а русский плюется, он, мол, платить пять сотен не будет, разве что они вдвоем сделают ему хорошо вот за этим углом. Тогда они вытаскивают из багажника чувака, тощего, держут за шкирку и спрашивают: это они — и показывают на нас — были при том нападении, а он кивает, что типа да, они оба были. Ну, я вскипел, махнул левой веткой, она у меня всегда крепче была. Легавый навернулся, тощий навернулся, большой навернулся, а русский меня тянет оттуда. Курвы плюются, что мы им весь бизнес перетерли. Не хотелось мне устраивать им дым на предприятии, поэтому я двинул в ворота и через два дня был уже здесь. Так вот, в эмиграции у Николая скучаю уже одиннадцать месяцев. Но ниче, давайте навернем. Оса, наливай.

Мажена разлила. Пила наравне с мужиками. Игорь не прекращал говорить, а во время третьей или пятой рюмки Петр еще раз спросил:

— Может, позвонишь еще раз? Что-то шефа долго нет.

Игорь заржал, но тут же посерьезнел. Потом взял свой огромный мобильник и левой рукой набрал номер. Левша, потому и нокаут у него получался оглушительным именно левой. Он не сказал в трубку ни слова, только слушал. Потом взял одну непочатую бутылку, сунул ее в рукав мастерки и направился к выходу.

— У этих еще полчаса. — Он указал на дверь Иовиты. — Если протянут время, платить будут двойную ставку. Десять процентов твои, если сможешь их вышвырнуть. Бедная ромашка. Если так и дальше пойдет, то придется отправлять ее на реабилитацию, а Николаю это не очень улыбается. Хотя, сейчас он явно не в форме. Не знаю, не знаю.

Мажена встала.

— А что с ним?

— Ну что, ушатался и валялся в сугробе. Скорая забрала. Я поехал. Глянешь тут за всем этим?

И, не дожидаясь ответа, хлопнул дверью. Петр и Мажена долго сидели молча.

— Может, рулета с маком? — спросила она наконец. — Покупной, но еще свежий.

Петр отказался. В тишине они услышали приглушенный смех и проклятия. А потом стук в дверь и звук отпираемого замка. Из двери высунулся мужик, ровесник Петра, кивнул ему красной вспотевшей усатой рожей. Бондарук ненавидел старосту, начальника гэбэ вплоть до ее ликвидации, но тоже слегка кивнул, словно они находились во дворце, а не провинциальном борделе.

— Оса, где водка? — крикнул Гавел Мажене.

Она молча протянула ему бутылку Петра.

— Теплая, — скривился тот и сразу скрылся в комнате.

— У вас полчаса. Николай говорил… — начала Мажена, но никто, кроме Петра, не слышал ее.

— Кто еще там?

Она пожала плечами. Отпила глоток из рюмки, закусила огурцом и хлебом с остатками домашнего паштета, больше килограмма которого переваривалось сейчас в желудке Игоря.

— Сколько?

Она показала четыре пальца. Он поднял голову.

— И она одна?

Мажена подтвердила. Петр подбежал к двери, приложил к ней ухо, но ничего не было слышно.

— Сколько это продолжается? — спросил он с искренним беспокойством.

— Я и не такое тут видала. Скажи лучше, что ты хотел, ведь явно не секса.

Петр вытащил из-за пазухи блокнот в клеенчатой обложке.

— Несколько лет назад кто-то убрал Веремюка, учителя немецкого из второго лицея. Меняю это на бумаги, которые у него были с собой. — Он показал записную книжку.

— Не мой профиль.

— Меня не интересует он сам, также как причина его смерти, мне нужно то, что у него пропало в тот день, когда он отправился в страну вечных снов. — Петр уставился на нее.

— Должок у него был перед тобой или что?

Петр не ответил. Он еще раз подошел к двери Иовиты.

— Надо войти туда. Это сукин сын… Она может не пережить этого. Я его знаю.

— Ах, какой рыцарь.

Петр сел, но нервничал все сильнее.

— Кое-какие пожелтевшие бумаги, — улыбнулся он.

— Пожелтевшие бумаги? Это что-то ценное? Ценнее, чем то, что у тебя?

— Нет, — заверил он. — Просто я уже старый, поэтому и вещи старые люблю.

— Что-то на этого гэбэшника? Политическое?

Прежде чем Петр успел ответить, Мажена подошла к его сумке и открыла ее. Внутри, рядом с несколькими кольцами колбасы, лежала стопка из нескольких пачек денег. Видимо, только что полученные в банке.

— Ты ограбил банк, что ли?

— Скажи своему мужику, что я поменяю это на стопку бумаг учителя и добавлю блокнот.

— Я всего лишь обычная девушка. — Она пожала плечами. Закрыла сумку и вернулась на свое место, а потом кокетливо улыбнулась Петру. — К тому же плевать мне на Николая. Или, может, ты к нему не равнодушен?

— Я не гомосексуалист, — заявил Петр и склонил голову.

Она подняла руки, как бы извиняясь. Даже слегка испугалась, что перегнула палку.

— Я скажу ему, — обещала она. — Но он ничего не сделает. Нездешний.

— Это сделал профессионал. — Петр указал на дверь, за которой все еще была Иовита и неизвестно сколько мужиков. — Может, он заказал убийство Веремюка? Но сам руки не запачкал. Пусть Николай узнает, кто и по чьему приказу, если хочет получить в собственность квартиру в «долине красных свиней». Я обещал ему, но могу отдать кому-нибудь другому.

— Какого рожна ты меня в это втравливаешь?

Он не ответил. Мажена надела спортивную куртку, застегнула замок. Наморщила лоб.

— Интересно. Две недели назад был тут один насчет того учителя, что повесили, — сказала она, прикуривая сигарету. — Они говорили с Николаем, я кое-что слышала. Может, сегодня дорогой шеф неслучайно заснул в сугробе. Надеюсь, что хотя бы Игорь вернется, потому что если нет, то мне придется искать другую работу.

Петр схватил ее за руку. Погладил.

— Двадцать кусков, — заявил. — Если информация точная.

Она выдернула руку, отвернулась от окна.

— Вот бы мне уехать, вырваться отсюда. — Она с надеждой посмотрела на него. — Двадцать кусков меня не спасут.

— Намекаешь, что сама решишь вопрос?

— Николай участвовал в этом. Взял долю. А тот чувак был не отсюда. Со столыцы, как сказал бы Игорь.

Петр решительно схватил ее за плечи.

— Это документы убитых после войны возниц. ИНП охотится за этим.

— Руки! — вырвалась она.

— Следствие может испортить политическую карьеру многим здешним сволочам. До сих пор я думал, что бумаг не существует.

Она скривилась, ей явно надоела эта тема.

— Я не хочу знать, что это. Мне наплевать на политические истории, так же как и на рассказы времен царя Гороха. Я хочу получить свои деньги. Я узнаю, кто и где это держит. Остальным займешься ты. Ангажируешь себе какого-нибудь Арсена Люпена, чтобы вынести это с хаты указанного человека. Я хороша только в разбое и французской любви. Но это тебя, догадываюсь, не интересует.

— Я тоже сожалею, — улыбнулся он.

Мажена сразу подобрела. Посмотрела на часы, взяла ключ. Подошла к встроенному шкафу и выключила камеру, которая все это время снимала, что происходит в комнате Иовиты. Перемотала назад и сначала закрыла рот рукой от того, что увидела. Потом сжала губы в бешенстве. Она захлопнула шкаф и посмотрела на Петра.

— Поможешь? — спросила она, стараясь сохранять спокойствие. — Надо вышвырнуть этих извращенцев, потому что если не сделать это сейчас, то они будут массово насиловать девок и превращать оргии в резню. Я и без того дала им бонус в двадцать минут.

— Я ж не Игорь, — поежился Петр.

— Справишься, старичок, — улыбнулась Мажена. — Мы с деверем не такие номера делали.

Они подошли к двери и открыли ее на счет три. Сначала их взорам открылся зад Адама Гавела и его тощие ноги. Молодой главный редактор местной газеты Вадим Троц спал на кровати рядом в полной экипировке. Только ширинка штанов была расстегнута. Под ними не было трусов. Из штанов выглядывали его мелкие, обвисшие гениталии. Его пытался разбудить Пшемыслав Джа-Джа Франковский, но был настолько пьян, что с перепугу перевернул ряд пустых бутылок и только наделал шуму. Троц закрылся одеялом.

Иовита лежала на спине. Вся в синяках, с разбитым носом, заплывшим глазом и связанными руками. Кажется, она была без сознания. Комендант полиции Томаш Терликовский стоял над ней с кожаным ремнем. Расстегнутая рубашка была мокрая от пота под мышками и на спине, как после крайне тяжелых физических усилий.

— Что за въезд? Я еще не закончил, — возмутился он. — Уплачено. Эта шкура работу должна выполнить. Я ей доплатил сотню за жесть.

— Время вышло. — Мажена подбежала к подруге.

Йовита открыла один глаз и пыталась что-то прошептать, но ее было почти не слышно. Скорей всего, она давно потеряла сознание и уже какое-то время лежала вот так, словно изрубленная колода. Мажена потрясла ее и почувствовала вонь крови и выделений. Йовита была словно без костей.

— Она умирает! — крикнула Мажена. Глаза ее заслезились, а потом она крикнула: — Скоты!

— Терлик, ты ей так хорошо сделал, что она прям обосралась от удовольствия, — заржал Гавел. И хлопнул по спине Терликовского, который успел уже наполовину одеться. — Идем отсюда, хлопцы. Николай заплатит за плохое обслуживание. Пусть собирает манатки. Нам в нашем городе не нужны грязные курвы.

Петр стоял в дверях и поначалу просто наблюдал за картиной, поэтому подонки не сразу его заметили. Но когда Терликовский проходил мимо, Бондарук схватил его за горло и прижал к стене. Терликовский покраснел, потом посинел, глаза вылезли из орбит, он захрипел от недостатка кислорода. Гавел бросился Бондаруку на спину, пытаясь оттащить его от коменданта. Петр отпустил Терлика и набросился на Гавела. Схватив стоящий рядом будильник, он ударил им старосту по голове, но тот лишь слегка отряхнулся, как от укуса насекомого. Бондарук взял пустую бутылку, разбил ее о стол и провел стеклом по шее Гавела. Нажатие был легким, рана получилась неглубокая, потому что кровь, хлынувшая поначалу, быстро остановилась.

— Осатанел, что ли? — Гавелу наконец удалось вырваться. Он пошел к окну и оторвал кусок шторы, чтобы остановить кровь. — Это всего лишь курва. Хорошо оплаченная.

Пшемыслав Джа-Джа Франковский вылез из комнаты на четвереньках. Одежду свернул в комок. Петр врезал ему ногой под зад, отчего тот выкатился в гостиную, отмечая свою траекторию струйкой мочи. Троц вышел самостоятельно без единой царапины. Прижался к стене, прошмыгнул мимо и исчез. Петр до него даже не дотронулся. Вдруг уже одетый Терликовский обошел Бондарука сзади и разбил о его голову большой кувшин, который стоял в комнате Иовиты. Петр упал. Наступила темнота.

Йовита лежала на тахте. Глаза закрыты, она бредила. Дуня Ожеховская накладывала ей швы на лице. Дала сильное обезболивающее и перевязала остальные раны.

— Ее надо отвезти в больницу. — Она посмотрела на Петра, сидящего с пакетом замороженного шпината на голове. Он, в свою очередь, взглянул на Мажену.

— Николай найдет нас и убьет, — сказала Козьминская. Она прикуривала одну сигарету от другой, а окурки бросала на пол. — Сначала меня, потом Иовиту, а потом прикончит и тебя.

— Я с ними договорюсь, — сказал он и ойкнул. — Не паникуй.

Мажена спрятала лицо в ладонях. Он думал, что она расплачется, но та вдруг взорвалась смехом.

— Ты, может, и да. Но у меня уже, считай, башки нет. А она у меня, дебил, одна.

Дуня подняла голову и подала Петру отвар из трав.

— Ой, горячо.

— Выпей, пока не остыло.

Он послушался, пил маленькими глотками.

— Слышишь, что говорю? — повторила Дуня. — Ее надо оперировать. Они практически изрезали ее там, внизу.

Повисла тишина.

— Она умрет, если ничего не сделать. Вызови скорую.

Мажена вскочила и побежала в свою комнату. Схватив первые попавшиеся ей под руку вещи, буквально через минуту она вышла с небольшим чемоданом.

— Я сваливаю, — объявила она и моментально оказалась у двери.

— А твоя подруга? — спросила шокированная Дуня.

— В этом бизнесе подруг нет, дорогая пани! — Оса изобразила что-то вроде книксена. — Счастливо оставаться. Лучше, чтобы вас не застали здесь, когда она преставится. Пришьют дело.

Дуня прикусила губу. Потом подошла к Петру и молча смотрела на него какое-то время.

— Ты ничего не предпримешь?

Он с трудом встал. Нашел в карманах ключи от машины.

— Я оставил машину недалеко. Возле магазина.

Мажена стояла в растерянности.

— У меня нет прав.

Петр повернулся к Дуне.

— Пусть Коля приедет. Может, с кем-нибудь посильнее, кому доверяет. Мы сами ее не вынесем. А ты позвони в Вельск. Может, главврач примет их дома.

Дуня надела плащ и повернулась к ним.

— Говорите с ней. Второй раз мы ее не вернем.

Мажена потрясла ключами, тяжело вздохнула и поставила свой чемодан возле сумки Петра.

— Сколько у нас времени? — спросил он Дуню.

— Час продержится.

— Надо успеть.

* * *

Йовита играла с сыном, когда ее мать вошла в комнату.

— Там к тебе, — объявила она с непроницаемым лицом. — Утверждает, что вы подруги, но это, наверное, какая-то ошибка.

Она похожа на шлюху.

Йовита поцеловала мальчика в лобик, поправила на его голове бандану, а потом вышла в прихожую. Прошло меньше полугода, но Мажена очень сильно изменилась. Моника издалека почувствовала запах больших денег. Бывшая подружка в юбке, короче, чем у Бритни Спирс в Baby one more time, стояла, облокотившись о белый «мерседес-очкарик», а из динамиков на полную мощь звучали дискотечные хиты.

— Выключи, соседи сбегутся, — попросила Йовита.

Она подошла к подруге и поцеловала ее в щеку. Прежде чем Мажена открыла рот, девушка сказала:

— Мама нашла мне работу на молокозаводе. Я остаюсь.

— Коров доить? — Мажена скривилась.

— Это лучше, чем проституция. — Йовита дотронулась до своего горбатого носа. — Я до сих пор зализываю раны.

Мажена обошла машину, постучала в лобовое стекло. Из-за руля вылез молодой, исключительно непривлекательный мужчина. Очки, приплюснутое лицо. Кроме того, весь порос волосами. Йовита видела в зоопарке горилл симпатичнее.

— Познакомьтесь. Волосатый — Йовита.

— Моника, — поправила ее Йовита.

— Ярек, — представился мужчина.

Они пожали друг другу руки и улыбнулись с взаимной симпатией. Мажена причмокнула со значением. Йовита пригласила гостей войти, но они дружно отказались. Ее это слегка укололо. Она обернулась.

Дом производил не самое лучшее впечатление. Во дворе воняло навозом, из сарая доносилось хрюканье свиней. В дверях дома стоял ее сын.

По лицу ребенка она поняла, что он боится опять надолго остаться без мамы, со строгой бабушкой. Если бы он услышал хоть слово об отъезде, то взорвался бы плачем. Мальчик был нежный, боязливый, как пес из приюта, которого неоднократно бросали. Она подошла, взяла сына на руки, несмотря на то что тому было уже почти шесть лет, а сама она все еще была слаба.

— Это мой сын, Томек, — представила она его взрослым. — А это тетя Мажена и дядя Ярек. У тети тоже есть дети, трое.

Оса сразу начала лепетать с мальчиком. Ярослав стоял прямо, словно кол проглотил. Иовита подумала, что он очень спешит. Волосатый не был похож на парня Мажены. Слишком интеллигентный для нее. Может, чиновник. Осе такие не нравились. Наверное, новый спонсор.

— Здесь есть какая-нибудь кофейня? — спросил Ярослав.

— Я не хочу оставлять Томека, — ответила Иовита и погладила мальчика по пшеничного цвета волосам. Он прижался к матери. — Здесь, в деревне, есть только пивная, но я бы предпочла, чтобы Томечек никогда там не оказался. Сама тоже туда не хожу. Больше не хожу. Ближайшая кофейня в городе.

— Так поехали, — загорелась Мажена. — Может, и мелкий поедет с нами. Любишь картошку фри, Томек? Каждый настоящий мужчина любит. Уж я-то в этом разбираюсь. А, Волосатый?

Ярек скривился, так как не любил, когда она его так называла, но послушно сел за руль.

— Не знаю. — Иовита перешла на шепот, но тон ее был уверенный. — Мне хорошо здесь, Мажена. Скучно, тяжело, но спокойно. Не обижайся, я с вами не поеду.

Она повернулась и направилась обратно к дому. Мажена больно схватила ее за плечо. Мальчик расплакался. Оса тут же отпустила подругу. Иовита прибавила шагу.

— Есть одно дело! — крикнула ей вслед Мажена. — Без тебя не справлюсь.

Иовита сжала губы. Остановилась. Обернулась.

— Нет. И не приезжай больше.

Мажена покопалась в сумке и нашла видеокассету. Иовита нахмурилась, не понимая.

— Они должны заплатить, — бросила Мажена уже спокойней.

— Перестань! — Иовита махнула рукой. — Для меня они уже не существуют. Кто будет заниматься этим делом? Тебе хорошо известно, кто они такие. И кем я тогда была. Дело гиблое.

— А я и не говорю о следствии.

Йовита покачала головой. Она боялась.

— Нет! — Она схватила Мажену за руку. — Пожалуйста, не надо. Не вмешивай меня в эти дела.

— Если ты не хочешь заработать, то я сама вырву у них из горла эту капусту. Но тогда ты не получишь ни гроша. — Она показала на старый дом родителей Иовиты. — Нос исправишь. Операция сейчас недорого стоит. Ты молодая, опять будешь красивая. Может, еще встретишь кого-нибудь, устроишь свою жизнь.

— Такого, как Волосатый?

— Мужику не обязательно быть красивым. Достаточно, что я красавица. — Мажена взорвалась заразительным смехом. Йовита не смогла сдержаться и присоединилась к подруге. Оса всегда умела рассмешить ее. — К тому же он хорошо ко мне относится. И потребности у него невелики. Такие, стандартные, — захихикала она.

— Как хочешь, — ответила Йовита, но уже не очень уверенно. Мажена затронула правильные струны. Ни одна женщина не стремится быть одинокой.

— Не бойся, — продолжала уговаривать ее Мажена. — Я займусь всем. Вытрясем бабки из всех четверых. Каждый заплатит. И, если хорошо пойдет, то будут платить до конца своих дней. Петр нам поможет.

— Он так сказал? — спросила с надеждой Йовита.

Мажена засмеялась.

— Он еще об этом не знает. Но узнает. Я поговорю с ним при случае. Когда буду отдавать ему машину. Ты алименты получаешь?

Йовита склонила голову. Это был исчерпывающий ответ.

— То работает, то нет?

Она покачала головой и с опаской взглянула, слушает ли сын их разговор. Наконец очень тихо ответила:

— Мой брат видел его пьянющего, с какой-то лохудрой. Хотел дать ему по роже, но тот прыгнул в такси и укатил. В общем, гуляет, отдыхает. Не видать мне от него даже ломаного гроша.

— С этим тоже разберемся, — пообещала Мажена и обняла Йовиту и мальчика. А потом обратилась к Волосатому: — Ярусь, положи, пожалуйста, сзади какую-нибудь подушку, чтобы можно было ребенка пристегнуть.

— Я возьму его на колени. — Йовита согласилась.

В машине она огляделась. На светлых сиденьях заметила бурые следы и дотронулась до них, словно до заживших ран, потому что знала, что это ее собственная кровь, а потом посмотрела в зеркало заднего вида. Одновременно туда же взглянул Ярослав. Йовита мгновенно перевела взгляд и подумала, что она уже никогда не будет такой красивой, как когда-то. Уже ничего не будет, как раньше.

— Хорошо выглядишь, — трещала без умолку Мажена. — Принимая во внимание условия, конечно. Да, чуть не забыла. Николай и Игорь передают тебе привет. Они не в обиде. Открыли вот агентство в Наревке. Договорились с бельским участком.

— Что такое условия? — вдруг спросил мальчик.

— Это то, о чем вы договариваетесь с мамой, когда ты хочешь новую игрушку. — Мажена повернулась и объяснила все Томеку, как добрая тетя. — Мама говорит, что купит тебе пожарную машину или суперконструктор, но ты за это должен что-то сделать. Если не сделаешь, то не покупает.

— Мама никогда мне ничего не покупает.

Йовита чуть не расплакалась.

— Потому что у нее нет денег, — объяснила Мажена. — Скоро это изменится, сынок. Деньги — основа счастья. Запомни это.

После чего вставила в магнитолу кассету Мадонны. Заиграла как раз Material Girl.

* * *

Хайнувка, 2014 год

По вторникам Рослонева завтракала вечером, чтобы в среду, в базарный день, уже в три часа ночи быть на овощном оптовом рынке в Вельске Подляском. В свой павильончик «ТО-МИ-ТО» на Рубль-плацу она привозила исключительно свежайшие продукты, за которыми уже с шести утра вставали в очередь рачительные хозяйки и снабженцы местных кафешек. Привозить, разгружать и расставлять товар ей помогал сын Мирослав. А с тех пор, как внук пошел в ясли, к работе в семейном бизнесе присоединилась и невестка, Анжелика.

Сегодня, как обычно, они тащили из своего грузовичка мешки с картошкой, катили бочки с квашеной капустой, носили ящики с ароматными помидорами, идеально гладкими баклажанами и молодым луком. Рослонева вместе с мужем когда-то выращивала овощи в теплицах, но сейчас она сажала там только зелень, которую в симпатичных горшочках продавала на один злотый дешевле, чем в «Кауфланде». В ее магазинчик, с изображением помидора на вывеске, приходила вся Хайнувка.

Рослонева бдительно следила за тем, чтобы продавщица не сунула никому подгнившую морковку или вялый огурец. Она сама выбирала товар, который привозила с оптовки, лично его раскладывала и стояла за прилавком во второй половине дня, до самого закрытия. У нее можно было заказать любые сельскохозяйственные товары, такие как просо, например, корм для кур или витаминные препараты для свиней, потому что в маленьком городке никого не удивляло, что по двору, окруженному живой изгородью, на одной из главных улиц, ходили две курочки и в сарае похрюкивала небольшая свинка. Домашние яйца дешевле и полезнее, а денег у местных всегда было не густо.

— Наверх, — распорядилась хозяйка магазинчика, когда сын принес ящик помидоров черри. Это был заказ одного из постоянных клиентов. Маленькие помидоры не очень хорошо шли в розницу.

— Вниз! — крикнула она, увидев, что Анжелика пытается втиснуть петрушку, морковку и порей на вторую полку. Рослонева не понимала, как можно быть такой флегмой. Если бы девка не была родственницей, она бы никогда ее не наняла.

— В холодильник, — сказала она, показав на молоко в пакетах, масло и вкуснейший сыр с хайнувского молокозавода. В последнее время взялась активно развивать молочное направление.

Дела шли хорошо. Рослонева совсем не ощутила кризис, о котором говорили политики из стеклянного ящика. Ко всему, что у нее было, она пришла сама, благодаря тяжелому труду. Только этот павильончик, точнее его аренду у хозяина торговой площади, ей удалось получить, благодаря внушительной взятке. Но это было очень давно, когда Рубль-плац был настоящим полем битвы русскоязычных граждан, приезжающих сюда торговать со всех близлежащих советских республик. Поэтому в доме Рослоневой было полно русского золота, уйгурских ножей ручной работы, белорусских кастрюль в стиле «гнется, но не бьется», литовских лекарств, азербайджанского фаянса и дурацких статуэток с подсветками, украинских часов или широких тканых поясов из далекой Грузии. У Рослоневой имелась торговая жилка. Она изучала, чем заполнен Рубль-плац и только ждала, когда русские — как их всех здесь дипломатично называли — будут уезжать, а потом подходила к тем, у кого был лучший товар, и предлагала общую оптовую цену «за все». Через какое-то время она распродавала эти вещи с тройной накруткой.

Теперь здесь уже не было тех, настоящих русских, также как и тех прекрасных времен, когда на Рубль-плацу можно было одеться, поесть, обзавестись «катюшей» и уехать с этим всем на ворованной тачке. Сейчас палатки и киоски были наполнены — как и на каждом базаре — китайским барахлом. Осталось одно название. Но местные жители, то ли из сентиментальности, то ли из мнимой рачительности, по-прежнему съезжались сюда ранним утром, каждую среду, чтобы выбраться с базара с полными сумками, как сам Бог велел.

Среда была единственным днем, когда за прилавком «ТОМИ-ТО» стояла вся семья, потому что очередь за овощами тянулась до самого поворота, где соединялась с другой очередью, за мясом, в магазин Нестерука.

Сейчас хозяйка осмотрела свои владения и с удовольствием отметила, что все на своих местах. Можно начинать торговлю. Она ловко сняла табличку «Закрыто» и повернула ключ в замке. Внутрь сразу же ввалилась толпа местных кумушек. Они аккуратненько встали в очередь, бурно обсуждая последние рецепты из журнала «Хозяйка», а одна из них вещала о превосходстве своего рулета с маком над оным из «Ева на кухне». Рослонева тщательно, без лишних слов, взвешивала товар. Не забывала, однако, улыбаться, слыша комплименты по поводу своей зеленной лавки.

— Полкило квашеной капусты, — пожелала одна из покупательниц.

У Рослоневой в этот момент были грязные руки от картошки, которую она фасовала в пластиковые пакеты. Она считала, что чистая, мытая из супермаркета, это сплошное ГМО, поэтому всегда продавала людям настоящие чумазые клубни. Иногда она добавляла на пару штук больше, в счет очисток, и была уверена, что эта покупательница вернется к ней уже через неделю. Так оно и было.

— Мирусь, — позвала она сына, который, как послушная собачка, тут же появился у ее ног. — Открой капусту. Пани просит полкило. Дай ей из новой бочки, это наша постоянная покупательница, — громче подчеркнула она.

Мирусь ловко поднял крышку, взял шумовку и стал мешать капусту. Он уж было собирался накладывать ее в контейнер, когда услышал, как постоянная покупательница сказала:

— Только без воды пожалуйста. Пусть лучше пани Рослонева мне взвесит. Я ей доверяю, а вас впервые вижу.

По очереди пронесся ропот. Мирослав обиженно надулся, а Рослонева никак не прокомментировала сказанное клиенткой. Она переглянулась с сыном, вручила ему пакет с картошкой. После чего в положенном чепце на голове, чтобы ни один волос не упал, хоть она работала не в столовой, а торговала овощами, тут же подошла к прилавку с приклеенной милой улыбкой. Она сразу узнала скандалистку. Немолодая упитанная прислуга Адама Гавела, которая, видимо, считала себя лучше других, потому что драит сортиры после самого старосты района и варит похлебки для его многочисленного выводка.

— Бигос будет, да? — заговорила Рослонева.

Кому-то в конце очереди тоже захотелось бигоса, покупатель попросил взвесить и ему два килограмма. Рослонева помыла руки, надела желтые резиновые перчатки и взялась за работу. Она лихо мешала содержимое бочки, одновременно рассказывая о том, как тяжело сейчас закупить хороший капустный товар. Экологически чистый, подчеркнула, в итоге наложив покупательнице намного больше, чем та собиралась купить. Тому, кто хотел два килограмма, она продала еще творог и три кабачка, а также килограмм желтого болгарского перца, потому что желтый полезнее, а потом взяла ведерко из-под соленых огурцов, которое на прошлой неделе помыла и собиралась оставить себе, и любезно предложила покупателю в качестве емкости для капусты.

Она уже сняла верхний слой капусты, под которым оказалось слишком много рассола, поэтому сунула дуршлаг поглубже. Там она почувствовала что-то твердое. Она привычно потрясла бочку, вычерпала лишний рассол и наполнила ведерко до краев. Рослонева уже собиралась повесить дуршлаг, когда ей вдруг пришло в голову, что ее, возможно, обманули, подбросив в бочку кирпич. Она наклонилась над емкостью и замерла.

На поверхности белой, свежайшей капусты плавала человеческая голова. Седые волосы, распущенные в рассоле, словно щупальца медузы, делали опухшее лицо макабрически гротескным.

Рослонева не закричала, не упала в обморок. Она отложила дуршлаг и молча направилась к своей сумке, чтобы позвонить 112, а потом жестами показала покупателям, что торговля окончена. Когда они повесили табличку «Закрыто», ожидая приезда полиции, хозяйка подсчитывала ущерб. Она боялась, что, если все узнают об этом — а это неминуемо, — никто и никогда не купит у нее даже сухофрукты. «ТО-МИ-ТО», магазинчик, название которого состояло из первых слогов имен ее самой — Тося, сына — Мирослав и ее покойного мужа — Толика, станет местом, в котором, по крайней мере, для местных, в квашеной капусте плавают трупы.

* * *

Доман только что закончил давать интервью, когда в кабинет вбежал Блажей. При виде красивой журналистки общественного радио, которая как раз складывала микрофон, зарделся, поклонился, а потом попросил Доманьского в коридор.

Журналистка осталась в кабинете и напрягла слух, но, несмотря на всю сосредоточенность, ей не удалось услышать ничего, кроме «Рубль-плац».

Когда Доман вернулся, она спросила его, что случилось. Тот соврал, что ничего особенного, но вдруг заспешил. А буквально минуту назад симпатичный полицейский предлагал ей пообедать вместе.

— Может, в другой раз, пани Марта, — дипломатично улыбнулся он.

Журналистка грациозно кивнула и направилась к двери. Ей было не больше двадцати пяти. Выйдя из участка, она приказала водителю срочно отвезти ее на городской базар. Через несколько минут она снова увидела там Доманьского.

Территорию перекрыли от самых въездных ворот. Толпы зевак стояли у всех входов на рынок. Журналисты сразу же устроили себе штаб в «Лесном дворике». Полицейские ленты, которыми обычно огораживают место преступления, отчетливо свидетельствовали о том, что на Рубль-плацу произошла трагедия. Люди опять говорили о людоеде и человеческих останках в одном из павильонов. Согласно новой версии, это было дело рук подлясского каннибала, который теперь убивает массово. Тесной шеренгой, под охраной патруля добровольцев, стояли крупные и мелкие торговцы. Полиция справилась с ними достаточно быстро. Им было сказано покинуть торговую площадь, но далеко не уходить. Торговцы послушно выполнили приказ, отчасти потому, что большинство из них оставили на Рубль-плацу весь свой товар.

Карманники воспользовались столпотворением, и вскоре полицейские приняли несколько новых заявлений по поводу пропавших кошельков. Наличные в Хайнувке по-прежнему были в моде. Ни один местный мужик не выходил за порог без нескольких сотен в кармане. Было объявлено, что все, кто присутствовал в этот день на базаре, будут допрошены.

Романовскую, которая только что приехала на место в паре с Доманом, тут же прихватила мигрень. Она как раз копалась в бардачке в поисках таблеток, когда затрещала рация:

— Всем постам. Повторяю. Всем постам. Находящийся в розыске Лукас Поляк был замечен на автостанции. Объект направляется в сторону костела. Отбой.

* * *

Настоящий мужчина, если он не фраер и на самом деле любит женщину, обязан обустроить ей гардеробную, а не жаловаться, что туфли и сумочки высыпаются из шкафа. К такому выводу пришла Магдалена Прус в возрасте тридцати восьми лет. Но проблема была в том, что в городишке, в котором вынуждена была осесть пани доктор, настоящих мужчин разобрали девицы, понявшие это еще в школьные годы. Учиться дальше им было уже не нужно.

Магдалена в старших классах была слишком глупа, чтобы это понять. Она сидела над учебниками, вместо того чтобы учиться эмпирическим путем. Во время первого замужества ей пришлось обходиться кронштейном из ИКЕИ и периодически освобождать на нем место, отправляя одежду в контейнеры Красного Креста. Второй муж из обещанного под гардеробную помещения сделал дополнительную ванную, поэтому третьего, когда тот скривился от предложения купить ей в качестве подарка на день рождения очередную пару туфель за ненормальную, по его мнению, цену, сразу послала к дьяволу. Таким образом, ей пришлось смириться с мыслью, что гардеробную придется построить себе самостоятельно. Она наняла пана Метека, как прозвала его во время ремонта ее спальни в «бухте красных свиней», и не прошло и трех месяцев, как у нее появилась комната с множеством полок, полочек, вешалок и вешалочек, на которых поместились не только пятьсот ее платьев, триста джемперов, двести пар брюк и около тысячи разнообразных аксессуаров. Поместился также и сам пан Метек, который на самом деле оказался Мареком, и, помимо золотых рук, обладал еще и внушительным мужским достоинством. Иногда они шутили, что только пролетарий может дать такой женщине, как она, комплексное удовлетворение.

Магдалена включила свет в помещении, которое было больше, чем ее гостиная, и с гордостью оглядела все, что нажила за последние годы. Большинство платьев от Карен Миллен или Тэда Бейкера она ни разу не надела, поскольку рауты и балы в Хайнувке случались редко. Время от времени бывали свадьбы, но на них Магдалену уже давно не приглашали. Она слышала, что в больших городах сейчас модно громко праздновать разводы, но здесь никто не разводился, а если уж такое и случалось, то без лишнего шума, с румянцем стыда на ланитах. Как правило, пары жили как кошка с собакой, но терпели друг друга до конца своих дней. Священники держали паству на коротком поводке, причем вероисповедание не имело никакого значения. И польский ксендз, и православный поп были одинаково непреклонны в данном вопросе.

У Марека, разумеется, была жена. Ядя. Он посадил ее дома с семерыми детьми, поэтому совершенно свободно — и обязательно сильно надушенный — мог разгуливать по городам и весям, монтируя гардеробные богатым докторшам, но ни одна из них, кроме Магды, не впустила его в свою постель.

Они встречались раз в неделю. В худшем случае два раза в месяц, если Яде удавалось завалить мужа скопившимися обязанностями по дому. Вне встреч связь они не поддерживали, не созванивались, хотя о праздниках, Днях святого Валентина и разнообразных датах Марек помнил лучше всех экс-мужчин Магдалены. Им было хорошо вместе. И чем старше они становились, тем все было еще лучше, так как любовники знали друг друга как облупленных. Магдалене не приходилось наблюдать Марека в пропотевших трусах, потому что он всегда прибывал чистый и нарядный. Под ее стильными креслами никогда не валялись его вонючие носки. Он никогда не хандрил, не жаловался на тяжелую работу, так как моментально понял, что ему оказана честь удовлетворять даму класса люкс. Посему у него всегда была под мышкой бутылка хорошего вина, хорошие духи, на которые ему приходилось пахать недели две, или «клочок» одежды тридцать шестого размера. Он никогда сам не выбирал подарок. Магдалена отправляла ему ссылку по электронной почте или вела в магазин и показывала пальцем, а он потом приносил подарок, имея стопроцентную уверенность, что угодит. У нее тоже была гарантия того, что все будет так, как она запланировала, и следовало признать, что Марек ни разу не разочаровал ее, а сексуальные потребности у нее были ого-го. Она ценила качество во всех жизненных сферах.

Сегодня была десятая годовщина их знакомства, поэтому Магда долго стояла перед зеркалом и размышляла, какое платье выбрать. За эти десять лет она прекрасно поняла, что нравится Мареку, но никогда не угождала ему, только себе. Иначе ей пришлось бы нарядиться в пошлый костюм медсестры с пластиковым колпаком или баварские шортики и заплести косы, потому что Марек был примитивен как табурет, а немецкое порно мог смотреть ежедневно, хоть, если честно, оно его больше смешило, чем возбуждало. Только прыжки на лыжах с трамплина и футбол могли приковать его внимание без остатка. Но если в дни важных чемпионатов Магдалена назначала ему свидание, он был готов отказаться и от них, зная, что она не разрешит ему посмотреть даже счет игры.

— Так низко я не пала, — говаривала она. И тут же добавляла, что очень ценит его жертвенность и доказывала это в спальне.

Ей нравилось, что он разрешал ей делать все, что захочется. Когда ей хотелось быть в свитере в ромбы, она не снимала его вплоть до самого финала. В следующий раз она надевала жакет или шубу на голое тело, даже если на улице была жара. Ей нравился его неуверенный взгляд из категории: «мне все это снится, малыш?», или «мне кажется, я тебя недостоин», или «ты шутишь, да?». Но на самом деле, они оба играли. Она полностью поддавалась его власти. По сути своей она была антифеминисткой, хоть никто в этом городе не поверил бы в это.

Сегодня ей захотелось побыть Одри Хепберн, поэтому она нырнула в милое платьице в цветочек с широкой юбкой, волосы собрала в старомодный пучок, а потом нашла элегантное белье и шикарные чулки, единственный поклон в сторону вкусов партнера.

Раздался звонок. Она даже не взглянула на часы, подумав, что Марек, как всегда, явился раньше времени. Она уже почти смирилась с тем, что ее воскресный любовник так и не усвоил, что воспитанные люди должны слегка опаздывать, но все равно тихо выругалась, потому что сделала затяжку на шелковом чулке, когда пристегивала его к кружевному поясу от La Perla. Звонок прозвучал еще дважды, но она не спешила. Ей еще нужно было выбрать туфли, а это как-никак рама для картины. Лишь найдя лодочки из змеиной кожи на небольшом каблуке и сунув в них стопы, она могла открыть дверь и поприветствовать гостя.

Камера была отключена, так как Магдалена уже несколько лет не платила за услуги охраны, поэтому она нажала на кнопку и открыла калитку. Потом звонок прозвенел еще раз. Это означало, что Марек прошел мимо клумб и стоит сейчас у ее дома. Она решила выйти ему навстречу. Луна сегодня была почти полной. Магде хотелось поцелуев под звездным небом. Она облизнула губы и слегка расстроилась, вспомнив, что забыла воспользоваться духами. Она уж было развернулась назад, но передумала, решив, что воспользуется «Шанель № 5», пока Марек будет открывать вино. Она широко открыла дверь и кокетливо прищурилась. Улыбка тотчас же превратилась в гримасу удивления. Перед ней стоял Лукас Поляк.

Он был помятый, небритый и источал запах машинного масла. Плечо расцарапано, под глазом фингал. Магдалена сразу же почувствовала мужские гормоны. Еще во время его пребывания в «Тишине» она положила на него глаз, но он не проявлял к ней никакого интереса.

— Можно? — Он сделал шаг вперед, а потом безо всяких объяснений, но не грубо, ввалился в ее прекрасный дом.

Она стояла в дверях, застыв как соляной столб, и вглядывалась в клумбу. Что делать, если через минуту появится Марек, судорожно думала она. Тут же захлопнув дверь, «Одри» подумала: а может, просто не впустить его? Жаль пропускать оказию. Да и чулки зря порвутся.

— Ты куда-то уходишь? — спросил тем временем потрепанный блондин, но она не ответила, поэтому он почувствовал себя обязанным поддержать разговор: — Я скрывался в старом здании инфекционной больницы. Вот, крысы покусали, пока спал, — пояснил он и показал руку.

— Идиот, — бросила она и пошла за аптечкой. Вернулась со старым чемоданом, открыла его, нашла необходимые медикаменты. Потом подняла голову и настороженно спросила: — Тебя кто-нибудь видел?

Прус начала промывать рану, не стараясь делать это осторожно. Пациент стонал при каждом прикосновении марлевого тампона.

— Я хотел пойти в полицию сегодня.

— Браво, — бросила она.

— Я бы не сдал вас.

— Ну-ну. Так же как ты молчал во время всего лечения. Я знаю о тебе все и даже больше. К тому же та женщина тебя ищет.

— Ищет меня? — Он огляделся по сторонам. — Саша здесь?

Магдалена как раз бинтовала ему руку.

— Она в городе и жаждет тебя видеть. Я пыталась отсоветовать ей, но она уперлась. У нее сейчас сломана рука, да и вообще полно неприятностей.

Он вскочил с дивана.

— Почему ты мне не сказала?

— Интересно, как? На звонки ты не отвечаешь.

— Я боялся, что меня подслушивают, — шепнул. — У меня проблемы.

— Об этом уже знает вся Польша, — засмеялась она и включила телевизор.

По новостному каналу показывали репортаж с мини-съезда лидеров африканских стран в Париже.

— Нигерийские исламисты из группировки «Боко харам» являются угрозой для всей Западной и Центральной Африки, в том числе из-за доказанных связей с Аль-Каидой, — говорил озабоченный журналист. — После того как в середине апреля были похищены более двухсот учениц старших классов, соседние с Нигерией страны готовы к — как назвал это президент Чада Идрис Деби — тотальной войне с «Боко харам».

Она убавила звук. Оба смотрели на мелькающие картинки: плачущих людей, испуганных девочек, марши протестов, лихих террористов.

— Ну что ж, ты больше не в прайм-тайм. — Пожала плечами. — До вчерашнего дня был на всех каналах. Удивительно, как тебя еще не поймали.

— Я не в бегах, — признался он. — Я вообще ничего не знал.

— Как это похоже на тебя.

— У тебя есть что-нибудь из еды? — Он указал на почти готовый романтический ужин, который ждал на столе, и погладил себя по животу.

Она вознесла очи горе и подошла к холодильнику. Взяла хлеб, масло, колбасу и молоко. Он набросился на это, словно не ел ничего со дня побега. Она не хотела спрашивать, что он сделал, а чего нет. Ей не нужны были дополнительные неприятности. Она лишь думала, сколько еще времени это займет и как его выпроводить. Наконец она упаковала ему все это в пакет, буквально вырвала из руки молоко, закрутила пробку, добавила еще кисть винограда с романтического стола.

— Бери и проваливай, — сказала. — Только быстро. Ведь ты не думаешь, что я дам тебе еще и денег.

Он застыл.

— Но куда?

— Позвони мамочке, — посоветовала она.

— Меня там ждут не дождутся.

Магдалена начала нервничать.

— Чего ты от меня ожидаешь?

— Скажи им, что это не я.

— Если это не ты, то они сами все выяснят. До участка пять минут ходьбы. Какого черта ты сбежал как трус?

Он склонил голову, бросил в пакет недоеденный бутерброд.

— Спрячь меня в клинике, — попросил.

— Ты шутишь?

— В твоей молодильной комнате, — добавил он, глядя на нее с надеждой.

Она замерла. Казалось, что даже моргать перестала.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Он улыбнулся.

— Да перестань! — махнул рукой Лукас. — Я был там много раз.

— Уходи! — крикнула она.

Он поднял бровь, наконец поняв, в чем дело.

— Или ты везешь меня туда, где стоят холодильники с кровью, или я иду в полицию и расскажу им об этом месте, — решительно заявил он. А потом продолжил более миролюбивым тоном: — Я подожду, пока шум утихнет. Никто не узнает.

— Собираешься влезть мне на голову на долгие годы? — спросила она и сама же ответила: — Уже было несколько таких вот шантажистов.

Замолчала. Лукас поднял голову.

— Было. Значит, уже нет? — уточнил он. — Чем вы там занимаетесь?

— Не твое дело. Займись лучше своей рыжей, у нее проблемы.

Он не слушал.

— Медицинские эксперименты? Торговля органами? — гадал он, но по довольному лицу докторши понимал, что все мимо. Наконец попытал счастья последний раз. — Торгуете молодой кровью? Это лекарство от Альцгеймера действует, правда? Я видел результаты на твоем столе.

Он подошел к ней. Пригляделся к нежной коже без следа пудры. У нее практически не было морщин. А потом схватил ее за руку и поставил перед зеркалом.

— Сколько тебе лет, королева? — прохрипел он. — Идиотом меня считаешь? Я давно знаю, что дело в бабках. Немалых.

— Пусти! — Она тщетно пыталась вырваться.

Зазвонил домофон, и они оба вздрогнули от неожиданности. Магдалена воспользовалась случаем и вырвалась из его рук. Она взяла трубку, но он успел заткнуть ей рот. Потом наклонился к ней и прошептал:

— Прибью, если пискнешь хоть слово.

— В гардеробную, — приказала она, с трудом сохраняя хладнокровие.

— Я поем и посплю, — пообещал он. — Ничего не вижу, ничего не слышу. Развлекайся.

Она втолкнула его в свой мегашкаф и закрыла на два оборота, а ключ бросила в выдвижной ящик с новенькими ножами. Самый большой, для мяса, на всякий случай положила на стол. Она тяжело дышала. Домофон объявлял о прибытии любовника. Сейчас она благодарила Бога, что у нее есть такая надежная гардеробная. Из этой ловушки нет выхода.

Она отряхнула платье, освежила помаду на губах и решилась на replay. Луна, поцелуй под звездным небом, ужин, а потом действительно надо ехать в «молодильню». Лукас Поляк увидит, какие эксперименты там проводятся. Это будет последняя информация, которую он получит в своей жизни.

— Прекрасно выглядишь, дорогая, хоть слегка зловеще, — поприветствовал ее Марек и протянул ей элегантно упакованный предмет, — заказанные духи «Шанель № 5», сто миллилитров. Не какая-нибудь там туалетная или парфюмированная вода. Чистый экстракт, на который Мареку пришлось пахать не на одной, а на нескольких стройках. Она улыбнулась тому, что он был как никогда прав. Наверное, впервые с тех пор как они были знакомы. Она открыла духи, побрызгалась, закрывая глаза от экстаза. Все, как всегда, было под контролем.

— Тебе не стоит меня бояться, — пообещала она.

— Почему я не верю тебе? — шепнул он и поцеловал ее.

Она открыла глаза, посмотрела на небо. Как назло луна спряталась за тучами. Накрапывал дождь. Несмотря на это, Магдалена решила, что им не стоит спешить.

— Мне бы хотелось услышать что-нибудь приятное в нашу годовщину.

— Я люблю тебя, — банально ответил он. И вынул из кармана бархатную коробочку. Внутри были чудовищно безобразные серьги советского образца со слишком большими гранатами, скорей всего искусственными. Видимо, Марек сам выбирал. — Гранаты настоящие. Мать купила когда-то на Рубль-плацу. Красное русское золото, — нахваливал он.

— Ну, хорошо. — Она бросилась в его объятия. Почему-то это очень растрогало ее. Может, на ее хорошее самочувствие повлияло и то, что она запланировала после ночи с Мареком. Прус уже почти чувствовала солоноватый вкус крови во рту. — Я тоже иногда думаю о тебе тепло, — промурлыкала она.

Марек на мгновение застыл. Не такого ответа он ожидал.

— Шучу, — быстро исправилась она. В принципе, сегодня ей даже хотелось дешевого романтизма. — Я тоже тебя люблю.

Хотя бы за то, что ты построил дворец для моих сокровищ.

Этим вечером любовники сменили очередность. Сначала секс, потом ужин и вино. Когда они шли в постель, Магда потихоньку накрыла нож полотенцем. Но положила так, чтобы в случае необходимости схватить прямо за ручку. Острие было специально заточено таким образом, чтобы одним движением, безо всякого усилия, надрезать мышечную ткань в нескольких местах и выпустить из еще живого тела ценную кровь. Не далее как вчера ее коллекция профессиональных стилетов вернулась от доверенного токаря. Обычно Магдалена использовала для ванн кроличью кровь, но не имела бы ничего против хоть раз окунуться в человеческую. Для этого ей нужна была пара сильных мужских рук, способных удержать жертву. Кроме того, она никогда еще не пускала кровь дома, у человека, находящегося в сознании и без помощи анестезиолога. Что ж, все когда-нибудь приходится делать впервые.

* * *

На этот раз Саше достался не апартамент для новобрачных, а обычный одноместный номер без головы зубра. Зато с видом на помойку, что она сочла очень хорошим знаком. Спешить было некуда, поэтому она заказала сало с луком, которое в прошлый раз нахваливал администратор. Оно было не таким вкусным, как в «Лесном дворике» или «Старом городе», лучших местных ресторанах, но Залусская позавтракала с аппетитом. Запила все это белым чаем и, поскольку была единственным гостем отеля, съезжающим после полудня, позволила себе немного почитать бумаги.

Раздалась мелодия из «Пингвинов с Мадагаскара», из-за чего она вприпрыжку подбежала к сумке, потому что этот рингтон означал, что звонит Каролина.

— Мама? — Она услышала в трубке самый сладкий на свете голос. — Ты помнишь, какой сегодня день?

Она замерла.

— У дяди Кароля сегодня день рождения. Бабушка сказала, что ты наверняка забыла.

Саша улыбнулась. Звонить брату раньше часа дня было бессмысленно. Сейчас он, скорее всего, переворачивается с одного бока на другой.

— Я пока не звонила дяде, но позвоню. Помню. А ты поздравила его?

— Мы с бабушкой даже спели «Сто лет». Я уже соскучилась по тебе, — сказала девочка чуть тише, дрожащим голосом.

Глаза Саши увлажнились. Она в очередной раз поблагодарила Бога за это дитя, полностью переменившее ее взгляд на мир. Саша опять чувствовала, что все то, через что она здесь проходит, не важно, мелко и не имеет никакого значения. Самое главное — эта девочка, ее дочь. Пора домой.

— Дядя встретит вас на машине? — спросила она Каролину. — Во сколько вы прилетаете? Дай мне бабушку, пожалуйста. А потом мы еще поговорим.

Трубку взяла Лаура.

— Куда ты подевалась? Кароль уже несколько дней не может тебе дозвониться, — начала она с нотации. Дальше — больше.

Саша иронично улыбнулась. Брат вовсе ей не звонил, но именно такую версию, видимо, предоставил матери. Ей не хотелось злиться на Лауру. Хорошо иметь мать — командира. Она держала в руках всех, всю семью. Это означало, что она в хорошей форме. Прекрасно себя чувствует, все в порядке. Хотя сейчас в Сашиной голове загорелась красная лампочка.

— Мама, — слишком ласково начала она. — Откуда родом наши дедушки и бабушки? Твои и отца?

— А в чем дело? — Лаура тут же насторожилась. — Я же говорила тебе о Голэмбе под Замостем. Приграничье.

— А возможно ли, что бабушка переехала или, даже не знаю, была переселена туда после войны из-под Белостока? — Саша чувствовала, что говорит путано.

— Нет, — припечатала Лаура. — У нас было там небольшое имение. Фольварк, как тогда говорили. Родовое гнездо в течение нескольких поколений. С чего это вдруг ты стала интересоваться моими предками? Раньше ты даже ленилась взглянуть на генеалогическое древо.

— А мать папы?

— Померания. В чем, собственно, дело, дочь?

— Я на работе. — Она решила пока не углубляться в детали. — Работаю над одним делом. Подробности пока сообщить не могу. Но я напала на след братьев Залусских. Василя и Янки. Пардон, Яна. Это здесь они так говорят.

— Яна? — задумалась Лаура. — У отца был двоюродный дед. Немцы убили его во время войны. В него попал танковый снаряд.

— В каком году?

— Под конец войны. Подробностей не знаю.

— У меня есть их документы. Ты бы узнала их? Или, может, какая-нибудь тетка, кузина?

Лаура потихоньку теряла терпение.

— У меня дома есть целый альбом с фотографиями дядюшек и тетушек. Покажу тебе, когда вернемся. Тебе известно, сколько стоит роуминг? Каролина вырывает трубку.

— Тогда пока, — успела произнести Саша и опять услышала дочку. Они щебетали еще какое-то время, клянясь друг другу в большой любви. Наконец Саше пришлось попрощаться: — Завтра увидимся, моя хорошая. Надо экономить бабушкины деньги.

— А звезды на небе — это души умерших, ангелы, которые оберегают нас? Здесь другие звезды, не такие, как дома.

Саша прикусила губу.

— Думаю, что да. — Ответила она после паузы. — Можно сказать, что каждая звезда — это ангел.

— Я выбрала себе одну и договорилась с ней, что она будет моим папой.

Саша принялась нервно мять салфетку.

— Потому что, если он умер, это значит, что он оберегает нас. Видит все сверху. Чтобы с нами ничего не случилось.

— Да, так и есть, — выдавила Саша. — Бог хранит нас.

— Вместе с папой и дедушкой?

— Дедушка бы гордился тобой.

— Я родилась в День деда. Наверное, я заменила его на земле, да?

— Моя хорошая. Умная, смелая. Я очень тебя люблю.

— Если я буду часто разговаривать с этой звездой, как ты думаешь — папа ответит мне?

— Сомневаюсь. — Саша почувствовала, что больше не вынесет этого. Нельзя так обманывать ребенка. — Звезды и ангелы не говорят. Они просто есть. Стоят на страже.

— Знаешь, я по нему очень скучаю.

Саша молчала. Она не знала, что сказать.

— Сейчас я у тебя и папа и мама. Все будет хорошо. Скажи бабушке, что Кароль встретит вас. Моя машина сломалась.

— Пока! Чмоки! — крикнула девочка. — Я побежала, бассейн открыли. Бабушка согласилась сегодня не идти на пляж. Я плаваю на надувном круге! Одна!

— Молодец! — Саша с облегчением вздохнула. Она услышала треск в трубке, словно ее уронили и подняли снова:

— Как это сломалась? Ты же только прошла техосмотр.

— Мама, у меня сломана рука. Пусть Кароль приедет за вами. И оставь Каролину у себя на ночь. Надеюсь, что послезавтра увидимся. Я приеду прямо к тебе.

Ей ответила тишина. Она посмотрела на телефон и поняла, что соединение прервано. Неизвестно, как долго она говорила сама с собой. Она еще раз набрала номер, но включился автоответчик. Через какое-то время попробовала еще раз. Безуспешно. Она дрожащей рукой положила телефон на стол, экран его поблек и в конце концов погас. Но через мгновение ожил. Опять зазвучала музыка из «Пингвинов».

— Прекрасно. Как всегда, все на мне. Как это ты сломала руку? — возмущалась Лаура.

— Мама, ты золото.

— Знаю, — уже теплее ответила мать. — Я вспомнила, что случилось с этим Яном.

Саша догадалась, что Лаура не хотела рассказывать об этом при внучке.

— Он погиб сразу после войны. Ему должно было исполниться двадцать. Это было зимой, потому что бабушка Зося говорила, что банды ходили по лесам и было жутко много трупов, а лопату было невозможно в землю вбить. Такая она была промерзшая. — Саша замерла. — А почему тебя это интересует?

— Да так. — Она постаралась не выдавать своего волнения. — Поговорим об этом дома, спокойно. Не по телефону.

— Надеюсь, что ты была у врача и соблюдаешь его рекомендации? Тебе нужно будет ходить потом на лечебную гимнастику. Ты знаешь об этом? Перелом в твоем возрасте это уже не то что в подростковом.

— Хорошо, мама. Я все соблюдаю. Счастливого возвращения.

— Мы помолимся за тебя. — И Лаура, как всегда не дожидаясь ответа, положила трубку.

Саша взяла из стопки удостоверения братьев Залусских. Она вглядывалась в незнакомые лица. Искала сходства со своими родственниками, но ничего не приходило в голову.

Потом она просмотрела список текстовых сообщений и нашла то, которое искала.

«Я хочу увидеть ее. Л.»

Она набрала этот номер, дрожащей рукой приложила телефон к уху, но никто не ответил. Она с облегчением сбросила вызов. Потом собрала бумаги и пошла оплатить счет. Администратор махнул рукой.

— Пан директор уже заплатил.

После чего протянул ей сверток, перевязанный лентой с эмблемой отеля.

— Свеженькое. — Он хитро подмигнул ей. Саша не поняла, поэтому он пояснил: — Сальце от Нестерука. Вкуснятина! Презент от фирмы.

Саша поблагодарила и направилась к выходу. Но, не дойдя до него, развернулась и окинула взглядом холл. Кроме них, в коридоре никого не было.

— Я вижу, что вы пока не очень заняты, — начала она. — Не подбросите меня до «Тишины»? Пан директор, наверняка, был бы благодарен.

Администратор на секунду задумался, но потом вынул из стола ключи и снял служебный пиджак, под которым у него была надета футболка с изображением «проклятых солдат» и надписью «Слава героям!». Он проводил ее к допотопному внедорожнику, освободил пассажирское сиденье от пищевых контейнеров, в которых было не сало, а продукция старого доброго KFC, эмблему которого Саша не видела с тех пор, как заглянула в этот лес. Он перекинул назад банки из-под энергетиков и кофейные бумажные стаканчики с заправочных станций, после чего широким жестом пригласил ее сесть.

— Это, конечно, не пикап ZU-232, а заслуженный тарпан, — засмеялся он. — Но тут тоже можно установить автомат и палить по соломенным крышам деревень, все еще лояльных местным властям.

— Значит, таков ваш план? — Саша указала на его футболку. — Палить по деревням?

— Я просто пошутил. — Он явно смутился. — Но в случае конфликта железа у нас предостаточно.

— У вас?

— «Национальная Хайнувка», — гордо ответил он. — Советую зайти на нашу страницу в Фейсбуке.

— Мне показалось, что вы в хороших отношениях с паном директором, — начала она. — Как это все сочетается с вашим… инакомыслием?

— Работа есть работа. А пан директор действует на два фронта. А вы не знали? Это он профинансировал последние учения националистов. Круть, — подчеркнул парень. Она подумала, что если бы он был котом, то облизнулся бы сейчас от уха до уха.

— А это? — Она указала на тату на левой руке рецепциониста, которое открывалось каждый раз, когда он менял скорость. Это было изображение «фаланги», так называемой «руки с мечом», символа радикалов.

— Да так. — Он впопыхах натянул рукав. — Ошибки молодости.

Саша более внимательно присмотрелась к парню. Волосы сострижены почти под ноль. Сам он был довольно мускулист, хотя скорее миниатюрен. За ухом у него был еще один значок. Она только сейчас его заметила.

— Это тоже? — Она указала на число 88.

Он не ответил, но через пару секунд остановил машину, хотя до «Тишины» оставалось еще пару сотен метров.

— Наверное, будет лучше, если я не стану афишировать знакомство с вами.

— Премного благодарна, — выдавила Саша и, не спуская с него глаз, ждала, пока он развернется на дороге.

Потом она взяла телефон и записала номера машины. Ей было очень хорошо известно, какое значение имела «Фаланга» для националистов. Так же как и число 88. «Н» это восьмая буква алфавита. Значение аббревиатуры целиком было тоже прозрачно. Heil Hitler.

* * *

«Паника среди хайнувских националистов. Не так давно мы сообщили в прокуратуру о публикации на сайте „Национальная Хайнувка“ фотографий людей, использующих запрещенную фашистскую символику. Молодые люди носят нашивки с гестаповским символом Totenkopf, принимают участие в маршах имени Бурого, человека, который совершил множество преступлений из националистических соображений, убивал „врагов народа“, даже младенцев. В Хайнувке до сих пор живут люди, родственников которых убил Бурый и его банда.

В условиях военного времени солдаты подпольной армии прикалывали себе значки Totenkopf с буквами СВО (Смерть Врагам Отчизны), призывая таким образом к уничтожению врага. Но ничто не оправдывает ношения нацистской символики молодыми, дезориентированными людьми в 2014 году, в мирное время.

Полиция выполняет свои обязанности, допрашивая людей, которые убедили детей в том, что ношение гестаповских знаков-символов вполне допустимо. Это вызвало большой резонанс.

Меня же с трибуны сейма назвали представителем „левых“. Дорогие господа националисты, я не являюсь политическим деятелем в принципе, так же как и никоим образом не причисляю себя к „левым“, но я знаю, что ношение нацистской символики и эпатажные посты на сайте „Национальная Хайнувка“ вроде „Бурый должен вырезать всех белорусов. Жаль, что не уничтожил оставшихся валенков“ — это абсолютное зло. И я сделаю все, чтобы ответственные за это люди понесли соответствующее наказание.

В Хайнувке долгие годы в мире и согласии жили поляки и белорусы, ровно до тех пор, пока группа польских псевдопатриотов не начала мутить воду и призывать к войне на фоне национализма. И никакие депутатские интерпелляции не изменят того, что то, что вы делаете, — это зло в чистом виде. Белорусы обладают таким же правом жить на этой земле, как и поляки».

Ася сложила газету вчетверо, чтобы отец не пропустил эту статью, и быстрым, решительным движением положила ее на стол именно в тот момент, когда мать собиралась поставить перед ним обед. Петручук поднял глаза над очками и с укоризной посмотрел на дочь.

— Я пошла на пикет, — сказала Ася и развернулась к выходу. В коридоре она сняла с вешалки черную косуху и повязала на шею бандану.

— Вернись! — крикнул отец, но дочь не отреагировала.

Мать тут же ретировалась с тарелками на кухню. Отец вышел из-за стола и в тапках направился к двери. Девочка уже бежала вниз по лестнице.

— Ася!

Она даже не обернулась. Уже снизу, открывая велосипедный замок, крикнула:

— Люди вооружаются! Я не собираюсь спокойно смотреть на то, как коммунисты замалчивают такие дела!

— Кто наговорил тебе таких глупостей?!

— Глупостей? Прочитай тот бред, и поймешь. Спрашиваешь, кто? Ты мне наговорил. Бог, честь, отчизна. Это твои слова. Жаль, что только слова.

Петручук смягчился.

— Доченька, давай поговорим.

— Некогда уже разговаривать, папа. Скоро будет война. Увидишь.

В этот момент отец с ужасом отметил, что Ася возилась вовсе не с велосипедом. Она вытащила из угла огромный транспарант и забросила его себе на плечи, словно рыцарь меч в ножнах. Вскоре в подъезд вбежали еще двое подростков. Они были в толстовках с капюшоном и широких штанах с мотней. Издалека их можно было бы принять за хипхоповцев.

— Не волнуйтесь! — Один из них наклонился и помахал отцу девушки. — Ася будет с нами. Ни один волос с ее головы не упадет.

Петручук узнал пацана из вооруженного отряда Крайнува, одного из его фронтменов. Теперь уже не было никаких сомнений, что Ася в опасности. Если она на самом деле пойдет с националистами на сборище, то неприятности будут у всей семьи. Он повернулся к жене и наткнулся на ее враждебный взгляд. Она направила на него указательный палец.

— Ты сам подстрекал ее. Теперь вот получи, — прошипела она.

— Одевайся!

Он бросил ей плащ. Женщина впопыхах накинула его на домашний халат и выбежала из дому в тапках.

— Если ты не уговоришь ее по-хорошему, то я уволоку ее оттуда силой, — кудахтал он, когда они садились в машину. — А потом я положу ее на колено и раз и навсегда выбью из ее головы эту войнушку.

* * *

Палатку для определения дактилоскопических следов с помощью паров цианоакрилового клея поставили около часа назад. Вокруг сновали полицейские и команда техников-криминалистов из областного управления. Перед рыночной площадью были запаркованы исключительно до блеска начищенные авто. Большинство регистрационных номеров указывало на подразделения МВД.

Доман засел в одной из пустующих лавок и устроил там штаб. В павильон были доставлены пластиковые стулья, и Доманьский, словно перед трибуналом, рапортовал об уже произведенных действиях прокурору и своему непосредственному начальнику. Время от времени раздавались восклицания или враждебные реплики.

Романовская с трудом держалась на ногах. Мигрень усиливалась, глаз дергался. Она чувствовала, что вот-вот начнутся спазмы желудка. Причиной всему было хроническое недосыпание. Но она не решилась попросить хотя бы час свободного времени, чтобы поехать домой прилечь. Кристина то и дело приветствовала очередных сотрудников из области, многие из которых впервые были в этих местах. Она, как могла, старалась произвести положительное впечатление. Говорили, что сам пан комендант из области прибудет осмотреть место происшествия. Для нее это означало «быть или не быть», и она на самом деле боялась представить, чем все это закончится.

Базар уже опустел. Полицейские заграждения передвинули до самой улицы, чтобы ни один посторонний не мог даже приблизиться к месту трагедии. Людей с камерами было больше, чем во времена предвыборной кампании Квасьневского, когда он приезжал сюда в расчете на электорат.

Полицейские хайнувского участка получили распоряжения взять на себя самую черную работу. Им предстояло допросить около сотни потенциальных свидетелей, в том числе скрывающихся «туристов» из-за восточной границы, у которых не было разрешения на торговлю. Их товар конфисковали и тщательно проверяли на предмет содержания запрещенных веществ, оружия и краденого. Полицейских ждала кропотливая работа, которой хватит на всю предстоящую неделю. Ясно было, что проверить всех посетителей Рубль-плаца нереально. Поиски убийцы Бондарука можно было сравнить с поисками иголки в стогу сена.

Романовская запретила своим людям спать, хотя официально они должны были сменять друг друга каждые восемь часов. Она обещала им вернуть переработанные часы, гарантировала премии и праздничные наборы. Никто не протестовал. Все понимали серьезность ситуации. Ее телефон не умолкал. Постоянно звонили мэр, староста и местные бизнесмены. Они не знали, как убийство Бондарука может повлиять на их дела. Каждый хотел хоть как-то себя обезопасить. Она понимала их, но пока была как никогда немногословна.

Весть о человеческой голове, найденной в капусте, моментально облетела городок. Местные уже знали, что она принадлежала директору фабрики. Скрыть удалось лишь то, что техники обнаружили, когда выложили капусту из бочки и выловили разбухшую от рассола голову. В рот Бондарука убийца сунул тщательно заламинированную записку. Листок был белый, а на нем от руки написано несколько слов по-белорусски. Комендантша была уверена, что если эта информация просочится, то вызовет резонанс на всю страну. «Вось жыццё кастрапатае. Хочам, каб нас кахалi. Але чаму? Гэтага нiхто не ведае». Им было необходимо как можно скорей размотать это дело, потому что — как предупредил ее перевозбужденный мэр — полетят головы руководящего состава. Ей нельзя было это допустить. Ситуация могла в любой момент разрушить все ее планы. А она уже успела обрадоваться, что сменит кресло в полиции на теплое местечко в городской управе.

Мимо нее прошел судебный медик. Все ждали его, чтобы начать осмотр. Прокурор Анита Кравчик, сегодня в джинсах и велюровом пиджаке, поздоровалась с патологоанатомом и знаками попросила Романовскую присмотреть за входом. Кристина с облегчением вздохнула и встала у ограждения, совершенно не озаботившись тем, что ее принимают за постового. Она бесцеремонно подозвала сына, который как раз допрашивал очередную клиентку «ТО-МИ-ТО», якобы видевшую кого-то подозрительного. Кристине было достаточно одного взгляда на свидетеля, чтобы понять, что это пустая трата времени.

— Ни шагу отсюда, — приказала она сыну. И свидетелю: — Дежурный объяснит вам, как пройти в участок.

— А я?

Подошел Анатоль Пирес. На поводке он вел огромного амстаффа без намордника.

— Добрый день, пан директор, — вежливо поприветствовала его Кристина и попыталась сплавить городского сумасшедшего. — Если вам не трудно, будьте любезны тоже обратиться к дежурному. Только если дело не терпит отлагательств…

— Так и есть, — подхватил Анатоль. И продолжил «по-своему»: — Хотя вас вряд ли интересует, что хочет сообщить старикан.

— Пан Пирес, не сейчас. Без подколок, если можно. Вы же видите, что происходит.

Пирес наклонился к Романовской. Грустная собака не сдвинулась с места. Она апатично глядела на царящий вокруг хаос.

— Он кусается? — Романовская указала на когда-то рыжую, а теперь уже поседевшую собаку.

— Это она, — поправил ее старик. — Только плохих людей.

— Что за информация? — вздохнула Романовская.

— Да так. — Пирес махнул рукой. Ему, похоже, хотелось, чтобы она уговаривала его сказать.

Романовская вознесла очи горе.

— Вы будете говорить? Я спешу, — соврала она.

— В день свадьбы сыновья Бондарука заказали у меня убийство отца, — заявил он.

Романовская вглядывалась в мужчину, словно не понимала по-белорусски.

— Ну, деньги мне давали за отцеубийство. Все трое скинулись, гребаные братья Карамазовы.

— Можно знать сколько?

— Понятия не имею, потому что не принял заказ.

Романовская милостиво похлопала старика по спине.

— Мы проверим эту версию. Они первые в списке подозреваемых. Благодаря вам.

— Это не все. — Он схватил ее за китель негнущимися пальцами. — Я знаю, кто взял заказ.

Романовская молчала. Старик тоже ушел в себя. Оба думали о своем. Она — что старичок все-таки псих. Он же — что комендантша не верит ему. Поэтому он только иронично улыбнулся, а потом начал насвистывать какую-то военную песенку. Она никак не могла вспомнить, что это за гимн.

— Я вся внимание, — решила поднажать на него Кристина, потому что как раз подъехала полицейская машина с рабочими овощебазы.

Доставили всех шестерых человек, имеющих отношение к бочке, в которой капуста прибыла на рынок. У каждого причастного планировалось взять отпечатки пальцев, так же как у работников овощного магазина и прилегающих павильонов, чтобы исключить так называемые «слепые» отпечатки.

— Я не стану говорить здесь. — Он повернулся и пошел.

— Эй, пан Пирес! — позвала она его и подбежала. — Не время дуться.

— У меня три варианта, — сразу сказал он. Ему очень хотелось, чтобы его донос поскорей попал по адресу. — Мясник Нестерук — это раз. Смутный, отец сестры Зубров, — это номер два. А номер три — это та девица в гипсе.

— Зал усекая? — Романовская едва удержалась от смеха.

— Я не знаю, как ее зовут, — буркнул. — Та рыжая, что уже несколько дней крутится здесь.

— Почему вы так считаете?

— Я видел их вчера ночью в лесу. Возле сожженной хаты. Где когда-то был свинарник, а сейчас шептунья принимает. Они стояли возле безымянной могилы Под плакучей ивой.

— То есть березой?

— Там действительно березовая роща, но место называется Под плакучей ивой. Сразу видно, что вы не местная. Они очень долго говорили.

— Местная, неместная… Почему, в таком случае, вы пришли с этим ко мне, а не подали официальное заявление?

Он засиял.

— Я не хочу фигурировать в официальных бумагах. Но вам следует это знать. Она не чужая.

— Кто?

— Ну, я же говорю, что она тутэйшая. Видать, приехала за Стаха отомстить. — После чего наклонился и шепнул: — Может, это дочь Степана. Кто ее знает. Страшен не тот пес, что лает, а тот, что рычит.

— Спасибо. — Романовская вышла из оцепенения и протянула ему руку, чтобы он мог пожать ее.

Но тот тут же встал по стойке смирно и почтительно чмокнул ее в запястье.

— Если что, вы знаете, где искать старого дурака. — Он подмигнул ей и пошел, покачиваясь из стороны в сторону. — Молчаливый пес тоже побрел за ним. Только теперь Романовская заметила, что тот вовсе не был привязан. Поводок Пирес волок по тротуару. Несмотря на это пес шел ровно у его ноги.

Романовская смотрела на них, пока они не исчезли на другой стороне улицы. Она стояла в задумчивости еще какое-то время и ничего не понимала.

— Чего он хотел? — Джа-Джа подошел к ней сзади.

— Сказал, что знает убийцу Петра, — ответила она.

— Наверное, это я или ты. А может, кто-то из управы? Этот любит плести интриги, тут уж ни убавить, ни прибавить.

Романовская не рассмеялась. Она была очень серьезна.

— Слушай, как получилось, что эта гданчанка приехала сюда? Где ты ее откопал?

Джа-Джа обернулся.

— Не я, а дорожно-постовая служба. Вот именно с этого места. Она шлялась тут без документов.

— Мы можем быть уверены в том, что она именно та, за кого себя выдает? — Кристина повернулась к Джа-Дже.

— На что ты намекаешь?

— Мы проверили ее документы?

Джа-Джа склонил голову и неразборчиво что-то забормотал.

— А если она выдает себя за профайлера? Притворяется? — Кристина забросала бывшего мужа вопросами. — Распечатала себе чью-то докторскую, подделала паспорт, постоянно вызванивала какому-то подполковнику…

— Который в итоге так и не приехал.

— Вот-вот, — кивнула комендантша. — У нас нет никакой уверенности в том, кто эта женщина. Фотографий Саши Залусской несмотря на то, что мы знаем, что такой человек существует, нет ни в Сети, ни на сайте гданьского управления.

Джа-Джа взял зубочистку и сунул ее в рот.

— Ты бросил курить?

— Пока на два часа, — пробормотал он. — Мясо между зубов застряло.

Они молчали.

— Думаешь, она мошенница?

Романовская пожала плечами.

— С нее началась вся эта свистопляска. Когда явилась эта баба, — Романовская перешла на шепот, — все полетело в тартарары.

— Тогда кто это может быть? — вслух размышлял Джа-Джа. А потом его вдруг осенило. Он искоса взглянул на Романовскую. — Думаешь, это она вернулась? Именно сейчас? После стольких лет? Хотя, не исключено. О свадьбе Бондарука трубили все СМИ. Может, она узнала об этом в Интернете или из теленовостей. Но как-то не похожа на Степана.

— А ты типа помнишь, как выглядела ее мать, — буркнула Кристина. Огляделась, не подслушивает ли их кто-нибудь. — Раскрути прокуроршу. Она сейчас на все согласится. И отправь этому спецу по антропоскопии фотку семнадцатилетней Ирмы. Почему бы не проверить?

Джа-Джа тут же вынул пачку сигарет.

— Тут бы как раз сошлось, — заявил он. — Если это, действительно, Ирма, то у нее был мотив отрезать ему башку, да и поучаствовать в остальных делах тоже.

— Какой бы это был прекрасный финал! — лучезарно улыбнулась Кристина и направилась в сторону места происшествия. Вдруг она поняла, что головная боль утихла. Она совершенно забыла о ней.

— А ты куда?

— Посмотреть на зрелище, — ответила она. И добавила в приказном тоне: — Оставайся здесь. К тебе никто не подойдет. Не посмеет. А мне психопаты проходу не дают.

— Иди, иди. Тоска. Светят там… Медик диктует текст протокола, а техники копаются в капусте.

— Кроме головы, никаких человеческих останков нет?

Он подтвердил и отважился на исповедь:

— В ближайшие несколько лет не притронусь к бигосу. Послушай меня, если не хочешь, чтобы с тобой было так же, не ходи. Это уже не наше дело. Пусть область упражняется. А регрессионный анализ я организую в срочном режиме.

Романовская уже не слышала его. Ее не было минут пятнадцать, после чего она выбежала и лишь чудом успела стошнить не на себя и не на кого-нибудь из стоящих рядом, а под забор.

— Жесть. — Она взглянула на Джа-Джу. Тот сочувственно смотрел на нее. — В это трудно поверить, но Очкарик реально мертв.

Джа-Джа не успел ответить, потому что через мгновение появились толпы других оперативников. Во главе шествовала пани прокурор.

— Голова была отрезана посмертно, — сказала Анита. — Это было сделано профессионально. Кем-то, кто разбирается в разделке мяса. Может быть, бывший мясник или работник колбасного цеха. Вы уменьшите мне количество подозреваемых? Вы же знаете местных.

— Ивона, то есть невеста, которую мы вчера нашли, работала у Нестерука, — подбросил версию Доман.

— Как и половина жителей этого города, — добавила прокурорша. — Это не очень нам поможет, но у нее был мотив. Допросите ее. И еще раз осмотрите место, где она скрывалась. Если найдем орудие убийства, это облегчит нам жизнь. Ну, и ищем тело. Георадар будет во второй половине дня. Определитесь с остальными местами, в которых можно спрятать останки.

— Вокруг нас пуща. Места хоть отбавляй.

— А профайлер? Когда она нужна, то ее нет.

Джа-Джа и Кристина переглянулись.

— У Домана есть кореш, — на этот раз пояснения взял на себя Джа-Джа. — Я видел, как он болтался там. Это тот, всем известный, с Силезии.

— Мы не можем держать у себя георадар, сколько захотим. Он нужен и для других дел, — предупредила их Анита Кравчик. — За работу.

— Есть, шеф! — Джа-Джа, шутя, вытянулся и отдал честь.

Романовская же добавила:

— Убили, отрезали голову, сунули записку, бросили в бочку, запечатали ее. Зачем все это? С точки зрения логистики трудновыполнимо. Исполнитель один или все-таки несколько, как считаете?

— Не один, — предположил Джа-Джа. — Но одного было бы проще искать.

Анита нахмурилась и похлопала Франковского по бицепсу.

— Мы всех найдем, старичок. Так или иначе. Тем более что есть отпечатки и куча других следов. Я проголодалась. Пойду быстренько поем вареников, о'кей?

* * *

Собачья голова в красно-белом ошейнике, с медальоном белорусской «Погони», влетела в окно и приземлилась прямо на рабочий стол мэра. Оттолкнулась от служебного компьютера, докатилась до самых дверей приемной, а потом угодила под шкаф с кубками местных волейболистов и там застряла. Нашла ее уборщица, обрушившаяся со шваброй на кабинет хозяина города. Почему-то никому и в голову не пришло, что это смелая выходка «Национальной Хайнувки». Собачья голова даже не оставила бурых следов, а план был именно такой, чтобы непрозрачно намекнуть на «нечистую кровь». Ася Петручук отказалась взять в руки теплую собачью голову, поэтому пришлось хорошенько упаковать ее в целлофан.

Секретарши на месте не было. Она ушла пораньше, в маникюрное заведение «Манхэттен». А поскольку заменить ее было некем, стол пустовал. Прижавшаяся к стене здания молодежь напрасно ждала воплей ужаса. Мэр в этот день тоже не вернулся в офис. Сообщил, что берет отпуск на ближайшую неделю и уезжает на дачу. А сейчас он был как раз по пути на рынок, где обнаружили — согласно донесениям массмедиа — очередную жертву людоеда.

Ася отстегнула карабин, ловко спустилась по стене на дерево, а с него спрыгнула прямо в объятия Заспы, лидера «Национальной Хайнувки» и одного из партизан вооруженного отряда. Сегодня он был не в мундире, а в наряде хипхоповца. Она покраснела, потому что дюжий детина придержал ее в своих руках несколько дольше, чем было необходимо. А когда наконец аккуратно поставил Асю на землю, ее обступили остальные члены группы, чтобы похвалить за смелость. Ася зарделась как пион.

— Если бы отец увидел, как высоко я взобралась, то не поверил бы, — шепнула она себе, а остальные отреагировали громким смехом.

Кто-то подсунул к ее лицу телефон и включил записанное видео.

— Ты прям как женщина-кот, — восхитился Заспа и взялся разворачивать транспарант.

Они собирались стоять перед входом в управу до тех пор, пока не появятся чиновники, но в это время здание выглядело опустевшим. Они принялись скандировать: «Прочь, коммуна!» и «Слава героям!», но кроме нескольких женщин, которые тут же прилипли к окнам, и, скорее, любопытного, чем испуганного охранника, как раз вышедшего покурить, зрителей собрать не удалось.

Вдруг из парковой аллеи выехала полицейская машина. Националисты переглянулись. Их было чуть больше десятка. Лишь столько удалось созвать за такое короткое время через Фейсбук. Заспа видел по выражению лиц, что ребята сильно струхнули. Он жестами показал им, что надо быть твердыми. Все остаются на своих местах. В это время на стоянку въехал старый тарпан. Из него вышел Лешек Крайнув с ассистентом, администратором из отеля «Зубр». Оба направились к своей команде. Артур Мацкевич остался в машине и не спускал глаз с коллег.

— Что за представление? — рявкнул Крайнув на одного из пацанов.

— Вы читали статью этого журналюги? Вас обвиняют в фашизме. А нас оскорбляют.

Крайнув небрежно махнул рукой и лучезарно улыбнулся.

— Наконец-то с нами начали считаться. Не стоит злиться.

Сравнение с Бурым для меня комплимент. А для тебя?

Молодой смущенно пробубнил что-то в ответ и признал, что учитель прав. Крайнув погладил его по голове, как непослушного сына. После чего вынул из его дрожащей руки транспарант и посмотрел.

— Супер.

— Ася рисовала.

— Узнаю стиль.

Крайнув успел свернуть его до того, как подъехала полиция. Он улыбнулся патрульному, который высунулся из окна машины.

— Что за сборище? — бросил сотрудник. — Разрешения на манифестацию нет.

— Какое сборище, Ромек? — Лешек притворился удивленным. — Мы только закончили внешкольное занятие по истории. Управа лишила нас помещения, теперь приходится шляться по паркам. Зато у белорусов есть даже кинозалы, где они крутят свое документальное кино. И это все за деньги налогоплательщиков, то есть за наши.

— Меня не интересуют ваши игры, Лех. Разойтись, — приказал ровным тоном полицейский. И направил указательный палец на Крайнува, явно, шутя. — Я вижу тебя, старичок. И буду наблюдать.

Потом он вышел из машины и подошел к молодежи. Наклонился к Крайнуву.

— Сам понимаешь, мне следовало бы переписать ваши данные. Не создавай сегодня лишнюю работу ни мне, ни себе. К нам и без того половина области съехалась.

— Хорошо, хорошо! — Полицейский и Лех ударили по рукам.

Из машины вышел Мацкевич. Подошел к Крайнуву и встал в шеренгу.

— Я бы тоже с удовольствием поучился, — заявил он.

Патрульный засмеялся. Он медленно пошагал по тротуару.

Его напарник не обращал на них внимания, записывая что-то в блокнот, словно примерный ученик.

— А вот и командир отряда, — с издевкой бросил Артуру полицейский и прошипел, изображая ненависть: — Проваливай, кацап.

Дети взорвались смехом.

Лешек, Артур и полицейский ударили по рукам. Когда машина трогалась, Крайнув крикнул:

— Спокойной службы! Как всегда.

И обратился к детям:

— Переносим мероприятие. Сегодня гвоздь программы — Бондарук.

В этот момент из-за угла выбежал отец Аси. Мать трусила за ним, причитая умоляющим голосом. Петручук же не слушал ее. Он подошел, дернул дочь за рукав, а когда та стала упираться, влепил ей пощечину. На ее защиту встал Заспа, который прямым ударом левой положил Петручука. Послышался удар головы о бетон. Изо рта отца Аси полилась кровь. Мать упала на колени и зарыдала. Крайнув и Мацкевич приказали детям бежать, убрали транспаранты в машину и вызвали скорую.

Этой же ночью сгорел тарпан Мацкевича. Крайнува отстранили от учительской деятельности. Ася попала в СИЗО, поскольку была уже совершеннолетней, но провела там не больше четырех часов: адвокат Мацкевич выпросил у судьи освобождение под залог. Однако через месяц ее отчислили из белорусского лицея. Видео, на котором польская националистка подбрасывает собачью голову в окно управы, тут же попало в Интернет. В течение нескольких последующих лет люди будут рассказывать об этом событии как о начале польско-белорусской войны несмотря на то, что всем было известно, что это была одна из самых неудачных операций националистов. Собственно говоря, она спалилась на корню.

* * *

— Надо поговорить. — Саша догнала Домана у входа в участок. Тот едва держался на ногах от усталости. — Я, кажется, была последней, кто видел Бондарука живым.

Доман остановился.

— Почему меня это не удивляет? — пробормотал он. И добавил: — Ты в курсе, что тебя ищут?

— Кто?

Он не ответил. Пропустив ее вперед, сделал знак дежурному, что Залусская входит под его ответственность.

— Кошмар! — Он взлохматил волосы, поднял пальцем веко, показав красный от перенапряжения глаз. Поставил перед ней банку колы, развалился на стуле напротив. Пахнуло потом.

— Что на этот раз?

— Он вчера показал мне могилу Степана и ксендза. Не знаю, можно ли ему верить, но он рассказал всю свою историю. Думаю, он погиб между двумя и шестью часами утра.

— А ты типа патологоанатом?

— Около двух ночи он отвез меня в отель. Откровенно говоря, был пьяный в стельку. Базар открывают в шесть. Значит, голова была подброшена в бочку, прежде чем капусту привезли на Рубль-плац. Пресса гудит. Я проверяла интернет-газеты в телефоне.

Доман молчал.

— Ты не хочешь туда поехать? — удивилась Залусская. — Скорей всего, он погиб, потому что заговорил.

Доман передвинул бумаги на столе Романовской и аккуратно сложил их.

— Я мог быть здесь боссом еще несколько лет назад, — вздохнул он. — Как же хорошо, что я тут только проездом. Башка трещит.

Дверь открылась. Саша не успела ничего сказать.

— Она здесь. — Вошли Романовская с прокурором Кравчик. За ними Джа-Джа. — Надеюсь, что у тебя есть хороший адвокат.

— Вы арестованы по подозрению в убийстве Петра Бондарука и Дануты Петрасик, а также в участии в похищении Ивоны Бондарук, в девичестве Бейнар.

— Очень смешно, — заявила Саша.

Она не восприняла серьезно сказанное Франковским. Полицейский сконфуженно замер.

— Что с наручниками? — повернулся он к прокурорше. — У нее гипс.

Анита покачала головой.

— Саша, — прокурор обратилась к ней, как к ребенку, — у нас есть твои отпечатки, свидетель преступления. Ну и целый ряд доказательств по другим делам. Мы уже некоторое время наблюдаем за тобой. Я сделаю поблажку, если ты укажешь соучастника. Ну, и информация по поводу места сокрытия тела была бы весьма кстати, — завлекала она обещаниями Залусскую.

— Какого соучастника? — начала психовать Залусская. — Вы о чем? Я торчу здесь уже неделю и помогаю вам. С ума вы, что ли, посходили? Я никого не убивала, хотя, не скрою, пара человек очень даже заслужили…

— Ивона узнала тебя. Еще есть свидетель, который видел, как ты вчера копала Под плакучей ивой.

— Я не копала, а проверяла. Земля показалась мне свежевскопанной. Бондарук показал мне место захоронения тел по тем, старым делам семьдесят седьмого года. Степан и ксендз. — Она вытащила из сумки стопку бумаг. Это были папки, которые вчера ночью передал ей Бондарук. Точнее, их копии, потому что оригиналы, согласно его инструкциям, она отксерила в «Тишине» и, заверенные печатью клиники, отправила Роберту Духновскому. На всякий случай. — Я звонила Джа-Дже, Романовской. Никто не сподобился приехать. А теперь вы устраиваете спектакль. Извинения не принимаются. Досвидос!

Она повернулась, но Джа-Джа схватил ее и остановил.

Анита села. Франковский усадил Залусскую напротив. Прокурорша дотронулась до ладоней остолбеневшей Саши. Она вела себя так, словно ей с трудом давались произносимые ею слова, но Залусская знала, что это отрепетированный трюк.

— Мы только что проверили место, координаты которого ты дала, — произнесла она медленно и четко. — Наконец георадар на что-то сгодился. Там нет никаких останков тридцатилетней давности. Зато было свежее тело без головы. Анализ ДНК окончательно подтвердит личность, но помощница по дому узнала хозяина по пижамным штанам.

Саша трижды моргнула. Она вспомнила, как Петр толкнул ее в кусты и сказал, чтобы она никому не показывала документы. Поэтому она прижала их к груди и замолчала. Она не собиралась отдавать их им. Не сейчас.

— Я больше ничего не скажу без адвоката, — заявила она.

* * *

Бондарука похоронили с почестями на православном кладбище несмотря на то, что Дуня Ожеховская выбралась из своей норы и обратилась к мэру с просьбой поместить тело Петра в его семейном, католическом склепе. Народу на похоронах было больше, чем на свадьбе, несмотря на то, что поминки обещали быть скромными. Никаких жареных поросят, водки и фольклорных хоров. Священник произнес несколько патетических воспоминаний. Мэр представил общественника к медали посмертно и обещал, что на ближайшем заседании городского совета будет поднят вопрос о присвоении одной из улиц города имени Петра Бондарука. Сыновья Петра всю церемонию не прошли дальше церковного притвора и стояли там как три смиренных ворона.

Ни один из них не вызвался нести гроб отца к могиле. Все трое отказались скинуться на поминальное угощение для прибывших на похороны людей. Они только пригласили около десяти человек в «Лесной дворик», где им посчитали со скидкой. За цветы, похороны и отпевание заплатила молодая супруга из денег, которые Петр оставил им с Кваком на будущую семейную жизнь. После оплаты счетов у Ивоны остались лишь несколько тысяч злотых. Не хватило даже на адвоката, чтобы вытащить из СИЗО братьев Зубров, задержанных по обвинению в инсценировке похищения сестры. Ивона продала намного дешевле рыночной цены помолвочное и обручальное кольца. Мацкевич взял стопку мятых банкнот и милостиво согласился на оплату без учета НДС.

Гроб в течение всей церемонии был закрыт. Бальзамирование не заказывали. Никому не хотелось смотреть на собранное из частей тело. К яме, в которую опустили самый дешевый ламинированный гроб, по очереди подходили жители города и, рыдая, словно профессиональные плакальщицы, бросали по горсти земли. Некоторые бросали также крестики, иконки и цветные ленты. Простые люди искренне оплакивали кормильца. Его близкие сотрудники же, компаньоны и бывшие друзья не могли дождаться окончания представления.

Миколай Нестерук даже не вошел в часовню. Он стоял у кладбищенских ворот и издалека наблюдал за процессом. Дуня после церемонии подошла к нему с опущенной головой. Он обнял ее как дитя. Казалось, что она еще больше похудела и съежилась. К ним подходили люди с соболезнованиями.

Ивона в толпе заметила своего отца. Ее удивило, что Давид был трезв и в костюме. Глядя на него, она чуть не расплакалась. Он так сильно напоминал ей ее пропавшего Квака.

Во время похорон мужа она стояла разбитая и лишенная иллюзий. Сыновья Петра при помощи адвоката Мацкевича остановили ее вступление в права наследования. У нее же не было ни юриста, ни будущего. Она вернулась на свое место официантки в «Лесном дворике». Хозяин согласился, чтобы она не прислуживала ВИП-гостям на поминках, а приступила к работе со следующего вторника.

Согласно завещанию, Петр в случае неожиданной смерти передавал имущество историческому сообществу имени Дануты Седзикувны (Инки), но распорядителем назначил своего единственного биологического сына — Ежи Ожеховского. Документ для начала был отправлен графологу, а потом им занялись юристы и суд. К сожалению, Квак не явился к нотариусу в день прочтения завещания. Все понимали, что даже если Василю, Томику и Фиону не удастся доказать фальсификацию завещания, пройдет несколько лет, прежде чем все выяснится. Тем временем приемные сыновья занимались разграблением имущества отчима. Ездили на его авто, заняли офис, заявили о дальнейшем сотрудничестве с постоянными покупателями продукции фабрики. Обвинили в краже вещей из дома Бондарука его молодую супругу и подали заявление в прокуратуру, поскольку, войдя в дом, обнаружили пустые шкафы. Лишь Марианне удалось уговорить сына, чтобы тот забрал заявление и хоть раз повел себя порядочно. Ивоне от этого брака остались только огромный духовой шкаф, плоский телевизор да кусок земли, который Петр еще до свадьбы подарил ее братьям. Однако у Бейнаров не было денег на то, чтобы построить на участке дом, и они продолжали ютиться на Химической.

Ивона склонила голову, когда к ней подошла Дуня. Как всегда, в лохмотьях, только на тон темнее. Она взяла руку Ивоны и сунула в нее что-то небольшое. Ивона раскрыла ладонь и увидела православный крестик. Алюминиевый, не имеющий никакой ценности. С надписью на обороте «Спаси и сохрани».

Когда к могиле Петра подошел отец Ивоны, толпа расступилась. Ивона с беспокойством наблюдала за ним. Давид взял горсть земли со свежевыкопанной могилы и сунул ее в карман пиджака. После чего бросил в яму сверток в старой белорусской макатке и клеенчатый блокнот. Могильщики сразу же взялись за лопаты и засыпали гроб. Обложили могилу цветами, и уже через час кладбище опустело.

На протяжении последующих нескольких недель зарево от лампад на могиле Очкарика распространялось до самой улицы. Простые люди, благодарные Бондаруку за работу, помощь и поддержку, приходили со свечами и долго молились за упокой души городского добродетеля.

* * *

Комната была небольшая и тесная. В центре стол, с обеих его сторон — старомодные табуретки. В помещении было душно и пахло застоявшимся сигаретным дымом. Классическая камера с зеркалом Гезелла для проведения очных ставок.

Сашу привели первой. На ней были полосатая майка и джинсы. Залусская выглядела похудевшей. Она села на шаткий табурет и уставилась в зеркало, зная, что сейчас за ней пристально наблюдают. Сколько раз она была с той, другой стороны? С этой — никогда. Ей было холодно, но набросить на себя было нечего. Кожаную куртку у нее отобрали. Там были замки, несколько кнопок и отстегивающийся ремень. Джинсы постоянно съезжали. Она то и дело подтягивала их, что крайне ее раздражало. В депозитном шкафчике остались также очки, телефон, бумажник и деньги. Она была главной подозреваемой по делу. И, что хуже всего, даже не знала, что у них на нее есть. Петр мертв, у них есть его тело, а из нее можно сделать отличного козла отпущения. И, признаться, она очень постаралась, чтобы получить этот статус.

Дверь скрипнула, и в комнату вошел привлекательный брюнет. Его густые брови практически срослись в одну сплошную линию. Сам он был высокий, жилистый. Тип мужчины, при виде которого женщины втягивают живот и выпячивают бюст. А потом внимают каждому его слову, даже если он дерзит или хамит. Ему стоит лишь улыбнуться, как они тут же готовы выйти за него замуж. Глаза стального цвета, сверлящий взгляд. Он снял черный, слишком элегантный для этого случая плащ и небрежно бросил его на пол, оставаясь в голубых джинсах и черной футболке. Ему можно было не представляться, Саша и без того знала, кто он.

— Мейер, — прозвучало с другой стороны стола. — Жаль, что наше знакомство происходит при таких обстоятельствах.

— Совсем наоборот. Мне уже давно очень любопытно, насколько вы сильны по этим делам.

Губерт издевательски усмехнулся.

— На «слабо» меня берете?

— Мне ничего больше не остается.

— Классическая реакция креативного подозреваемого. Нападение.

— Мне предъявлены обвинения. Что у вас на меня есть?

— Я здесь только проездом.

— Так же как и я.

— Вы на самом деле хотите продолжать эту игру?

— Не знаю, — ответила она и замолчала.

— У вас нет адвоката, вы не признаете вину, но согласились на разговор со мной. Почему?

— Потому что вы профайлер и к тому же нездешний. Я не доверяю никому, кто жил здесь, имел тут семью или пребывал чуть дольше, чем проездом. Это все одна шайка, — прошипела она и тут же добавила: — Конечно, я понимаю, что это звучит по-идиотски.

Он снова улыбнулся.

— Значит, вы невиновны?

Она не ответила. Даже не подняла голову.

— Как это возможно, что вы были первой на месте похищения невесты, обнаружили труп Дануты Петрасик, последней видели живого Бондарука и к тому же знакомы с разыскиваемым Лукасом Поляком? Вы можете это объяснить?

— Все предельно ясно. Я просто шустрее остальных, — быстро проговорила она и замолкла.

Ей пришлось продолжить. Он даже глазом не моргнул. Надо было признать, что Мейер — профессионал.

— А может, мне действительно хотелось раскрыть эти дела? — закончила она.

— А им нет?

— Вот именно.

— Почему?

Она тяжело вздохнула.

— Долго рассказывать. Я докопалась до дна и прошу, чтобы вам передали документы, полученные мной от Бондарука за несколько часов до его смерти. Только после того, как вы их прочтете, можно вернуться к нашему разговору.

Она встала, собираясь выйти. Мейер следил за ней взглядом. Она нажала на дверную ручку, но дверь была закрыта. Пока он не сделает им знак, они не выпустят ее. Она будет тут сидеть, пока не расколется. Именно на это они рассчитывают. Она тихо выругалась, вернулась и грациозно села на свое место.

— Забыла, что выступаю в другой роли, — усмехнулась она. — Мои отпечатки пальцев в доме Бондарука остались на упаковке от сигарет. Письмо, насколько мне известно, написал он сам. Не правда ли?

Мейер не отрицал, но и не подтвердил, поэтому она продолжила:

— Думаю, что состряпать такой вещдок может только человек, хорошо знакомый со спецификой нашей работы. Я в тот вечер звонила ведущему следователю, коменданту и ее бывшему мужу. Никто не ответил. Никто не появился и на месте происшествия. Только им было известно, где я встречаюсь с Петром. Они прекрасно знали, кто там похоронен. Вы можете это проверить по распечатке телефонных звонков.

— То есть вы предъявляете обвинения местным следственным органам? Слабовато.

— Раз так, — Саша набрала воздуха в легкие, — просветите меня, пожалуйста, по поводу моего мотива. Профайлер прежде всего задает вопрос «почему», «как» и только потом «кто».

Мейер встал.

— Минуточку.

— Я никуда не собираюсь, — сыронизировала Саша и поправила волосы. Она мысленно пожалела о том, что у нее нет резинки, а быть похожей на увядшую русалку она не любила.

Он вернулся через минуту.

— О каких документах вы говорите? — спросил он, сев на свое место.

Саша рассмеялась.

— Это были копии. Оригиналы я передала надежному человеку. Полицейскому из Гданьска. Если он до сих пор не вышел на связь, то просто еще не получил их.

Мейер наклонился над столом и отчетливо прошептал:

— Все-таки объясните мне такую вещь. Я более или менее понял, зачем вы здесь появились, но до сих пор непонятно, почему вы не уехали. Зачем вмешиваться в чужие расследования? Какого черта позволять ломать себе кости?

Саша задумалась. Когда она ответила вопросом на вопрос, он как раз прикурил сигарету и протянул ей пачку. Она неохотно взяла красное Мальборо, зная, что сейчас у нее разболится горло.

— Вы когда-нибудь боялись?

Мейер кивнул.

— За себя или за близкого человека?

— Всякое бывало.

— Тогда вы должны знать, что у страха есть свой предел, и, когда он преодолевает эту границу, превращается в движущую силу.

— Так поступают психопаты. Им нужна большая доза адреналина.

— Согласна, — подтвердила она. — Как аэродвигатель. Разгон поднимет железную птицу в небо и донесет до цели несмотря на то, что это кажется невозможным.

— Только если есть крылья.

— У меня они есть. Дочка, восемь лет.

Мейер пристально посмотрел на нее, стряхнул пепел на пол.

— Что вам было здесь нужно?

— Мне казалось, что мне нужен вызов, поединок с Лукасом, но на самом деле мне нужно было прощение. Я хотела найти его и извиниться. Он чуть не погиб из-за меня. Но чем больше я приближалась к нему, тем сильнее погружалась в это дело.

— Может, надо было не врать.

— Поздно плакать над разлитым молоком, — пробормотала она.

Мейер встал, постучал в дверь. Ему открыли и протянули две бутылки минеральной воды. Саша заметила, что он слегка кивнул. Обменялся с каким-то человеком условленным знаком. Когда он сел, она снова замкнулась.

— Если вас выпустят, то вы уедете или будете продолжать искать искупления грехов?

Она подняла голову.

— Вопрос только в этом? Я готова покинуть это место даже пешком.

После чего она рассказала ему, как она видит дело Очкарика. И кто, по ее мнению, играл главные роли в этой истории в течение последних лет. Они проговорили несколько часов. К концу разговора Мейера интересовал главным образом Доман. Действительно ли он принимает в этом участие? Когда они закончили, Мейер встал и поднял плащ. Слегка отряхнул его, перед тем как надеть.

— Отпустите ее, прежде чем скомпрометируете себя перед всей страной, — сказал он Доманьскому. — С делом Дануты Петрасик все ясно. Мотив, основанный на эмоциях, убийца неудачно притворялся Красным Пауком. Все есть в экспертизе. Стоматологи подтвердили совпадения зубного прикуса. Проверь только, не симулирует ли он психическое заболевание, хотя сомневаюсь. — И вышел не прощаясь.

Якуб, 2000 год

Программа закончилась, телевизор пестрил «снегом», когда Куба наконец проснулся. Встал, почесал пах и в одних трусах поплелся на кухню, чтобы сообразить что-нибудь из еды. Вода закончилась еще вчера. Как оказалось, остались только овсяные хлопья и джем. Ему не хотелось варить кашу, потому что вчера он продержался весь день на сухих овсяных опилках. Тем более что заметил под хлебницей припрятанный соседом по квартире запас мяса. Когда он резал и стоя поглощал домашнюю буженину, запасы которой сосед пополнял каждую неделю, возвращаясь от матери, неподалеку раздались шаги. Куба облизал нож и ждал. Кто-то спускался в подвал. Он быстро спрятал недоеденное мясо и хлеб, стряхнул крошки на пол.

— По соточке? — в комнату заглянул Анджей, хозяин этой норы.

Куба вздохнул с облегчением. Анджей попивал втихаря от жены. Он под разными предлогами сбегал из ее поля зрения, чтобы несколько раз в течение дня глотнуть спирта, разведенного с водой в пропорции пятьдесят на пятьдесят.

Куба вынул стаканы. Один был грязноват, поэтому Куба поставил его Анджею. Старый распустеха даже не обратил внимания на мутность сосуда. Они молча выпили.

— Между первой и второй…

— Ага, перерывчик небольшой. Давай, — согласился Куба.

Они наполнили стаканы. На этот раз Анджей спросил с искренним любопытством:

— Что такой парень, как ты, делает тут, у меня?

Куба включил бдительность. Он привык придерживаться принципа: не спрашивают — не отвечай. И все довольны. Но у толстяка, видимо, язык чесался. Куба уже не раз поймал жирдяя на том, что тот приглядывается к нему. В этом не было никакого сексуального подтекста. Чистое любопытство, которое не давало Анджею покоя. Другие тут же бросились бы рассказывать свою биографию во всех подробностях, но Куба не из таких.

— Отдыхаю. — Он приклеил одну из своих семидесяти гримас сладкого мальчика, которыми пользовался для охмурения девиц. По десятибалльной шкале очарования он сейчас сам себе дал бы баллов семь. Большего эта свинья не заслуживала.

— Тогда за здоровье. — Анджей налил еще по пятьдесят, потом спрятал бутылку в кладовке и, сопя, потопал наверх.

Куба рухнул на кровать. Вытащил из-под матраса потрепанный номер «Плейбоя», который знал наизусть. Он закрыл глаза и положил его себе на лицо, открытым на развороте с фото украинской модели. И тут же сбросил его, так как журнал вонял тухлятиной. Ожидаемой эрекции не случилось. Якуб накрылся пледом в грязном пододеяльнике, потому что в этой норе не было стиральной машины, а вручную стирать ему не хотелось. И попытался уснуть.

Педики в соседней комнатушке, скорей всего, уже спали, потому что слышен был каждый шорох. Он встал, подошел к компьютеру соседа. Нагнулся, нажал кнопку на системном блоке, потом на мониторе. Картинка долго не появлялась. Наконец комп загрузился, но потребовал пароль. Куба сделал три попытки: «Волосатый», дату его рождения, потому что тот уже в первый день рассказал ему всю свою биографию, на что Куба до сегодняшнего дня не ответил взаимностью. Наконец он набрал почтовый индекс и название города, из которого Соколовский был родом: Седльце. Все мимо. Компьютер пригрозил, что еще одна неудачная попытка повлечет за собой блокировку системы. Якуб тут же выключил все и вернулся в свой угол. Взял «Разум психопатов» Кевина Даттона и Энди Макнаба на английском и попытался читать. Не прошло и несколько минут, как он стал зевать.

Ему снилось, что он находится на автовокзале в своем городке и планирует поездку в Японию. Почему-то женщина в кассе не хочет продать ему билет. Он схватил ее за шиворот и вытащил через окошко кассы, а потом прихватил и выручку. Запрыгнул в первый отъезжающий автобус и быстро переложил награбленное в свой рюкзак. «Вот же дура», — подумал он. Как можно держать ящик с деньгами на столе, да еще и с вставленным в него ключом. Куба пребывал в эйфории и беззаботности, ощущая тяжесть рюкзака, наполненного банкнотами. Даже побрякивающая мелочь радовала его. Ее звон был не менее прекрасен, чем смех младенца, играющего с погремушкой. Потом он увидел себя в бассейне, хотя понятия не имел, как там оказался. Вместо растений и рыбок везде плавали деньги. Он открыл рюкзак и напихал его доверху выловленными банкнотами. С трудом застегнул его, набил полные карманы и, на всякий случай, пару сотен съел. Удивился. На вкус они были как бумага. Но ему приятно было рвать их, портить, потому что его грела мысль о том, что, когда он выплывет на поверхность, ему будет наплевать на всех. Он решил выйти на берег и поискать дополнительные емкости для денег. В этот момент он за что-то зацепился. Старался вырваться, боролся. Рюкзак разорвался, и деньги стали уплывать из его рук. Он пытался ловить их, но ничего не получалось. Потом вдруг захлебнулся и начал тонуть, опускаясь вниз. Все ниже и ниже.

— Куба… — Он услышал шепот.

Кубе пришлось открыть один глаз, хотя и без того было ясно, что это Волосатый. Он так сильно потел, что вонь распространялась по всему помещению, едва он оказывался на пороге. Вот взял и испортил такой классный сон.

— Мне такой сон снился, — пробормотал Куба. — Чего тебе надобно, старче?

— Где моя буженина?

— Отвали, — бросил тот. — Анджей пришел, я угостил его. Если хочешь, иди к жирдяю, пожалуйся. Может, отдаст тебе спиртом.

Вдруг он услышал хихиканье. Открыл второй глаз. В дверях стояла косоглазая большегрудая девица с диким начесом на голове. Он сразу закрыл глаза. «Мне снится кошмар, спасите!»

— Оставь его, — хрипло промурлыкала она. — Поехали в город, купим кебаб.

Куба не сдвинулся с места.

— Может, ему плохо? — раздался еще один голос, более нежный и явно женский.

Куба начал судорожно соображать. Неужели что-то в лесу сдохло? У этой архивной крысы никогда не было никаких девок, а сегодня вдруг сразу две? Он чуть повернулся, чтобы втихаря наблюдать за ними из-под одеяла.

— Анджей опять напоил его, — бубнил Ярослав. — Он когда-нибудь ослепнет от этого. Ты знаешь, сколько в этом пойле градусов?

— Поехали, — распорядилась косая.

Ноги поменялись местами, и кроме топорных трапперов Волосатого он увидел поношенные кеды, а над ними стройные женские икры. Хоть и косая, зато ноги очень даже ничего, подумал он и поднялся на локте, демонстрируя голый торс. К удивлению Кубы, его заржавевший аппарат, как по заказу, оживился.

— Привет, — улыбнулся Куба косой-грудастой и подумал, что если смотреть ниже уровня ее подбородка, то она вполне сносна.

— Привет, красавчик, — ответила она.

Обладательница кедов ничего не сказала, лишь покраснела, как подросток. У нее было миловидное простое лицо и сиротский вид. Ему это понравилось. Он тут же выскочил из-под одеяла, рассчитывая произвести эффект своими стройными ногами. Не было женщины, которая бы не восхищалась ими. По шкале оценок фигурного катания он дал бы себе 6.0.

— Марек, — представился он, притворяясь сконфуженным, и стал натягивать на свою упругую задницу потертые джинсы. Он проигнорировал укоризненный взгляд Ярослава из-за того, что приятель соврал, называясь другим именем. И добавил: — Где этот болван Волосатый нашел такие сокровища?

Обе девицы захихикали.

— Ты, скажи лучше, где моя жратва? — продолжал бубнить Ярослав. — Тут был еще кусок мяса.

— Зачем тебе мясо, когда у тебя есть две прекрасные дамы. — Куба тут же заговорил голосом своего умершего отца и принялся старательно отчитывать соседа. Потом перешел на тон матери. Она бы им гордилась. — А ты в эту нору их приволок! В ресторан бы пригласил. Ни стыда ни совести! Про культуру вообще молчу. Я же тут голый. Мозги у тебя, что ли, тоже волосами заросли?

— Мы нашли собаку по дороге, — сказала та, в кедах. — И хотели накормить ее.

Куба промолчал. Он тут, стало быть, уже несколько дней живет на овсянке и спирте Анджея, а Волосатый кормит бездомных собак бужениной? Он улыбнулся красавице. Если она ответит взаимностью, то он, так и быть, простит ей любовь к бродячим животным. Тем более что он и сам из них. Если она захочет позаботиться о нем, то он будет только рад.

— Я представился, а тебя как зовут?

Она протянула руку. На предплечье он заметил пластырь, но обручального кольца на пальце не было.

— Моника.

— Все называют ее Йовитой, — вставила Мажена.

— Вовсе нет, — не согласилась Иовита.

— Оба имени хороши. — Куба выбрал для нее улыбку номер сто семь. Пропала девка. — Как по мне, можешь быть хоть Моной Лизой.

Он натянул тесную велосипедную майку, так как знал, что она выгодно подчеркивает его мускулы. Ноги сунул в новенькие кроссовки найк, а на голову надел потрепанную бейсболку.

— Куда идем?

— Идем? Мы? — удивился Ярослав. — Я, например, иду спать. Мне завтра к восьми на работу.

— Вот же зануда, — вздохнул Куба и состроил гримасу разочарования. — И зачем я только одевался.

— Так давайте развлечемся здесь, — бросила Оса и вытащила из пачки сигарету.

— Здесь нельзя, — заявил Ярослав. — Анджей не разрешает.

— Развлекаться или курить? — Оса зыркнула на Волосатого.

Куба учтиво подал Мажене огонь. Она ответила ему улыбкой, и он в очередной раз подумал, что в ней что-то есть. Присмотревшись, отметил, что не так уж она и страшна. Если девица не бедная, то он готов привыкнуть к ее внешности.

— Тогда вы подумайте, что будем делать, а я подожду в машине. — Иовита повернулась к выходу. — Малыш может проснуться и расплакаться. Заодно посмотрю, как там собака.

Мина красавчика тут же сошла на нет. Такая молодая, а уже с дитем. Обручального кольца нет, значит, скорее всего, мать-одиночка с прицепом. Он не собирался никого нянчить. Ему хотелось, чтобы нянчили его.

— А у тебя права есть, красавчик?

Косая стала раздражать его чуть сильнее, но он кивнул.

— У каждого уважающего себя мужика есть права, — ответил он. — Разве что, ты ездишь на фуре, тогда ничем не могу помочь.

— Пошли. — Она кивнула в сторону лестницы. — Закурим, поговорим. Может, ты завтра свободен?

— Не особо, — соврал он. — Но всегда готов помочь женщине. Смотря, в чем дело.

— И за сколько, да? — Мажена смерила его взглядом. — Я разбираюсь в людях.

Ярослав пытался протестовать, но Мажена поцеловала его в губы на прощание и пошла наверх. Куба поплелся за ней.

— Пока, чувачок. — Он помахал приятелю. — Да, у тебя комп садится. Я пытался что-то сделать, но ты забыл сказать мне пароль.

Он едва успел увернуться от попадания старым траппером. Мажену это очень развеселило.

— И кто же живет в таком клоповнике? — вздохнула она, поднимаясь.

— Только крысы, неудачники и женоненавистники. — Он указал на дверь рядом. А потом изобразил жестом гомосексуалистов.

— Ты забавный. — Мажена повернулась и нагнулась так, что он толкнулся лицом в ее пышную грудь. Парень с трудом сохранил хладнокровие, но Оса не отодвинулась. Она тихо прошептала: — Ты понравился Закревской. У нее сейчас нет никого. Но если ты ее обидишь, то я оторву тебе кое-что и съем.

— Будет сделано, босс. Рисковать не стану.

Они вышли на улицу. Куба охотно угостился черной ароматизированной сигаретой Мажены.

— Есть такое дело, — заявила она без вступлений, оглянувшись только, не слышит ли Иовита. — Кое-кто сильно обидел мою подружку. К счастью, у меня есть видеозапись. Этот кто-то должен будет заплатить, а потом, возможно, придется кое-кого убрать.

Куба смерил ее смеющимся взглядом.

— Шутка?

— Да, — очень серьезно ответила она и протянула руку для прощания. — Приятно было познакомиться. Чао.

Куба быстрым резким движением схватил ее за волосы. Она ойкнула от боли, но сразу освободилась. В его руке остался только клочок обесцвеченных волос.

— Серьезная заявка, — сказал он. — За сколько?

— Плачу не я, но больше тебе не придется жить в этой норе. Можешь быть уверен.

— Тогда в путь. — Он открыл дверцу белого, как скорая помощь, «мерседеса».

— А вещи? Ты ничего не берешь с собой?

Куба искренне удивился.

— Все самое ценное у меня всегда с собой, — заявил он и похлопал себя по ширинке.

— Стопроцентный псих.

— Это ты сумасшедшая. Ты же совсем меня не знаешь.

— Хорошего мясника видно издалека.

Кубе понравился комплимент. Он приобнял Осу.

— Тебе нравятся чокнутые, да?

Она хихикнула и протянула ему ключи от машины.

— Старый, но ходит хорошо.

Он уселся за руль.

Уже на первом светофоре их остановил патруль. Кто-то сообщил в полицию, что автомобиль с регистрационным номером ВНА 3456 лихачит на дороге. Тогда Куба и узнал о том, что машина принадлежит Петру Бондаруку из Хайнувки.

— У меня там сестра, — бросил он. — Работает в какой-то больнице.

Йовита спала на заднем сиденье, обняв сына. Мажена, как всегда бдительная, впервые с подозрением посмотрела на него.

— Это не подстава, — заверил он. — Случайность.

— Я не верю в случайности. Фамилия.

— Магда Прус, по мужу Мацкевич. Знаешь?

Она покачала головой, а потом задумалась. Куба понял, что она перебирает лица в памяти. Он готов был дать голову на отсечение, что ей знакома фамилия врача. Это был маленький город.

— Тогда нанесем ей визит, — решила Мажена. — Звони сестричке, чтобы подготовила нам теплые кроватки. Мы будем у нее через пару часов. И что-нибудь пожрать тоже не помешало бы. Мелкий не ел ничего горячего с тех пор, как мы выехали.

— Она не очень общительная, — начал выкручиваться Куба. — И явно меня не переносит. Она старше лет на двадцать.

— Да ты что?

— Ее удочерили. Меня случайно на старости лет сделали. В рубашке родился.

— Счастливчик?

— Как холера.

* * *

Магда застыла, увидев в глазок своего блудного брата. Каждое его появление сулило неприятности. Он никогда не звонил просто так. А если уж приперся сюда, то не слезет, пока она не даст ему удовлетворяющую его сумму. Исчезал братец всегда тоже в своей эксклюзивной манере. Он скитался по миру, постоянно менял места жительства. Для налоговиков и многочисленных кредиторов он был практически неуловим. Он в совершенстве овладел искусством заметания следов. Магда могла узнать, где находится ее брат, только от него самого, если у него как раз случилась депрессия и появилась необходимость в деньгах. Либо от судов, прокуратуры и приставов, которые на ее домашний адрес присылали повестки. Она постоянно просила, чтобы брат не впутывал ее в свои махинации, но все равно каждый раз помогала ему. Все-таки они были семьей, и она не могла отказать ему в поддержке.

Артур уже спал, поэтому она накинула халат и на цыпочках вышла на лестничную клетку. Только тогда она увидела, что Куба не один. Хуже того, обеих женщин она видела в городе. Более смелая из них походила на даму легкого поведения. Вторая, со спящим ребенком на руках, была даже очень симпатичная, и, если бы над ней поработать, из нее можно было бы сделать человека. Но раз уж она таскается в обществе ее брата-психа и проститутки, то инстинкт самосохранения у нее отсутствует напрочь.

— У меня нет возможности принять вас на ночлег. Мог бы и позвонить, — отчитала она брата.

— Телефона не было, — соврал он.

— Продал или потерял.

— Наверное, так и было, сестрица. — Он покорно склонил голову. — Но куда нам идти? Ночь на дворе.

— Здесь не деревня. Гостиницы работают круглосуточно.

— Мадя, ребенок ничего не ел. — Куба состроил жалостливую физиономию. — Как я могу бросить женщин на произвол судьбы?

— Неужели? — тяжело вздохнула Прус. — Я сейчас разрыдаюсь от сочувствия.

— Мы только разберемся с одним делом и завтра смоемся. А Гиппократ будет гордиться тобой, если ты поможешь ближнему.

— Я этого не вынесу. Вечно ты вляпаешься в какое-нибудь дерьмо.

— Это последний раз, — повторил он свою затертую фразу. Они оба знали текст на память, так же как и тон, каким Куба произносил ее. Поэтому он добавил для серьезности: — Даю слово.

— Подождите.

Сестра скрылась в квартире.

Они ждали на лестнице. Куба рассказывал анекдоты, Оса хохотала, а Иовита все более влюбленными глазами глядела на молодого красавца.

Наконец Магда вышла со связкой ключей в руках. Жестом позвала их следовать за ней. Села в свою машину, но, поскольку Артур редко позволял ей водить, ехала она исключительно осторожно. Тем временем Куба постоянно подрезал ее, демонстрируя свои водительские умения. Когда они доехали до старой инфекционной больницы, она отвела их в одну из палат, в которой вдоль стены стояли девять перекошенных кроватей. Принесла из кладовой несколько пледов и запретила включать свет.

— Завтра мы найдем что-то другое, — обратилась к ней более симпатичная блондинка. — Благодарю от имени сыночка.

Магдалена промолчала. Брат утверждал, что завтра они уедут, хотя она знала, что это полный бред. Она была обеспокоена, чувствовала, что Куба опять ввязался в неприятности, но единственным выходом было не задавать никаких вопросов. Только так можно было обеспечить себе непричастность.

Ребенок, которого они привезли с собой, спал как убитый. Наверное, он удивится, проснувшись в незнакомом месте, хотя, может, он и привык к кочевому образу жизни. Магда посмотрела на мальчика и спросила:

— Это твой?

На лице Иовиты появились гордость и забота. Мать погладила малыша по спине. Магдалена облегченно вздохнула. По крайней мере, она имела дело не с похитителями детей.

— Отдыхайте, — сказала она. — Только не устраивайте беспорядок, пожалуйста.

— Мы? — ужаснулся Куба. — Никогда в жизни!

— Именно тебя я и имела в виду! — грозно подчеркнула Магда, а потом отозвала брата в коридор. — Что тебе тут надо, мелкий?

— Бизнес, — улыбнулся он.

— Как давно ты не работаешь в телефонной компании?

— Ой, и не помню уже.

— На что живешь?

— То тут, то там что-то перепадает, — пробормотал он. — Как обычно. Но с хакерством и подслушкой покончено. Не бойся.

— Тебя ищут. Ко мне приходила полиция. Ты устроил в моем подвале склад краденой обуви. Знаешь, сколько у меня было неприятностей из-за тебя? Надо было сказать. Я бы дала тебе ключ от подвала в клинике.

— Сорри, сестра. Это было не очень удачное время.

Магда, как всегда, попалась на мину номер четырнадцать:

«пожалейте меня маленького».

— На этот раз избавь меня от лишних хлопот, будь любезен. Свою жизнь уничтожай, сколько хочешь, но не рассчитывай, что я опять буду вытаскивать тебя из тюрьмы. Я тебе не мать.

— Ясно, как солнце. Я больше не собираюсь на отдых. Одного раза вполне достаточно.

— Я борюсь здесь за кресло директора, в худшем случае зама. Сечешь?

— А что я должен сечь? Как всегда, успешная женщина.

— Кто эти девки?

— Подружки.

— Та косая — проститутка. Я узнала ее. Вторая тоже?

— У меня с ними ничего общего! — Он ударил себя в грудь. — Только бизнес. К тому же я тут инкогнито. И, если не трудно, называй меня Мареком.

Магда решила не продолжать допрос.

— Делай что хочешь, но подальше от меня.

Куба положил руку ей на плечо. Так, как это делал отец, стараясь поддержать детей.

— Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

Она прижалась к нему.

— Я просто беспокоюсь о тебе.

— Помни, — подчеркнул он. — Я просто хочу, чтоб ты знала.

— Я знаю.

Глаза Магды наполнились слезами. Кубе хотелось рыдать со смеху, но он твердо держал мину номер двадцать два: «Я как Завиша. Завиша Черный. Твой брат». Она всегда действовала. И сейчас тоже. Магда сунула руку в карман и протянула ему несколько банкнот.

— Купите ребенку молока, когда он проснется.

— Да, мамочка. — Он подмигнул ей.

— Попрощайся от меня со своими дамами. — Магда потрепала его по щеке и пошла ровным шагом, не оборачиваясь.

* * *

Мажена проснулась первой и разбудила остальных. Йовита, как всегда, долго потягивалась. Они с Томеком безмятежно дурачились в кровати, словно это было рождественское утро и им сейчас предстояло заглянуть под елку и раскрыть подарки. А ведь у них была уйма работы и всего несколько дней на подготовку.

— Марек! — Она еще раз потрясла за плечо крепко спящего парня. С закрытыми глазами и ртом он напоминал херувима. Пухлые губы, прямой нос, выразительные скулы. Он был в ее вкусе. Ей нравились брутальные мужики с детскими лицами и темным прошлым. Она была немного зла на него, потому что слышала, как ночью он пытался приставать к подруге, абсолютно игнорируя ее, Осу. Дело было даже не в ревности, потому что если бы он даже влез в ее постель сегодня ночью, то она бы его оттуда быстро вышвырнула. Но завтра, кто знает, может, и согласилась бы. Сегодня ей просто хотелось выспаться. Неужели он думает, что она глухая? Только после того, как она бросила в него подушкой, он оставил Иовиту в покое. Сейчас херувим открыл один глаз, и по его лицу она сразу поняла, что прервала эротический сон. Почему ее это не удивило?

— Ничего не говори. — Мажена остановила его жестом.

— Ты злишься?

— Нет, — буркнула она. — Пусть Йовита с малым приводят себя в порядок, а мы за это время встретимся кое с кем.

— А сама не справишься?

— Вы посмотрите, какой занятой! — Она наклонила голову и засмеялась. — Я тебя на работу взяла, а не на отдых в санатории. Мне нужны финансы, в том числе, чтобы заплатить и за твои услуги. Идем за деньгами.

Мотивация подействовала. Он скинул одеяло, протер глаза. При виде ребенка и Йовиты слегка смутился и побыстрее натянул на голый торс майку. Когда он вышел в коридор, Мажена уже стояла у входа в здание и считала монеты.

— Давай мелочь.

Он вытащил наружу пустой дырявый карман.

— Неизлечимый нищеброд. Я тебя сразу расшифровала, — припечатала Оса.

Она подошла к машине, долго копалась в бардачке. Наконец наскребла горсть монет и телефонную карточку.

— Аллилуйя! — широко улыбнулась она. — Мы спасены.

Телефонная будка располагалась у самой дороги. Он не понимал, почему должен стоять в стороне и смотреть, как она трещит в трубку.

— Ты на шухере. Если кто будет идти, отвлеки. Никто не должен меня видеть.

— Зачем все это? — промямлил он. — Я есть хочу.

Она подошла к нему и задрала голову.

— Я не буду с тобой нянчиться, ясно? Ты должен быть мужиком. Не устраивает — гудбай.

Куба поднял руки.

— Ладно, ладно, — капитулировал он. — Но раз уж я организовал ночлег, ты сообрази что-нибудь пожрать. Только безо всяких там вегетарианских глупостей. Я хочу мяса.

— Если все пойдет по плану, то сегодня мы будем приглашены на шикарный банкет. Причем не абы к кому.

Она опять подошла к телефону. Разговаривала до тех пор, пока не кончились монеты. Она что-то записывала, причмокивала, смеялась, потом бросила трубку и, как солдат, пошагала к машине.

— Готово. Едем в банк.

— А твоя подружка? Она не может тут оставаться.

— Ничего с ней не случится. — Она уселась на заднем сиденье, словно в такси, и сказала приказным тоном: — Чего уставился? Трогай.

У банка он снова стоял как столб, считая фонари вокруг городской управы. Ему даже нечего было курить, потому что сигареты Мажена забрала с собой, оставив ему только две штуки. Он сразу выкурил их, а потом только прислушивался к бурчанию у себя в животе. Сейчас он бы все отдал за тот кусок буженины, который неосмотрительно оставил Волосатому.

Мажены не было почти час. Наконец она вышла румяная и довольная, с серым конвертом под мышкой. Даже ее глаза стали меньше косить. Они накупили на базаре столько еды, выпивки и всяких бабских штучек, что он едва нес все эти покупки. Ему полегчало только, когда он забросил все это в багажник, оторвал кусок булки и запил бутылкой молока. Оглянувшись, он увидел, что Мажена опять шла к телефону. На этот раз ему удалось кое-что расслышать, и он вынужден был признать, что впервые проникся к ней уважением. Она говорила со своим собеседником так, словно играла в фильме, и сценарий написал кто-то очень башковитый.

— В четыре. В том же месте. Брось в урну возле банка. Серый конверт. У меня с собой весь комплект. Конечно же дома лежит копия, и я уничтожу ее только после того, как счет будет оплачен, поэтому постарайся без выходок. И не опаздывай, а то услуга подорожает. Я жду двадцать минут и иду в участок. Да, он тоже заплатит. Одна четвертая. Можешь проверить, я только что с ним говорила. У нас же как-никак демократия.

Она повесила трубку и резко обернулась. У Кубы, видимо, было глуповатое выражение лица, потому что она тут же взялась передразнивать его. А потом вдруг что-то вспомнила и вернулась к будке.

— Не торговался, — сказала она.

Потом она долго слушала, кивала, пыталась что-то вставить, но человек на другом конце провода не умолкал.

— У меня карточка заканчивается, — сказала она наконец. — Не волнуйся, есть подходящий человек. Опытный. Но если ты завалишь дело, то кончишь так же. Взаимность никто не отменял.

И резко засмеялась.

— У меня больше нет копий этого фильма. Не бойся.

Карта, видимо, действительно закончилась, поэтому она бросила трубку. Выудив из кармана несколько монет, Оса одну за другой бросала их в телефон.

— Есть одна проблемка, дорогой, — защебетала она. Куба был уверен, что сейчас она говорит уже с другим человеком.

— Он поставил условие. Все-таки это обойдется тебе немного дороже.

Она отодвинула трубку от уха.

— Я сама с этим разберусь. Где он живет, знаю. Ты, главное, не ори, а начинай собирать бабки на премию, потому что мне будет причитаться.

Куба начал понимать, что он лишь пешка в ее великом плане. Оса была деловой и запросто могла бы управлять бизнесом. Почему она оказалась на том же уровне социальной лестницы, что и он, было непонятно, да и ладно. Но он понял, что без него ее план не реализуется. Поэтому она была у него в руках.

— Ну что, ты уже знаешь, сколько мне причитается? — Для начала вежливо спросил он, не боясь, что Мажена кинет его. Но раз уж он был наемником для грязной работы, следовало выторговать приличное вознаграждение.

Она угостила его сигаретой. Оперлась о машину.

— Мы едем в гости. — Она склонила голову. — Появились кое-какие сложности. Кто-то опередил нас, поэтому могут быть неприятности.

— А мне-то что! — Куба был раздражен. — Я простой парень. Скажи, за сколько, когда и что я должен сделать, и все будет сделано. Лишь бы только мне это было выгодно.

— Тридцать, — прозвучал ответ. — Подходит?

Он кивнул.

— Но надо будет попасть в двух птичек, а не в одну.

— Идет. Одна или две, значения не имеет. Лишь бы план был хороший. — Он старался вести себя уверенно, хотя понятия не имел, как убивают людей. Но он уже вошел в роль. Перспектива получить сразу тридцать кусков подняла ему настроение. Он все равно нигде не фигурировал. Паломник, бродяга, свободный путешественник. Сделает дело и рванет за море.

— Ну и неплохо бы какое-то орудие сообразить. А то голыми руками трудновато, — театрально вздохнул он.

Мажена вытащила и раскрыла конверт. Куба заглянул в него. Внутри был старый револьвер с обрезанным у самого барабана дулом.

— Если справишься, спонсор добавит премию. Я от себя даю десятку. Мне тоже хотелось бы, как можно скорей сделать дело и забыть о нем.

Она бросила окурок на землю и села в машину.

— Время пошло. Йовите — ни слова. Она должна быть в безопасности.

— Слушаюсь, царица.

* * *

Домработница Бондарука сразу же получила выходной, едва Иовита, Мажена и Якуб появились на пороге. Куба наблюдал, как нежно Иовита здоровается со зрелым, но все еще бодрым мужчиной. Куба сразу понял, что тот богат и влиятелен. Он разглядывал его интерьер, технику, а потом перевел взгляд на бар, в котором переливались разноцветные заграничные бутылки.

— Выставляй все на стол, — обратился к нему Петр. — Сегодня празднуем! Как у вас дела, девчонки?

— Более или менее, — начала Иовита и прильнула к Петру, словно пытаясь спрятаться от мира под его крылом. Ее сын получил в подарок огромный экскаватор, который хозяин выкатил из кладовой.

— Почти новый, — заверил он. — У сына моей бывшей полная комната игрушек.

— Бывшей, — присвистнула Мажена. — Неужели? Вы с Ларисой то сходитесь, то расходитесь. В который раз это слышу.

— Теперь уже точно. — Он подмигнул ей. — У Ларисы появился мужчина. Она влюблена в Веслава. Но мы по-прежнему работаем вместе. Дружим. А я? Живу себе потихоньку. Только все еще один, как палец.

Если бы Иовита была собакой, то сейчас стала бы потряхивать ушами. Она вслушивалась в каждое его слово, хоть и делала вид, что ей это неинтересно. Она раскладывала по тарелкам еду, которую принесли Мажена и Куба в качестве гостинца. Заварила чай. Поставила рюмки. А потом даже успела сходить в туалет и немного подкраситься. Она вновь чувствовала себя привлекательной.

— А где шампанское? Я же покупала, — возмутилась Мажена. — Три бутылки.

— Зачем выставлять это дерьмо на стол, когда тут джин, виски и другие деликатесы с самой высшей полки, — обрушился на нее Куба.

Но Мажена не слушала его, а тут же отправила Иовиту за «Игристым».

— Что за пьянка без шампанского и икры! Икры не было, зато была скумбрия. — Она пристроила копченую рыбу на газете и принялась чистить ее руками. Куба не мог смотреть на это, а Петр засмеялся и присоединился к ней.

— Давайте сфотографируемся, — предложила Иовита. — Мы так редко видимся.

— У меня есть новый поляроид. В ящике под телевизором. — Бондарук проинструктировал Кубу и уже позировал, обняв обеих девушек.

Куба вернулся с улыбкой от уха до уха. Он впервые видел такой фотоаппарат.

— Bay, какая вещь, шеф! Не надо ходить печатать снимки. Супер!

— Дарю, — засмеялся Петр. — Только несколько фоток нам сегодня сделай.

Куба усаживал троицу так старательно, словно фотографировал их на обложку журнала. Он ныл, что если они не подвинутся, то на первом плане будет скумбрия и русское шампанское. Но они только смеялись и прижимались друг к другу. Ни за что не хотели пересаживаться. Куба сделал по нескольку фоток для каждого и поспешил спрятать аппарат, чтобы не переводить бумагу. Они провели у Бондарука очень приятный вечер. Когда расставались, Иовита плакала.

— Когда вы уезжаете? — спросил Петр.

— Завтра утром, — прозвучал ответ. — Сразу после завтрака.

— Держите меня в курсе, как у вас дела. А если что-то будет нужно, сообщайте. Помогу.

— Прекрасно! — подвыпившая Мажена легко взмахнула рукой. — Кое-кто нас вышвырнул с работы. Я с тех пор не работаю, а при моей профессии в столице без крыши никак. Надо регистрироваться, делиться. А годы идут, конкуренция вытесняет. Да и мало кто в этом бизнесе страдает косоглазием, — горько рассмеялась Мажена и указала на Иовиту: — Ее-то бы с удовольствием взяли, но она предпочитает коров доить.

Иовита впервые посмотрела на подругу с ненавистью. Она съежилась, убрала изуродованные работой руки за спину.

— Я не хочу больше так жить, — прошептала она.

Петр протянул ей ключи от машины, которые Мажена вернула ему.

— Бери. — Он сунул их в руку Иовиты. — Это для начала. Бизнес какой-нибудь организуй. Сейчас даже здесь, в провинции, все свои фирмы открывают.

— Но я не умею водить!

— Друг научит. — Он указал на Якуба. — Мне машина, в принципе, и не нужна. До фабрики пять минут ходьбы. А если куда-то надо поехать, то на служебной.

Иовита покачала головой и вернула ключи.

— Все переоформим. Не бойся, — настаивал Петр. — Если хочешь, я все решу в течение недели.

— Я не могу. Это слишком обязывающий подарок.

Петр растерянно смотрел на Иовиту. Мажена рассмеялась.

— Вот дура. Дают, а она не берет.

Иовита протянула руки и прижалась к Петру. Она что-то шепнула ему на ухо, отчего он радостно засветился и кивнул.

— Вы можете остаться у меня, если хотите. Все вчетвером.

— Вот же, любовь! — Мажена сплюнула через левое плечо. — Не надейся зря, душа моя. У него есть другая, и хоть тресни, ничего не изменится.

В этот момент на террасу прибежал радостный Томек. Он как раз обнаружил, что экскаватор мигает и издает звуки. Но, увидев обнимающую Петра мать, моментально скривился и собрался зареветь.

Петр погладил Иовиту по голове, выпустил ее из объятий и задорно подмигнул мальчику.

— Мама твоя. Не бойся.

А потом указал на Якуба, который не мог скрыть ревность, и отдал приказ:

— Позаботься о ней.

* * *

Пошел дождь с градом. Куба разгладил подстилку и лег на живот. Перевернул кепку козырьком назад. Руки окоченели, но он не надел перчаток. Не хотел рисковать. Вдруг палец соскользнет со спускового крючка, и он промажет.

Дорога была пуста. Мажена сказала, что объект выедет из гаража ровно в три тридцать. До Белостокского шоссе такая машина домчится менее чем за пятнадцать минут. Куба взглянул на часы. Было почти четыре. Если объект припозднится, то начнет светать, и ему придется сворачиваться. А другого такого случая может и не представиться.

Вдруг на горизонте он заметил белый «очкарик». Он сразу же узнал его. Как-никак до недавнего времени сам на нем ездил. Первый выстрел был по колесу. Мимо. Но уже следующий превратил шину в тряпку. Водитель с трудом справился с управлением. «Мерседес» съехал на левый ряд и едва не скатился в кювет. К сожалению, объект находился сейчас вне поля зрения стрелка. Он прицелился в голову женщины, и когда та заскользила вниз, открывая лицо Бондарука, он нажимал на спуск раз за разом. В машине царило замешательство. Окна сразу же запотели. Куба почти ничего не видел. Последние пули он выпустил практически вслепую, потому что пистолет обжег ему ладонь. Закончив, он скрутил подстилку и спрыгнул с крыши. И только теперь его охватил страх. Водительская дверца была открыта, Бондарук убежал в поле.

В нескольких окнах загорелся свет. Легавые вот-вот объявят облаву. Проверят каждый автомобиль, заглянут под каждый камень. Слава богу, на этом пустыре почти никто не живет. Прежде чем сюда съедутся поисковики, пройдет какое-то время. Но надо было спешить. Несмотря на то что по плану погибнуть должны были двое, он сел за руль и поехал в ближайший лесок. Там он перебросил мертвую Ларису в багажник, поставил запаску и вернулся за Маженой и Иовитой.

Козьминская очень быстро собрала свои вещи и села в машину, но Иовита начала причитать. Пулевые отверстия в дверях сказали ей обо всем. Она бросилась на Мажену с кулаками, угрожала полицией. Куба не мог это вынести, ему казалось, что все продолжается целую вечность. Он думал только о том, что мужик выжил и скоро возле его дома появится полиция. Он одним ударом сбил с ног миниатюрную блондинку. Вместе они засунули девушку в багажник и как можно быстрей рванули оттуда, хотя тогда еще за ними никто не гнался.

Они остановились только в языческом месте силы, неподалеку от деревни Збуч. Иовита пришла в себя. Встала, слегка покачиваясь. Видимо, не обошлось без сотрясения мозга, потому что речь ее стала нескладной. Она была апатичной, в ступоре. Но вскоре обнаружила, что все забыли о ее ребенке, и устроила истерику. Куба знал, что делать. Их похоронили в одной могиле. Ларису и Йовиту. Место завалили камнем, который, казалось, лежал здесь не одно столетие, но на самом деле был не так уж и тяжел.

Им удалось получить только половину планируемой суммы, поскольку ни один из них не решился вернуться к урне. Конфликт был неизбежен. На какое-то время его загладил алкоголь, прихваченный из бара Бондарука.

Проснувшись на следующее утро со страшным похмельем, Куба обнаружил, что он в машине один. Козьминская исчезла вместе с деньгами и его новеньким поляроидом. Оставила только фотографии и видеокассету, которые использовала для шантажа. Скорей всего, просто забыла о них.

Якуб поставил машину на стоянку аэропорта, оплатив парковку на три дня, потому что его денег хватило только на это, а потом вернулся в нору к Волосатому и продолжил заправляться спиртом вместе с Анджеем.

Однако он тщательно следил за новостями, из которых узнал, что Бондарука поместили в психиатрическую больницу из-за обвинений в убийстве сожительницы. Его это очень позабавило.

Мажену он больше не видел. Просмотрев запись жестокого изнасилования Йовиты, он вернулся в городок. Устроился на работу в больницу к сестре, которая к тому времени заняла должность заместителя, и стал ездить на электрополотере. Он продолжал собирать данные на каждого из участников изнасилования, но долгое время никак их не использовал.

Бондарук находился под наблюдением в «Тишине» до того, как Куба устроился там на работу, но позже многократно приезжал к директору Сачко. Бондарук ни разу не дал понять, что знаком с Кубой. Последний часто думал об этом и наконец пришел к выводу, что он для Петра — ноль, пустое место, и это только подогрело его ненависть.

* * *

Гданьск, 2014 год

Роберт Духновский отвез детей к жене и с ужасом подумал о целой неделе выходных. Валигура вызвал его к себе вчера и отправил в принудительный отпуск. Пересчет показал, что служащие управления не использовали отпуск за прошлый год, так же как и часы переработки.

— Грибы, рыбалка. До понедельника не возвращаться, — прозвучал приказ.

Дух поник. Он не очень понимал, что делать с таким количеством свободного времени. Саша завалила все, что можно и нельзя. Она не явилась на экзамен, не отвечала на его эсэмэски. Звонить ей он побаивался, полагая, что она обиделась, когда он не бросил все и не поехал за ней. Он сказал ей чистую правду. У него сломалась машина. А точнее, прохудился шланг от топливного насоса, и «духовоз» сдох прямо посреди дороги. Ничего необычного. Потом он погряз в работе. Несколько дней в его отделе равны трем жизням обычного чиновника. Но был ли смысл что-либо объяснять? Она сама работала в таком же режиме. Однако он начинал волноваться, потому что прошло несколько дней, а она не подавала никаких признаков жизни.

Он вошел в квартиру. Рыжий кот потерся о его ноги, поэтому он выудил из кармана пачку пропаренной печенки, которую шерстяной просто обожал. Почуяв запах любимого лакомства, котище начал свой танец. Дух скинул ботинки и развалился в кресле. Пододвинул к себе пуфик и какое-то время изображал американца, как какой-то гребаный старикан. А потом взял в руки лучшего друга каждого мужчины, то есть пульт от телевизора, который, разумеется, был настроен на стартовую программу «Евроспорта». Как раз показывали повтор матча Польша — Германия.

— Польских футболистов спонсирует производитель препаратов от аритмии? — обратился он к Духу-коту, но тот лишь повернулся полинялым задом.

Духновский взялся переключать каналы. Везде какие-то мыльные оперы, реалити-шоу и дурацкие рекламы, которые, казалось, он знал наизусть. Наконец он наткнулся на информационный канал. Политикой он брезговал, кредита в швейцарских франках у него не было, поэтому Дух поплелся к холодильнику за пивом.

— Ну и для кого сегодня самые тяжелые времена? — спросил он кота, но того нигде не было, поэтому он ответил, смеясь, сам себе: — Для шахтера с кредитом во франках.

Открыв банку, он сделал большой глоток и решил, что вовсе не так уж плохо побездельничать в кои-то веки. Надо будет только съездить в супермаркет за ящиком пива для себя и упаковкой печенки для рыжего Духа. Как и предполагалось, звук открывающегося холодильника тут же привлек предателя, не ставшего скрывать свою заинтересованность. Стоило только Духу хлопнуть дверцей главного предмета мебели в доме, кот оказался на столе и делал вид, что лижет себе лапу.

— Здрасте, явился. А шутки мои тебя не веселят. Чего надо? — спросил он, пользуясь тем, что рыжая тварь сосредоточилась. — Когда есть что пожрать, ни на минуту не оставляешь меня в покое, топчешься, словно тень. А как же общение, блестящие диалоги? Что, забыл уже, как мы с тобой на прошлую Пасху привязали на балконе носки к веревке? Прищепки исчезли вместе с бывшей женушкой, поэтому выхода не было. Идея казалась прекрасной. Простой и гениальной. Дух — молодец. Правда, ночью ударил мороз, и снять мы их смогли только в начале мая.

Кот зыркнул левым глазом в стену, что означало, что он уставился прямо на Роберта и внимательно слушает.

— С бабами все так же, как с этим вот холодильником, парень, — продолжал Дух. — Разохотит тебя, а потом хлоп: закрыто. Почему она не звонит?

Он налил коту молока.

— Ты же знаешь, о ком я говорю. Такая же рыжая и вредная, как ты. Вот же вкус у меня…

Он уже почти допил пиво, поэтому заблаговременно приготовил следующую банку и снял через голову джинсовую рубашку. Волосы торчали во все стороны, он поправил их, как умел, то есть разлохматил еще больше. Чтобы не смотреть на себя, завесил зеркало своей джинсовой рубашкой.

— На протяжении всей следующей недели мне не обязательно будет на себя любоваться. А ты уж как-нибудь мою красоту выдержишь. Будем ходить за печенкой ночью, — объявил он конфиденциальным шепотом и подумал, что долго не выдержит. Он говорит сам с собой, словно псих. Ведь этот облезлый все равно ничего не понимает.

«Меня назвали левым деятелем», — гремел с трибуны какой-то местный политик.

Дух вернулся в комнату, чтобы уменьшить звук. Он уселся и провалился в хмельную нирвану. Телевизионный трёп влетал в одно ухо Духа и из другого вылетал.

«Дорогие господа националисты, я не отношу себя ни к деятелям, ни к левым, но знаю, что ношение фашистской символики и эпатаж на сайте „Национальная Хайнувка“ постами типа: „Бурый должен уничтожить всех белорусов. Жаль, что он не убил остальных валенков“ — это абсолютное зло».

Дух закрыл глаза. Он уже почти не слушал молодого оратора, речь которого его усыпляла. Голова практически не держалась.

«В Хайнувке долгие годы мирно жили поляки и белорусы. Ровно до тех пор, пока группа псевдо-патриотов не начала подстрекать к войне на националистическом фоне. И никакой парламентский контроль не изменит того, что то, что вы делаете, — это зло в чистом виде. Белорусы обладают такими же правами жить здесь, как и поляки».

Теперь заговорила журналистка. Она передавала репортаж от городской управы, в которой сегодня была обнаружена собачья голова в белорусском ошейнике. Что это должно было означать, она объяснить не сподобилась, лишь напомнив, что этот тихий городок на краю Беловежской Пущи за последние несколько дней прославился на всю страну из-за слухов об орудующем в тех лесах каннибале.

«До вчерашнего дня слухи опровергалась прокуратурой и полицией, — говорила журналистка. — Но сегодня утром в бочке с квашеной капустой на городском рынке была обнаружена свежеотрубленная голова одного из самых богатых жителей города. Прочие останки пока не обнаружены».

Дух открыл глаза.

«Его сожрал этот извращенец! — прокричал случайный прохожий в микрофон журналистки, размахивая при этом кулаком. — Так же как и тех женщин, черепа которых нашли следователи в лесу. Одни головы, и больше ничего. Как еще это объяснить? Он их сожрал!»

«Не так давно вся Польша посмеивалась над местными следственными органами», — добавила журналистка и прочла стишок:

Жил в Хайнувке один каннибал,

И обеды он сам добывал.

Раз, наткнувшись на труп,

Он сломал себе зуб.

«Мне б невесту!» — вскричал каннибал.

«Но сейчас уже хайнувчанам не до смеха».

«Мы боимся!» — Какая-то мамаша убегала от камеры, закрывая лицо дочери.

— Опа! — Дух ударил ладонями по коленям, но в следующее мгновение улыбка застыла на его лице, когда показали фото жертвы — пожилого элегантного мужчины начальственного вида. Он узнал его. Они встречались не далее чем три дня назад. Он должен был отвезти Петра Бондарука домой, но ему не захотелось, и он отмазался, сославшись на поломку машины. Кроме того, у его дочери намечался тест по английскому, и ему не хотелось оставлять ее с чокнутым дедом.

«Без комментариев», — показали входящую в суд прокуроршу в кедах. Дух мысленно признал, что дамочка вполне себе ничего.

А потом на экране опять появилось лицо репортерши.

«Пока полиция не исключает разборки преступных группировок и националистический мотив. Петр Бондарук — это крупный местный бизнесмен. Меценат белорусской культуры, опекун спортивного клуба и представитель национального меньшинства, которое в этом регионе превосходит поляков по численности».

— Как меньшинство может превосходить поляков? — удивился Дух. — Учи польский язык, дорогая. Как ты экзамены сдала?

И вдруг замолчал, сообразив, что говорит с телевизором. Он уж было собирался переключить, когда раздался голос за кадром:

«Поступила информация из неофициальных источников, что одна из подозреваемых — это Александра 3., бывший сотрудник полиции, профайлер, живущая в Великобритании. Сегодня утром ее задержали до выяснения обстоятельств дела. В Хайнувку также прибыл известный криминалист Губерт Мейер, чтобы допросить коллегу и помочь следователям разгадать загадку таинственных исчезновений и убийств. Чем закончится этот поединок? Неужели Хайнувка стала нашим маленьким Твин-Пикс?»

«Проваливайте отсюда и не делайте из нашего города какое-то ужасное место!» — крикнула журналистке одна из депутатов местного совета Анна Боровик и захлопнула дверь.

Следом пошла музыка из самого известного сериала Дэвида Линча, а потом информация о том, что вышел новый диск Каролины Лещ. Лицо загорелой модели заполнило весь экран. Дух не мог вынести ее завываний, поэтому выключил телевизор и какое-то время сидел без движения. Затем он смял пивную банку и решил набрать номер Залусской. Включился автоответчик. Потом он позвонил Романовской, с которой уже говорил ранее, объясняя, что не может приехать из-за аврала на работе. Она тоже не ответила. Он нашел номер дежурного городского участка и попросил соединить с комендантом.

— Ее нет на месте, — услышал он. — Свяжитесь с пресс-атташе.

— Я вам не писарь! — заорал Дух, но тут же взял себя в руки. — Подполковник Роберт Духновский, гданьское областное управление, убойный отдел. Прошу срочно связать меня с кем-нибудь из офицеров.

Он продиктовал номер своего телефона и отсоединился. Потом пожалел, что не пошутил над их людоедом, но не успел толком об этом подумать, как телефон зазвонил снова. Дух порадовался своей влиятельности.

— С провинциальными умниками только так и надо, — объяснил он рыжему Духу и подождал, пока мобила издаст как минимум три гудка. — Чтоб уважали.

Ответил. К сожалению, это была всего лишь Зося, секретарша Валигуры.

— Если ты собираешься вызвать меня на работу, то по way, — заявил он ей. — Если уж вы меня вышвырнули, то теперь пусть сам шеф попросит, а я подумаю.

Она засмеялась и перешла на шепот:

— Тебе что-то прислали. Большая посылка, это много писем из какой-то больницы. На каждом надпись: «Лично в руки», поэтому я не открывала.

— Положи мне на стол.

— Только… — Зося запнулась. — Ты смотрел новости?

— Нет, — соврал он. — Я в отпуске, Зосенька, поэтому новости меня не интересуют. А что?

— Люди говорят, — опять шепнула она, — что та арестованная, ну, в этом городке, куда поехал этот известный провайдер.

— Профайлер.

— Вот именно! Это наша Саша. — Она захихикала. — В рифму получилось.

— Я ничего не знаю, — продолжал врать Духновский, чувствуя, что у него начинают гореть уши.

— Все дело в том, что эти бумаги тебе прислала Залусская. Но с наклейкой психиатрической клиники «Тишина». Может, ее там и держат? Шеф уже видел их и, как только вернется с обеда, прикажет мне открыть их. Ты же его знаешь. Не выдержит.

Дух прямо подпрыгнул, но продолжал притворяться равнодушным.

— Ладно, времени у меня вагон. Выгуляю кота. Пусть парень развлечется, потому что серьезно трудится над тем, чтобы угодить в суп.

Он оделся, напялил ботинки, взял Духа под мышку и, не без протестов, надел ему ошейник. Совершенно новый. Дочь Духновского подарила коту этот аксессуар на Рождество.

— Вот и настал день премьеры. Ты справишься, — успокоил он испуганное животное. — Справимся. А может, и нет.

Он закрывал дверь и продолжал говорить сам с собой. Сосед, открывающий дверь рядом, оглянулся. Роберт размышлял о том, что еще пару лет одинокой жизни — и такие вот монологи будут у него в крови, но не смог сдержаться и бросил коту:

— Как думаешь, во что эта холера опять вляпалась?

* * *

Хайнувка, 2014 год

Саша вышла из участка, забрала свои вещи: чемодан, техпаспорт на машину, которая все еще находилась на полицейской стоянке, и двинулась вперед. Автовокзал был недалеко, и ей даже хотелось пройтись. Она не собиралась пробыть в этом городе ни часом больше. Залусская так глубоко погрузилась в размышления, что не заметила автомобиля, медленно ползущего рядом с ней. Обычный темно-синий «пассат». Все дверцы его были обклеены логотипом «Частный извоз». За рулем сидел мужичок в бейсболке. Окно было открыто, из него торчал локоть.

— Вы свободны? — спросила она, хоть в машине не было пассажиров, а таксист явно навязывал свои услуги.

Она наклонилась, волосы упали ей на лицо. На секунду перед глазами поплыли круги. Усталость была очень сильной.

— Сколько возьмете до Белостока? — спросила Саша.

— Сто пятьдесят злотых. Или двести. Как-нибудь договоримся, — ответил таксист.

Саша не раздумывала ни секунды. Она положила чемодан на заднее сиденье и сказала:

— На железнодорожный вокзал, пожалуйста.

— Договорились.

Саша прикрыла глаза и погрузилась в размышления. В голове ее роилось множество самых разных мыслей. Последней было, где она возьмет деньги, чтобы заплатить за такси. Это занимало ее меньше всего. Она рассчитывала, что по дороге что-нибудь придумает. Может, найдет какой-нибудь банк, где ей выдадут наличные по паспорту? Она хотела немедленно покинуть Хайнувку. Стресс потихоньку отпускал, накатывала слабость. Она была в таком состоянии, что с удовольствием поплакала бы сейчас над своей горемычной судьбой, но стеснялась водителя. Поэтому решила взять себя в руки и предаться рыданиям позже, в поезде, по дороге в Гданьск. Она надеялась, что если в Варшаве ей удастся удачно пересесть на другой поезд, то ночь, возможно, она проведет уже дома. Она размечталась: надо будет пойти к морю, пройтись по пляжу босиком, закурить и вглядеться в горизонт. Этот пейзаж всегда действовал на нее чудесным образом. По правде, только этого ей не хватало в Англии.

Она включила телефон. Несколько пропущенных. В том числе один от Духа. Около двух часов назад. Она улыбнулась. Видимо, мысленно призвала его. В КПЗ у нее было время подумать. Она отругала себя за болезненную воинственность и решила действовать по-другому. Ей следует изменить modus operandi, иначе катастрофа неизбежна. То же самое касалось и ее личной жизни. Ей уже расхотелось быть амазонкой. Время пришить назад отрезанную грудь и разрешить себе быть женщиной. «Я буду милой, нежной и беспомощной», — решила она.

Саша с облегчением набрала номер Роберта, чтобы сказать ему: «Я возвращаюсь. Пойдем поужинаем». Именно так бы прозвучала ее реплика, если бы Дух ответил. Она набирала несколько раз, но у него все время было занято. Вскоре она получила сообщение о том, что номер уже на связи. Она позвонила, но он отключился после первого же гудка.

Саша злобно швырнула телефон в сумку. Значит, пока не получится стать милой и нежной. Она опять облачилась в кольчугу и надулась.

Они были как журавль и цапля. Из этого никогда ничего не выйдет. Саша откинула голову на подголовник и закрыла глаза. Неожиданно она почувствовала сверлящий взгляд водителя. Саша чуть подняла веко и убедилась, что ей не показалось. Он поглядывал на нее, скорее даже не спускал с нее глаз вместо того, чтобы смотреть на дорогу. Она выпрямилась, наклонилась вперед и уставилась на него бешеным взглядом в зеркале заднего вида. Он поднял голову и улыбнулся. Она взглянула на ладонь в перчатке, которой он переключал скорости. Кончики двух пальцев были пусты. Несмотря на кепку, Саша немедленно узнала его. Бросив взгляд на окрестности, она поняла, что они едут вовсе не в Белосток. Она пробыла в этих местах достаточно, чтобы изучить топографию города. Залусская схватилась за ручку двери, но он оказался проворнее, нажав кнопку центрального замка. Все двери были заблокированы.

— В чем дело? — спросила она гробовым голосом.

Не спуская глаз с зеркала, она взяла телефон и вслепую написала эсэмэску: «Спасай меня. Мне нужна помощь. Пожалуйста» — и отправила. И в этот момент увидела стоянку клиники «Тишина». Название больницы она тоже выслала Духу эсэмэской. Они обогнули здание и подъехали с тыльной стороны. Она вспомнила, что отсюда же выехала та черная машина, которая чуть не протаранила ее, когда она появилась здесь впервые, около недели назад.

— Кое-кто попросил, чтобы я вас привез, — прозвучал ответ.

Якуб снял кепку и повернулся к ней. Голова его сейчас была обрита наголо, на макушке виднелся старый шрам. Ее передернуло. А потом она присмотрелась к его ладоням. Память вернулась моментально. Это он тогда напал на нее в лесу. Это он похитил Ивону Бейнар. И это в его рабочей одежде, а не Лукаса Поляка, она нашла костюм жениха.

— Это похищение, — сказала она.

Как можно незаметнее она начала открывать чемодан. Увы, «беретта» была упакована в пакет для вещдоков вместе с остатками патронов, поэтому Якуб услышал, как Саша ее вытащила.

— Если разговор состоится согласно ожиданиям, я отвезу вас на вокзал в Белосток, — заверил он. И сразу добавил без тени улыбки: — Мое слово дороже денег.

Он лихо припарковался. Именно у того входа, где она когда-то оставила чемодан. Ей казалось, что все повторяется уже в очередной раз. Как в «Дне сурка». Каждый последующий визит в этой клинике оказывался хуже предыдущего. Саша была уже сыта по горло.

— Я не выйду, — твердо произнесла она. — Если этот важный кое-кто желает говорить со мной, то пусть придет сюда.

— Я бы предпочел не тащить вас силой. Правда.

Зазвонил ее телефон. Саша воспользовалась случаем и заодно вынула пакет с пистолетом и спрятала его в штанах. Ответить она не успела, Дух уже отключился.

— Даже у подозреваемого есть право на звонок, — заявила она.

Он кивнул и вышел из машины. Но продолжал наблюдать за каждым ее движением.

— Что там у тебя, красавица? — На этот раз Дух ответил после первого гудка.

Она молчала. Смотрела на водителя в бейсболке и наконец начала понимать. Но опасность ситуации, в которой она сейчас оказалась, совершенно парализовала ее.

— Алло, Саша, — забеспокоился Дух. — Ты там?

— Приезжай, — прошептала она. — Я все тебе объясню. Я по уши в болоте. Приезжай, забери меня.

И все-таки разрыдалась.

— Где ты находишься? Что случилось? Говори со мной.

— Не могу. Слишком долго объяснять. Меня похитили. «Тишина», — прошептала она. — Не знаю, что будет и смогу ли я разговаривать. Я боюсь.

Якуб постучал в стекло.

— Идем.

— Я боюсь, — всхлипывала Саша. — Если со мной что-то случится, то скажи моей дочери, что…

У нее надломился голос. Киношная реплика вживую звучала очень по-дурацки.

— Я люблю ее. А ты мне даже нравишься, — выдавила она.

Дух молчал. Саша знала, что он понимает. Несмотря на то что со стороны могло показаться, будто она помешалась.

— Я не чокнулась, — заверила она его уже более ровным тоном. — Я не пьяна. Он смотрит на меня. Я не могу больше говорить.

— Не выключай телефон! — кричал Дух. — Выключи звук, спрячь его в трусы. А если его могут у тебя забрать, то брось где-нибудь в урну, какой-то угол. Так я тебя найду. Ничего не бойся. Ты справишься. Что там, холера, происходит?

Дверца открылась. Саша тут же отключилась. Якуб протянул руку к ее телефону. Она покачала головой. Выключила его и показала ему, что дисплей мертв. Он пожал плечами и ждал, когда она вылезет из машины.

— С вами ничего не случится, — заверил он ее с широкой улыбкой.

— Я тоже так думаю, — соврала она.

Он повел ее к регистратуре, которая сейчас была пуста. Нагнулся, взял ключ, открыл одну из многочисленных комнат и оставил там ее чемодан.

— Телефон, оружие, газ. — Он снова протянул руку.

— А я что, вхожу в тюрьму? — попыталась она шутить.

— Некоторые наши пациенты могут представлять опасность. Вы должны понимать, что это для вашего же блага.

Она огляделась, стараясь отвлечь его и потихоньку включить телефон. Получилось.

— Вижу, что дела у вас так себе. Пустота кругом.

— Все пошли на ужин. Столовая находится в другом крыле.

Немного подумав, она отдала ему телефон. Она понимала, что если откажет, то он обыщет ее и найдет пистолет. Ей было слишком страшно оказаться без него. Оружие давало ей пусть иллюзорную, но все-таки безопасность. К счастью, Якуб даже не проверил телефон, бросил его в чемодан и застегнул молнию. Саша обратила внимание на то, как прециозно он все это проделывал. Как робот. Или профессионал, повторявший подобное множество раз.

Они пошли по длинному коридору к месту, до которого она добралась, когда была здесь впервые. Доска объявлений, папоротник, стена. Якуб снял доску. Под ней находилась современная панель управления. Он ввел код так быстро, что она не успела заметить порядок нажатия клавиш. Запомнила только звуки кнопок, образующие несколько тактов известной мелодии. Она не выберется отсюда без пароля. Да и войти сюда никто не сможет. У нее не было ничего, кроме знаний психолога и точных данных, которые ей уже удалось добыть. Она чувствовала, что вот-вот фрагменты сложатся в полную картину. Ну и пистолет.

Вторая, тайная часть «Тишины» была не такой ухоженной, как официальная. Стены без штукатурки, облезлые трубы, торчащие из потолка. Плитка, по которой они шли, была похожа на довоенную. Она была в трещинах, во многих местах проглядывала голая земля. Все это напоминало замковые подземелья или подсобки старых фабрик. Не было никаких сомнений, что санэпидстанция понятия не имела о существовании этих помещений.

За углом все было по-другому. Коридор блестел чистотой. Здесь Саша тоже заметила электрополотеры. Вдоль полукруглого коридора во множестве располагались тяжелые металлические двери. Она предположила, что в это крыло можно было попасть и другим путем. Например, через чей-то кабинет, операционный блок или процедурную. Якуб повел ее этой дорогой, чтобы не показывать простой эвакуационный выход.

Вдруг погас свет. Саша вздрогнула и на всякий случай отошла от своего проводника подальше. Она пожалела, что сразу не освободила пистолет от пакета. Теперь уже не успеет. Но через пару секунд лампочка зажужжала и коридор опять озарился зеленоватым светом.

— Это наши спецэффекты, — пошутил Якуб.

Саша даже не соблаговолила усмехнуться. Они дошли до старого грузового лифта. Якуб ключом открыл решетку и нажал на рычаг. Они очень долго спускались на один этаж. Тросы, на которых держалась кабина, скрипели и стонали, словно встающие из могил скелеты в фильмах ужасов пятидесятых.

— Приехали. — Он с трудом раздвинул металлическую решетку, а когда они оба вышли, запер ее на висячий замок. — Как видите, телефон все равно был бы здесь бесполезен. Связи нет.

— Этого следовало ожидать, — иронично произнесла она. — Вы ведете меня в какие-то казематы, выхода из которых нет. Не так ли?

— Вы не далеки от истины, — ответил он к ее удивлению. — Не каждый отсюда выходит. Но некоторые платят, чтобы здесь оказаться. Причем, очень дорого. Однако я не уполномочен обсуждать такие дела. Сестра делает это значительно лучше.

— Представляю, — буркнула Саша.

Они прошли еще несколько метров и остановились. Якуб открыл дверь, и перед ними появилась огромная, от пола до потолка выложенная белоснежной плиткой операционная. Оснащенная не хуже, чем в престижных западных клиниках. В самом ее центре, спиной к дверям, стояла Магдалена Прус. Она напоминала Снежную королеву, приветствующую Герду в своем ледовом дворце.

— Я понимаю, что наше знакомство началось не так, как хотелось бы, но это можно исправить, — объявила докторша.

— Вижу, что мне оказана огромная честь. — Залусская огляделась. — Не знаю, чем я заслужила узнать такую тайну. Цена тому смерть?

На этот раз Магдалена Прус продемонстрировала чувство юмора. Она склонила голову с улыбкой, принимая иронию, как комплимент. Взмахнула рукой.

— Приветствую в моей молодильной комнате.

— Где? — переспросила Саша.

Несмотря на всю опасность ситуации, она не могла сохранять серьезность, что, однако, разозлило Магду. Саша тут же взяла себя в руки, вспомнив, что последний поединок с докторшей она проиграла именно из-за того, что вела себя самоуверенно и позволила себе издевки. Сейчас все будет по-другому. Она собиралась пустить в ход хитрость. Если это не удастся, то придется открыть огонь. Эта не самая умная мысль взбодрила ее. Она даже пожалела, что так расклеилась, когда позвонил Дух. Не могут же они вот так просто ее укокошить. Это невозможно. Ее будут искать. Роберт перероет тут каждый сантиметр, утешала она себя. Но она видела в этом городке такое, что, откровенно говоря, сама уже ни во что не верила.

— Простите. — Саша сложила руки в молитвенном жесте. — Больше никаких глупостей. Обещаю.

Магдалена была явно сбита с толку. Такой Сашу она еще не видела, поэтому сразу почуяла подвох.

— Может быть, вы объясните мне, где я нахожусь и зачем меня сюда пригласили, — продекламировала профайлер тоном университетского преподавателя.

На этот раз Магдалена заглотнула наживку. Она подошла к Залусской очень близко, больно ущипнула за щеку. Саша вскрикнула от боли, и это явно доставило докторше удовольствие.

— Здесь есть над чем поработать. Ох, есть! Жировая прослойка почти нулевая.

Теперь уже Саша замерла от растерянности. Она глазела на Прус и ждала объяснений. Магдалена резко отвернулась. В ее движениях было что-то водевильное. Она вела себя аффективно, будто на старости лет все еще смотрела диснеевские мультики. Именно так это описал бы профессор Абраме. Классическая психопатка.

— Как вы думаете, сколько мне лет?

Саша сразу догадалась, что это ее идея фикс.

— Восемнадцать? — криво улыбнулась Саша.

Прус подошла и опять потрогала ее лицо. Но на этот раз не сдавливала щеку до боли. Она чуть потянула кожу вверх, проверяя тонус.

— Нет, все-таки не ноль. Тридцать процентов, — оценила она. И похлопала Сашу по месту, за которое только что схватила. Растерла, как ушибленное колено первоклассника. — А вы, когда постараетесь, можете быть ангелочком. Но шутки в сторону! Так сколько вы мне, на самом деле, дадите?

Саша посмотрела на ее фигуру. Она была совершенной. Врачиха, должно быть, не вылезает из спортзала. Наверняка перед ней обладательница абонемента в местный фитнесс-клуб или инструктор по скандинавской ходьбе. Саша оценила мелкие мимические морщины: куриные лапки и смешинки. Заметила лишь едва заметную львиную складку между бровями или, скорее, самое ее начало. Лоб был выглажен, словно утюгом. Саша была почти уверена, что отсутствие сократовских борозд на лбу, обладательницей которых была она сама из-за неустанного напряжения во время работы над профилями, есть доказательство эффективности колбасного яда.

— Ни одной операции, — заверила Прус. — Ни одного вмешательства пластического хирурга. Никакого ботокса. И разумеется, стойкое отвращение ко всем видам силовых тренировок. Догадываюсь, что здесь мы с вами солидарны.

— Тридцать три, — сказала Саша, хотя на самом деле дала бы врачихе тридцать восемь, то есть столько же, сколько себе. С той разницей, что Саше на самом деле было столько лет. Может быть, уже даже тридцать девять, если считать по году рождения.

— Мимо, — захихикала Прус.

— Тридцать пять?

— Подхалимничаем? — Прус погрозила ей пальцем.

— Ну, тогда не знаю. Извините, но это последняя попытка. Сороковник и еще полгода.

Прус светилась от удовольствия. Она ожидала продолжения торгов, но Залусская развела руками.

— Год рождения тысяча девятьсот шестидесятый. — Прозвучал ответ. — Вы поверите?

Саша никогда не была хороша в арифметике, поэтому подсчеты в уме заняли какое-то время.

— Пятьдесят четыре? Не верю, — выпалила она. И удивление ее было абсолютно искренним.

— Я служу ходячей рекламой своего метода, — пояснила Прус и добавила: — Вы еще не видели меня ню. Форме моей груди могут позавидовать двадцатилетние.

— Я без труда могу себе это представить, — ответила Саша. — Жаль, что мне тут нечем похвастаться.

— Вот именно! — Прус засияла. — Мы можем это изменить!

— Но мне и так хорошо. — Саше стало реально страшно. — Не могу дождаться естественной старости. Зачем быть всегда такой же? Изменения в теле и разуме прекрасны и оправданны.

Этот ответ не понравился докторше. Она нахмурилась.

— Ваши взгляды несколько усложняют дело. И я вынуждена признать, что вы в них, скорее, одиноки. Мои клиентки — очень известные личности. Звезды. Не только польские. И это далеко не сериальные актриски, — подчеркнула она.

— К сожалению, в звездах я разбираюсь примерно, как в грамматике урду.

Магдалена рассматривала Сашу и продолжала убеждать ее.

— Вы вовсе не выглядите так старо, как многие сорокалетние, — заявила она. — И не с такими кошелками, как говорит мой братец, мы успешно справлялись.

— Мне еще нет сорока, — запротестовала Саша.

— Вот ты и попалась. — Эскулапша улыбнулась. — Потому что после сорока, а уж тем более после сорока пяти, в женском организме происходят необратимые изменения, гарантирую. У мужчин это случается значительно позже. У них более грубая кожа и жировая прослойка потоньше. Процесс замедления старения намного проще и дешевле. Поэтому начинать надо как можно раньше. Я считаю, что думать о сохранении молодости следует лет с двадцати пяти.

Сашу стало все это раздражать. В чем дело, наконец? Она потихоньку теряла терпение.

— Ну, так каким образом вы омолаживаетесь? Правильное питание, отсутствие вредных привычек, много сна, секса, брендовая одежда? Или как-то по-другому?

— Кровь.

Саша застыла.

— Молодая, чистая кровь, — повторила Прус и растянула губы в улыбке вампира. По крайней мере, так Саше показалось. — Я даже делаю из нее ванны раз в месяц. Конечно, свежая лучше всего, но замороженная сохраняет все необходимые свойства. Можно ее, разумеется, и пить, как Елизавета Батори, но я пробовала и хочу сказать, что это не действует. Разве что кому-то нравится соленый металлический вкус. В этом случае, однако, только ради удовольствия. На некоторых это действует как афродизиак. По крайней мере, так говорят, и я склонна в это верить. Сексуальный вампиризм мне тоже не чужд. Если же говорить об омоложении организма, а не о гедонизме, единственным действенным методом является полная трансфузия. То есть, в данном случае, замена старой крови на молодую. Но не всей крови, а именно плазмы. Разумеется, плазму следует переливать согласно схеме групп крови. Если у вас, например, универсальная, четвертая, то вам можно перелить любую. Трудней всего обладателям первой, потому что им необходима трансфузия именно этой группы. Поэтому наша услуга обходится им дороже, чем остальным.

— В «мерседесе» Бондарука был обнаружен холодильник с кровью. Ваша?

— Моя. — Докторша уточнила: — Личная. Потому что я как раз и принадлежу к этой, самой ценной, группе. К счастью, я успела ее применить. У вас в депозите моя собственная, старая кровь.

Саша осмотрелась.

— Почему здесь до сих пор не проведен обыск? — спросила она сама себя.

Магдалена налила себе воды из графина, стоящего на металлическом столике.

— Так уж случилось, что пани комендант тоже наша клиентка.

— Кровь проверял Белосток. Полномочия Романовской не настолько безграничны.

Магдалена обернулась.

— Мы подменили холодильники. У нас большой запас крови неизвестных женщин.

— Что, простите?

— Некоторые пациенты остаются здесь навсегда, — безразлично пояснила она. — Наверное, брат вам уже говорил?

Саша не знала, как на это реагировать. Прус взяла в руку небольшой стилет. Дотронулась его острием до указательного пальца. На подушечке тут же показалась капелька крови. Докторша взяла палец в рот и облизала.

— Я никого не убиваю, — заявила она. — Это было бы слишком просто. Если пускать человеку кровь, соблюдая определенные временные интервалы, то с этим можно жить. Это один из принципов донорства. Вот только нам требуется несколько больше. И мы даем за это не шоколадку, а увесистую пачку долларов. Ну и средний возраст наших пациентов — двадцать пять лет. Это основное требование.

— Это на самом деле была кровь одного человека?

— Конечно. Иначе это не имело бы смысла. Как вы думаете? Я же не могу позволить себе рисковать заражением. Так же как и подвергать опасности своих клиентов.

— Но там было шесть литров. Этот человек мог умереть.

— Вы, наверное, шутите, — удивилась Прус. — Через какое-то время, разумеется, это случится. Все мы когда-нибудь умрем. Человек не может долго жить, если у него регулярно забирают часть крови. Недостаток кислорода, авитаминоз, проблемы с сердцем. В том числе психозы. Это побочные эффекты. Но большинство людей алчны. Я хорошо плачу им за кровь, поэтому они не соблюдают гигиену труда.

— Гигиену труда?

— У меня постоянные доноры. Я плачу им за кровь и молчание. Вы же не думаете, что я сижу тут с иглой и колю вены случайным, необследованным на СПИД жертвам, чтобы добыть кровь нелегально. Это очень развитый бизнес. Наша «молодильня» небольшая, но заработала уже приличную репутацию наряду с мировыми клиниками подобного типа.

— Как-то трудно мне во все это поверить.

— Мода пришла к нам с Запада. Там можно купить себе плазму через Интернет. Естественно, такой метод, скорее, для смелых или, я бы даже сказала, отчаянных. Во всяком случае, доступ практически свободен. Но, как и многое другое, у нас кровь дешевле, поэтому большинство наших клиентов — иностранцы. Им выгодно приехать на процедуру, а заодно, например, полечить зубы. Понимаете?

— Сколько трансфузий вы делаете в месяц?

— Я не наживаюсь на людях и храню врачебную тайну. Наши клиенты должны иметь письменную рекомендацию, свежие анализы крови и весь медицинский комплект документов. Дополнительно мы делаем свои анализы. Сами понимаете, все может измениться при случайном сексуальном контакте. Поэтому приблизительно двадцать, максимум тридцать в течение года.

— Сколько?

— В условиях нашей клиники мы могли бы делать и триста, но предпочитаем держать марку.

— Мы?

— Если мы договоримся, то вы познакомитесь с каждым членом нашего фонда. Одного вы уже знаете. Он мертв.

Саша удивленно посмотрела на докторшу.

— Петр тоже пользовался нашими услугами. Не удивляйтесь. — Прус запнулась. — Но мы не имеем ничего общего с его смертью. Тем более нам это совсем невыгодно. Не знаю, не найдут ли договор.

— Вы — фонд?

— Официально мы занимаемся оказанием помощи людям с нарушениями психики, пищевыми нарушениями и прочей тривиальщиной. Это мы тоже делаем, но на деньги от основной деятельности.

Саша с недоверием покачала головой.

— Неужели это на самом деле работает? Или вы придумали этот кошмар и внушили людям его эффективность?

— Без оскорблений, пожалуйста, — возмутилась докторша. — Я не мошенница. Вы сами дали мне тридцать лет. Уверяю вас, что и к восьмидесяти я не слишком изменюсь. Собственно, молодая кровь лечит массу других заболеваний. Она особенно эффективна при кардиологических проблемах. Исследования этого метода начались еще в шестидесятых, хотя люди на протяжении многих веков ищут эликсир молодости. Вы наверняка слышали об известном эксперименте Гарвардского и Станфордского университетов, которые открыли фактор дифференциации роста одиннадцать, так называемый GDF-11, концентрация которого в крови молодых мышей значительно больше, чем у старых. В общем, он омолаживает сердечную мышцу, а молодое сердце — это лучший доступ к кислороду и питательным веществам. Недавно доказано, что он действует, в том числе, на скелет и мозг. Но я это уже давно заметила.

— Я не очень интересуюсь медициной, — буркнула Саша.

— Этот метод скоро будет использоваться в лечении людей с синдромом Альцгеймера. А через сто лет такие молодильные кабинеты будут на каждом углу наряду со спа-салонами и стоматологиями. Тогда и я смогу выдать вам сертификат. Ведь уже сейчас известно, что даже человек пожилого возраста может остановить болезнь без приема медикаментов. Говоря языком дилетанта, после переливания молодой крови болезнь отступает. Это настоящее чудо!

— Но до сих пор этот, скажем так, метод не тестировался на людях? — уточнила Саша.

— Конечно же официально такая информация в СМИ не появлялась, но во многих странах работают такие кабинеты, как наш.

Саша осмотрелась. В помещении не было ни одного стула, стоял только металлический стол, как в морге.

— Ну что ж. Хватит разговоров! — Магдалена хлопнула в ладоши. — Перейдем к делам.

— Что же я могу для вас сделать? — Саша сложила губы клювиком.

— Я предлагаю вам вечную молодость, гарантирую здоровье до конца вашей или моей жизни, потому что за партнеров поручиться не могу. Я не возьму с вас за процедуры ни цента, пардон, ни гроша. Здесь в ходу другая валюта, как видите. Это очень щедрое предложение, если принять во внимание, что одно переливание стоит у нас около десяти тысяч долларов. Конечно же гарантия неразглашения.

— Вы дьявол, — подытожила Саша. — Фауст бы сразу согласился.

— Можете называть меня как хотите, — скривилась докторша. — Я просто не люблю незаконченные дела. Если уж я за что-то берусь, то делаю это хорошо, не халтурю. Поэтому я сегодня здесь, именно на этом месте. Вы любите неприятности, а я кровь. Каждый сам выбирает себе хобби.

— И что я должна за это сделать?

Магдалена опять улыбнулась.

— Мелочь, на самом деле.

— Не тяните, пожалуйста. Чувствую, что у меня начинает падать уровень GDF-11.

— Ничего. — Прус пожала плечами. — Просто уезжайте и забудьте обо всем. Сотрите из памяти каждое услышанное здесь слово, каждое событие, которое кажется вам странным, необычным, необъяснимым. И ради бога, перестаньте уже разнюхивать.

— В этом, как раз, и заключается смысл моей работы.

— Если вы не скажете ни слова о том, что пережили здесь, Якуб проводит вас в подготовительную палату. Трансфузию сделаем уже сегодня.

— Позвольте, позвольте, — попыталась возразить Саша. — Откуда я знаю, что вы мне введете? Это какой-то абсурд!

Залусская начала смеяться.

— Вы меня недооцениваете. Мы уже давно проверили, какая у вас группа крови. Такая же, как у меня. Что, не скрою, меня очень радует. Потому что я держу запас для себя. Вы ведь были в нашей городской больнице. У меня есть доступ к историям болезни пациентов. У меня здесь есть доступ ко всему.

Саша замерла. А потом взорвалась. Ей уже надоела эта сумасшедшая.

— Вы хотите сейчас положить меня под капельницу. — Саша начала загибать пальцы. — Усыпить. Или как это у вас там происходит. Откуда мне знать, проснусь ли я вообще? Это, видимо, вы меня недооцениваете. Может быть, я несколько раз за свою жизнь и повела себя глупо, но я не идиотка!

— Я этого не говорила. — Магдалена старалась успокоить Залусскую. — Совсем наоборот. Я вам все объяснила. Именно затем, чтобы вы чувствовали себя безопасно.

— А если я не соглашусь?

Магдалена сделала знак. Дверь открылась, вошел Якуб. Должно быть, он стоял в коридоре, словно цербер. Он подошел к металлической рольшторе, потянул за рычаг, и она медленно поехала вверх.

Сначала Саша увидела только ноги в кроссовках, приклеенные скотчем к ножкам стула. А потом, когда штора была уже вверху, всего человека. Руки Лукаса были связаны за спиной. Во рту кляп. Он пытался что-то кричать, но только использовал лимит воздуха, потому что сразу начал задыхаться и затих. Он смотрел на нее умоляющим взглядом.

Саша громко проглотила слюну. Теперь она не понимала, почему этот человек вызывал в ней когда-то такой страх. Чего она боялась все эти годы? Что себе напридумывала?

— Почему вы показываете мне это? — бросила она. И добавила неуверенным голосом: — Он меня совершенно не интересует. Мне это даже на руку. Единственное, чего бы я желала, — это увидеть, как он испускает дух.

Магдалена ожидала такого ответа.

— Решено, — изрекла она с улыбкой на устах. — Выпустим у него кровь негуманитарным способом. А заодно вы увидите, как это происходит.

— Супер, — бросила Саша. — Я могу идти?

Это очень рассмешило Прус, она опять погрозила Саше пальцем. Якуб подошел к Залусской и подтолкнул ее к сестре. Саше пришлось подойти к Поляку ближе. Пройдя мимо него, она увидела ужасающее приспособление, похожее на средневековое орудие пыток, только современное. Это был шкаф с двумя прозрачными дверцами, утыканными изнутри тонкими, как ланцет, иголками. Шкаф был наполнен разнообразными трубками, которые заканчивались в закрытой емкости наподобие гигантской кофеварки. В глубине находился металлический стеллаж, который у Саши явно ассоциировался с крестом.

— Сюда входит человек, — начала подробно объяснять Прус, хоть Саша была и не в состоянии сосредоточиться на ее словах. — Вертикальное положение донор сохраняет, благодаря стеллажу. Принцип такой же, как в случае распятия Христа. Однако он не прибит, а прикреплен с помощью таких вот силиконовых ремней. Обычно процедура длится полчаса, в течение восьми дней. Необходимы три таких курса. Дверцы день за днем закрываются все глубже, иглы все глубже входят в тело, но, по сравнению с обычным забором крови, это лишь микроповреждения. Сам пациент находится под наркозом, ничего не чувствует.

Она обернулась. Саша закрыла рот рукой и искала место, куда бы стошнить. До нее дошло, что она уже была здесь. Ей пускали кровь. Вот откуда эти ранки на теле.

— Все в порядке. Это нормальная реакция, — объявила Магдалена и спокойно подошла к умывальнику. Налила в стакан воды, а по дороге прихватила целлофановый пакетик из диспенсера на стене, будто специально для этого предназначенного. Саша тут же отправила в него содержимое своего желудка. Магдалена в ответ доброжелательно похлопала ее по спине.

— Очень многие пациенты в начале терапии реагируют именно так. На моем курсе половина студентов ушли или перевелись, например, на стоматологию, потому что не могли вынести вида крови. Так случилось, что я как раз его очень люблю. Благодаря пережитому.

Саша подняла голову. Она уже прополоскала рот, попила воды. Но все равно еле держалась на ногах. Магдалена закрыла орудие пыток и спросила:

— У меня только один вопрос. Идеологический. Вы полька?

Саша уверенно кивнула.

— Видите ли, — Прус слегка запнулась, — до меня дошла информация, что стопроцентной уверенности в этом нет. А если у вас действительно есть белорусские корни, вы тутэйшая, то у меня рука бы не поднялась перелить вам «нечистую кровь».

Саша посмотрела на нее и сказала:

— Вы чокнутая.

— Сумасшествие — источник разума.

— Я стопроцентная полька, — заявила она.

— А фамилия? Это по мужу или, простите за любопытство, девичья? — расспрашивала докторша, словно они были на симпозиуме. Саша с трудом это выдерживала.

— Девичья, — ответила она и тут же добавила: — Я знаю, о чем вы говорите. Об убитых во время погрома православных деревень крестьянах. Вроде бы среди погибших было два брата Залусских. Вынуждена вас разочаровать, я спрашивала об этом мать. Несколько поколений моей семьи живет в Померании.

Магдалене, по-видимому, этого оказалось достаточно, потому что она одобрительно хлопнула в ладоши.

— А это для бодрости. — Она протянула Саше помятый конверт.

Профайлер без труда узнала почерк Лукаса.

— Вы не отправили его?

Прус триумфально улыбнулась.

— Ведь вы не хотели это читать! Прекрасно, значит, можем начинать? А потом вы уедете, и дело закрыто.

— Нет. — Саша не могла в этот момент сказать ничего другого.

— Нет? — не верила Магдалена. — Нет?!

В этот момент за спиной Саши появился Якуб и вонзил ей в плечо шприц.

— Забирай ее к Кваку, — приказала Прус. — С ним она быстро образумится.

А потом указала на извивающегося на стуле Лукаса.

— Через час начинаем. Пойду подготовлюсь. Слишком долго ты тут сидишь, мой дорогой. Стресс тебе ни к чему. Это сразу скажется на свертываемости. Ты хоть и не очень молодой, но мы иногда устраиваем акции, и такая, не очень молодая, кровь тоже оказывается весьма кстати. Постоянные клиенты этого даже не заметят. А даже если и не пригодится, то сделаю себе из тебя ванну.

Якуб в это время затащил находящуюся в бессознательном состоянии Сашу в небольшую комнатушку, в которой имелось несколько таких же шкафов, как в главном кабинете. Большинство были открыты, кроме последнего, у стены.

Придя в себя, Саша обнаружила, что связана так же, как Лукас. Разве что одна ее рука, та, что в гипсе, была свободна. Якуб, видимо, не знал, как ее привязать, поэтому просто снял бандаж, на котором она висела. Другую руку он больно примотал изолентой к стулу, поставленному прямо напротив занятого шкафа для кровопускания.

Саша подняла голову и словно увидела распятого Иисуса. Квак был наг, апатичен и весь в крови. Судя по количеству, которое из него выпустили, он стоял здесь не один час. Взгляд его был затуманен, время от времени он издавал тихий стон и, казалось, готов был испустить дух.

* * *

Ивона сидела напротив выключенного большого телевизора и безразлично смотрела на свое отражение. На просьбы матери не реагировала. На нее не действовали ни угрозы, ни мольбы сдвинуться с места и начать жить заново. Молодая вдова ничего не говорила, не ела, не спала. Она только сидела без движения и глядела в стену, на которой висел плоский телевизор, подаренный ее матери перед свадьбой покойным ныне Бондаруком. Телевизор не работал, потому что вчера им отключили свет за неуплату.

Братья шумно праздновали смерть директора с тех самых пор, как на рынке была обнаружена его голова. Они несколько раз звонили сестре с поздравлениями. Они не сомневались, что в скором времени станут сказочно богаты. Было обнаружено еще одно, самое последнее завещание. Оказалось, что Петр оставил свое имущество ей, ее семье и ее будущим детям, независимо от того, кто будет их отцом. Сыновьям он оставил дом, автомобили и небольшой пакет акций фабрики. Большую часть акций он передал сыну Дуни Ожеховской, но, если тот по каким-то причинам не сможет войти в права наследования, его часть тоже перейдет в собственность Ивоны.

Час назад в трущобу на Химической опять явился эскадрон полиции, чтобы всех их арестовать, но тут же возник адвокат Мацкевич и выторговал им подписку о невыезде. Гонорар он любезно согласился принять позже. Ивона не могла понять, как можно быть таким сукиным сыном. Таким образом, Зубры с сегодняшнего дня с размахом гуляли, а все, кто когда-либо сказал в их адрес хоть одно плохое слово, дрожали от страха, потому что теперь они стали одной из самых влиятельных семей в регионе.

Божена опять подошла к дочери и подала ей почищенное и разрезанное на восемь частей яблоко.

— Съешь хоть кусочек.

Она подсунула ей под нос стакан с газировкой. Ивона всегда ее очень любила несмотря на то, что мать ругалась, что полезнее было бы выпить воды с гуашью.

— Красочки тебе купила. Может, выпьешь?

Никакой реакции. Ивона вставала только в трех случаях: в туалет, поставить телефон на зарядку и если слышала рев мотоцикла.

— Доченька, смирись с тем, что он не приедет, — уговаривала ее Божена. — Разве что узнает о наследстве, но тоже не думаю. Возможно, это покажется ему ниже его достоинства. Мужики — чудовища.

Ивона закрыла лицо руками и начала всхлипывать.

— Это не так, мама. — Она заговорила впервые после выхода из укрытия. — Он любит меня. Я знаю. С ним что-то случилось. Я чувствую это, у меня душа разрывается.

Божена подошла и сильно прижала дочь к себе.

— Не будь наивной, — попросила она. — Найдешь себе кого-нибудь. Теперь ты будешь жить как королева. Продашь фабрику, будешь богатой. А когда есть деньги, любовь сама стучится в дверь. Очередь ухажеров уже выстраивается. Каждая любовь — первая.

Ивона вырвалась из ее объятий и выбежала на улицу. Она не останавливалась, пока не выбилась из сил. Девушка стояла, уперев руки в колени, и тяжело дышала. Бег высушил слезы. Она замедлила темп и остаток пути до дома матери Квака прошла быстрым шагом. Ивона еще ни разу в жизни не преодолевала так быстро такое большое расстояние.

Когда она постучалась в убогую хату на опушке леса, Дуня как раз снимала сглаз с алкоголика. Ивона уселась на порог и наблюдала за обрядом. Знахарка прервала молитву, которую бубнила под нос как мантру, и подошла к несостоявшейся невестке. Насыпала ей в ладонь мака, помогла сомкнуть пальцы, чтобы ни одно зернышко не выпало. На ее колено положила ламинированное фото реликвий Богоматери, которое лично привезла из Почаева.

— Держи и молись, — сказала она по-белорусски. — Так, как умеешь. Как сердце подсказывает. По-польски, русски, английски. Главное — искренне.

Ивона вглядывалась в кости, лежащие на нарядной салфетке, и с удивлением заметила, что фотография приятно согревает ее тело. Сначала она почувствовала тепло в ноге, на которой лежала примитивная иконка, а потом потихоньку боль и грусть начали отпускать. Она сама стала легкой, словно впала в подобие транса. Ивона оперлась о дверной косяк, закрыла глаза и вслушивалась в однообразную музыку Дуниных молитв. Очнувшись, она обнаружила, что лежит под периной. Рядом стоял холодный чай в металлическом подстаканнике. Дуня крючком вязала берет. Она заметила, что глаза девушки открылись, и сказала:

— Ты спала тридцать три часа, дочь. К сожалению, у меня нет телефона, а твоя мама, наверное, волнуется. Позвони ей.

Ивона встала. Она чувствовала себя свежей и сильной.

— Вы сделаете мне, как тому мужчине?

— А в чем твоя проблема? — Шептунья дотронулась до ее подбородка и чуть подняла его. Ивона отвела глаза. — Только правду говори. Что тебя беспокоит? Твое признание останется здесь, провалится словно в колодец. Иначе, если будешь неискренней, Бог тебе не поможет.

Ивона прижалась к старушке и заплакала.

— Я беременна. А он пропал.

Дуня погладила ее по голове и отвернулась к кухонному столу. Изба была небольшая. Сидя на стуле, можно было дотянуться до всего. Она достала из серванта пачку сахара и начала насыпать на газету небольшие горки. Считала «по-своему», пока не решила, что хватит.

— Любишь этого парня? Хочешь этого ребенка? — спросила она.

Ивона сразу закивала, вытерла слезы.

— Сорок точек, — пояснила шептунья. — Над каждой молишься, читаешь «Отче наш», «Верую» и «Иже херувимы». По-польски, если по-нашему не умеешь. Как прочитаешь, пометь горку пальцем. Когда все будут помечены, собери этот сахар и брось его в чай.

Потом она оторвала от газеты еще кусок бумаги и насыпала в него мак.

— Это насыпь во все карманы, а когда будешь стирать одежду, подсыпай, обновляй. Когда кончится, купи еще и освяти в церкви или приди с ним ко мне. Страх будет обходить тебя стороной. Останется только здоровый, который мотивирует человека и отводит от опасности. Паники не будет.

Еще она дала ей сухую корку хлеба и налила в бутылку из-под кока-колы воды из ведра. Помолилась над ней, перекрестилась.

Пей каждый день по глотку-два, не больше. Думай о своем любимом. Хлеб разломай и съешь сухим, как просфору, то есть вашу облатку. Не урони ни крошки. Если сделаешь все это, Юрка вернется к тебе.

Она замолчала. Посмотрела на висящую под вышитой макаткой икону и перекрестилась. Ивона сделала то же самое.

— Если жив, — уточнила Дуня. — То вернется к нам.

* * *

— Меня попросили, я сделал. Как-никак мы были друзьями.

Романовская, не веря своим глазам, глядела на старичка в резиновом фартуке, стоящего у металлического стола. Во время их разговора он не переставал резать мясо и измельчать его в мясорубке, из-за чего периодически прерывал свой рассказ. Они проверили каждый сантиметр мясокомбината Нестерука, но не обнаружили ничего подозрительного. На всякий случай мясо тоже было проверено. Слухи об орудующем в этих местах каннибале нельзя было оставлять без внимания, чтобы избежать ненужных сомнений.

— Никакой человечины, — сообщили из лаборатории. — Только свинина самого высокого качества, говядина и молодая баранина. На все есть сертификаты.

Миколай ненадолго отошел от стола к стене, к которой были прибиты деревянные доски с крюками. Как на витрине здесь висели пилы, тесаки, ножи и прочие профессиональные инструменты. Он взял обычное острие с мелкими зубчиками и поставил его на электропилу. Она напомнила Романовской устройство, которым судебные медики распиливают черепа во время вскрытия трупов.

— «Хамет-54», модель турбо, лучше всего подходит для резки костей. Достаточно правильно ее хранить и точить насадки примерно раз в месяц, — пояснил Миколай и, видя отвращение на ее лице, добавил: — Смерть неизбежна. Бог велел человеку есть мясо, поэтому нельзя отказываться от него. Это есть жертвоприношение. Так же было и в данном случае.

Романовская услышала, как кто-то вошел. Молодой мужчина кивнул ей и несмотря на то, что она была в мундире, не продемонстрировал своим видом никаких опасений. Он протянул Нестеруку чемодан, наполненный, должно быть, инструментами, потому что старик, взяв его, согнулся от тяжести.

— Может быть, рассчитаемся завтра? — спросил Миколай и указал на Романовскую. — У меня гости.

— Конечно, — согласился тот. Комендантша заметила на его руке шрамы от ожога. — Но я бы предпочел получить расчет до среды. Я еду в отпуск и хотел бы сделать кое-какие покупки.

— Тогда я заплачу сегодня, — согласился Миколай. — Подождите.

Он обогнул стол и наклонился к сейфу. Открыл. Внутри были старые папки. У Романовской промелькнула мысль, что у мясника намного больше документов, чем у бывшего шефа полицейского участка. Он взял толстый конверт, отсчитал деньги и протянул их молодому человеку. Когда тот вышел, старик объяснил Романовской:

— Способный парень. Не профессиональный токарь, но по моему заказу делает превосходные ножи. Берет не много, а качество лучше, чем у купленных в супермаркете.

Романовская подумала, что если это дешево, то, видимо, она ошиблась с выбором профессии. Следовало стать токарем, а не карабкаться по ступенькам карьерной лестницы в следственных органах. Староста, вручая ей гонорар, дал пачку, толщиной раза в три меньше. Разве что мясник платит токарю в белорусских рублях.

— Я не знаю его, — бросила она.

— Это какой-то родственник пани Прус, — продолжал Нестерук. — Он уже несколько лет работает в клинике. Ездит там на электрополотере, занимается наладкой оборудования. Золотые руки, все умеет. Я много раз уговаривал его открыть свое дело, но у него все не хватает смелости. Хороший, скромный парень. Талант по работе с металлом. А еще и в компьютерах разбирается. Как-то у нас случился сбой в программе, так он моментально установил все по новой. Я в этом совсем профан. Кажется, с вашим сыном общается. Я как-то видел их вместе.

Романовская указала на стену с арсеналом.

— И этим хаметом вы отрезали голову Бондаруку, пан Миколай?

— Я ведь уже сказал, пани Крыся. — Он покачал головой. — Мы видимся второй раз и опять при не очень приятных обстоятельствах. Хаметом, но не этим. Тот совсем затупился. Я отдал его наточить.

— Этому парню? — Она кивнула в сторону двери.

Миколай замялся.

— А может, где-то и лежит в цеху. Он вам нужен?

— Это орудие преступления, — вздохнула она. — Парни найдут при обыске, если он будет где-то на комбинате. А если он в другом месте, то скажите, пожалуйста, где. Надеюсь на вашу искренность.

Миколай не ответил. Он молол мясо. Ему осталось всего несколько кусков. Ведро было уже почти полное.

— Вы понимаете, что вам придется поехать с нами.

— Только это вот закончу, и едем, — заверил он. — Я не потому сам признался, чтобы уходить от ответственности.

— Вы уверены, что Петр не оставил письма? — расспрашивала Кристина. — Либо что-то другое, что могло бы подтвердить вашу версию? Не буду скрывать, что подобное обстоятельство сработало бы в вашу пользу.

— Может, и оставил, но я понятия не имею где, — рассудительно ответил старик. — Копаться в его вещах я не стану. Если что-то было, то сыновья нашли. Или домработница. Мы, знаете ли, несколько лет не разговаривали.

— Поссорились?

— О нет! — резко возразил он. — Мы даже встречались. Со стороны могло показаться, что все в порядке. Только в ту ночь он вызвал меня к себе. Хотел, чтобы я забрал какие-то документы, которые он хранил долгие годы. Я не сел в машину, которую он за мной прислал. Боялся, что он хочет сбросить на меня какой-то свой груз. У меня куча своих проблем. — Он откашлялся. — Потом, глубокой ночью, приехал ко мне. Сказал, что попрощаться.

— Попрощаться?

— С ним был отец невесты. Казалось, что они в прекрасных отношениях.

— Давид? — удивилась Кристина. — Этот пьяница?

— Сейчас пьяница, а когда-то его офицер. Псевдоним Смутный, и это он завербовал Петра. Он внушил сам себе, что вылетел из органов из-за Бондарука. Это была неправда, потому что Давид был конфликтный и уже тогда много пил. Перешел дорогу очень многим, строил из себя незаменимого. Много лет Смутный не давал жизни Петру. Он все никак не мог привыкнуть к новой жизни. Капитализм искренне ненавидел. Он хотел, чтобы все было как раньше.

— Когда он был молодой и обладал безраздельной властью?

— Именно. После того как его уволили, он не мог никак навредить Петру. Бондарук был не лыком шит. У него была на него папка. Папки были на всех. На меня, старосту, всех из совета. На вас тоже, — продолжал тем же тоном Нестерук. — Я его в этом не поддерживал. Когда погибла Лариса, он все мне рассказал. А староста и прежний комендант все замяли, потому что боялись, что Петр обнародует то, что у него есть на них.

— Но что он сказал? — прервала его Кристина. — Поподробнее, пожалуйста.

— Смутный ходил в бордель Николая, мир праху его. Это был добропорядочный украинец, хоть и альфонс. Там он познакомился с Боженой Бейнар, матерью Ивоны. Жена выгнала его из дома, когда узнала, что его уволили из госбезопасности и теперь ей придется терпеть в доме дармоеда. Тогда он и приехал в Хайнувку, рассказывал байки, что он инженер. Это было вранье, хотя политехнический он закончил. Но никогда не работал по специальности. Только бумажки перебирал и людей допрашивал. Жил за счет того, что доносил. Но, наверное, поцапался с кем-то влиятельным, и его турнули из Элка. Пытался тут зацепиться в полиции, но они побоялись взять его, потому что не «свой». Божена в него влюбилась, пустила к себе жить, терпела его пьянство, потому что он время от времени приносил ей цветы. Так он и прилип к ней, заделал ребеночка. Родилась девочка, сестра Зубров. Но терпению Божены тоже пришел конец. Может, узнала наконец, что он таскается по другим женщинам. Тогда он засел в какой-то норе. Староста поселил его в коммуналке, неподалеку от нынешней тюрьмы. Они снюхались с Пиресом и стали пьянствовать вместе. Но у Давида, то есть Смутного, в отличие от Пиреса голова была слабая. За пару лет он спился окончательно. Больше всего ему нравилась одна блондинка, Иовита. Она пропала сразу после исчезновения Ларисы. Петр считал, что это работа Смутного. Он умел решать такие дела. Нанял какого-то парня из Варшавы, и ситуация повторилась.

— Комендант постарался, чтобы дело не раскрыли?

— Все проще. — Нестерук покачал головой. — Девушку никто не искал, а тело так и не обнаружилось.

— А Мариола? Она вроде бы тоже работала у Бондарука.

— Ничем не могу помочь. — Он на секунду замолчал. Теперь уже не был так спокоен. Видно было, что исчезновение дочери до сих пор вызывало в нем бурю эмоций. — Когда я узнал, что у Петра и Мариолки роман, взбесился. Не мог этого вынести. А потом она исчезла. Как и те. Это было настоящее горе. Из-за грехов друга я потерял собственную дочь. Зачем я спас его тогда? Поэтому мы и не разговаривали.

— Почему вы не сказали об этом на допросе? Я помню, потому что лично записывала показания.

Нестерук пожал плечами.

— А кто его знает? Боялся, — ответил он. — Здесь, знаете ли, еще в пятидесятых все подряд регулярно получали пинки за происхождение. Такое уж это место.

— Страх был сильнее желания найти дочь?

— Сначала я не верил, что ее нет в живых. Просил, чтобы Петр поговорил со Смутным. Я предлагал деньги, клялся, что мы будем молчать. Петр обещал помочь. Но следы дочери со временем все сильнее затирались.

Они помолчали. Миколай отошел от мясорубки, помыл руки в ведре и поставил чайник. Потом вернулся к столу, за которым ждала Романовская, и сел, тяжело сопя.

— Потому я понимал Смутного, который взбесился, узнав, что Бондарук берет себе его дочь и к тому же пообещал ее матери денег. Я все понимал, но молчал. Думаю, что это он перехватил Ивону тогда в лесу. Но полной уверенности нет.

— Как погиб Петр?

— Когда Смутный вошел в мой дом ночью, я подумал, что мне уготована та же судьба, что Бондаруку. Давид вынул пистолет и сказал идти в помещение бойни. Я приготовил парализатор, включил свет. Это очень быстрая, гуманная смерть. А потом вернулся со связанным Бондаруком. Петька просил, чтобы я это сделал. Не хотел погибать от рук Смутного. Сначала я отказался, потому что не мог этого сделать. — Старик склонил голову. — Я не хотел иметь на совести человеческую жизнь. А уж тем более его.

— Вы не сопротивлялись? Не боролись?

— Я белорус, — заявил Нестерук. — Мы страдаем безмолвно. Я смотрел на все это и думал, что буду следующим, — подчеркнул он. — Я пережил немцев, русских, налеты Бурого, польские банды. Это было то же самое. Такая же казнь, как в войну и послевоенные годы. Давид приказал выбрать пилу, я взял «Хамет». Потом он забрал голову Петра и уехал. А я уже во второй раз выжил благодаря поляку. Теперь Петр принес себя в жертву. Под Пухалами его отец отвлек солдат Раиса, когда вырезал на дереве крест. Я воспользовался моментом и скрылся. Потому мы с Бондаруком были очень близки, и я всегда защищал его. Его отец был предателем, по его вине погибли сотни людей, а меня он спас. Петр не обидел никого, кроме тех, кто заслужил. Это правда, хотя те двое были белорусами.

Романовская кивнула. Ей не надо было спрашивать, о ком идет речь. Они давно знали, что это Сверчок и Степан.

— Что случилось с телом Петра?

— Я закопал его Под плакучей ивой. Там, под тем крестом, который много лет ремонтировал. Это вы, наверное, тоже знаете.

— В одиночку?

Он подтвердил.

— Зачем вы лжете?

— Больше никто не принимал в этом участия, — поспешил заверить Нестерук.

— Вы в курсе, что Смутный не подтверждает вашу версию. Он отрицает практически все.

— Я вполне это понимаю. Это единственная линия защиты, которая у него осталась.

— Зачем ему оставлять в живых свидетеля? Почему он не избавился от вас?

— Был уверен, что я не выдам его. Считал меня союзником. Я молчал, когда пропали Степан, Лариса и даже моя Мариола. И сейчас буду сидеть тихо. Так он думал. Наверняка.

— Где трупы женщин?

— Где-то в пуще. Я их не закапывал.

— Вы уверены, что они мертвы?

— Как и в том, что все мы когда-нибудь умрем.

— Вам придется повторить все это прокурору.

Романовская повернулась, вызвала помощника. Миколай не протестовал, когда ему надевали наручники и выводили из здания.

— Стойте! — Из помещения с табличкой «Посторонним вход запрещен» выбежала немолодая уже женщина. Она была в теле, одета в немодное платье с баской, как из девяностых годов, которое старило ее еще больше. — Отец обманывает.

Кристина дала знак подчиненным, чтобы они подождали.

— Он берет вину на себя, чтобы меня защитить.

— Мариолка! — воскликнул Нестерук. — Иди в свою комнату!

— Я не могу больше жить как крыса, папа, — очень спокойно ответила женщина. — У меня больше нет сил скрываться. Мое имя Мариола Нестерук. С две тысячи четвертого года я нахожусь в базе пропавших без вести. Раз Петра нет в живых, мне больше не нужно бояться, что кто-то увидит меня, как я крадусь на цыпочках, чтобы увидеться с сыном. Жизнь на задворках бойни намного хуже тюрьмы. Спасибо, папа. Ты пытался помочь.

Кристина вытащила старую, не очень хорошего качества, фотографию.

— Узнаете? Это дочь Степана. Она пропала в возрасте семнадцати лет. Вам что-то об этом известно?

Мариола посмотрела на фото и уверенно кивнула.

— Сейчас она выглядит значительно лучше.

Кристина позвала коллегу. Он подал ей снимок из пластиковой папки, выполненный методом возрастной прогрессии, который они получили около часа назад из Центральной криминалистической лаборатории. Женщина на фото ничем не напоминала Сашу Залусскую. Однако, обладая определенной долей фантазии, можно было заметить сходство с Магдаленой Прус, замдиректора «Тишины».

— Это она?

— Видимо, эксперт не принял во внимание, что за это время будет открыт эликсир молодости, — иронично заметила Мариола и добавила: — Но то, что отец говорил о Смутном, абсолютная правда. Он ездил на «очкарике». Проверьте, за что у него отобрали права. И на какой машине он тогда был.

Давид, 2014 год

Петр въехал в гараж и поднялся на лифте в квартиру. Скоро начнет светать, убедился он, но не стал включать свет. За окном, на своем ровно подстриженном газоне, он увидел собаку. Старый амстафф, словно щенок, гонялся за резиновым мячом. Вскоре к окну подошел Анатоль Пирес. Прижался лицом к стеклу и заглянул внутрь комнаты. Петр рефлекторно шагнул назад в коридор. В этот момент зазвонил его телефон. Он ответил не сразу. Сначала подошел к бару и налил себе водки.

— Открывай, — прозвучало из трубки. — Гости идут.

Петр достал из серванта семь простых стаканов. Поставил их на поднос и выбрал бутылку. Подойдя к двери, кроме Пиреса и его поседевшей собаки, он увидел только Давида, отца Ивоны. Смутный широко улыбнулся и первым перешагнул порог.

— А остальные? — спросил удивленный Петр.

— Нас осталось только двое, — ответил Пирес. — Гевонт сбежал, остальные на том свете. Коля не приедет, потому что мы решили, что он возьмет все на себя.

Петр проглотил слюну.

— Кого ты выбрал на мое место?

— Не так быстро, — засмеялся Пирес. — Наделал дел, поэтому принесешь себя в жертву. Но надо решить пару вопросов. Ты точно не хочешь знать, чем провинился?

Петр пошел на кухню за подносом со стаканами и бутылкой.

— Закройте дверь, — сказал он.

Вернувшись, он увидел Магдалену Прус, Артура Мацкевича и Леха Крайнува.

— Это же поляки. — Он указал на мужчин.

Потом порог переступил Мариуш Корч.

— Время перемен, босс, — сказал молодой социолог. — Король умер, да здравствует король.

Вперед вышла Алла и продекламировала на правильном польском языке:

— Таким образом, круг замкнулся. Ты спрашивал, кто займет твое место. — Она обняла Магдалену Прус. Потом протянула Давиду револьвер «бульдог», который они с Пиресом выловили из колодца. — Он все еще исправен, но больше уже не будет нам нужен. Разбери его и брось в реку, — приказала.

Докторша огляделась.

— Мне здесь не нравится. Элегантные люди должны обладать вкусом. Когда окажешься по другую сторону, передай отцу, что я отомстила за него.

Анатоль сделал знак собаке. Амстафф бросился на Петра, но только затем, чтобы его испугать и отвлечь от настоящей опасности. Дальше за дело взялся Давид. В руке у него были ножницы для разделки курицы. На этот раз очень острые, заточенные Якубом. Давид был трезв как стеклышко. Петр не издал ни единого звука, потому что острие разрезало ему гортань, а на свежую рубашку хлынул фонтан крови.

— Опасен не тот пес, что кусает, — обратился Пирес к Магдалене и сделал глоток холодной водки, — а тот, что рычит. — И объявил всем, кивнув в сторону Давида: — А мой нападает без предупреждения. В тишине. И оставляет за собой тишину.

После этого новый «совет справедливых» этого города разошелся по домам. Давид прибрался на месте преступления и занялся поиском документов.

* * *

Хайнувка, 2014 год

Саша пыталась освободиться, но скотч не поддавался. Мысли метались в ее голове. Здесь никого нет. У нее есть оружие. «Беретта» распирала карман. Это придало ей смелости. Вдруг она услышала чьи-то шаги. Кто-то крался. Вскоре раздалась знакомая мелодия, открывающая кодовый замок. Скорей всего, код был одинаковым для всех дверей. Дверь приоткрылась, в помещение заглянул Лукас. Он был взлохмачен, в порванной одежде. Местами в царапинах и пятнах грязи. Он молча подошел к Саше и стал перерезать путы. Когда он одним решительным движением сорвал скотч, которым был заклеен ее рот, Саша завыла от жуткой боли. Она набрала полные легкие воздуха.

— Беги! — крикнул Лукас и подтолкнул ее к выходу.

— А он? — Она указала на Квака.

— Мы не сможем его спасти. Они вот-вот обнаружат, что я сбежал. У нас нет времени.

Саша не послушалась. Подбежав к шкафу, она дернула за дверь. Та не поддавалась. Саша стала нажимать все имеющиеся кнопки. Стучала гипсом по оргстеклу. Но все напрасно. Наконец она обернулась к Лукасу.

— Введи код.

Он колебался какое-то время, но потом развернулся и выполнил команду. Раздался ровный писк, подсветка погасла. Устройство отключилось от сети. Саша расстегивала ремни на щиколотках и запястьях Квака, но одной рукой это у нее занимало намного больше времени. Лукас помог ей, и вдвоем они вытащили окровавленного парня из адской машины. Он стонал, когда его освобождали от игл. Кровь лилась на пол из отключенных трубок. Наконец Квак упал на руки к Лукасу.

Они были приблизительно одного роста и комплекции, но Ожеховский сейчас казался раза в два тяжелее и был словно без костей. Поляк забросил его себе на спину и направился в коридор. Пробежал несколько метров, дошел до процедурной.

— Я не дотащу его. — Он оперся о стену, тяжело дыша. — Придется оставить.

Саша здоровой рукой поддерживала парня с другой стороны. Она понимала, что Лукас прав.

— Он еще жив, — прохрипела она. — И не дождется помощи. Ты сможешь с этим жить?

Лукас скривился от отчаяния.

— Они найдут нас, — простонал он.

— Тогда иди, — злобно заявила Саша. И крикнула: — Тест на психопатию положительный! Поздравляю! Эксперимент с вагоном на рельсах. Если бы у тебя не было выхода и тебе пришлось бы толкнуть человека под поезд, чтобы спасти себя, ты сделал бы это?

Лукас поднатужился и посадил Квака у стены.

— Мне больше нравится анекдот о бабе, которая сталкивается с одним красавцем только на похоронах. А потом, чтобы снова встретить его, убивает собственную сестру.

Она рассмеялась.

— Прекрасно, — буркнул он, но взглянул на нее с симпатией. — Будет намного лучше, если мы все погибнем.

— Дай мне подумать, — произнесла она. Надо найти какую-нибудь тележку, носилки. Что-нибудь. Они же как-то транспортируют тела. Ведь эта вампирша не носит их на своих худых плечах.

Лукас вскочил и начал метаться в поисках чего-либо, на что можно было бы положить раненого, но большинство кабинетов и палат было закрыто. Вдруг он увидел лифт, заставленный коробками и закрытый на висячий замок, но тут к нему присоединилась Саша, и они принялись вместе расчищать вход в лифт.

— Это бессмысленно, — говорил Лукас. — У нас нет ключа. Тем более этот лифт не работает. Я жил здесь несколько лет. На нем никто не ездил.

Несмотря на это Залусская продолжала.

— Иди за ним, — крикнула она, с трудом хватая воздух. — И возьми простыню с какой-нибудь кушетки в процедурной. Надо завернуть его, а то еще инфекция попадет.

Лукас медлил. Обернулся. У Квака потрескались губы, глаза его были закрыты. Он что-то бормотал в бреду.

— Дай ему воды! — закричала Саша, не отворачиваясь.

Когда Лукас вернулся с простыней и водой в лейке, которой просто полил раненого, проход к лифту был уже свободен, Саша же стояла на широко расставленных ногах и целилась из пистолета в замок. Раздались два выстрела. Оба мимо. Лишь от третьего выстрела замок разлетелся на части. Они оба были шокированы грохотом. Эхо несло звуки выстрелов по всему подвалу. Тишина, наступившая потом, казалось, длилась вечность. К Саше первой вернулось хладнокровие. Она открыла решетку, подошла к заржавевшему рычагу. Лукас за это время приволок потихоньку приходящего в себя Квака. Вместе им удалось потянуть рычаг вверх. Лифт поехал.

— Ты в курсе, что нас, возможно, там уже ждут? — пробормотал Лукас.

— Поубиваю их всех, — прошипела в ответ Залусская. У нее было дикое выражение глаз, но она улыбнулась. — Ты опять спас меня.

Она склонила голову.

— Это не я, — шепнул он.

— Знаю, я видела картину. — Саша вынула из кармана письмо. — Потом прочитаю.

Повисла тишина.

— Прости, — сказала она и замолчала.

Он тоже замер.

— Я очень хотел увидеть тебя, — выдавил он наконец. — И ее. Ты назвала ее Каролиной?

Квак тихо стонал. Саша дотронулась до его лба. Он весь горел, был по-прежнему в полузабытьи.

— Потом поговорим, — отрезала она. — Справишься?

Он кивнул. Вглядывался в Сашу. Хотел еще что-то сказать, о многом расспросить, но не решался. Лифт остановился. Они увидели, что коридор пуст.

— За столовой есть запасной выход. Лишь бы не было закрыто на ключ. Ты гений! — обрадовался он.

— Знаю, — ответила Саша и тоже улыбнулась. Она сама не верила, что у них так легко все получилось. — Значит, регистратура в той стороне, по диагонали?

Он подтвердил.

— Но надо ввести код.

— Какой?

— Понятия не имею.

— А каким ты открыл меня?

— Два-пять-ноль-шесть-один-девять-семь-семь. Но не уверен, что он открывает все двери.

— Беги, — скомандовала она и взяла в руки пистолет. — Я буду тебя прикрывать, пока ты не выберешься из здания.

Он с трудом зашагал. Квак полностью потерял сознание. Саша подождала, пока они исчезнут за дверью, и направилась в другую сторону.

— А ты? — услышала она.

Лукас обернулся. Он едва стоял, пытаясь открыть дверь и удержать тело лишенного чувств Квака.

— Мне надо забрать свой телефон. Нам необходима помощь! — крикнула она. — Останови первую попавшуюся машину, и поезжайте в больницу. Я тебя там найду.

Она успела беспрепятственно добежать до кладовой, в которой Якуб оставил ее вещи. Потом сняла со стены ключ, номер которого соответствовал номеру на двери. Положила оружие в карман и сунула ключ в замок. Удивилась, потому что дверь была открыта. Она слегка приоткрыла ее, внутри было темно. Как только она переступила порог, кто-то приложил к ее лицу марлю, пропитанную субстанцией, по запаху напоминающей эфир. Она только успела заметить, что у нападавшего не хватало пальцев на одной руке, во второй он держал документы братьев Залусских, ее чемодан был открыт. Через мгновение она опустилась на пол.

* * *

Солнце ярко светило, когда из автобуса с варшавскими номерами высыпала группа молодых путешественников. Парни были с большими рюкзаками за спиной, в трапперах и зеленых парках. Девушки собрали волосы в небрежные пучки на макушке. Кроме одной, которая была в соломенной шляпе. Она вытащила из-за пазухи йоркширского терьера и пустила его без поводка. Он тут же описал ближайшее дерево и выбежал на проезжую часть. Девушка побежала за ним, крича: «Крошка!» К счастью, движение было небольшим, а аборигены приветливыми. Автомобиль, под который чуть не попала Крошка, остановился, а водитель помахал собачке, как бы приветствуя ее. В киоске с сувенирами возле вокзала девушки сразу приобрели фольклорные платки и повязали их себе на бедра. Парни в это время посетили винно-водочный. Потом все они двинулись вдоль главной улицы городка, а прохожие улыбались им и уступали дорогу, когда молодые люди шли колонной в направлении шоссе на Белую Вежу.

— Ты уверен, что мы здесь поймаем машину? — обеспокоенно спросил самый старший в группе. У него единственного имелась щетина на лице.

— Я половину Франции так объехал, — успокоил его друг. — Почему здесь может не получиться?

Когда они проходили сборище возле местного рынка, кто-то крикнул:

— Резать ляхов!

А потом группа молодых, одетых в военную одежду мужчин бросилась в драку с четырьмя гражданскими. Их тут же развела полиция, и представление закончилось. Все происходило под прицелом камер.

— Наверное, кино снимают, — сказала одна из туристок. — Я проголодалась. Идемте в ресторан. Название «Лесной дворик» вполне соответствует местному колориту.

Так и сделали. Через несколько минут они уже сидели за столиком, ожидая свой заказ. Ресторан был почти пуст. Только в углу сидел странный мужик с бойцовской собакой без намордника. Он был совершенно пьян и бормотал что-то о шайке, руководящей городом. Официантка не обращала на него внимания, пока он не начал покрикивать. Однако, когда белорусские песни стали заглушать голоса гостей за другими столиками, подошла к нему и предупредила, что если он не прекратит, то ей придется его выпроводить.

— Этот пан нам не мешает, — вступились туристы. — Нам даже нравится.

Ободрившийся Анатоль Пирес сразу встал и направился к их столику. Пес медленно потопал за ним. Старику поставили стул. Когда официантка принесла им еду, они заказали пиво для гостя. Пирес покачал головой и заявил, что он не пьет эту мочу и потребовал «Столичную». Так они сидели около часа, пока ресторан не начал заполняться. Нарядные гости входили в заведение, а официантка провожала их дальше.

— Там, внизу, как раз небольшой раут, — пояснил Пирес вполголоса. И начал перечислять девушке в шляпе прибывших: мэр, пани комендант, пан адвокат, священник, староста района, директор лицея, владелец местного телевидения, городские чиновники. Через полчаса из закрытого зала стали доноситься звуки застолья.

— А вы чем занимаетесь? — спросила одна из девушек.

— Я? — Пирес улыбнулся. — Я специалист по мокрой работе, хотя все считают меня шпионом.

Всех это очень развеселило. Пирес же как-то поник.

— Вчера в пуще я откопал два тела, а закопал три. Новая могила намного лучше. В ней хватит места еще для нескольких человек, хотя уже нет такой необходимости, потому что только я и остался, — добавил он, чем вызвал очередной взрыв смеха.

Он оживился, поняв, что они все равно не поверят в то, что он им скажет, поэтому начал рассказывать, что здесь происходило в течение двух последних недель. О черепах, похищении невесты, собачьей голове и скандале с рисунком на водонапорной башне. Они слушали его, попивая пиво, и настроение у них становилось все лучше. Когда он говорил о людоеде, чуть не отгрызшем девушке полплеча, бородач из Варшавы едва не подавился вареником.

— Хорошие сказки рассказываете, дедушка.

— Еще бы. — Пирес покивал. — Я живу в этой стране сказок уже восьмой десяток.

Он взял сигарету. Несколько молодых людей тоже пожелали закурить после еды и вышли с ним на террасу.

— Ты читал «Американских богов» Нила Геймана? — обратился он к самому старшему в группе.

— Давно, уже почти ничего не помню.

— Там есть одна хорошая фраза. Ради нее стоит освежить роман: «Три человека сохранят секрет, если двое из них мертвы», — сказал Пирес, но на этот раз никто не засмеялся. Все чувствовали, что сейчас старик говорит правду. — Нас было семеро, как великолепная семерка. Со времен окончания войны мы держали здесь власть. Я, Миколай и Петр были тремя последними из старой гвардии. А со вчерашнего дня один из нас навсегда остается в этой земле. Второй уехал в вечный отпуск. А я умею держать язык за зубами. Остальные отказались от трона, поэтому власть перешла к молодым. Такова жизнь.

После чего он пристегнул поводок к ошейнику собаки и вышел не прощаясь. Они очень удивились, что он не пришел сюда пешком. Габаритные огни старого мерседеса с двойными фарами загорелись, старик сел за руль. Пес примостился рядом с ним, на переднем сиденье. На дверце виднелись три обработанные антикоррозийным средством дыры. Автомобиль был помят со всех сторон и не ухожен. «Очкарик» идеально подходил своему владельцу.

— Ну и чудило, — подытожила одна из девушек. — Слава богу, что ушел наконец.

— А мне тут нравится. Тишина, спокойствие, — возразила другая. — Приехать сюда было отличной идеей. Наверное, все друг друга знают. Ходят в гости без предупреждения. Я всегда хотела перебраться в маленький городок.

* * *

Свет фонаря падал на оранжевый электрополотер. Саша видела надпись, но не могла прочесть. Ее очки остались в сумке. Она проклинала свою ветреность и астигматизм. На этот раз нападающий не успел сунуть ей кляп. Наверное, пошел посоветоваться с сестрой. Он знал, что «Тишина» пуста и никто ее все равно не услышит. Она надеялась, что Лукас успеет позвать на помощь прежде, чем ее распнут в молодильном кабинете пани Прус.

Она осмотрелась. Глаза постепенно приспособились к темноте. На вешалках в ряд висела рабочая одежда. Из одного кармана торчала бутылка кока-колы. Саша медленно, стараясь не шуметь, начала раскачиваться на стуле, пока у нее не получилось соскользнуть с него. Она зашипела от боли, когда в результате резкого рывка стул перевернулся, а пластиковая стяжка врезалась в запястье. Ладонь начинала деревенеть.

Саша осторожно опустила спинку стула на пол и, придерживая ее, чтобы она не издавала шаркающих звуков, доползла до полотера.

Надорванный молдинг на полотере она заметила, как только братец пани Прус закрыл ее здесь. Металл поблескивал, отражая свет уличного фонаря. Она не знала, достаточно ли он острый, но в комнате больше не было ничего, что можно было бы использовать вместо ножа. Когда она приблизилась к полотеру на расстояние вытянутой руки и прочла, наконец, название его марки, стул вдруг с грохотом перевернулся. Она вздрогнула, но не услышала никаких шагов. Скорей всего, на этаже не было никого, кроме нее. С этого момента она перестала соблюдать тишину. У нее было мало времени.

Она била гипсом по металлическому молдингу до тех пор, пока гипс не треснул, обнажая поломанную руку. Боли Саша почти не чувствовала. Она была так сосредоточена на нанесении ударов, которые, казалось, разносились многократным эхом по всей клинике, что ей удалось сломать молдинг, стукнув по нему буквально пару раз. Она с трудом взяла в руку отломанный кусок и принялась елозить острой его стороной по пластику. Из носа текло, она с трудом дышала. Глаза жгло огнем, боль от плеча отдавала в левую ногу, но инстинкт самосохранения был сильнее. Она чувствовала, что пистолет разорвал подкладку кармана и провалился ниже, в штанину. Он упирался краем рукоятки в пах. Саша старалась не думать о том, что оружие заряжено и снято с предохранителя. Она изо всех сил терла металлом о пластик, пока не поранила себе пальцы. Теперь на ее руках была и собственная кровь, и кровь Квака. Наконец осталось разрезать только последние несколько миллиметров. Все. Готово.

Она освободила руку. С трудом отодвинула от себя тяжелый стул. Вся его спинка была в бурых пятнах и отпечатках ее пальцев. Она не обращала на это внимания. Подняла здоровую руку, помахала ею и начала стаскивать гипс. Она боролась с ним, наконец решив доломать его о пол, причиняя себе дополнительную боль, от которой у нее хлынули слезы. Освободив обе руки, она занялась ногами. Чтобы облегчить себе задачу, сняла туфли, благодаря Господа, что не надела ботинки на шнуровке. Из штанины выпал пистолет. Саша взяла его, проверила патроны. Один был согнут, поэтому сразу оказался на полу. Нельзя было рисковать тем, что его заклинит, и она лишится шанса на спасение. У нее осталось только три выстрела. Целых три, мысленно уточнила она. Саша сжала в кулаке рукоятку, прицелилась, но сломанная рука сильно дрожала, болела и все больше отекала. Саша поняла, что у нее нет шансов попасть в цель, выполняя хват двумя руками. Она положила оружие, придвинула стул, чтобы опереться на локте, но так ее позиция получалась слишком открытой. Она была в отчаянии, чуть не плакала. Через мгновение попробовала опять. Сжимала и разжимала пальцы, ожидая, что рука начнет слушаться. Наконец встала, но удержаться на ногах не смогла. Поэтому села на пол отдохнуть. Судорожно думая, она окинула взглядом кладовую.

Помещение не превосходило по площади пятнадцати квадратных метров. Саша оглядела окна, они были узкие, плотно закрытые и зарешеченные. Даже небольшое животное не прошмыгнет. Внутри тоже негде было спрятаться. Если убийца появится в дверях, она будет как на ладони. Но в клинике по-прежнему царила настораживающая тишина. У нее была пара минут на обдумывание стратегии.

Между деревьями она заметила темную фигуру, точнее, ноги в джинсах и военных ботинках. Человек бежал со стороны парка, явно стараясь остаться незамеченным. Вдруг она услышала мелодию. Начало ее любимой песни. Саша замерла. Это был рингтон ее телефона. Преступник, скорее всего, спрятал ее чемодан в соседнем кабинете или в одном из шкафчиков для работников, которые она видела в коридоре. Она была так близко, но не могла выбраться отсюда. Надо взять себя в руки. Должен же быть какой-то выход.

Саша потерла глаза, сжала ладони в кулаки. Освобожденная от гипса рука ужасно чесалась. Саша, не выдержав, разодрала ее ногтями, а потом доползла до двери. Как и ожидалось, она была закрыта на кодовый замок. Даже дверной ручки не было. Какое-то время пленница толкала ее, но безрезультатно. Она поднялась к пульту управления, ввела код, который сообщил ей Лукас, хоть и не была уверена, что хорошо его запомнила. Раздался сигнал, сообщающий о том, что код неверный. Она попробовала еще раз. Опять нет. Она опустилась на колени. Код не работал, либо был изменен. Теперь отсюда можно выбраться, лишь выбив дверь вместе с косяком. У нее уже не было сил, а также чего-либо, что могло бы сработать как таран. Она еще раз взглянула на оранжевый полотер и попробовала его передвинуть. Это оказалось проще, чем она предполагала. Машина была на колесиках. Саша поставила ее перед дверью, а сама спряталась за ней, как за баррикадой. Потом облокотилась о заднюю стену, поджала ноги и несколько раз попрактиковалась в атаках и уходах от ударов. Она высовывалась, изображая выстрел, а потом вставала и считала, сколько секунд ей понадобится, чтобы оказаться у двери. После нескольких повторов она пропотела насквозь и сбила дыхание. Однако решила, что, когда войдет убийца, она не будет целиться в ноги, а пристрелит его при первой же попытке. У нее было только три патрона, и она знала, что преступник больше не оставит ей шансов и на этот раз уберет ее не задумываясь.

Снова зазвонил ее телефон. На этот раз сигнал был коротким. Саша несколько раз моргнула. Кто-то оставил ей сообщение на автоответчике. Она закрыла глаза и ждала, но ничего не происходило. Она не имела понятия, как долго еще они собираются ее здесь держать. Почувствовала дикую сонливость и готова была провалиться в сон, чтобы перестать наконец ощущать эту нарастающую пульсирующую боль. Сломанная рука висела как плеть и распухала на глазах. Саша старалась не думать об этом, но была не в состоянии сосредоточиться на чем-либо другом. Она вскочила, рванула один из халатов, висящих рядом с комбинезонами клининговой компании, и сделала себе из него повязку. Едва закончив, она услышала звук клавиш, образующий мелодию. Она вспомнила. Это была народная песня о ручье, которую по кругу крутило местное радио. Кто-то вводил код.

Саша тут же спряталась за полотер и приняла отрепетированную позу прежде, чем дверь открылась. Как только мужик ворвался внутрь, она выглянула из-за машины и выстрелила. Не попала, тот бросился к ней. В панике она выстрелила второй раз, целясь в голову и грудную клетку. Все произошло очень быстро. Нападающий не успел издать ни единого звука. Захрипел и упал, ударяясь головой о плиточный пол.

Она не медлила ни секунды. Вскочила и, хромая, направилась к выходу. Проходя мимо тела, она держала его на мушке. Мужчина не пошевелился, уже не пытался напасть на нее. Свет из коридора ослепил ее.

— Саша, — услышала она хрип.

Она обернулась. На полу, в луже крови, лежал Роберт Духновский.

— Я так и знал, что без очков ты ничего не видишь, — пытался шутить он. — Ты убила меня, как того дядьку в тире. Почти.

Саша упала на колени. Потрясла его за плечи.

— Все будет хорошо, Дух! — Единственной здоровой рукой она пыталась остановить кровь, но это плохо помогало. В ее глазах стояла та мишень, с двумя отверстиями от пуль. В голове и груди врага. И забытая гильза. Дурацкая примета, которая как раз совпала. Она была не в состоянии хоть что-то произнести и расплакалась.

— Ты не тренировалась. — Дух скривил губы в гримасе, которая при нормальных обстоятельствах должна была быть улыбкой. — Черт, как же больно.

— Не умирай! — Она прижалась лицом к его щеке. — Не поступай так со мной.

— Только одного мне жаль, Сашка, что мы так и не оказались в одной постели, — прохрипел Дух и потерял сознание.

Послесловие

Действие романа происходит в моем родном городе. Хайнувка — это карманный городок рядом с Беловежской Пущей — зеленый, тихий и весьма своеобразный. Когда я сообщила, где происходит действие, многие кривились: в такой дыре? Почему? Потому что история этого места просто удивительна, — отвечала я и продолжаю это повторять.

Историю города можно смело сравнивать с летописями первых поселений на Диком Западе в Северной Америке. Отличия только в масштабах. Более века назад туда съезжались люди со всего мира, в поисках новой биографии, счастья и денег. Вместо золота были пушные звери, которых истребляли без оглядки, а потом древесина — строительный материал, некогда более ценный, чем самоцветы. Поскольку рядом проходит граница, множество мест в окрестностях политы кровью невинных людей. Тем не менее массмедиа очень редко вспоминают о Хайнувке.

В роман вплетена моя семейная история. Я с детства слышала рассказы о бабушке, погибшей в годы войны. Она была на седьмом месяце беременности и, как мне говорили: ее убил немецкий танк. Это мать моей матери. Ее звали Катажиной. Я ношу это же имя. Моя мама в шесть лет осталась сиротой. Во время работы над романом, местом действия которого я определила Хайнувку, мой родной город, я разбирала одну послевоенную историю. В документах Института национальной памяти мне попалось дело о так называемом погроме православных деревень, совершенном бригадой под командованием одного из «проклятых солдат», Ромуальда Раиса, по прозвищу Бурый. От рук деятелей антикоммунистического подполья в то время погибли, получили ранения и ожоги около ста человек. Пострадали исключительно мирные жители, в том числе женщины и дети. Из пятидесяти возниц, выманенных из своих домов, были убиты тридцать человек, все православного вероисповедования. Их тела были найдены лишь в 1994 году. Памятник павшим поставили в 1997-м, после второй эксгумации. Почти полвека общество молчало из страха, хотя всем было известно о братской могиле.

Это была не единственная атака антикоммунистического подполья на мирных людей, которые погибли из-за того, что были против навязываемой народными властями эмиграции, а вооруженному подполью требовалась «Польша для поляков». Местные старики говорят о значительно большем числе погибших — нескольких сотнях. С карт в те времена «исчезло» много белорусских деревень. Многие тела так и не были обнаружены, люди же попросту боялись громко говорить о трагедии. Моя бабушка была одной из жертв погрома. Ей и моей маме я посвящаю эту книгу.

От чтения документов ИНП меня охватывала дрожь. Каждое слово касалось меня лично. Я иногда говорю, что не писатель выбирает историю, а история выбирает его, потому что только этот человек может ее рассказать, и именно так было в этом случае. В моем доме тема национальных различий не обсуждалась никогда. Национализм и радикальные взгляды были моим родителям чужды. Это светлые, начитанные и уравновешенные люди. Они предпочитали оберегать детей от прошлого при помощи завесы молчания, ибо, из соображений безопасности, не хотели бередить раны истории. Поступая в белорусский лицей, я даже не знала алфавита, поскольку дома мы разговаривали по-польски, а потом закатывала скандалы, когда в школе меня пытались убедить, что по происхождению я белоруска. Тогда я была слишком молода, чтобы разобраться в проблеме. Я не понимала значения ЗЕМЛИ и того, что психологическая память наших предков, история, на которой мы выросли, которая влияет на наше культурное, общественное наследие, а также на горизонты нашего разума, содержится в нас самих. Это словно тень, отбрасываемая телом человека. От нее невозможно убежать. Наоборот, ее нужно знать, чтобы лучше понимать себя и обеспечить душевное спокойствие своим потомкам. Может быть, из-за психологической генограммы рода, которая у меня, несомненно, кровавая (когда я начала углубляться в свои психологические корни, обнаружилось множество трагедий, выпавших на долю моих предков), я пишу именно такие книги. Но это уже тема другого романа, который я когда-нибудь представлю читателям.

В венах жителей города Хайнувки течет не только польская, белорусская, украинская, литовская или русская кровь, но и французская, немецкая, еврейская и множества других наций. Плавильный котел Хайнувской земли, в котором все-таки доминирует белорусское население, создает эффект экзотики, во всех значениях этого слова. Искренне советую наведаться в эти места и проникнуться тайнами «тутэйшых».

Работа над этой книгой была для меня вдвойне нелегка именно потому, что я росла здесь, ходила в школу и лицей. Мне пришлось оторваться от своих детских воспоминаний, которые по природе своей всегда несколько идеализированы, инфантильны и далеки от реальности. Это мешает построению фабулы, которая требует трезвой оценки, а не литературного самоудовлетворения или глянца. Я бесконечно много раз приезжала в Хайнувку «по работе», с разными временными интервалами, чтобы наконец увидеть это место как место действия, а не «бацькаушчыну» (по-белорусски «отчизна», место, откуда происходят предки).

Тема погрома, национальной вражды для такого маленького городка — больной вопрос. Уже во время работы над романом мне приходилось сталкиваться с явной враждебностью и передергиванием фактов. Подчеркиваю, что это художественное произведение, детективный роман, а не исторический документ или научная монография. Все описанные в ней события, хоть и навеяны реальными, являются продуктом моего воображения. Скорей всего, с начала существования городка — то есть с 1951 года, с момента обретения Хайнувкой статуса города, там не произошло столько убийств, сколько в «Очкарике». Всем, кого интересует упомянутый погром, рекомендую изучить документы, имеющиеся в ИНП, или поговорить с людьми, которые еще помнят эти события.

Неправда и то, что в Хайнувке сконцентрированы самые плохие и коварные персонажи всех подряд детективных романов мира. Мне по-прежнему хочется верить, что православные и католики сосуществуют здесь в мире и согласии. Смешанные семьи — абсолютная норма в этих краях. Благодаря этому праздников и обрядов здесь в два раза больше. Собственно, плавильный котел еще не успел превратить местные культуры и религии в однородную смесь, и локальный колорит сохранился именно там, на востоке Польши, несмотря на то, что глобализм и коммерция триумфально шагают уже и по этой земле. Может быть, не везде еще можно заплатить за услуги кредитной картой, но зато там царит старое доброе правило: гость в дом, Бог в дом.

Нигде в мире мне не случалось поесть такие вкусные картофельные бабки, копченое сало или сдобренные чесноком пельмени. Это прекрасное место для проведения выходных и база для экскурсий по пуще. Нигде больше нет такого количества необычных птиц, зверей, которых можно наблюдать на расстоянии вытянутой руки. Там действительно по-прежнему выходят на дорогу не только зубры, олени и лоси, но и белые медведи! Существуют и бабки-шептуньи. Забобоны и суеверия все так же в ходу, я и сама верю в кое-какие из них.

Не знаю, кто руководит городом и является ли Хайнувка «красной». Не мне это оценивать, к тому же не это есть цель данной книги. К политике я испытываю стойкое отвращение. Проявляю к ней внимание, только если она нарушает спокойствие людей, внедряясь в мир эмоций — единственно интересный мне как романисту. Правда также, что сплетня в таком маленьком городке имеет гораздо большую силу поражения, чем сайты о жизни звезд или утреннее телевидение, ибо массмедиа так же далеки от здешней действительности, как сказки о железном волке. Помимо всего здесь можно найти запах умирающего города, нищету, трущобы, а также современных партизан и радикальных националистов — по обе стороны баррикад.

Однако природа компенсирует многие недостатки. Нигде в мире нет такой тишины и стольких оттенков зелени. Нигде земля — дословно и в переносном смысле — не имеет такого большого значения. Но нигде нет и более скрытных людей и, как следствие, — такого количества неразгаданных тайн. Есть дела, о которых мы никогда не узнаем. К сожалению, это правда, характеризующая каждый малый социум.

Я горжусь, что родилась в Хайнувке, и уверена, что мое происхождение, культурное богатство, содержащееся в моих генах, а также смелость, которую я обретала в самый важный для человека период — подростковый, — повлияли на то, кем я являюсь сегодня и кем буду в будущем. В отличие от моих родителей, я не скрываю от дочери семейную историю и открыто говорю ей, кто она и откуда родом, что и всем советую. Молчать не нужно. Любая правда лучше обманчивого душевного спокойствия. Мы должны знать, откуда мы родом, и где находится земля наших предков.

Поэтому я посвящаю эту книгу также моим землякам — бывшим, настоящим и будущим.

Благодарности

Показывали, помогали спрятать фабулярные тела жертв, а также взглянуть на родной город по-новому: Яуген Янчук и Алиция Грыц, которая дополнительно помогла восстановить исторические черты города, открывая передо мной двери архива городской библиотеки. Следует также поблагодарить всех работников библиотеки, в особенности Еву Литвинец. Хозяин базы отдыха и ресторана «Село Буды» рассказал историю своего отца, связанную с так называемым делом Бурого. Позже я уточняла ее по документам белостокского филиала ИНП. Кроме этого, я использовала книги, архивы местной прессы и старые альбомы. К сожалению, нет никакой возможности перечислить все названия источников.

Благодарю Себастьяна Качмарека из Главного полицейского управления; Дариуша Зайделя из Центральной криминалистической лаборатории; профессора Рафала Панковского из высшей школы Collegium Civitas; спасибо Каролю Супричинскому, властелину и стражу электротока; социологу Томашу Сулиме; советнику Богуславу Лабендскому; Барбаре Полешук; Яцеку Прокопюку, журналисту «Голоса Семятычей» и других локальных изданий; Лукасу Степанюку с радио «Рацыя»; Анне Бондарук, настоящей шептунье из деревни Рутка; Ирене Куптель и Адаму Бондаруку из районного полицейского участка в Хайнувке; Роману Сахарчуку; Владимиру Поскробко, бывшему директору мебельной фабрики; Филиппу Лободинскому, который по дороге в Элк написал для меня лимерик о людоеде из Хайнувки (поэтому отрицательный герой Смутный приехал именно из этого города); Лешеку Козьминскому и Павлу Лесневскому из полицейской школы в Пиле, а также Роберту Духновскому, майору полиции на заслуженном отдыхе; прокурору Павлу Калищаку, члену совета ассоциации прокуроров и работников прокуратуры им. Ирены Бабинской, бывшему научному сотруднику кафедры криминалистики Ягеллонского университета под руководством профессора Тадеуша Ханауска; Яцеку Тиховскому, режиссеру, документалисту, за рассказы и посещение тира; Паулине Вилк за вдохновляющие разговоры на тему истории Польши в 1956–1989 гг; линия Мясника — Ивана Марченко — навеяна статьей Аркадия Панасюка, опубликованной в «Репортере».

Спасибо Роберту Громеку и «Электрику из Вомбжезна»; директору и сотрудникам отеля «Зубровка» за эксклюзивный прием. Очень рекомендую кухню гостиничного ресторана. Кинге Косек и Ивоне Бейнар выражаю благодарность за позволение использовать их имена, хотя истории обеих героинь романа не имеют ничего общего с биографиями реальных людей. То же касается и остальных персонажей, в случае каких-либо совпадений вымышленных фамилий с настоящими. Все они, так же как и истории, описанные в книге, придуманы и не имеют реальных прототипов. Крепко целую Мартина Вронского, писателя и преданного фаната приграничных районов, который окончательно убедил меня в том, что жителям Хайнувки от меня причитается роман.

Низкий поклон пани Ирме Ивашко, с олимпийским спокойствием выдерживающей мой антиталант к математике, пошлые шутки и лексику, недостойную ее благородных ушей. Ко всему прочему, она аналитически вычитывает все мои романы и всегда находит места, которые нужно исправить, переписать. Такой редактор — это просто сокровище. Благодарю, пани Ирма, и рассчитываю на дальнейшее длительное сотрудничество.

Особой благодарности заслуживают:

Малгожата Млодян, моя давняя подруга, которая, как всегда, помогала по логистическим, техническим и другим важным вопросам,

а также

Мариуш Чубай, который был свидетелем моей неравной борьбы за «Очкарика» с момента, когда роман был исключительно моей идеей фикс. Помогал, оценивал различные планы, позволял проверять на себе разнообразные идеи и мотивировал меня оторваться от детских воспоминаний и построить рассказ о Хайнувке, как будто это чужой для меня город. Он был первым читателем и давал советы «опытного криминалиста». Марио, извини, что я прислушалась не ко всем.

Мама — за семейные истории и молитвы об окончании работ над «Очкариком», прежде, чем эта книга сведет меня в могилу.

Дочь — за то, что терпит мать, занимающуюся такой странной деятельностью.

Бабушка Яся Пужицка — за бесценную помощь и лакомства, которыми она меня подкармливала, когда на последнем этапе работ я уже теряла контакт с реальностью и у меня дергался глаз.

Брат — за подсказки по использованию сленга, за «Разум психопатов» Кевина Даттона и коллекцию шовинистических текстов.

Мой издатель — особенно пани Малгожата Чажасты и пани Малгожата Буракевич, за поддержку, терпение и веру в эту книгу еще до ее появления.

Спасибо.

Катажина

Примечания

1

Ничто не возникает из ничего (лат.).

2

Данута Седзикувна (Инка) — медицинская сестра в Армии крайовой в 1943–1946 гг. Участвовала в борьбе против нацистов, затем против советских властей и коммунистических властей ПНР. В 1946 г. приговорена к смертной казни Министерством общественной безопасности.

3

Теодор Шацкий — прокурор, главный герой трилогии Зигмунта Милошевского.

4

Мы остаемся, кто-то потерян,

Непонятные ответы, мертвые листья,

Все то, что было, и то, что будет,

Больше для меня не существует.

Остаюсь один, впрочем, как и всегда,

Шторм на этом море никогда не утихнет.

Теряю любовь, теряю надежду

И больше в цветные сны я не верю.

5

Зуброн — гибридное животное от европейского зубра и домашней коровы.

6

Искусство любви (лат.); синоним эротического искусства.

7

Джа-Джа — распространенное арабское имя, которое носили многие террористы.

8

Ромуальд Райе, псевдоним Бурый, — польский офицер, командир 1-й штурмовой команды 3-й Вильнюсской бригады Армии крайовой (1944 г.), командир 2-го эскадрона 5-й Вильнюсской бригады Армии крайовой (1945 г.), командир 5-й Вильнюсской бригады (1945–1946 гг.).

9

Грабарка — Гора́ Кресто́в Граба́рка — православная святыня и место крестного паломничества в Польше.

10

Рарог — огненный демон в общеславянской мифологии.

11

Конфабуля́ция — ложное воспоминание, в котором действительные факты могут сочетаться с вымышленными.

12

Образ действия (лат.). В криминологии служит одним из методов составления психологического профайла преступника.

13

Л. Гениуш. «Исповедь» (белорус. «Споведзь»). Белосток, 2012. Белорусское историческое общество. С. 6.

14

Отлично (нем.).

15

«Сеятель» (белорус).

Content

Катажина Бонда
Очкарик

Очкарик

Пролог

Коля, 2002 год

Дыня, 1957 год

Послесловие

Благодарности

Примечания