Александр Вин

Сломанные куклы

«Это плохо, когда много денег, но очень мало традиций»

В. Пикуль

Куклы и их хозяйки, маленькие девочки, так часто бывают похожи!

Прелестные живые существа иногда даже падают на землю совсем как куклы — молча, навзничь, с потухшим блеском в ясных глазах.

Одинаково при этом пачкаются о грязную землю их нарядные платьица, дрожью на последнем вздохе колышутся пушистые неживые ресницы, такими же «ах!» — тревожными волнами взлетают выше головы небрежно расплетенные косички. Улыбки кукол и девочек очень милы и удивительно хороши, именно поэтому и тех, и других, падающих, всегда жалко! До чего же они в тот момент напоминают друг дружку…

Но никогда ни одна кукла, падая случайно назад, не закрывает испуганно свою игрушечную голову руками.

Она не успела быстро заплакать.

Внезапно все вокруг и рядом с ней стало совсем не таким, каким было до этого… Сначала возник яркий свет, потом сразу же под всей одеждой стало тепло, даже жарко… Тяжелый шум со всех сторон одновременно ударил по голове, как будто где-то близко резко заработала большая черная машина. Сильным ветром подуло прямо в лицо… Высокие деревья подпрыгнули, упали вниз и замерли. В носу гадко защекотало от шипящих и дымных звуков. Закружилось вокруг нее много звезд — маленьких, блестящих, желтых, прозрачных… Очень хотелось спросить кого-нибудь из взрослых, обязательно знакомого, доброго и спокойного человека, что же сейчас нужно делать, как правильно себя здесь вести, а потом, после ответных ласковых слов, непременно стесняясь, быстро подняться, отряхнуть платьице, обязательно встать при этом прямо на ноги… И еще сказать всем, что ей совсем, ну ни капельки, не было больно, что она в этом не виновата, и чтобы ее никто сильно не ругал.

«Ай!..» — таким было ее последнее слово. И она умерла.

На мутных оконных стеклах даже капли прозрачного летнего дождя становились неопрятными. Вкусный кофе остыл.

СМЯТЕНИЕ

Почему-то раньше эти мелкие деньги были всем нужны, на них всегда обращали внимание, они были частью жизни обыкновенных людей…

С неярким ровным блеском, обтертые карманной пылью и разным житейским мусором, монетки и прочая мелочь почему-то казались им теплыми, мягкими… Большие монеты, особенно если удавалось сложить их в стопочку, приятно тяжелили детскую ладошку… Люди, конечно, и тогда предпочитали деньги поярче, поновее. Мальчишки в школе натирали тусклые пятаки рукавами суконных курток, пальтишек, или, не жалея медных гербов и колосьев, — о подошвы ботинок. Какое-то время подновленные монетки сияли, потом опять тускнели; по надобности отдаваемые другим людям, они годами ходили по разным рукам, но их не выбрасывали, уважали, складывали в определенные места. Во всех знакомых семьях на подоконниках и комодах стояли привычные копилки, смешные кошки и поросята…

Уже потом довелось узнать значение не очень ходовых тогда слов «купюра», «ассигнация», «валюта»… В их детстве деньги просто делились на мелочь и бумажные.

Ценность мелких денег в те далекие годы принципиально точно определялась с самого начала монетной жизни: копейка — это всего лишь коробок спичек, кури, и больше ни на что не годишься; «двушка» — уже можно позвонить из уличного телефона-автомата, правда, только по городу; пятак давал возможность куда-то ехать, с кем-то встречаться…

Для каждой монеты мудрым государственным решением был определен свой вес, точно в граммах, чтобы и это их дополнительное свойство могло пригодиться стране, например, в случае, если завтра война… Раньше у медяков была строгая иерархия даже по размеру, а сейчас — пять копеек почему-то крупнее и увесистее десяти…

Нынешняя мелочь стала блестящей и жесткой. Холодные монетки не успевают стареть — их меняют поспешными реформами и равнодушно удаляют из жизни либо просто выбрасывают за ненадобностью…

Четверг. 01.14.

Москва

Загорелый мужчина наклонился и негромко переспросил. Молоденькая кассирша с любопытством глянула на него через стекло. Куртка и короткие волосы ночного пассажира блестели каплями дождя.

— Этот поезд ушел в двадцать три двадцать.

— Это точно, вы не ошибаетесь? Я месяцев пять назад на нем ехал, отправление тогда было в час тридцать.

Глуховатый, с хрипотцой, голос. Медленные и четкие слова.

«А глаза-то!..»

— Сейчас уже летнее расписание, он теперь раньше ходит.

— А когда ближайший?

— Утром, в семь пятьдесят. Билеты на него еще есть. Вам купейный?

— Нет, благодарю! Я до рассвета на вашем уютном вокзале не доживу. Скажите, пожалуйста, а электричек туда еще не придумали, ну в связи с летним расписанием?

— И вечерняя электричка тоже ушла, теперь вам нужно первую ждать.

Благодаря значительному транзитному опыту и пониманию подобных конопатых существ капитан Глеб Никитин сделал вывод, что железная дорога в ближайшие ночные часы вряд ли принесет ему какие-либо радости.

— А вы на площадь выйдите, там всегда автобусы стоят, они берут обычно по несколько человек в ту сторону.

Девчонка за стеклом явно старалась облегчить жизнь симпатичному, хоть и в возрасте, пассажиру.

Глеб вскинул сумку на плечо и зашагал к выходу, удовлетворенно признаваясь себе, что воздушный поцелуй в этот раз ему явно удался.

Незаметный на первый взгляд мелкий ночной дождик превратил поиски попутного транспорта на привокзальной площади в неприятное занятие. Успокаивая себя привычной штурманской заповедью, что лучший способ определить свое место на чужом берегу — это опрос аборигенов, Глеб направился к темной стае таксистов, бодро гогочущих под навесом киоска.

— …Нэт, командир, и автобусов уже не будет, окончились на сегодня все автобусы. Слушай, садись в машину, через три часа дома будешь! Давай садись, чего ты! Не нужно мокнуть, чего ждать! Вон гляди, земляк твой уже час ждет, весь мокрый, холодный, никак не хочет ехать! Сам плачет, что жена рассердится, что домой ему срочно надо, а денег совсем нэт! Слушай, едем, а?

Капитан Глеб перекинул сумку с плеча на плечо.

«Да, тяжеловато. Наверно, и кофе в вокзальном буфете уже приобрел к ночи нечеловеческий вкус…»

— Ладно, открывай багажник.

Из-под навеса к черной «Волге» бодро стартовал длинный таксист. Держась за приоткрытую дверцу машины, Глеб оглянулся на темную фигуру у столба.

— Земляк, говоришь, из Песочного? Давай быстро садись… Да не причитай ты, не скули, поехали. Будем совместными усилиями беречь твою ячейку общества.

Он всегда наслаждался видом знакомых когда-то мест.

Вот четырнадцатый километр, на мотоциклах гоняли сюда после школы, дорога в те годы была широченная, гладкая, сейчас вроде бы поуже почему-то стала…

Вот здесь, в лесу, на трассе, ему в грудь, в вырез расстегнутой школьной рубашки на полной скорости ударился тугой шмель — восторг и ужас!

Для них, тогдашних мальчишек, здесь всегда была весна и свобода. А на этом элеваторе с пацанами из класса в выходные подрабатывали, мешки с мукой таскали, по-мужицки надрывались…

До Города оставалось всего ничего.

Глеб Никитин в дороге так и не уснул, зная, что с водителем на ночной дороге, да еще и в дождь, лучше поговорить о чем-нибудь, посмеяться, поспрашивать о пустяках, отвлекая того от дремоты. На заднем сиденье похрапывал попутчик, он благополучно отключился после того, как Глеб остановил машину, и они все вместе перекусили в ресторанчике где-то за Москвой. От горячей еды земляк отказался, жадно выпил только сто граммов водочки, водитель же с благодарностью принял большую чашку горячего кофе.

«За здоровье хороших пассажиров, а!»

Впрочем, и немного помолчать в долгом пути было тоже хорошо.

Капитан Глеб Никитин возвращался в этот маленький старинный мир, расположившийся в центре большой и медленной страны, с особым чувством.

После чужих городов, после суетливых людей и густых тропических запахов он всегда, даже заранее, даже в предвкушении, был благодарен своему Городу за неминуемые и странно свежие волны детских воспоминаний, за возможность тихо, по-доброму, улыбаться, прогуливаясь по давно знакомым местам, сохранившимся для него на этих узких улочках.

Он возвращался в свой Город всегда. И после того как зареванным мальчиком непривычно надолго расстался с ним впервые, и в следующие годы, когда в двадцать неполных лет успел повидать без малого половину огромного мира, и потом, каждый раз желая неспешно остыть от страшных жизненных обид и ран в его ласковой лиственной прохладе…

И все-таки иллюзии не могли сохраняться так долго.

Что-то удивительное постепенно исчезало. Люди, населявшие Город еще до Глеба, потом дышавшие тем же просторным воздухом вместе с ним и даже те, кто приезжал сюда позже в его многочисленные и долгие отсутствия, люди совсем незнакомые, иногда юные, изредка злые и крикливые, давно уже становились странными для него.

Нередко капитан Глеб печально признавался себе, что отвык жить такой жизнью, такими мелкими делами и незначительными интересами, какие все еще были по-настоящему важны для его прежних друзей и знакомых. Но и отдаляясь, они все равно оставались для него частью чистого и доброго детства, и не их вина была по его сердечному убеждению в том, что они совсем не замечали, как часто, грубо и грязно ругаются, как много пьют, бывают бездумно жестокими и злыми. Другие люди с такими привычками давно стали бы для Глеба попросту неинтересны, и он легко сумел бы вычеркнуть их из своей жизни, но с жителями Города именно так, окончательно, он расстаться не мог и поэтому до сих пор старался при каждом случае понимать своих старых друзей, их поступки, и прощать землякам кое-что, давно уже нелюбимое им самим.

Улыбаясь иногда в тишине размышлений, Глеб Никитин соглашался со своими неожиданными выводами о том, что гораздо более загадочным и непривычным был для своих однокашников он сам, внезапно и редко появляясь в провинциальной тягучей суете. Все меньше и меньше их заботы и желания оставались интересными и радостными для него, а его жизнь в постоянном отдалении от привычного Города была для них какой-то подозрительно другой, невозможной и даже ненужной…

Никто никого не осуждал и не стремился исправить. Зачем? В минуты встреч они без слов признавались себе и понимали, что не будет уже в их жизни таких перемен, какие случились и происходят так часто с ним, а он твердо знал, что никогда не вернется сюда надолго или, тем более, навсегда. Это было совсем ненужным — для спокойствия ему хватало и прозрачных хороших воспоминаний о прежних замечательных днях.

Когда палуба его корабля вставала дыбом в океанских волнах, а он командовал с капитанского мостика хохочущими морскими людьми, глядел в их глаза и побеждал; когда случалось ему жадно пить холодную воду в аэропорту Браззавиль или с усталостью вдыхать густую пыль арахисовых причалов Луанды, именно тогда и происходили с ним те славные мгновения предчувствий скользких шляпок оранжевых подосиновиков, тихой рыбалки на Бузянке и деревянных резных окраин своего Города…

Попрощались в центре, около универмага.

Светало. После душного автомобильного нутра и под последними каплями ночного дождика на улице было прохладно, парень мялся около водителя, открывавшего багажник машины, наверно, сомневался в том, что Глеб сказал ему еще в Москве, на вокзале.

— Дак вот, это… денег-то у меня всего «пятихатка», как разрулим-то?

— Не суетись, спрячь свою негустую наличность. Считай, что это внезапная гуманитарная помощь. Топай к жене и теще, они тебя уже у дверей квартиры с блинами ждут, сейчас угощать будут в особо циничной, думаю, форме.

Повеселев, молодой попутчик загудел поуверенней.

— Слышь, мужик, тебя хоть звать-то как? Я подъехал бы как-нибудь по случаю, отблагодарил, ну там чуток посидели бы, а?

— Звать меня сегодня Гудвин. Пока ты спал, я самым чудесным образом доставил твою задницу в наш волшебный населенный пункт. Так что при личных встречах, приятель, обращайся ко мне именно так.

— Прикольно, Гудвин! Чо, это кликуха такая? Или молдаванин?

Капитан Глеб сверкнул зубами.

— В детстве сказки на ночь нужно было читать, а не пивные этикетки. Ладно все, земляк, топай к жене. Удачи в личной жизни!

Четверг. 19.18.

Встреча

Дверь осторожно приоткрылась.

Черные глазки внимательно посмотрели на Глеба снизу через цепочку, человек улыбнулся.

— Ну наконец-то, дождались! Приветик, капитан!

Глеб стал протискиваться в коридор, одновременно пытаясь в тесноте обнять невысокого пузатенького человечка.

Тот суетился, одной рукой закрывал прочную дверь, одновременно стремился сочно целоваться, хватал вошедшего за рукава куртки и радостно при этом тараторил.

— Ну, Глебка, ты как всегда, как с неба к нам сюда свалился! Не звонил тыщу лет, ничего… Дай хоть я подпрыгну, обниму тебя, охламон ты мой дорогой! Ты в этот-то раз надолго или опять проездом? Вон синие тапочки там, внизу, возьми, они мягкие, проходи, проходи, давай быстрей!

Гость чуть неловко и смущенно расставался со своими ботинками.

— Ладно, Виталик, успокойся, я же с тобой рядом, вот, можешь еще раз потрогать. Никуда в ближайшее время от тебя не исчезну. Не суетись, не устраивай в твоей малогабаритной прихожей сеансов бесплатного головокружения.

Обладатель небольшой лысинки радостно хохотнул.

— Долгонько же ты с поселка-то к нам добирался. Как сегодня утром от мамаши-то мне позвонил, так я уж и готовиться-то начал. Весь день тут тебя, понимаешь ждал, соскучился, грустил один-то, покушал уже немножко. Пошли, пошли, давай на кухню!

Виталик бегал от холодильника к плите, ласково посматривая на Глеба.

— Ну говори, говори — нынче-то надолго?

Отыскав привычно удобное положение, Глеб откинулся на вышитые подушки на угловом диванчике и счастливо улыбался.

— Отдохну от всего здесь пару дней, отосплюсь у матушки… Там посмотрим.

И, не вставая, рукой притормозил хозяина на невеликом кухонном пространстве.

— Виталь, как у тебя с работой в ближайшие дни? Давай на выходные куда-нибудь за пескарями махнем, а? Ну прошу тебя, поедем, давай не ленись! Я подремлю хоть на травке, птичек знакомых послушаю, потом ты меня своей ухой угостишь. Правда, хороший план?!

Хозяин не успел ответить, задумчиво пробуя что-то вкусное с кончика ножа.

— Послушай, а чего ты бороду-то завел на склоне лет? На Новый год вроде ни одной пушинки не было на физиономии, а стоило только мне отлучиться ненадолго, как он, видите ли, начал прихорашиваться!

Виталик остановился, засмущался.

— Моя Антонина говорит, что мне так солиднее, ну типа сильнее я так выгляжу, мужественнее с бородой-то. Правда ведь, Глеб?

Нежно и одновременно торжественно трогая обеими руками небольшую черную бородку Виталика, капитан Глеб захохотал.

— Да брось ты, твоя солидность уже давно через брючный ремень переваливается! И никакой растительностью доказывать никому ничего не нужно. Кстати, а где твои домашние, Антонина, дочки?

Опустившись на корточки у открытой духовки, Виталик сосредоточенно сморщился, отворачиваясь от жара.

— Дак как ты утром позвонил, я Антонине и говорю, мол, завтра пятница — попроси на пару дней отгулы, съезди к маме, девчонок отвези на выходные, пусть помогут бабушке на огороде, редиски пощиплют, все такое. Она у меня дисциплинированная, сегодня прямо с завода забежала, сумки уже приготовила с утра, девчонки-то ее ждали. Они сейчас, небось, у самовара в деревне сидят, чаевничают.

Виталик довольно закряхтел, выпрямился.

— Кстати, о теще… Дружок, а как ты смотришь на то, чтобы для начала грибков-рыжиков попробовать, мы их с мамашей в Борках в этом году собирали? Давай я тебе вот из этой банки положу, они здесь ровненькие, один к одному, как рублики! Специально зимой никому не дал съесть, берег к твоему долгожданному приезду! А я сейчас курочку разогрею, женушка перед отъездом потушила, говорит, ну вас, мужиков, вам не приготовишь — вы только огурцами и будете закусывать.

— Ну давай! У тебя рука тверже — наливай холодненькую!

Мужчины бережно чокнулись гранеными рюмками.

— С приездом, дружище!

— За встречу!

Ранний летний вечер постепенно приглушал звуки за окном. Большой матерчатый абажур заботливо убирал от стола лишний свет, приятно расслабляя. Капитан Глеб окончательно прилег на маленькие, вышитые лебедями подушки, слушал и наблюдал милую домашнюю суету Виталика.

Тот, не переставая радостно поглядывать на Глеба, продолжал споро перемещаться по кухне.

— Капустка нынче для тебя с брусничкой приготовлена, не обессудь, простого засола у меня уже не осталось, так что угощайся, не брезгуй. Слушай, а давай еще по рюмашке — под капустку-то, а?!

— …Ну, а вот еще блюдо знатное, попробуешь потом, не отказывайся, леща я тебе цельного запек, с чесночком — это по нашему обычаю, помню же, что речную-то рыбку ты не часто кушаешь.

Красно-белый фартук задорно приподнимался на плотном брюшке Виталика. Размахивая большим кухонным ножом, он продолжал убеждать Глеба.

— А вот печенкой-то налимьей тебя в твоих заграницах, наверно, ни один капиталист не угощал! Я тут в календаре вычитал, оказывается, если живого налима высечь ивовыми прутьями, то от огорчения у него печень вроде бы становится в два раза больше и нежнее! Не врут они, Глебка, как ты думаешь?

Виталик кинул умилительный и одновременно пристальный взгляд на друга, вкусно облизнул пальцы.

— Это же твой налимчик-то был, помнишь, крупнягу ты тогда зимой вытащил?! Глеб, ты всегда под Рождество приезжай, ну хоть на пару-тройку деньков прилети, с твоей-то удачей мы всегда с налимами будем.

— Чтобы я опять с твоих саней на лед свалился, как тогда? Спасибо.

— Да нет, что ты! Я моему «дрынолету» левую лыжу поменял и полозья на санках расставил, теперь они, милый мой друг, по одной колее катят, не мотаются! Теперь у меня, как в лимузине — водку можно сзади в прицепе на ходу разливать!

Он опять внимательно посмотрел на Глеба. Хорошей фигурой друга Виталик гордился всегда. В ожидании каждой встречи он не хотел разочароваться, но Глеб, к счастью, его пока не подводил.

Темные джинсы из тонкой ткани, белая рубашка в синюю полоску. Рукава рубашки закатаны, видны сильные загорелые руки. Небольшие морщинки вокруг лучистых глаз, короткая стрижка с проседью, сильная шея… Его Глебка! Не изменился!

— Глаза-то те же, славные! А шрамов вроде побольше у тебя стало… Вот справа, на лбу, не было же зимой этой отметины?! Ошибаюсь, или как? А зуб-то чего поприличней не вставишь? Улыбаешься ты так хорошо, зубы все белые, на загляденье, а вот этот передний… На таком видном месте, да со щербиной! Деньги-то, чай, на кармане есть?

Глеб Никитин с улыбкой потянулся на диванчике, широко зевнул.

— Боюсь только, как вставлю себе новый прелестный зуб, так его сразу же и выбьют. Врагов-то у прогрессивного человечества хватает.

— А чего с Нового года не звонил, далеко где-нибудь был?

— Далеко. Настолько, Виталь, далеко, что паровозы в ту сторону так до сих пор и не ходят. Телефоны тоже не звонят, одни верблюды там и труба нефтяная посреди местности протянута, дли-инная такая, как макаронина, лежит. Но люди там на мою удачу водятся добрые и богатые… Вот такая забавная поездка на эти полгода у меня образовалась, что и позвонить тебе не было никакой возможности. Наши-то как здесь живут? Назар. Марек. Даниловы.

— … Ох, екарный бабай, ты же ведь и не знаешь!

Виталик отошел от кухонной раковины и, виновато комкая в маленьких плотных ручках посудную тряпку, подсел на краешек дивана к Глебу.

— У Жанки дочку-то убило. На майские. Завтра сорок дней уже будет.

Глеб напрягся, оперся кулаками на стол.

— Ты что, серьезно? Маришка… Маришки нет?.. Как это?

Опустив глаза и вздыхая, Виталик начал разглаживать пальцами скатерть на краю стола.

— Дак они все поехали на шашлыки на майские, второго числа. Мы-то с Антониной были в деревне у матушки, там праздновали. А из наших мужиков поехали-то тогда Назар, Данилов Герка, Марек. Они мне все потом про это и рассказывали, и каждый, да и так в компаниях не раз вспоминали это происшествие. Ну вот собрались-то они на наше место, где, помнишь, еще осенью были в позапрошлом году, когда ты на юбилей-то прилетал? Бабы с детьми должны были позже подтянуться, к обеду, они всей кучей еще в магазин заезжали, за приправами там за всякими, за зеленью. Марек примчался первый, как всегда, костер разжечь, дров приготовить, ну все такое… Потом вроде Вадик Назаров с мясом подъехал, он мариновал дома с вечера баранину для шашлыков, в кефире вроде, не знаю… Как так получилось, что Герка сам с дочкой, с Маришкой-то, у костра так рано появился, никто толком-то и не понял. Она ведь должна была быть с матерью, та предупреждала, что попозже на берег ко всем подрулит. Хорошо, что еще Людмила Назарова тогда не приехала, планировала-то ведь вроде вместе со всеми, да у нее самой дочка неожиданно приболела. Ну вот когда у костра были Маришка, Назар и Данилов, тут этот старый снаряд и грохнул в огне-то.

Хмурый Глеб встал, неспокойно заходил от окна к двери по маленькой квадратной кухоньке. Виталик убедился, что пространства вокруг стола для двоих вдруг стало не хватать, и уныло сидел на краешке диванчика.

— Ну чего ты, Глебка? Чего задумался-то так сильно? Давай выпьем за упокой, что ли…

Виталик страдальчески смотрел на друга. Потом потихоньку привстал, неловко, но настойчиво, подталкивая животиком, отодвинул Глеба от плиты, усадил его ласково на диван, негромко начал снова говорить.

— Марек-то, Азбель, все продает свои спиннинг и да грузила, магазин-то рыболовный свой расширяет, пристройку делает из соседней квартиры, с пенсионером за стенкой договорился, другую квартиру деду подыскал, оплатил вроде уже все ему полностью… Чего-то он еще с рыбной инспекцией областной затевает по участкам на речке, какое-то выгодное спортивное рыболовство там организовывает…

— А у Марека свояк-то есть, помнишь? — Виталик осторожно наклонился к Глебу. — Ну помнишь, свояк еще у него — милиционер, сейчас числится каким-то вроде оперативником. A-а, так себе у мужика службочка… Раньше-то этот свояк работал в приемнике-распределителе для малолеток, дак он там начал книжки писать, детективы для газет! На дежурстве-то скучает, вызывает к себе в кабинет, будто на допрос, пацана, распиши, говорит, мне свою историю, любезный. Имена, фамилии, если хочешь, измени, ну еще там названия выдумай какие. Мальчишке надоест до чертиков в камере, а тут — светло, музыка, дядька сигарету разрешил… Все малолетки у свояка-то писали в охотку, кто как умел. А он потом чуть подкумекает, нужную направленность придаст этим каракулям — и в газету. Держите, мол, страшную правду милицейских будней! Свояк-то, Бендриков, доволен — ужас! Хвастался сам, у него, говорит, за время работы с шантрапой таких историй штук сто накопилось!..

Капитан Глеб молчал. Оторвал взгляд от тарелки.

— Слушай, пошли подышим, а, Виталик?

— Ага, пошли! А я курну заодно немного!

Виталик бросился открывать дверь на застекленный балкон.

Во дворе в сумрачном квадрате высоких домов под окнами шумела разноцветная детвора, только-только привыкая к первым дням каникул. Теплый вечер во дворе собрал немало людей. У соседнего подъезда на тротуаре стояли в беспорядке пианино, холодильник, разнокалиберные ящики; в доме напротив стучал молоток, над верхними балконами вилась, осваиваясь в наступающем погодном тепле, мелкая мошкара.

Из гаражей какой-то мужик приветливо и громко, через всю детскую площадку, окликнул Виталика. Тот, виновато покосившись на Глеба, ничего соседу не ответил и только слабо махнул в ответ рукой. Его друг решительно оперся на балконные перила и молчал.

С тоской в неуверенном голосе Виталик продолжил рассказывать ему о старых знакомых, изо всех сил стараясь отвлечь Глеба от грустных мыслей.

— Серега-то Серов с зимы уже живет на даче. Жена его совсем достала, вроде бы как на развод подала, он квартиру ей с тещей оставил, там у него сын больной, а сам в дачном домике так и живет, и ночует, копается понемногу в огороде…

— Давай я тебе еще компотику вишневого подолью, а?

— …Серый-то, он аккуратный, у него на дачке все чистенько, прибрано. Я после снега у него был там, сам видел, как он пожар тушил, трава старая с краю около забора горела, так он чуть не прибил из-за этого соседского мальчишку, все орал на него, что, мол, птицы там, в траве, птенцы… Перелетные вроде… Он там, на своей фазенде, совсем в одиночку-то одичал. Прошлым летом даже кошку в клетке цеплял на яблоню.

Глеб с удивлением повернулся к приятелю.

— Зачем?

— Говорит, чтобы скворцов от урожая отваживать…

Виталик осторожно, стараясь не спугнуть возвращающееся к другу настроение, тронул Глеба за плечи.

— Давай еще по одной? Чего мы тут, как в театре, в воздух-то уставились?! Пошли, пошли, давай за стол.

Отчаявшись отвлечь Глеба нейтральными разговорами, толстячок деловито вздохнул, сел рядом с ним на диван и отважно вернулся к главному.

— Жанка-то после взрыва совсем каменная стала, на себя не похожая. Антонина моя часто заходит к ней, говорит, что та сидит дома молча, даже и не плачет. В магазине-то ихнем девки-продавщицы вроде сами со всеми делами сейчас справляются, да как там они без нее полностью-то разберутся, она же ведь такая умница… Сейчас в их магазине Гера все больше бывает, если не в отъезде по бизнесу.

Аккуратно разливая водку по рюмкам, Виталик рассудительно продолжал.

— Назар все на своем мотоцикле носится, от баб оторваться никак не может. Санька Косачев «сундучить» пошел, в армию, там все как-никак у прапорщика паек, на контракте деньги сейчас вовремя платят…

Внезапно он замолчал, в сердцах бросил вилку на стол.

— Все, Глебка, я больше так не могу! Ты грустишь, а я все треплюсь и треплюсь. Не могу я так больше, говори чего-нибудь и ты. Понимаю, что ты к Жанке чувствуешь, но не молчи же так долго, пожалуйста, а?!

Глеб тряхнул головой, внимательно посмотрел на Виталика.

— Ладно, ты прав. Чего-то я не к столу задумался. Плесни-ка нам для начала еще по рюмашке холодненькой, выпьем, а потом… После того как мы закусим твоей волшебной капусткой, ты, гражданин Панасенко, честно ответишь мне на несколько каверзных вопросов. Пойдет?

Виталик просиял.

— …Милиционер-то этот, ну свояк азбелевский, там при том деле с самого начала был, все сведения Мареку потихоньку о следствии рассказывал.

Раскопали милиционеры в костре остатки снаряда, или мины, не знаю точно, ну такая железная штуковина с ребрышками… Старый снаряд, военный, не очень большой — недалеко от костра нашли хвост от него и корпус разорванный, проржавевший. Потом еще следователь говорил, что хорошо, что так удачно снаряд грохнул, не всех наших накрыл, да и мужики были не у самого костра, вроде как всем повезло, ну, конечно, кроме Маришки… Никакого дела уголовного вроде тогда особенного-то и не было, признали, что несчастный случай, ну типа, как эхо войны…

Покачивая в руке рюмку и глядя на ее блестящий ободок, Виталик добросовестно добавил.

— Вадик-то Назаров потом бегал по нам, трясся весь. Это он, сам говорил, высыпал в костер всякое барахло вначале, бумажки с работы притащил туда, на берег, в пакете мусор из конторы собрал, ну и привез в выходные в костре сжечь. И милиционеры его сколько раз по этому поводу спрашивали…

Не заходя на кухню с балкона, Глеб спросил.

— Чего это он сам пакет с мусором собирал? У него в конторе секретарши нет, некому прибраться что ли?

— Не заработал он еще на секретарш-то. Да они ему и без надобности. Для него, ты ж помнишь, любая баба поприличней — уже секретарша.

Хлебосольный и радушный хозяин вовсю пользовался возможностью потчевать друга в полное свое удовольствие. Незаметно как-то под милый их разговор исчез со стола запеченный лещик, закончилась картошечка и грибки, затем, облизывая поминутно пухлые пальчики, Виталик поставил на скатерть ближе к другу полное блюдо маленьких бутербродов с жирной налимьей печенкой.

— Ого, магазинный-то напиток мы уже с тобой весь израсходовали!

Загадочно просмотрев на свет пустую водочную бутылку и очень хитро при этом хихикнув, Виталик рысцой сбегал в спальню, притащил из расположенного там приватного холодильника литровую пластиковую емкость.

— А у нас на этот случай вот что имеется! Самодельная, деревенская!

После очередного тоста Глебу пришлось уступить хозяину и, как это обычно бывало при их редких застольных встречах, подробно, с комментариями, просмотреть знакомые два альбома его семейных фотографий.

…Виталик обнял капитана Глеба за плечи, посмотрел снизу вверх.

— Давай-ка, дружок, завтра приходи к нам пораньше. Антонина моя часов в восемь уже из деревни подъедет, ждать будет обязательно, любит она тебя, бродягу! Перекусим у нас немного и поедем к Жанке на сороковины. Жалко бабу, девчонку тоже Несчастье-то ведь какое! У Жанки сердце после того каждый день, считай, прихватывает… А потом ко мне в гараж смотаемся с мужиками! Я тебе вещь покажу! Снегоход посмотришь мой отремонтированный и нож охотничий мне подарили знакомые омоновцы… Ладно, завтра помянем Маришку как следует, такая вот гадость получилась, фиговинка маленькая в висок девчонке… Ра-аз! И нету пацанки! Монетка перегнутая вся такая, ну копейка новенькая, ра-аз — и прямо в голову!..

Глеб вздрогнул.

Он рывком освободился из дружеских объятий, схватил Виталика за мягкую руку, резко тряхнул и, глядя ему прямо в лицо, медленно произнес:

— Что? Какие еще, к черту, монеты?!! Подробнее можешь? Чего с девчонкой сделали? Ее из-за денег убили?

Виталик от боли ойкнул, еще больше округлил глаза.

— Да нет, что ты, бог с тобой, Глебка, какое ж тут у нас убийство-то, брось… Говорю же — несчастный случай, военное эхо, не в первый же раз у нас в городе такое, до сих пор в земле всякого дерьма военного много находят… Следователь нам сказал, что по весне железяки сами из земли наверх по каким-то физическим законам вылазят, а вы, мол, не поглядели, развели над ней огонь — вот и получилось… Когда там, в костре-то, грохнуло, мужиков наших посекло, конечно тоже, камни разные, мусор, стекло разбитое, а ей, вот, видишь, копейка из костра какая-то случайная, старая, вылетела — и в голову! Прямо на месте девчонка и упала… Крови-то не было, только такая небольшая царапина на виске — и все.

Подвыпив, Виталик с усилием старался строго и убедительно сводить брови на круглом лице.

— Брось ты это, ну не рви сейчас сердце ни себе, ни мне… Ну чего ты так разгорячился, разговорился тут еще… Когда ты спокойный — все хорошо, или вот когда ты улыбаешься — это же ведь тоже замечательно! Слушай, Глебка, давай еще немножко выпьем — я курочку тебе сейчас подогрею… Хочешь же ведь курочку-то? А вот про политику, про современную президентскую линию, ты можешь мне все грамотно ответить?

— Послушай, мой кулинарный друг, не задавай дурацких вопросов под горячее. У тебя вон капуста в бороденке запуталась, зрелище со стороны не очень солидное, особенно когда ты про политику утомленного человека начинаешь расспрашивать.

— Брат, ты говоришь хорошо! — Виталик попытался гордо выпрямиться на стуле…

«Да-а, мой верный Панса, даже самые лучшие в мире и очень верные оруженосцы должны иногда отдыхать от своих забот.»

Капитан Глеб Никитин заботливо положил Виталика на кухонный диванчик и поправил у него под головой подушку с красиво вышитым Микки-Маусом.

«А пескари наши пускай еще немного поживут, поплавают. Другие забавы, кажется, в здешней приятной тишине для меня наметились…»

ПЛОХОЙ СОН

Вспомнить, как и когда появились эти ощущения, никогда не удавалось.

Блестящий самолет с ревом летел над морем, над песком и над деревьями, потом — огромный черный взрыв, взрыв настолько близкий, что даже во сне хотелось протереть глаза от попавшей сухой земли… Дым, горят деревянные веранды в детском саду, кто-то громко и непонятно кричит; много, очень много людей, …они бегут среди редких высоких сосен, потом все это как-то быстро становится далеким, без деталей, без крови, без шума, только тихая музыка…

…Иногда снились белые военные мундиры, блестящие медали, усатые ухмыляющиеся лица, холодное шампанское… потом снег, потом опять дым, от которого болела голова, ломило виски и хотелось просто долго лежать с закрытыми глазами…

Пятница. 09.10.

Берег

Глеб Никитин остановил такси у знакомой рощицы и вышел к реке.

В утреннем воздухе, застоявшемся после ночного дождя и безветрия, до него внезапно донесся запах карамели с городской кондитерской фабрики; вдалеке, выше по течению, вроде неподвижно, но с дымом над трубой, стоял на светлой воде небольшой буксир, да пока еще без пронзительных жадных криков летали низко над песком белые чайки…

Река сильно опустела за эти годы — не было видно горбатых деревянных плотов под берегом, куда-то исчезли маленькие голубые домики городских пристаней, меж которых совсем еще недавно постоянно шустрили речные трамвайчики — обычно два-три торопыги бежали по зеркалу реки в разные стороны одновременно; не тревожил сейчас прозрачную воду подъемами бревен комбинат.

В эти минуты фигура Глеба на утреннем берегу действительно была странна для любого пристального местного взгляда. Он не делал ничего по-городскому привычного, просто стоял на высоком откосе и неспешно оглядывался по сторонам.

По темному береговому песку от дальних пятиэтажек совсем недавно прошел человек с крупной и наверняка послушной собакой: две цепочки свежих ровных следов уходили далеко за поворот берега. У обрыва, на наметенном ровном участке стелилась и тут же пропадала в траве легкая цепочка мышиных отпечатков.

В больших деревьях на откосе глухо ухнуло.

«О, и вяхири еще здесь живы! Ну поздороваемся же, дикари!»

Глеб плотно сложил ладони, поднес руки ко рту, два раза подряд в ответ похоже угукнул. Крупный голубь на ольхе удивленно обернулся, услышав знакомое, переступил лапками по ветке ближе к Глебу, еще раз недоверчиво повернул головку, отозвался в ответ.

«Зачем мне опять все это? И вообще, кому-нибудь в этом городе нужны такие внезапные мысли? За прошедшие дни здесь наверняка все успокоилось, болотце только-только опять затянулось ровной тиной. Есть здравое объяснение случившемуся, никто не виноват, всем хорошо, спокойно и без моих размышлений, тем более без резких движений… И только мне кажется, что здесь что-то не так. Смогут ли они потом, пусть даже и не в эти короткие дни, меня правильно понять или обидятся и еще больше отдалятся? Или проще будет как бы нечаянно о чем-то догадаться, сказать что-нибудь вскользь и вслух, зародить сомнения — и невинно отбежать в сторонку?»

«Нет!»

Капитан Глеб выдохнул, жестко сжал губы и зашагал вдоль кромки воды. То, что с Жанкой и в этот раз случилось что-то неправильное, он понял вчера сразу, не расспрашивая подробно и без того утомленного хлопотами Виталика.

Свежий речной воздух был с утра кстати, шагалось по плотному песку в удовольствие, но Глеб изредка хмурился, вспоминая…

Их одноклассница, рыжая и большеглазая Жанка, после окончания местного текстильного института покрутилась немного около своих заботливых родителей и подалась для чего-то в Москву. Первое время до него в моря доходили слухи, что Жанка хорошо устроилась в столице, выгодно вышла замуж, живет в своем трехэтажном доме и прочее, прочее. Потом, через несколько лет, когда он вырвался в родной город повидать матушку, Виталик Панасенко подробно доложил, что вот ведь Жанка все это время обитала в хорошем особняке где-то на Рублевке (или около — никто точно тогда и не знал, да и потом они подробностей не узнали), замужем была за олигархом, хозяином известного бренда пива — «Ну, ты ведь сам понимаешь!..» Потом внезапно вернулась домой в их маленький городок («Характер-то ведь у нее с первого класса был гонористый, хлопнула дверью и все, или, может, олигарх ее сам выгнал, обменял на молодую жену?»).

Глеб Никитин еще тогда сомневался в том, чтоб Жанка сама добровольно с Рублевки — да в их поселок… Рыжая все больше таинственно молчала, смеялась, дразнила их, что, мол, не успели мужички-землячки попробовать по знакомству на халяву знаменитого пива, вроде как бы по старинной-то дружбе…

Из Москвы она привезла дочку Маришку, забавное, симпатичное и абсолютно не провинциальное существо. Капитан Глеб назвал девочку Кудряшка Мэри, и это прозвище приклеилось к ней прочно. Так звали ее и в школе, и все знакомые, да и Жанка всегда веселилась по этому поводу, обнимая ее буйные нерусские локоны…

Глеб легко шагал к перелеску, внимательно смотрел по сторонам, отмечал детали, все пока было вроде хорошо, дышалось легко, но матушка-то не зря все же охнула, увидев утром круговую темноту под его глазами…

…Когда Жанка после своей московской эпопеи вышла здесь, в их городе, замуж за Германа Данилова упитанного военпредовского сынка из параллельного класса, Глебу Никитину как-то удалось в командировке вдребезги напиться, приятно удивив принимающую норвежскую сторону. А когда через полгода после этого он прилетел на очередные пару дней в родные края и впервые за несколько лет увидал Жанку, только чудом ему удалось не напиться подобным же образом и во второй раз.

Тогда они вместе планировали ее магазин.

Жанка представила старого друга мужу, предпринимателю, только начинающему тогда свой новый бизнес по тканям; увлеченно рассказывала Глебу о своих планах открыть магазинчик элитной одежды. Она была стопроцентно уверена, что их маленькому городу крайне необходим бутик с одеждой для концертов, приемов, официальных и торжественных мероприятий.

Они сидели в почти пустом кафе и трепались. Жанка напористо требовала от Глеба удивительных решений и необычных названий, а он умиротворенно потягивал холодный джин, смотрел на нее и смеялся…

— Общая тема должна быть музыкальная, в основном строгая классика. Правильно? Как ты считаешь, Глеб?

— Ага.

— Оформлять магазин я заставлю их так: во-первых, акцент на черно-белый цвет, ну как клавиши на пианино, как ноты; у окна поставлю рояль… Чего ухмыляешься? Перетащу от даниловских стариков, им все равно инструмент уже не нужен… Слышишь?

— Ка-анешно…

— На рояле будут лежать старые бумажные выкройки, ноты там, журналы мод всякие, ну, как на полке… Девчонку, продавщицу, возьму одну, чтобы на рояле немного могла, так, изредка побренчать.

— Витрина?.. Слушай, а может, в витрине сто́ит на простых стойках развесить запчасти от классических костюмов — пиджаки, жилеты, брюки, платье пышное такое… Так-с, действительно, расставить эти вешала со смокингами вокруг музыкальных инструментов в витрине, притащить откуда-нибудь контрабас, скрипку, трубу эту деревянную, как ее правильно-то — фагот или гобой, а? Получатся вроде как абстрактные музыканты, а еще можно добавить туда черный цилиндр на вешалке, белые перчатки в рукава смокинга вставить… Классно будет! Правда?!

— Черное, белое, черное… Послушай, мой монохромный друг, ты радугу-то хоть раз в своей жизни видела? Представляешь, в мире еще и зелененькие, и красненькие цвета есть, которые, несомненно, пригодятся для твоего зеброидного магазина, а?

— Не перебивай меня, внимательно следи за женской мыслью, — Жанка нетерпеливо махнула на него рукой.

— Черно-белые тона с обязательным ярким элементом. Не спорь. Думаю, можно придумать красный цветок в лацкан смокинга или красную букву в названии над дверью, женскую перчатку бальную тоже обязательно красную, можно бросить на рояль, а?

Жанка забавно задумалась и поднесла к носу карандаш.

— Закажи мне мороженого. И сам думай тоже! Нечего…

— Хорошо. Чувствую, что задолжал тебе малую толику креативности и стыжусь, представь себе, страшно стыжусь! Короче, мэм, записывай!

Они хохотали и спорили в тот день и когда он предлагал по очереди назвать Жанкин крохотный супер-магазин «Пикколо», и «Карузо», и «Лайза»… Он помнит, как она замерла с ложечкой мороженого у рта.

— Все. Точка. В нашем городе будет магазин «Ла Скала». С меня коньяк.

Глеб вкрадчиво наклонился к ней.

— А слоган?.. Слоган у тебя есть? Утверждают, что в Сан-Франциско в этом сезоне модно слоганы специально для бизнеса придумывать. Как ты насчет этого?

— Не дури, капитан Никитин, коньяк ты уже заработал, ну вот и придумай этот… как его, слоган.

— Вни-имание! Вторую порцию замечательных мыслей — в студию! Записывай, записывай, подружка — ты рискуешь пропустить что-нибудь из шедевров.

Глеб подпер голову рукой и с улыбкой уставился на рыжую.

— «На высокой ноте любви» — р-раз! «Совершенная гамма возможностей» — два! «Белый танец, господа» — и тр-ри! Возможен вариант — «Одежды маленький оркестрик…». Хотя… Пошловато, проехали. А как ты смотришь, уважаемая магазиновладелица, на такое: «Клиентов выбирают. У нас хороший вкус». А? Ладно, не морщись, держи на закуску. Во-первых, «Звуки близкого счастья»; во-вторых, «Ни одной неправильной ноты»… Твои административные старушки должны моментально сходить с ума, переступая порог такого замечательного магазина!

Он тронул тогда Жанку за прохладную руку.

— А ты ведь уже позабыла, что я не пью коньяк…

Обогнув невысокие кривые столбы со старой колючей проволокой, Глеб поднялся на пригорок и еще раз отметил про себя, что место для костра они тогда давным-давно выбрали для своих вылазок на реку правильное, хотя вроде особенно-то и не планировали прятаться от других. Случайным в их компании людям эта травянистая площадочка казалась неинтересной и вроде как бы стратегически невыгодной. Посторонние считали, что веселиться, сидя за невзрачным бугром около «колючки» да еще и без козырного вида на реку… оно как-то, ну в общем, неподходяще.

Такое неприглядное, на первый взгляд, местечко лишних людей не привлекало, другие отдыхающие компании размещались обычно внизу, у реки, одинаково там шумели и визжали на стандартно обжитых костровых местах. Ни разу не было случая, чтобы их уголок был занят, да и приезжали они обычно в выходные на реку раньше других. С самого утра отправлялся кто-нибудь из мужиков разжечь костер, подготовить правильные угли, поставить, при случае, воду для ухи на огонь. Так что они всегда опережали остальную отдыхающую братию.

Место было на солнечной стороне взгорка, в затишке. С первых же весенних дней они здесь без особого стеснения загорали, потом, когда начали своих детей вывозить на природу, не нужно было особенно приглядывать за ними, до глубокой воды было далеко, вообще здесь всегда было потише, без воскресного шума и гама, который обычно доносился снизу, от реки. Гораздо позже, когда в их компании стали появляться личные машины, они распробовали, как удобно почти вплотную подъезжать к старому «обжитому веками» месту для пикников. Тропинка как-то сама собой за годы проложилась такая хитрая, незаметная, от дороги прямо к этому месту между кустов… Они отдыхали, а машины рядом были, под присмотром. Обычно на обратном пути с реки шоферили женщины.

…Сушняк вокруг их кострища был весь обломан, но свежие деревья совсем нетронуты. Костер они всегда разводили на одном и том же месте, кострище заботливо обкладывали речными камнями, щербатыми кирпичами, пару-тройку которых Марек обычно прихватывал со своей вечной стройки, да и бревна для сиденья сохранились еще с тех пор, только чуть позеленели, покрошились в торцах, некоторые были уже заметно тронуты снизу гнилью, яма для мусора тоже как-то непривычно обмельчала и заросла травой… Они всегда любили посидеть аккуратно.

У других обжитых мест, внизу у реки и справа, ближе к дороге, мимо которых к своему месту поднимался по береговому склону капитан Глеб, было грязно, неприбранно. Прямо в черноту бывших костров недавние отдыхающие набросали множество белых пластиковых стаканчиков и тарелок, там же блестели смятые пивные банки, томились в старых холодных угольках не сгоревшие до конца, промокшие, смятые пачки от сигарет… Некоторое тонкие деревья у реки стояли посеченные, без верхушек, некоторые были с бессмысленной жестокостью обрублены на высоте человеческих рук.

«На таганы. Так ведь их легче рубить, даже женщинам…»

Также в мокрых кострищах светились свежие очистки от вареных яиц, кожура апельсинов, валялись огромные раздавленные бутылки из-под газировки и пива, у одного выжженного места были разбросаны останки вяленой рыбы, окуневые хребты, ребра, целая куча чешуи, все это сырое, мятое, гниющее… У крайнего костра, под большой уже неживой ольхой, валялся целый моток проволок от шампанского, ворох крупных и уже подвядших зеленых веток.

«Рубили ведь не сушняк, а живые деревья, бестолочи!»

На их место, видно, с того времени никто так больше и не приходил — битые кирпичи разбросаны, а в костре нет свежего пепла и мелких угольков. Вокруг других-то кострищ была настругана свежая зеленая кора, валялись мелкие светлые щепки. А здесь… Только белеют кучкой в стороне речные ракушки. Наверно, Маришка успела тогда их принести с реки, игралась…

Глеб начал методично ходить по поляне правильными кругами, понемногу удаляясь от разбитого унылого костра. Внезапно он оглянулся, присел у своего же следа и отодвинул ногой мокрый слой на взгорке. Когда освободившийся из-под дождевого наста сухой песок сам стал осыпаться вниз по склону, в нем мелькнули и скатились в глубокий отпечаток две крохотные белые монетки…

Капитан Глеб прислонился к дереву и перевел дыхание.

«Хорошо вчера посидели с Панасом, голова что-то кружится…»

Он еще раз осмотрелся, прошел от старого кострища к бугру, потом через реденький подлесок и кусты спустился на другую его сторону, у толстой давно обломанной по верхушкам корявой ивы остановился — посмотрел на дерево внимательней…

Через взгорок от ивы, метрах в пятнадцати, хорошо просматривалось знакомое кострище. Почувствовав волнение, Глеб начал неторопливо отламывать чешуйки старой коры и тщательно ощупывать дерево на уровне своего пояса, потом попытался ковырнуть крупный завиток коры уже авторучкой, чертыхнулся, спешно достал из кармана домашний ключ и еще раз поддел им, металлическим, трескучую кору. На песок под иву выпала согнутая медная денежка.

«Десять копеек, а там, в песке, были две по пять. Ставки растут…»

Он еще раз пристально посмотрел по прямой линии в направлении кострища и направился к другим деревьям.

…Мокрый песок противно налипал на кроссовки. Было по-прежнему прохладно, но ветер с реки поднимался уже теплый, начали падать капли со стволов старых тополей, влажных с береговой стороны. Изобильная влага скопилась и на еще голых ветках ивняка, больше всего зеленых листьев было на шиповнике и на маленьких рябинках… На откосе сквозь старую серую траву пробивалась крупные ярко-зеленые побеги, пока еще без соцветий, чистотел. Торчали жесткие крупные розетки молочая.

«Кротов еще нет — рано, холодно в этом году…»

А ведь когда-то, пацанами, на майские праздники они уже купались здесь в реке, не по-настоящему, конечно, а так, окунались с головой для выпендрежа, важно было первым решиться, влететь с разбегу в ледяную воду, заорать безоглядно благим и другим матом и прибежать в мокрых трусах к костру, к своей компании, быстрей греться… Но в школе они обязательно хвастались на следующий день: «Купались, ты чего, не веришь!»

На откосе, в сыпучем песке рядом с монетами блеснула изогнутая стекляшка… Боковинка банки, с частью донышка, кривая, «в талию». Очень знакомая банка из-под кофе.

«Кто и по какому поводу баловался на здешней природе таким благородным напитком?»

Вопросов было много, а правильных ответов ни на один из них пока еще не нашлось. Каждую секунду приходилось останавливать себя и задумываться о недавних находках и догадках. Ужас предстоящих событий заставлял его низко наклонять голову и никуда в эти минуты не спешить.

…Глеб уже спускался с травяного бугра к асфальтированной дороге, когда заметил в овраге в затишке стаю дремлющих бродячих собак. Солнце к этому времени уже немного выглянуло из-за прозрачных негустых облаков, пригрело. Только один крупный серый зверь лениво приподнял голову, отмечая его шаги.

Мимо лица Глеба почти одновременно неровно пролетели пчела и бабочка-капустница. Песок на поляне и на тропе уже почти весь высох и легко осыпался с кроссовок. Глеб несколько раз топнул, отряхивая обувь.

«Понятно. Но пока не все… Еще одна неприятная загадка пинком открывает дверь в мою безмятежную личную жизнь. Печально, но говорить об этом в ближайшие дни мне придется много, а слушать — еще больше.»

Подъезжая на такси к городу, капитан Глеб Никитин отметил про себя, что, оказывается, очень обидно, если первого скворца замечаешь не в романтической березовой роще, свищющего трель-гимн новой жизни, а когда он, этот долгожданный весенний гонец, суетливо и жалко роется в недостойной его придорожной помойке.

Пятница. 12.15.

Церковь

Через прутья массивного забора Глеб наблюдал за Виталиком, провожавшим к воротам церкви жену и двух бабулек, дальних даниловских родственниц, которые приехали позже.

Антонина еще в машине заботливо предупредила его, что Жанки не будет ни здесь, ни на кладбище.

— Она и так каждый день на могилку-то дочкину ходит. А в церковь она потом одна как-нибудь придет, да и дома ей сегодня нужно за всеми присмотреть, приготовить все как надо…

Как ни уговаривала его чета Панасенко, Глеб с ними не пошел.

— Муторно мне и так, без этих завываний…

Почти сразу же из-за тяжелых дверей выскочил и Виталик.

— Ну его, темно там. Говорят, что минут на сорок вся эта процедура растянется, может, и на час.

По пронзительно голубому небу стремительно летели куда-то белые облака. Ветром пригибало вершины высоких берез, безо всякого особенного порядка и принуждения расположившихся давным-давно вокруг церквушки. Впрочем, внизу, ближе к траве, было безветренно и тихо.

Стены старого здания, единственного, которое помнил здесь Глеб, совсем недавно аккуратно выкрасили розовым цветом, резные колонны по углам и оконные наличники выбелили. Именно в этом здании, судя по потертому асфальту и расхоженным к нему тропинкам, всегда и проходили многочисленные церковные службы. Рядом возвышалась новая, белая с золотом, колокольня, нижние окна которой были заколочены рваными кусками фанеры. Около боковой двери новостройки все еще стояли большие баки с краской и остатки строительных лесов.

Какой-то мужичок неспешно и не очень аккуратно косил между памятниками и осевшими могилами неровную траву.

— Пятница, пятница, пятница-зарплатница… Покурить бы тут как поприличней, — Виталик тоскливо огляделся.

— Пошли побродим.

Они неторопливо зашагали вокруг церкви по чистым, очень ухоженным дорожкам старого кладбища.

Виталик молчал и, задрав голову, рассматривал золотые купола на голубом небе. Глеб улыбнулся, вспомнив, как в детстве они гоняли зимой через это место — тогда не было ни заборов, ни тропинок — на лыжах, правда, по нижнему краю кладбища, а летом — на рыбалку на речку Бузянку. По таинственной глухой территории они всей командой уговаривались бегать только днем! И то — черные чугунные кресты и высоченные мраморные памятники, с ангелами, со строгими глазами святых, давили, пригибали к земле, заставляли поминутно, с замиранием сердца, растерянно оглядываться; в жуткой жирной зелени гигантских лопухов и борщевика выше их роста непременно, как ему тогда казалось, таились мертвые старухи. Почему-то в эти быстрые минуты, когда они гурьбой торопились пробежать через кладбище, ему всегда хотелось подольше задержать дыхание — и не дышать! Глеб смутно помнил, что церковь была всегда заколочена. Или только ее некоторые окна? Но то, что раньше старый погост был очень неухоженным и дряхлым, он помнил точно.

Панасенко выкурил за старой березой папиросину, спрятал окурок в сорванный лопушок, зажал в руке. Покрутил головой по сторонам.

— Смотри, Глебка, какие купчины здесь лежат!

На старых черных камнях солнце удивительно чисто и ясно просветляло резные буквы: «Симеон Гордеевич… жена его Евдокия Феодоровна Гордеевы», «Корчевской купец Петр Степанович Субботин… жития 73 г. Корчевская купчиха Екатерина Ивановна Субботина, жития 96 г.».

Виталик ползал по густой траве, рассматривая очередной приземистый могильный камень. Читая вслух для Глеба, не уходившего в заросли с чистого асфальта, он с трудом разбирал непривычные буквы старых надписей.

— Юная роза… лишь развернула алый шипок…, вдруг от мороза в лоне уснула. Свянул цветок. Милой моей дочери любящий отец. Города мещанин Иван Никитин Воробьев.

Виталик заполз за оборот камня.

— Здесь покоится прах девицы Анны Ивановны Воробьевой. Родившейся 1853-го 7 ноября… скончавшейся 1869-го 11 мая. Жи… жития ей было 15 лет 6 месяцев и 5 дней.

— Смотри, смотри, Глебка! Девчонка ведь еще совсем она была, от чего же так? От чахотки, наверно, раньше-то ведь при царе чахотка вроде была распространена в России… А родители-то, небось, как убивались по дочке-то своей! Вон какую махину отгрохали и надпись такая растроганная! Чего ты там застрял? Чего-то интересное нашел?

Капитан Глеб молча стоял у высокой, в полтора роста, сильно покосившейся мраморной пирамиды. На черной полированной поверхности не было ни дат, ни фамилий, только короткая надпись. Виталик встал рядом с ним.

— Ну и чего тут?

— Смотри — «Младенец Лизонька 2 лет». Уверен, что у этих родителей горя было ничуть не меньше…

На всех могильных камнях, которые можно было рассмотреть с дорожки, не заходя на траву, были очень старые даты. Самые поздние — послевоенные. Глеб отметил про себя, что несколько надписей, сделанных в сороковые годы, расположены на неправильных гранях больших гранитных монументов. Потом понял, что первоначальные тексты на фасадах этих камней были не очень аккуратно, но начисто сбиты.

…Выходившие из дверей храма люди не обращали на них внимания, как, впрочем, не особенно-то глядели при этом и друг на друга. Прихожане суетливо проходили по асфальту дорожек мимо, смотрели себе под ноги, шептали что-то знакомому попутчику рядом, на встречных даже не подымали глаз.

Мужик-косарь отвлекся от тщательного уничтожения остатков бурьяна и направился в дальнее здание, бревенчатое, солидное, но почти безоконное. Глеб посмотрел на него еще раз тогда, когда тот возвращался с миской соленых огурцов, поверх которых лежали разнокалиберные куски черного хлеба, очищенные вареные яйца и перья зеленого лука.

— Уважаемый, а как бы нам всю эту красоту пофотографировать? Или у вас тут запрещается?

Мужичок перестал принюхиваться к содержимому своей миски и поднял равнодушные глаза на капитана Глеба.

— К батюшке, к батюшке все это… Как он благословит — и хорошо… Там их двое, батюшек-то, батюшка Алексей и этот, как его, Федор. Ага…

Мужик освободил одну ладонь от миски, мелко перекрестился, кивнул на землю и торопливо скрылся за кустами на повороте дорожки.

Виталик громко сглотнул, провожая взглядом удаляющиеся огурцы.

— Ты как? У меня трубы горят, хочется чего-нибудь полезного, холодненького…

Из больших дверей старой церкви показались знакомые.

Виталик подскочил к жене, замахал ручками, внимательно выслушал ее, кивнул головой, потом вприпрыжку подбежал к Глебу.

— Все, Глебка, Антонина моя с бабульками сейчас поедут со всеми на новое кладбище на автобусе, там места еще есть…

— Где?

Виталик в недоумении сначала раскрыл рот, потом догадался.

— В автобусе, а… Да ну тебя, Глеб, не сбивай ты меня!

— Ясней выражайся — не будешь нервничать сам и других ненароком не обидишь.

— Короче, они все едут на кладбище в Покрова, а нам с тобой Антонина велела гнать к Даниловым домой, помогать Жанке и ее старушкам расставлять столы. Они сами там с мебелью не справятся. Машину поставим в гараж — и к ним. Пошли, пока никто на хвост не сел!

— Сейчас, я на минуту.

Капитан Глеб заметил в толпе людей, сходящих с крыльца, человека в черном одеянии и двинулся к нему.

Женщины в возрасте и старушки в платочках и косынках, выходя из здания, неловко и торопливо поворачивались лицом ко входу и крестились, глядя на церковную дверь. Некоторые спешили подойти к священнику, молодому светловолосому мужчине в очках с золоченой оправой. Они кланялись ему, он привычно осенял их крестом, участливо что-то говорил каждой. Пробирающегося сквозь толпу загорелого нездешнего мужчину он цепким взглядом отметил сразу же.

Глеб остановился, ожидая окончания беседы батюшки с прихожанками, потом двинулся ближе.

— Отец…

— Батюшка, — мягко поправил его священник. — В чем нужда, сын мой?

— Всего лишь вопрос, батюшка. Удобно ли нам с коллегой фотографировать храм и старые могилы?

Собеседник деловито сверкнул стеклышками очков.

— С какой целью? С коммерческой? Какое представляете издание?

— Нет, что вы. Я частное лицо, родом из этих мест. Хочется память для себя оставить. Так благословите, батюшка?

Тот сразу как-то поскучнел ликом, засуетился.

— A-а, так вот, значит… Да, да, конечно, благословляю, безусловно, да-да…

Молодой батюшка, потеряв интерес к дальнейшей беседе, отвернулся и ловко перекинул тонкий кожаный портфель из руки под мышку. Тут же с достоинством, не нагибаясь, совершенно неуловимым движением привычно нырнул ладонью куда-то под рясу и вытащил наружу стильный мобильный телефон.

— Да, я слушаю. Нет, буду вовремя, как договорились…

Глеб Никитин нетерпеливым взмахом руки еще раз привлек его внимание.

— Кто благословил-то меня? Отец?..

— Алексей. Отец Алексей, сын мой. — Священник, не отрываясь от телефона, кивнул Глебу и простился с ним и с его проблемами усталым взглядом.

— Привет, путешественник.

Глеб обернулся. Тот, кто его окликнул, черноволосый, худощавый, начинающий лысеть мужчина, протягивал ему руку.

— А, Марек! Привет, как дела?

— Да так, потихоньку, хоть удавись… Ты надолго к нам в этот-то раз? Посидели бы, что ли… Или тебе, как всегда, некогда?

— Ну почему же — на доброе дело всегда время найдется. А ты чего такой смурной, у тебя же вроде всегда все по плану шло? Или как?

Марек вяло махнул рукой.

— Да… самочувствие хреновое, а все остальное — так себе, движется понемногу. Жизнь какая-то дурная настала: полоса черная, полоса белая…

— Не все так плохо, дружище. С точки зрения дальтоника твоя жизнь — радуга.

— A-а, брось ты, не до анекдотов мне сейчас.

— Ну, в таком случае нам с тобой действительно необходимо посидеть. Есть приятное практическое предложение — завтра в «Поплавке». А?

Азбель еще раз нерешительно отмахнулся.

— Не до этого мне сейчас. Давай как-нибудь потом. Да вот, Глеб, познакомься — это моя жена, Галина.

К Мареку подошла и встала рядом, плотно взяв его под руку, высокая молодая женщина, с хорошим макияжем и в роскошном, декольтированном совсем не траурно, платье.

— Галочка, помнишь, я тебе рассказывал про нашего знаменитого капитана-бродягу? Вот он — Глеб Никитин, у нас в городе собственной персоной.

Галина с очевидным интересом рассматривала голубоглазого незнакомца.

Крупная голова, чуть седые короткие волосы на висках, сильные покатые плечи, аккуратные ухоженные руки, рост чуть выше среднего, одет не дорого, но хорошо…

— Здравствуйте, путешественник. Вы просто обязаны прийти к нам в гости! Ну не сегодня, разумеется, но в самые ближайшие дни, правда ведь, Марк?

…Когда капитан Глеб проводил чету Азбелей к их машине и подошел к старенькому микроавтобусу, Виталик уже вылезал из-под открытого капота. Вытер руки приготовленной чистой тряпочкой и, прищурившись, спросил приятеля:

— Чего ты попа-то так долго терроризировал?

— Уточнял, можно ли с грешником-обжорой в одной автомашине по утрам ездить.

Пятница. 13.05.

В машине

В приоткрытые окна микрика врывался замечательно прохладный солнечный ветерок. Виталик бодро рулил, одновременно доставая из многочисленных карманов суконной жилетки семечки.

— Хочешь семушек, а?

— Ненавижу. Грязное, неопрятное занятие, особенно если кто-то чавкает эти… «семушки» на людях. Если уж тебе невмоготу без них — запрись на своей кухне и грызи.

— Так вкусно ведь. И вообще…

Виталик слегка обиженно хмыкнул, обтер по очереди ладони о жилетку и, перехватив поудобнее руль, присвистну.

— Послушай, Глебка, раскрой наконец мне тайну: почему это у тебя никогда не болит голова с похмелья?

Заметив, что Глеб улыбается, Виталик завертелся на своем водительском месте.

— Нет, ты скажи, ты объясни уж мне, такому неотесанному, пожалуйста! Я требую! Вместе же ведь с тобой на мероприятиях и пьем, и закусываем, а ты всегда утром как огурец! Или таблетки какие специальные зарубежные принимаешь?

— Ну, если для тебя эта информация так принципиально важна, то, конечно, мне придется все подробно объяснять. Как хорошему другу. И как приятному собутыльнику.

Небольшая пауза только подзадорила Виталика. Он нетерпеливо поглядывал на спутника, но молчал, робея спугнуть птицу удачи.

Капитан Глеб неопределенно повел в сторону рукой.

— Знаешь, когда люди хворают, они не работают, валяются дома на больничном. Правильно же? Правильно. А когда занятой человек работает — он не болеет, потому что ему некогда. Вот и моя голова всегда по утрам в действии, думает, — значит, она не может в это время болеть… Логично?

Виталик надулся.

— А мои мозги, что, по-твоему, только на следующий день начинают работать, так что ли?

Конечно, ему было вдвойне обидно. Не получить чудодейственный рецепт вечного головного здоровья да еще и слышать, как Глеб при этом хохочет!

— Ладно, ладно, не пыхти. Знаешь ведь сам, что я с детства не тренировался в успешном распитии спиртных напитков. Просто так с организмом получилось…

— Повезло, — вроде как простодушно перебил его Виталик.

Сделав вид, что не заметил язвительности друга, Глеб Никитин тем же ровным тоном продолжал.

— В семнадцать лет я в Бискайском заливе по четыре порции макарон на ужин съедал, пока бывалые мореманы в шторм по каютам бледненькие лежали. Почему-то на морскую качку я никакого внимания не обращал никогда. А на берегу, на следующий день после крепкой выпивки, мне всегда просто хочется есть. Есть и спать. В эти трудные минуты мне требуются только горячий борщ и мягкая подушка. И никакой опохмелки.

Голос Глеба окреп. Он покосился в сторону собеседника.

— Заметь, что жрать мне хочется после, а не до распития. И каждую ночь колбасу таскать из холодильника меня не тянет, как некоторых. И никаких «граммулечек» с утра! Такой рецепт тебя устроит? А, мой юный злоупотребитель?!

За разговорами незаметно проехали городской бетонный мост через реку.

Большая вода внизу золотилась до поворота у дальних элеваторов. Там же, на фарватере, ближе к левому берегу вроде как стояли или очень медленно двигались два высоких пассажирских теплохода. Под самыми центральными пролетами моста пыхтел теплым воздухом небольшой буксир-толкач с полной песочной баржей. Движение на реке было медленным и незаметным. Ни вверх, ни вниз по течению не было видно привычных стреловидных волн от «Ракет» и «Метеоров», не бегали от берега к берегу рабочие катерки и трамвайчики.

Прибрежный городской парк с моста казался сплошной зеленой полосой, из-за которой высовывалось несколько серых многоэтажных зданий в районе новостроек. Под высоким откосом мелькнул зеленой деревянной башенкой речной вокзал.

«Почему именно на вокзалах так много убогих собак? Без лап, со страшными свищами на боках, с оторванными ушами и хвостами… Почему таких почти нет в центрах красивых городов? Наверно, потому что на просторных улицах, на жилых помойках и придомовых свалках у них совсем нет шанса выжить! Там просто нет милосердия, нет защиты, только брезгливость и ужас от одного только вида их увечий… Вокруг здоровые люди и рядом с ними их красивые, сильные псы. Даже человеческие и собачьи бродяги там нахальны и жестоки. А на окраинных вокзалах всегда полно всяческих живых отбросов, тоже калек, которые иногда по-своему нет-нет да и пожалеют хромого гавкающего уродца, прикроют его криком или палкой в шальной собачьей драке, кинут нелишний кусок, зная, каково это — быть бездомным и голодным…»

Молчаливый водитель Панасенко сосредоточенно и аккуратно объезжал выбоины давно не асфальтированной набережной. Блестевшая через частые деревья река с дороги уже не казалась такой величавой и серьезной. Только там, где в парке зияла проплешина сразу из нескольких поваленных тополей, успела блеснуть вдалеке большая, с детства знакомая, вода.

Глеб нехотя отвернулся от окна машины.

— Слушай, Виталь, давай на минуту завернем ко мне домой, а потом — на проспект, мне еще нужно успеть в гостиницу устроиться.

— В гостиницу? А дома-то тебе чего не спится, тесно, что ли? Или мамаша ругается на твои ночные похождения? Это же какие деньги нужны в гостинице-то жить просто сумасшедшие!..

Капитан Глеб еще покрутил ручку окна.

— Пробовал вчера на раскладушке уснуть, но у матушки сейчас, кроме меня, два котенка гостят, подруга давняя на время отпуска ей своих питомцев доверила… Ну, им и понравилось с хорошим человеком ночевать, всю ночь наперегонки демонстрировали любовь ко мне, ползали по животу, мурлыкали, как маленькие танки. Я, естественно, не мог ответить им взаимностью, вдобавок набрал полный нос шерсти, полночи дремал, полночи чихал, ближе к утру удрал на кухню, кофе пить. Сегодня выспаться очень хочется.

— Ч-черт!

Машина взревела. Виталик начал резко дергать передачи.

— С коробкой маета, приспосабливаться все время нужно… А, кстати, про котов-то. У моего соседа тоже котишка есть, очень дорогой, шерстяной, глазастый. Они всей семьей его подстригают, чешут и в шампунях специальных полоскают, а котяра все равно пухом исходит. Я соседу предлагал позабыть ихнего Маркиза в лесу или на даче где-нибудь нечаянно, тот жены боится, руками машет: «Что ты, что ты!» А шерсть от того драгоценного кошака уже из их квартиры в общественный лифт килограммами долетает, ужас как противно…

Глеб с хрустом потянулся, выставил руку в окошко, навстречу ветру.

— Про мяуканье мне никогда не было интересно. Я, ты же знаешь, старый собачник, коты не по мне… Да, вот еще, послушай, Виталь, мужики ничего не говорили про деньги, никто тогда не забавлялся там медяками, ну не бросал никто в костер много мелочи?

— Опять ты, Глебка, за свое! Говорил же я тебе вчера, что не было там ничего такого! Да, притащил Назар тогда к костру свой злосчастный мусорный мешок, так его самого из-за этого мусора милиционеры десять раз наизнанку вывернули. Скрепки там были, стекляшки, кнопки… да, кнопки у него вместе с бумажками ненужными еще были. Никакую мелочь никто горстями в костер не бросал! Копейка-то тогда случайная, недействительная уже, попалась.

Помолчав, Глеб Никитин настойчиво, тем же спокойным тоном продолжил:

— Помнишь, как мы на старом стрельбище за рекой пули искали? Мы же всегда после среды, когда охрана из лагеря отстреливалась, к обрыву на велосипедах ездили. Как сейчас помню — чуть тронешь сверху песок, слой скатится, а вместе с ним и пульки автоматные… Ну помнишь ведь?

— Ты к чему это опять — песок, патроны?

— Не песок — патроны, а песок — монеты. Не забыл, сколько мы пуль зараз из обрыва тогда выковыривали, а?

Виталик нахмурился за рулем.

— Ну и что? Много, по тридцать, по пятьдесят; кто как, все пацаны всегда полные карманы себе набирали…

— Ну так вот! Сегодня в песке вокруг вашего шашлычного места на берегу я нашел пятнадцать десятикопеечных монет, четыре штуки по пятьдесят копеек и три по пять. Еще семь разных наковырял из деревьев вокруг костра.

— Ха, подумаешь! Милиционеры и тогда, в мае, нашли около того костра, на земле, немного мелочи. Это кто-нибудь весной по пьяни шатался по берегу с дырявыми карманами, вот медь-то у него и высыпалась. Или кто из молодняка выбросил ненужную мелочугу, или парочки какие романтические на возвращение деньги в том месте бросали, всякое же бывает.

Глеб медленно повернулся к приятелю, тихо и внятно произнес:

— И из этих дырявых карманов, по-твоему, многочисленные монеты сыпались с такой силой, что врубались в соседние деревья на сантиметр, на полтора вглубь? Так что ли? Или школьник тогда какой богатырский около костра оказался, что так сильно ненужные денежки вокруг себя по сторонам разбрасывал?

— Ну не знаю…

До гостиницы они доехали быстро. Открыв водительскую дверь, Глеб легко вытащил отнекивающегося Виталика из машины.

— Пошли прогуляемся! Не ленись. Совсем нелишним для тебя будет минут пять подышать свежим воздухом, ты ведь просил у меня рецепт от головной боли. Я быстро, только оформлюсь и сумку распакую. Кстати…

Заметив у входа полосатый тент со столиками, Глеб подтолкнул к нему Виталика.

— Вот и холодная водичка со льдом — лечись. Тебе — как другу. Я недолго.

Разомлев от трех стаканов сладкой шипучей «Фанты», Виталик развалился на пластмассовом стуле в тени большого фирменного зонтика.

— Ого!

То, как был сейчас одет капитан Глеб Никитин, не могло не привлекать внимания. Кроме того, что его одеждой был изумлен привычный к гардеробу друга Виталик, забыла на время про свой поднос и девчонка-официантка; оживились, заметив богатого клиента, таксисты у входа в гостиницу. Темно-синие джинсы из легкой ткани и майку-поло, в которых Глеб был утром, он сменил на черный костюм в тонкую белую полоску, ослепительно белая рубашка была расстегнута на две пуговицы, через которые на загорелой груди Глеба виднелись золотые цепочки.

— Ну ты даешь, ты сейчас прямо как, прямо… — Виталик вскочил и принялся суматошно смахивать со своих мятых серых брюк крошки семечек.

Когда подошли к микроавтобусу и Виталик опередил его, чтобы забежать поправить чехол на сиденье с правой стороны, Глеб сделал вид, что занят манжетой своей белой рубашки и при этом очень внимательно смотрит на часы.

— А вот ты в какой-нибудь партии состоишь, ведь у вас там для бизнеса-то ведь нужно в партии числиться обязательно, а? Вот ты «единый», патриот или как?

— Остроконечник я, Виталик. Принципиально и на всю оставшуюся жизнь.

— Как это? Неужто «Белая стрела»?! Ну, Глебка, ты даешь! Я думал, ты грамотный в этом смысле в политике-то, а ты во так загнул… Правда, что ли? Не дури! Экстремист, получается?!

— Не волнуйся, это спокойное политическое направление, как раз для меня.

— Чего-то я не слышал про такую партию у нас в России. Или новая какая? Под оппозицию, что ли специально создал кто?

— Виталь, это классическая европейская партия. У нас в стране она сейчас только раскручивается… Цели, платформа? Да так, работаем на бытовом уровне…

Капитан Глеб отвернулся от Виталика к окну, давясь от смеха.

Тот взволнованно размахивал руками, надеясь очень быстро переубедить заблудшего друга и вернуть его на правильный политический путь.

— Да ты хоть понимаешь, что никаких перспектив у вас нет! У тебя голова-то всегда была дай бог каждому, как Дом Советов твоя голова варила еще со школы! И чего это ты так все напридумывал-то?! Да ради бога, ты уж примкни хоть к каким-нибудь сильным, перспективным, тебя же заметят, выдвинут, обязательно выдвинут, Глебка, ты ведь такой! А с этими мелкими партиями… Скоро же вас гонять начнут, неприятностей не оберешься! С силовиками-то вы, небось, еще ведь и не договорились? Вот скажи прямо и честно, враги у вас есть? А серьезные идеологические противники? Ну, такие, чтобы ругались с ними твои эти, как… остроконечники, ссорились из-за платформы или еще там из-за чего?

— Мы, остроконечники, так сильно преданы своей идее и своему самому правильному в мире учению, что готовы, например, оскорбить действием даже своего лучшего, но очень любопытного друга, если он начнет чистить вареное яйцо с тупого конца. Мы страшно волнуемся и негодуем тогда по этому поводу. Ферштейн, герр Панасенко?

— Слушай, если еще будешь так надо мной издеваться, я тебя мухоморами накормлю, в конце-то концов!

С удовольствием глянув на разгневанного друга, Глеб захохотал, широко поблескивая роскошными зубами.

Пару раз глянув на него, заулыбался и зашелся смешком Виталик.

— Ладно ты, чего уж там… Я ведь так и думал с самого начала, что не может быть, чтобы у нашего Глеба не хватило ума не связываться с этими политическими жуликами. А вот как у тебя обстоят дела с криминалом? Ты же крутишься там с финансами, с олигархами, и с отмыванием, небось, как-нибудь нехорошо связан? Или не соблазняли тебя еще?

Помедлив, Глеб повернулся к Виталику, легко снял с зеркала заднего вида плюшевого медвежонка на ниточке и, покачав им под носом своего любопытствующего оруженосца, нарочито гундосо, по-церковному, ответил ему.

— Сын мой, с охотой приступай к дневным делам своим, но берись лишь за такие, что ночью не потревожат твоего покоя… Короче, приятель, мне эти фокусы неинтересны.

Виталик назидательно поднял вверх указательный палец и кротко согласился.

— Во-от! Сейчас ты все правильно говоришь. Я ведь тоже никогда ни в какие бандюковские затеи не лезу, дочек своих берегу…

Заметив, что машина уже подъезжает к поселку, Глеб Никитин осторожно тронул друга за рукав.

— Ты уж извини, Виталик, но придется еще раз пройтись по твоей нелюбимой теме. У Германа Данилова какие-нибудь серьезные проблемы по бизнесу случались в последнее время?

— Да нет, вроде особенно-то он нам ни на что и не жаловался. Говорил как-то недавно, хвастался, как всегда, что крыша у него есть местная, ну как у всех тут, в городе. И вроде не очень злые ребята, нормально всегда он с ними по всем делам договаривался.

— А Назару никто ужасных скандалов по бабской линии не устраивал?

— Ты про Жанку, что ли?

Виталик осекся, осторожно и виновато повернулся лицом к Глебу. Тот с пристальным любопытством всматривался в новые заводские корпуса за окном машины.

— Не верю, чтобы у него не возникало других вариантов.

— Не-ет, Глебка, что ты! Брось такие вещи зря придумывать! И у Назара, и у Германа все тихо было и в бизнесе, и по жизни никто ничего опасного-то за ними не замечал, так, как у всех, как обычно.

— Ладно, следствие продолжается. Ты, дружище, лучше не отворачивай глазки от дороги, на меня-то еще успеешь насмотреться, гарантирую. А вот вопросы мои внимательно слушай, договорились?

— Злой ты сегодня, как Берия. У тебя точно голова после моего самогона не болит, а?

— Вопрос третий. В отличие от первых двух — не очень сложный. Как идут дела у Азбеля по его наследству? Он уже все оформил, вступил после матушки и батюшки в права или продолжает еще заниматься бумажками?

— Дом родительский Марек уже на себя в феврале переписал, а вот остальное… Не знаю, он же нам сильно по этой теме не хвастается, ему и Галины хватает — это она там все у него контролирует, надоедает ему своим нытьем постоянно. Да и свояк еще, ну милиционер-то который, по юридической линии Мареку помогает, прикрывает его по разным вопросам.

— Хорошо. Теперь попытайся точно вспомнить рассказы наших мужиков, кто и как из них приезжал в то утро к костру и что каждый там делал. Только не суетись, от себя ничего пока не придумывай, договорились?

Виталик засопел, поерзал на сиденье.

— Если, конечно, смогу все их рассказы сейчас правильно припомнить. Время-то ведь сколько уже прошло, сороковины уже… Они же мне каждый по-своему говорили про то событие. Конечно, в принципе, у любого все одинаково… Ну дак вот, первыми-то приехали на берег Марек и Назар. Приехали на машине Назара — машину у Азбелей когда хочет, тогда и забирает жена, в тот раз она захотела сама чего-то там с утра сделать в городе, какие-то дела были у нее срочные. Марек говорил, что они тогда еще утром дома из-за этого поцапались. Он-то хотел быть раньше всех на месте, как обычно, чтобы удочки наладить, рыбку половить в свое удовольствие, пока остальная толпа не подъехала. Он у нас лучше всех костер разводит, шашлык можно сразу на уголья снаряжать…

— Потом Данилов приперся с дочкой, — Виталик с досадой махнул рукой. — Чего он так рано с Маришкой-то на реку приехал, не знаю, никто его в это время не ждал. Думали, что пока он в своем магазине до обеда с девками да с товарами будет разбираться, уже и жены их успеют с рынка на берег подъехать.

Не сбрасывая скорость, Виталик внимательно посмотрел на щит с ценами на бензин около заправки.

— Видал, олигархи твои нефтяные чего хотят, то с народом и делают! Бензин-то почем уже стал!

Чихнул от досады, ковырнул в ухе, продолжил.

— Чего там еще особенного-то происходило? Сразу ведь так быстро и не вспомнишь… Серега-то, Серый наш, с супругой тоже в тот раз на шашлыки чего-то не приехали. A-а, так всем и лучше было — у его Маргариты характерец еще тот, склочный, она, при случае, любой праздник испортит…

Мужики, как по их-то рассказам выходит, только-только еще начинали с костром возиться, а Герман уже позвонил на мобильник Назару, сказал тогда ему, что подъедет раньше, чем планировал, вот-вот полчаса, мол, и уже будет на месте. Марек после этого звонка чего-то запсиховал, начал орать на Назара, что вечно ему мешают, не дают толком порыбачить, и быстро к своим удочкам убежал. Договаривались-то ведь, что женщины подъедут часам к одиннадцати. Потом оказалось, что Людмила утром дочку уложила в постель, у той температура вроде как поднялась ни с того ни с сего. Но дочка их, назаровская-то, Эммочка, позвонила из-под одеяла тогда Маришке, пожаловалась, что они с мамой не едут. Это Людмила потом ее допрашивала так подробно и моей Антонине все рассказала. А Маришка дома утром своей маме расплакалась, что ей будет скучно на пикнике одной, без подруги; Жанка из-за этого психанула, да еще вдобавок ей Галина тоже позвонила, что куда-то с утра ей нужно было съездить срочно, она вроде как машину даже у Азбеля на время из-за этого отняла. А они ведь перед этим, вечером, договаривались, что Галина заедет за ней с самого утра и они поедут на рынок, так вот Жанка и ушла на рынок за зеленью одна пешком, сказала Галине по телефону, чтобы та ее на обратном пути забрала. А Герман-то вернулся из своего магазина раньше, взял дочку и погнал прямо на наше место, к мужикам…

Только они туда подъехали, Маришка, как он говорит, только успела на берег к воде сбегать, ракушек беленьких речных для игрушек набрать и вернуться, тут и грохнуло. Назар в это время у машины возился, за кустами, Герман пошевелил уголья в огне и пошел к Назару. Марек так и не показался здесь, возле костра, от удочек-то, обиделся, наверно, из-за своей неудачной рыбалки. Да и вообще, он в последнее время ходит весь мутный какой-то, согнутый.

Около милицейской машины на обочине Виталик притормозил, чуть ли не по пояс на ходу высунулся в окно, замахал рукой, заулыбался гаишнику. Хвастливо повернулся к Глебу.

— И у нас тут, в провинции, между прочим, есть свои полезные связи. Это вот сейчас Вася Биланчук стоял там, около гаишной-то «девятки». Я когда здесь проезжаю, всегда посигналю этому старшине, помашу, чтобы он меня узнал, машину мою запомнил. И ему приятно такой человеческий подход иметь, уважение, да и разнообразно на посту, а мне знакомство с влиятельным человеком не помешает. Сегодня-то я вот, допустим, с похмелья за рулем, а гарантии какие-никакие есть, ну на всякий случай, понимаешь ведь меня?

А у тебя, Глебка, блат какой-нибудь есть, в правительстве или в верхах? Милиционеры-то знакомые, конечно же, имеются? Полковники все, небось?

— Меня стюардессы узнают, Виталик. Мне хватает.

— Ну а номера-то себе на машину, небось, блатные уже приобрел? Признавайся.

— Стыдно признаваться, дружище, но я не обзавелся еще блатными, как ты изволил выразиться, номерами. Больше того, каюсь, что и к машинам-то я, в общем, равнодушен. Нет у меня в собственности на сегодняшний день, друг Виталя, никакой автомобильной машины, нет — хоть убей! Сознательно не приобретаю — суеты дополнительной не хочу: зачем мне эти техосмотры, страховки, канистры? Перед красивой железякой на колени вставать? Не для меня.

— Ого! Ты же ведь классно машину-то водишь! Я же видел, как ты…

— От случая к случаю. В удовольствие.

— А как же ты ездишь, ну, по делам по своим да и так?

— По планете, мой упитанный друг, я перемещаюсь пешочком и на самолете. Если опаздываю — то на такси.

— Ладно, хватит выпендриваться-то — на самолете он по делам ездит… Ну ездишь, ну и что? Как ты сам-то считаешь — все у тебя в жизни-то получилось? Вроде в школе ты сначала вундеркиндом был. А сейчас, Глебка? Ведь ни фирмы своей у тебя нет, ни банка, ни завода, даже маленького… Так, все с нами тут хиханьки да хаханьки, а сам ни директор никакой, ни депутат.

Изумляясь внезапно серьезному тону Виталика, который сосредоточенно рулил микриком, капитан Глеб все так же легкомысленно продолжал.

— В далеком невинном детстве многочисленные мудрые тетушки, гордясь моими школьными успехами, предостерегали на всякий случай любимого племянничка: «Хороши передки — не заскрипели бы задки».

— Ну и как твои задки? Башка-то вроде уже седеть начала.

— Немного поскрипывают…

Стараясь не прикасаться белоснежными манжетами к подлокотнику на двери и к сиденью, Глеб покосился на древний автомобильный радиоприемник.

— Кто там у тебя в музыке-то шуршит? Кипелов? Добавь-ка громкости, пожалуйста.

— И чего ты в этих крикунах находишь? Давай я тебе «Виагру» поставлю или «Блестящих», а? Все повеселее, поживее будет. Давай?

— Не разочаровывай меня, сделай сначала погромче Кипелова, а потом уж посмотрим.

— А может, чего-нибудь такого ритмичного, или как там у них сейчас модно-то?

— И этого, Виталик, мне тоже не надо. С годами так получилось, что сейчас я абсолютно не нуждаюсь в том, чтобы кто-то случайный и не особо умный задавал мне количество чего-то в минуту. Я, старина, должен скакать к своей цели в собственном ритме. Зачем все громкое? Мне нужна мелодия, тонкие нюансы слов, классные ощущения. А эти… прыщавые и неграмотные композиторы или демонстрация мясо-молочных достижений в телевизоре мне совсем неинтересны.

Почему-то они вместе и одинаково помолчали.

— Хотя строчка тут недавно интересная появилась у какого-то певуна: «Я сегодня ночевал с женщиной любимою». Именно так — ночевал с женщиной, а не у женщины… Замечательно.

В преддверии близкого гаража и, несомненно, вкусного поминального застолья Виталик продолжал тарахтеть на разные темы.

— А где ты, дружочек, был эти последние полгода, ну ты говорил, что с верблюдами вроде как? Или это, тьфу-тьфу, коммерческая тайна? Полгода ведь от тебя не было ни слуху ни духу!

— Поверь, Виталь, шесть месяцев — и ни одного дилижанса. Собрались там однажды наши, российские, ребята со своими туркменскими коллегами, а потом еще и английская буржуазия каким-то боком к ним присоседилась, и задумали они сообща построить на этом замечательном краю света супер-супербуровую установку для добычи разнообразных дорогих нефтепродуктов. Партнеры в этом проекте оказались все новые, незнакомые, не особенно доверчивые друг к другу; ну и вот, знакомые ребята и рекомендовали этим нефтяникам меня привлечь, для, скажем так, общей связки слов. Никак они до моего приезда не могли договориться о безопасности своей замечательной добывающей установки; чуть ли не дрались из-за этого на переговорах, почти прямо в галстуках: кто делает экологию и поставляет для этого оборудование, кто и как отвечает, допустим, за пожарное оснащение проекта, за защиту электрооборудования.

С парнем, который был с нашей стороны, мы по одному интересному проекту еще в Скандинавии пять лет назад работали; с сыном туркменского начальника я учился в мореходке; ну а англичанам меня просто рекомендовали.

— Кто?

Уклончиво и туманно Глеб Никитин пожал плечами.

— Знакомые…

Вот я и помогал эти разным упрямцам делать сертификацию их дорогостоящего технологического оборудования по нашим, российским, нормам и правилам. Объяснял англичанам, почему нужно делать именно так, как я говорю, а не как у них, там, в Европе, по их стандартам принято. Втолковывал туркменам, чтобы не жмотились, не покупали с закрытыми глазами китайскую проводку и турецкую арматуру. Согласовывал порядок приезда на объект знакомых экспертов из Москвы для подписания актов приемки и все такое. У каждого из участников этого проекта был свой интерес, финансовый, естественно, вот и пришлось покрутиться между ними, поработать, чтобы ребята не запутались в своих разговорах, условиях и требованиях, чтобы все получилось у них там как надо. С людьми всегда работать интересно, особенно если повод общаться не очень поганый. Разговариваешь, думаешь, учишься чему-то, зарабатываешь.

— Так что, дружище, теперь и ты знай, — Глеб хлопнул Панасенко по плотной коленке, — что простой русский лом по-английски называется очень, очень неприлично! Вот ведь как у них, за рубежом, представляешь?!

Виталик молчал. Видно было, что, не очень внимательно слушая капитана Глеба, он уже переводил себя на другую тему.

— …Мины-то эти, ну хвостатые, тоже ведь пацаны под обрывом у реки находили. Я всегда их боялся, ты же знаешь. Ну их к бесу, эти взрывчатки… Хорошо, что как-то еще обходилось, руки-ноги у меня до сих пор целенькие. Да и из наших-то никто и не пострадал особенно. А то ведь как этому, длинному, из девятого «Б», помнишь, они еще с Исаем ходили везде, ему ведь три пальца оторвало.

Виталик захохотал, нагнулся над рулем, захрюкал.

— А как нашему Хмеле пустой патрон охотничий из костра отскочил в задницу, помнишь?! Мы еще тогда весной из-подо льда на реке патронташ, плащ брезентовый и сапоги охотничьи вытащили, вспомнил?

— И как ты над Хмелиным окровавленным задом слезы проливал? Прекрасно помню — такое не забывается.

Наблюдая, как старенький сторож отгонял и запирал в будки собак и возился с цепочкой на воротах гаражного общества, Виталик вроде как бы между делом наклонился к Глебу.

— Послушай, это… А чего ты там еще таинственного такого на берегу-то углядел?

Подняв бровь, капитан Глеб кинул на него суровый взгляд.

— А какое твое шпионское дело?

Виталик опешил.

— Дак это, я же…

— Ладно, я выскочу здесь, на стоянке, за тобой к гаражу на такси подъеду, чтобы нам потом зря время не тратить и пыль на дороге не глотать.

Закрывая за собой скрипучую дверь микроавтобуса и усмехаясь, Глеб в очередной раз подмигнул своему любопытному другу.

Пятница. 15.15.

Поминки

На такси ехать было приятней и не так шумно.

Когда поднимались по лестнице новостройки на третий этаж, Виталик на площадке приостановился, стал суетливо разглаживать ворот рубашки и заправлять ее аккуратней в брюки, но Глеб все равно толкнул его к двери первым.

— Звони, трусенок.

— Ага, а сам-то…

Дверь открыла незнакомая пенсионерка, провела их в пустую, пока еще безлюдную комнату. Виталик сразу же шлепнулся в дальнее кресло и поджал ноги. Глеб Никитин остался стоять лицом к окну, молча сжав кулаки.

— Ну что, помощнички, готовы?

На тихий голос капитан Глеб повернулся стремительно, глубоко вздохнул.

Невысокая стройная женщина смотрела на него и вроде как улыбалась.

В темно-коричневом платье с короткими широкими рукавами Жанка казалась старше. Большеротая, глазастая — как всегда, потемневшая тонким стремительным лицом — только сегодня. Но все еще прямые знакомые плечи заставляли Глеба низко опускать голову.

— Ну привет, синеглазый. Я тебе твой любимый джин приготовила. Впрочем, — грустно и спокойно продолжила Жанка, — сначала давай-ка выпей вот это.

Она подошла к шкафу, взяла из-за стекла рюмку, стоявшую там в темноте, около фотографии Маришки.

— Тебе — как первому гостю на сороковинах. Пей, не бойся, — это водка, так положено.

Глеб растерянно посмотрел на Виталика, но потом решительно шагнул и взял из рук Жанки теплую рюмку.

Пятница. 15.24.

Поминки

Они старались не мешать женщинам. На кухне и в комнатах всеми командовала шумная мамаша Данилова, Жанка только раз показала им, как и куда нужно ставить столы и стулья, потом Глебом и Виталиком все время занималась та пенсионерка, что впустила их в квартиру.

Виталик успел несколько раз выскочить на балкон, на перекур, пока они со всеми делами не справились, и не подъехали с кладбища остальные гости.

…Лидия Николаевна, родная тетушка Жанки, их учительница физики в старших классах, сразу же взялась опекать Глеба Никитина и знакомить его с присутствующими.

— Вон та бабенка, что в углу стоит, с Жанной нашей раньше в институте вместе училась.

— Эти вот, дедуля с бабушкой, двоюродные Жанне-то, из Песочного утром приехали.

— Того толстого мужика я не знаю, может, кто по работе у Германа…

— А это, познакомьтесь, жена нашего районного прокурора Стогненко.

— Ревета Аркадьевна, — крупная женщина коротко кивнула и крепко пожала руку Глебу.

Он невнимательно слушал вежливую родственницу и так же рассеянно смотрел по сторонам. Еще до приезда гостей Глеб обратил внимание на множество девчоночьих игрушек, расставленных на шкафах и за стеклами; на спинке кресла в углу висел какой-то красочный детский костюм. Лидия Николаевна, заметив его немного удивленный взгляд, пояснила с грустной улыбкой.

— Да, да, это все Маришкины. Жанночка не велела ничего убирать. Пока, до сегодняшнего дня… И костюмчик ее, девочка все в актрису дома играла.

— Послушай, дружок, ты здесь один или в этот раз с супругой?

— Нет, Лидия Николаевна, сегодня я один.

— А чего же так? Привез бы, показал старым знакомым жену-то хоть бы разок.

Тетушка по инерции вежливости продолжала расспрашивать Глеба, пристально оглядывая новых гостей.

— А где она у тебя сейчас работает?

— Вроде бухгалтером трудится, где-то по финансовой части.

— Ты что, в самом деле точно не знаешь что ли, где родная жена целыми днями пропадает?

— Мы редко видимся. Времени нет, чтобы точно определиться, кто и где находится, да и совместный отпуск нам сейчас спланировать практически невозможно.

Молодая женщина, стоявшая рядом, некоторое время чересчур внимательно прислушивалась к их разговору и, как только Лидию Николаевну по какому-то хозяйственному вопросу позвали на кухню, блестя глазами, быстро повернулась к капитану Глебу.

— А как редко вы с супругой видитесь, позвольте полюбопытствовать?

Алекс с усмешкой глянул на румяную Галину Азбель.

— Раз в три года, примерно так.

— А вы не будете возражать, если про остальных гостей вам буду рассказывать я?

Не дожидаясь положительного ответа Глеба, Галина с энтузиазмом стала наводить его взгляд на тучного пожилого человека, стоявшего около балкона.

— Вот этот крупный мужчина в коричневом костюме, Глеб, обратите внимание, снимался в кино «Двенадцать стульев». Ну в том фильме, в самом хорошем, ну с грузином которое! Помните, когда священник куда-то уезжал на поезде, он на вокзале письмо жене бросал в почтовый ящик, помните же ведь, а? Священник еще тогда чайник свой на ящик поставил, а рука из-за кадра его чайник-то коварно так и схватила! Вы не поверите, Глеб, — вот этого мужчины рука-то тогда и была, вот!

Капитан Глеб прервал ее нетерпеливым кивком головы.

— Стоп, дорогой экскурсовод, тихий ход! Про мамонтов вы мне подробно расскажете попозже. Лучше объясните, почему здесь нет Назаровых?

Галина подбоченилась.

— Х-ха! Вадим вчера нарезался, как не знаю кто, приперся к моему Марку отношения выяснять! Орали друг на друга целый час, потом он убрался на своем драндулете, как домой-то еще доехал — просто не знаю! Кошмар! Наверно, переругались они со своей благоверной, сегодня ни в церковь, ни на кладбище не показывались.

Из дальней комнаты доносились громкие старческие голоса.

— …Не люблю я, племяшка, эти магазины большие. Прошлый раз два часа из него выбиралась, заблудилась по-настоящему. Голова заболела, закружилась, страсть как. В маленьком-то нашем магазинчике все просто, на виду, что нужно — видно, взял и ушел. А в этом, громадном-то, заблудилась, прямо…

— Вона чего…

Другой голос жалостливо добавил.

— Устала я сегодня, головочка лопается, на ножечки неможно встать…

— Это баба Маня страдает, вроде какая-то дальняя родня даниловская из Белоруссии. В ее-то годы столько по этому новому кладбищу выходить… — Лидия Николаевна снова плавно появилась в комнате.

— Там с ними еще сестрица моя старшая, из Вятки. Гостит у нас с весны. Булочки печь та-акая мастерица, вчера вот тоже весь день стряпала какие-то пирожки специальные. Ну и пусть немного отдохнут старички, пообщаются, пока мы тут все по порядку, как полагается, расставим.

Лидия Николаевна легонько, по-свойски, толкнула Глеба плечом в плечо.

— Ты же всегда был в школе-то таким веселым, смышленым… Приободри как-нибудь Жанночку-то, придумай что-нибудь для нее, чтоб она…

Не договорив, тетушка отвернулась, шмыгая покрасневшим носом.

На ближнем краю стола какой-то господин в нежно-розовой рубашке и не менее розовом галстуке уже нетрезво приставал к Данилову.

— Понимаешь, мы этот вопрос обсуждали на коллегии так, в порядке бреда…

Деликатно промокнув глаза маленьким платочком, Лидия Николаевна виновато улыбнулась и снова затеребила Глеба за рукав.

— Ты-то в городе давно не живешь. Дядю Лешу-то помнишь? Ну, песни в автобусах все еще пел и палец вот так держал… Неужто не помнишь?

— Н-нет, извините…

Пронзительный женский голос из прихожей твердо убеждал подруг:

— Ну и ничего особенного, что от моего мальчика всегда пахнет чесноком! Пусть учителя не нюхают! Это, конечно, не совсем хорошо в приличной компании, но с другой стороны, у него никогда не будет глистов!

Пятница. 15.35.

Поминки

Из прихожей в сторону Глеба унылыми шагами направился Марк Азбель.

«И про кого же хмурый Марек будет мне сейчас рассказывать? Вроде бы все достойные внимания персонажи уже закончились»

— Ну, привет еще раз, Глеб Никитин. Рассказывай, как ты там? Все своим выгодным иностранцам преданно служишь?

— Нет, родной, ошибаешься. И я им не прислуживаю, и они ко мне на поклон не ходят. Так, понемногу вместе работаем.

— Послушай, Глеб, ну это же несерьезно, совсем ведь у тебя это не бизнес — приехал, поговорил, на компьютере чего-то там потренькал! У тебя хоть офис приличный где-нибудь есть? Ну, подчиненные там, недвижимость какая-нибудь производственная?

— Офис — это место, куда я по утрам хожу на работу? Нет, такого счастья я не имею. У меня есть мой Дом, а в работе мне помогает один очень хороший секретарь. Кофе, в зависимости от погоды и от настроения, я иногда варю себе сам.

Настроенный поязвить Марек упорно продолжал.

— Ну-ну… И трудовой книжки у тебя наверняка нет, и на человеческую пенсию к старости ты себе ничего не заработал. Так ведь? Или я не прав?

Капитан Глеб глянул в очередной раз на дверь дальней комнаты и, разочарованный, снова повернулся к Мареку.

— Чего с Назаром не поделили?

Марек раздраженно махнул рукой.

— A-а, дело тухлое… Недавно тут предложили мне в администрации заняться организацией спортивной рыбалки на реке, платные участки разметить, расценки под это дело разработать, ну и все такое прочее. Сейчас же ведь везде новые веяния, понимаешь, сверху, из области, им приказали организовать типа концессии для частников на разные темы. Ну и по отдыху, по спорту тоже, особенно на реке нашей, на водохранилище. Для меня-то это хорошо, под мой рыболовный магазин тема уж очень плотно подходит. Ну вот, по весне я и начал этим делом всерьез заниматься. Не один, конечно, партнеров деловых в нашей администрации-то мне еще раньше посоветовали, москвичей. Вроде ребята толковые, правда пальцы все время в разговорах гнут, но это мы еще посмотрим… Я, конечно, сначала с Вадиком посоветовался, хотел с ним это дело начинать, а он все тянул, все от обсуждения-то предметного отлынивал… Короче, в марте нарисовался у меня в магазине Назар и сходу так прямо и заявляет, что в областной рыбинспекции эту тему ему отдают. Не фига себе, говорю! Ты чего, говорю, приятель, фактически кидаешь меня, что ли? Тогда, весной, поорали мы друг на друга конкретно, потом как-то вроде все замяли, а вчера он на эту же тему на разборку ко мне в особняк бухой приехал. Прикинь, а?! Тоже мне кореш! Если он не поймет все по-хорошему, то ему быстро в органах объяснят, как надо…

— Может, ты в чем-то не прав? Может, тебе поплотней нужно было бы с ним вначале все дела порешать?

Вспоминая давние обиды, Марек разгорячился, начал махать руками и часто подергивать глазами.

— Ну, извини меня, он и сам ведь хорош! Конечно, если бы сели мы с ним по-человечески, вдвоем, переговорили бы, может, чего путное у нас с ним и получилось — не первый же год друг друга знаем. Со своим-то человеком я еще бабками-то, может, и поделился бы, дак ведь он, козел, понимаешь, своих бандюков автомобильных в эту тему тащит! Видно, что просекать понемногу эти кретины начали, что дело-то наклевывается вкусное!

Противно заверещал звонок мобильного. Марек с досадой поддернул свитер, достал из штанов телефон, посмотрел на него. Внезапно побледнев, тихо произнес:

— Извини. Мне срочно… нужно звонить. Мне звонят. Я сейчас…

Придержав розового кандидата наук за плечи на стуле, Герман Данилов оставил грамотного собеседника сидеть за столом и махнул рукой Глебу. Осанисто и не спеша подошел.

— Прикинь, вроде бы как ученый, а тоже мне — уже нажрался! Чего он там сможет умного-то напридумывать в своей лаборатории, если привык уже до обеда в дупель нарезаться?! Пошли, что ли, покурим.

Открыв своим ключом дверь их четырехквартирного блока, ведущую на лестничную площадку, Герман широким жестом пригласил Глеба к подоконнику запасного выхода.

— Давно приехал, а? Чего не заглядывал к нам пораньше-то, до всего этого?

Данилов массивно возвышался над Глебом и говорил значительно, щурясь на него сквозь дымок тонкой сигареты.

Он явно знал, что и костюм на нем хорош, и ботинки у него дорогие, а галстук — тот вообще коллекционный. Но мягкий подбородок и плохие прокуренные зубы являлись не самыми удачными элементами гарнитура по имени Герман.

…Когда они, потрепавшись несколько минут ни о чем, вернулись в квартиру, мамаша Данилова все еще продолжала развлекать гостей значительными семейными воспоминаниями.

— Представляете, отец Германа в молодости был таким брезгливым, таким интеллигентным, что, когда у нас телилась корова, он входил в хлев исключительно спиной вперед, брал, не глядя, постромки — ему заранее их как надо привязывали — и тянул, тянул теленка…

Герман солидно смутился.

— Ну ма…

Мамаша его перебила.

— Не нукай! Правда ведь, было все так, чего уж такого-то! А сейчас, гости дорогие, приедет священник! Мы ведь пригласили батюшку к нам за стол, он немного опаздывает, но ничего особенного, можно и без него выпить, пока в ожидании-то. Скоро, скоро по обычаю помянем рабу божию, невинную…

— Слушай, давай врежем, пока тут все эти рассядутся!

Марек с двумя рюмками в опущенных руках стремительно притиснулся к Глебу.

— Давай, чего ты, не стесняйся — все свои.

Марек оживленно вращал глазами и припрыгивал от нетерпения.

— Слушай, Глеб, представляешь, а все ведь так классно, классно!

— Чего ты раскудахтался? Пять минут назад ныл, как двоечник, а сейчас весь сияешь. Что-то счастливое произошло?

— Да тут такое дело, понимаешь… А, ладно! Тебе можно. Только учти — никто из наших пока ничего не знает. Галина тоже не в курсах. Понял?

Придвинувшись вплотную к столу, Марек шикарным движением плеснул себе еще водки. Подмигнул какой-то старушке, которая, пожалуй, единственная из всех гостей неодобрительно наблюдала за его вольностями, и быстро опрокинул рюмку в рот.

— Классно! Дак вот, слушай, история-то какая со мной приключилась. В конце прошлого года чего-то выскочил у меня нарыв вот здесь, в паху, справа, болел он все, болел, потом уже и нарывать стал. Да еще такая же болона, только поменьше, без гноя, под мышкой выросла, тоже справа. На ноге-то я сам мазью мазал, ну против воспаления которая, за неделю вроде как и зажило, а вот под мышкой не очень-то и болело, но не проходило никак. В наши-то больницы соваться не стал — сам понимаешь, у меня тут все медики знакомые, если что серьезное найдут, то растрезвонят по городу быстро. А то, что дело-то у меня с этой опухолью намечалось фактически могильное, я, можно сказать, уверен был сразу. Стал думать. Еще осенью, до всей этой истории, на рыбалке получилось у меня познакомиться с профессором из Москвы, приезжали они тут компанией ко мне на щуку, ну, позвонил я ему, рассказал про свои сомнения. Когда тот пригласил меня в свою столичную клинику сдать анализы, я быстренько втихую на денек к этому ученому смотался, оформил все как надо и вот, сам видишь, больше месяца тут в непонятках маялся — ведь еще в конце апреля ездил к нему на обследование…

Кудрявый Марек загадочно и счастливо улыбнулся.

— Сейчас-то этот профессор мне и звонил. Ага! Сам! Сказал, чтобы я не дурил, спал спокойно, — Марек хохотнул. — И со всеми. Говорит, что у меня простое воспаление лимфатических узлов. Где-то на льду перемерз, наверно, когда на налима ходили. Во как, Глеб! Жизнь-то, оказывается, прекрасна! Давай-ка еще по одной хряпнем, а?! И выкладывай побыстрее, что там у тебя за предложения ко мне имеются по бизнесу!

— Слушай, счастливо спасенный, ты еще со своими рыболовными участками не разобрался и с Назаром, а уже требуешь от меня других тем. Не надорвешься?

— Не, Глеб, я сейчас — как пионер! С Вадиком-то договоримся — я уверен. Он мужик-то свой, поймем друг друга. Его автомобильные кореша не профи в рыбном-то деле, совсем не конкуренты мне. Подергаются, подергаются немного, сами ничего толком сделать не сделают, лишь бы только нам все подходы к начальству не испортили. Я тебе вот что скажу… — Марек таинственно наклонился к плечу собеседника. — Дело то это очень денежное! Ни Назар, ни его братва пока об этом не знают. И это очень хорошо! Я что, не понимаю, что ли, какие у Назара привязки к ним?! Деньги, бизнес, ранее взятые обязательства. Я же не против с Вадиком вместе… Ну, ты меня понимаешь.

— А у тебя-то что интересное для меня? Ну давай, давай, не скромничай! Короче, все путем, предприниматель Азбель к бою и походу готов! — Марек счастливо икнул.

— Марк, это неприлично! — Галина гневно выхватила из рук мужа в очередной раз им наполненную рюмку.

— Ну ты даешь, мать! Ведь праздник же! Впрочем, пардон, тс-с… — Марек пьяненько приложил палец к губам. — А ты, Глеб, чего, как дворянин, каждый раз все вскакиваешь и перед нашими тетками раскланиваешься?!

— Уважаемая Галина, уймите эту рыболовную птицу-феникс. Посадите его для начала вот в то мягкое кресло.

Галина, плотно устроив в кресле супруга, встала рядом с ним и, все еще взволнованная, повернулась к Глебу.

— Вон, около того дедушки дама расположилась такая, в фиолетовом костюме, главврач наша Любовь Петровна…

Марек из своего бархатного заточения пьяно добавил:

— Ага, правильно, Любовь Петровна… Богато оформленная женщина… А муж у нее — Секс Иванович! И еще хо-ро-шо-ку-шающая жена прокурора с ними рядом, ага… А вон та распутная старушка…

— Послушайте, господин Фишман, уймите свои низменные инстинкты! Или, Марек, подреми немного, пока священнослужители не подтянулись. Деньги можешь посчитать в своем бумажнике — говорят, от икоты хорошо помогает.

Виталик показал Глебу пальцем от балконной двери, что направляется к нему.

— Чо глазки-то кукле строишь?

— Сколько таких вокруг, Виталик… Не рви сердце — я в порядке. Кстати, что за персонаж, эта Галина-то?

— Раньше, говорят, с одним местным быком путалась, он лесом занимался, оптовыми поставками, вагоны с кругляком куда-то за границу гонял, в казино ее с собой брал, на курорты. Потом его артель всю пересажали, вот Галина Марека-то нашего быстренько и захомутала. Были бы живы родители кучерявого — не допустили бы этого безобразия. А ему такая видная подружка только в радость…

Пятница 15.45.

Поминки

Опоздавшего священника, кургузого, черного, заросшего бородой до самых глаз, усадили на почетное место, ближе к Даниловым-старшим.

Бабульки засуетились, начали каждая на свой лад предлагать варианты поминальных действий. Кто-то, за дальним концом стола, призывал всех сразу же налить и выпить, белорусская же старушка настаивала, чтобы все прежде помолились. Через разноголосый шум прорезался тренированный голос дядьки-актера:

— Ну, братья и сестры, предлагаю для начала помянуть рабу божию Марию по православному обычаю…

Батюшка, по облику явно не Алексей, подробно осмотрел изобильные столы и с одобрением кивнул, давая старт грустной процедуре.

Налили по первой, начали креститься и закусывать.

Коренастый священник поднялся со стула, стал вещать в общее пространство чего-то тягомотное, не очень для всех присутствующих понятное, заботливо не выпуская при этом из руки полного стакана.

Капитан Глеб пристально смотрел на Жанку.

Вспоминать сейчас все хорошее не очень удавалось. Мешали круги под знакомыми глазами и маленькие морщинки в углах ее тревожного рта. Пушистые рыжие волосы не очень бережно были заколоты назад. Когда кто-то из гостей звал ее, Жанка поворачивала голову на голос медленно и нерешительно.

…Она задумчиво рассматривала шуршащих людей в стариковском углу и медленно жевала сухой поминальный пирожок. Потом ей что-то заботливо сказала пожилая родственница справа, Жанка тихо той ответила. Откусила еще раз. Застыла, нахмурила брови… И закричала. Глухо и громко.

Привычный в своей жизни ко многому Глеб первый раз видел, как внезапно умирает человек.

Жанка — тонкая в своих черных одеждах, жестко выгнулась лицом вниз.

Уперев хрупкие локти в стол по обе стороны от своей тарелки, она хрипела все громче и громче. Глеб метнулся к ней первый. Сильными движениями перемахивая через крайние скамейки, он грубо оттолкнул кого-то из причитающих теток.

Мгновения ему хватило, чтобы обнять Жанку сзади, сильно наклонить, почти сломать ее, тугую, напряженную, одной рукой сильно сжать пальцами ее щеки, продавить почти до самых зубов, другой рукой схватить за затылок и нагнуть над скатертью. Жанка уперлась ладонями в стол, медленно мычала, не вырывалась из рук Глеба, не дергалась, а просто закостенела…

Мелкие сухие кусочки и крошки выпадали из ее приоткрытого рта… Внезапно, звякнув, вместе с ними на чистую тарелку перед ней выпала копейка. Жанка в голос закричала, стараясь сильно выпрямиться и с отвращением оттолкнуться от стола, но при этом не отрывала безумного взгляда от близкой тарелки.

— Все, все, милая, перестань, все хорошо, нормально, я здесь, рядом… Успокойся, — Глеб Никитин тихо говорил, прижимаясь губами к ее затылку.

Словно куда-то не успевая, расталкивая всех, с зажигалками и сигаретными пачками в руках, подскочили от балкона к столам Данилов и Марек. Женщины начали успокаивать Жанку и одновременно оттаскивать ее от тарелки, она же, как будто что-то вспомнив, бешено кричала.

— Я же убью его! Я изувечу его, гада такого!..

Потом она билась в руках тетушек уже слабо, как бы по инерции; еще позже они все вместе про что-то глуховато заговорили в закрытой дальней комнате.

Глеб в полный рост встал за столом.

Рассерженный и решительный незнакомый мужчина был для большинства присутствующих гостей уже сам по себе зрелищем, и поэтому все взгляды сразу же обратились на него.

— Так, кто делал эти пироги? Я последний раз спрашиваю: какой дурак пек эти идиотские поминальники и кто положил в них монету?!..

За столами зашумели.

Кто-то посмел для начала пьяненько выкрикнуть: «А что тут такого! Уж и нельзя!..», соседи тут же зашикали на наглеца, остальные, прикрывая рты, активно зашептались.

Внезапно запричитала, разрыдалась дальняя седенькая старушка.

— Мой гостинец-то это, пирожки постные я пекла… Все продукты годные, мучку я сама просеяла, простите Христа ради, ежли что не так… У наших-то, у вятских, родителей, всегда было заведено денежку на сороковины в постную булочку запекать да на столы гостям и подавать… По обычаю это, не по умыслу, простите меня грешную…

Бабулька осела в слезах на стуле.

Так и не садясь за стол после случившегося, капитан Глеб через головы гостей крикнул Данилову, тащившему из кухни ковшик с водой:

— Чего-нибудь в холодильнике у тебя есть для компресса?! Лед? Минералка какая-нибудь в бутылке? Ну?!

— Дак там только пакет с клюквой мороженой, вот…

— Давай тащи его к Жанке! Быстро!

В поисках действий Глеб стремительно и зло огляделся.

Некоторые из мужиков вскочили, женщины перешептывались. Данилов передал ковшик и клюкву какой-то тетке, растерянно сел рядом с розовым ученым, зачем-то тронул того за руку… Галина смогла всего секунду выдержать взгляд Глеба и быстро отвела глаза. Не опуская на стол очередную рюмку, напротив него тяжело задышал Марек. Кто-то, воспользовавшись общей суетой, сразу вышел на балкон. Кто?

На почетном конце стола густобородый и уже порядком красноносый батюшка, не особо отвлекаясь на мирскую суету вокруг, продолжал настойчиво вещать про заветное своему ближнему соседу:

— Брат мой, осведомлен ли ты, что существуют два диаметрально противоположных подхода церковных властей к употреблению спиртных напитков при поминовении усопших?

Сам он был явно «за» употребление.

Белый старичок в креслице объяснял другому старичку, помоложе, почтительно сгорбившемуся рядом с ним:

— Это у самолетов газы замерзают на такой-то большущей высоте, вот и получается за ними белый след…

Пятница. 16.15.

Поминки

После того как паника в квартире улеглась, за столом сильно поредело. Какие-то гости под шумок скандала разъехались по домам, несколько женщин остались в комнате с Жанкой, мужики разбрелись покурить, выходя по двое-трое на балкон и на лестницу.

Виталик затащил Глеба на кухню.

— Давай салатику немного рубанем, подзаправимся, пока суть да дело, а?

— Ты ешь, я воды выпью.

— Слушай, — Глеб заходил по кухне. — Кострище старое, верно? Лет десять на том месте шашлыки жарим, не меньше, так?

— Да, примерно так… А к чему ты это?

— Снаряд, если лежал бы в том месте с войны, уже давно под углями грохнул или сам вылез бы весной; мы его заметили бы, или вы без меня, за эти-то годы…

— Дак, может, он и вылез после снега-то…

— Хорошо, пока принимается. Но откуда в нашем костре банка кофе? Осколки стеклянной банки из-под хорошего кофе я нашел и в остатках углей, и около костра, в песке. Вадик Назаров не пьет кофе — не мог он выбрасывать такую банку в своем мусорном пакете. Во-вторых, за всю свою жизнь я не видел кретинов, которые на шашлыках пьют кофе! Да и по всей России около костров что угодно можно найти, всякие помои, но не банку же из-под кофе, в конце концов, да еще такой марки!

— А если кто соль брал с собой к мясу или приправы какие в ней?

— Возможно, но банка под специи не может быть такой большой! Да и соли в такую целый килограмм влезет!

— Да чего ты к банке-то прицепился! Чем она-то тебе не нравится?!

— А самое главное, — капитан Глеб подошел к жующему Виталику и молча внимательно посмотрел на него, так уютно усевшегося на мягкой кухонной табуреточке, — самое странное, что денег там, около костра, было набросано очень много. Подозрительно много. Я бы сказал — ненормально много.

Не поднимая головы и зачастив дыханием, Виталик швырнул вилку на пол и заорал:

— Да чего тут странного-то?! Несчастный случай, об этом тыщу лет все уже знают, а ты только что сюда приехал и сразу же: «Странно, странно…»! Что тут криминального-то! Ну, был взрыв и что?! Ну нашел ты там медяки, подобрал около еще какие-то стекла. Зачем ты все это в одну кучу-то сваливаешь, придумываешь лишнее?! И без стекла нам всем тут дерьма хватает!

— Мелочь была именно в этой банке. И в костре. И там же — снаряд. И копейка, вылетевшая после взрыва из этого костра, убила Маришку.

— Послушай, — Виталик сложил ладони, взмолился, жалко поглядывая на Глеба, — если ты это все только выдумал, то не трави Жанке душу — она ведь только-только успокоилась после всего этого… У тебя же ни фига нет — ни фактов, ни железных доказательств, а милиционеры пошлют тебя с твоими медяками и стекляшками куда подальше.

— Это я и сам знаю. Монеты из песка я уже безо всяких понятых собрал, стекла от банки — тоже.

Убеждать верного оруженосца в чем-то непонятном, совсем еще не ясном и для него самого, Глеб Никитин не хотел. С грустью смотрел он на сгорбившегося за столом Панаса:

— Ты, конечно, Глеб, много чего и раньше нашим-то мужикам по жизни помогал, да и нам с Антониной, спасибо тебе громадное, в трудную минуту сильно подсобил. Не спорь — я знаю, что говорю! Но что сейчас-то ты можешь со всем этим сделать?! Кого в этот-то раз выручать собрался?! Девчонку ведь ты уже не воскресишь, Жанке тоже никто дочку не вернет, правду же говорю, согласись, а? Ну правда же или как?

Они оба не стремились смотреть друг другу прямо в глаза.

В ответе капитана Глеба лишь только близкий ему человек мог уловить легкие нотки упрямства:

— Даже если и нельзя сегодня сделать что-то доброе, то необходимо отыскать и наказать злое.

Виталик вроде как согласился с ним:

— Если и так — то не пугай никого лишний-то раз, не мути зря без повода людей, здесь у нас все так тихо и хорошо.

— Хорошо? Здесь?! — Глеб со злостью двинул ногой легкий кухонный стул. — На этих поминках у вас тут все замечательно, да?! Ты очень, очень добрый человек, Виталя…

Вы все странно изменились. Перессорились. Думаете что-то не так. Говорите не по-человечески, каждый со своим умыслом… Пойми пока не поздно — это сделал кто-то из своих! Причем устроил сознательно, готовясь к такому убийству не один день. Если он понял, чего натворил, то это еще полбеды. Если же он уверен, что не достиг своей цели, и захочет продолжить — всех нас ждет беда, страшная беда… Именно поэтому до сих пор от него может исходить большая опасность. Для кого — я пока не знаю… Может, даже для него самого. Или для нее самой.

Застекленная дверь кухни скрипнула.

Никитин и Панасенко одновременно оглянулись. Виталик осторожно подошел, посмотрел в узкую дверную щелку.

— Никого.

— Ты каблуки слышал? Женские…

— Думаешь, успели подслушать, как мы с тобой тут… про убийство?

— Конечно.

Виталик невнимательно присел за стол и сразу же в отчаянии обхватил голову руками.

— Ой, что теперь будет-то! Ведь в пять же секунд растреплются бабы про твои эти расследования!

Глеб аккуратно прикрыл дверь, повернулся к ней спиной и тихо продолжил:

— Я уверен, что история не закончена. Еще я думаю, что кому-то из наших грозит серьезная опасность. Ты можешь мне сейчас не верить, можешь сомневаться в моих словах, но все равно должен сделать то, о чем я тебя сейчас попрошу.

Обнять сзади за плечи вконец расстроенного и нахохлившегося на своем стульчике Виталика Глебу удалось не очень сильно, по-дружески ласково, но тот все равно почему-то сжался, задрожав всем телом.

Глеб пристально посмотрел приятелю в глаза.

— Я хочу, чтобы ты, да, именно ты, Виталик, убедил одного человека в важности этой темы, и чтобы он за день-два поговорил со всеми нашими и задал им один и тот же вопрос.

— Кого это я должен, по-твоему, уговаривать?

Капитан Глеб Никитин наклонился к уху Виталика и прошептал.

— Да ты с ума сошел?! Как ты мог выдумать-то такое?!

— Мне от тебя нужно только одно — уговори этого человека задать как-нибудь невзначай всем нашим ребятам вопрос о том, у кого они видели дома стеклянную стограммовую банку из-под кофе «Нескафе голд» с мелочью внутри. Вроде как бы копилку. А я пока тоже попытаюсь поговорить с некоторыми… молчунами.

Виталик вяло дожевал толстый розовый кусок колбасы, поднял глаза на Глеба.

— Раз уж на то пошло — ты знаешь, что Жанка встречается с Назаром?

Глеб скривился и махнул рукой.

…Горячая вода пошла из крана потоком.

Виталик ополоснул тарелку с остатками салата, вытер руки кухонным полотенцем, подошел к Глебу, тронул его за плечо.

— Вот так, дружище, ситуация-то у нас тут и загнулась… А может, это Назар хотел грохнуть Данилова из-за Жанки? Помнишь, в школе-то он вечно с магнием возился, с разными бомбочками. — Виталик испуганно осекся под тяжелым взглядом Глеба и не успел ничего добавить, когда кухонная дверь скрипнула на этот раз уже совсем откровенно громко и очередная старушка всунула в проем двери важное личико.

— Вас Жанна Владимировна просит к ней подойти. Да, да, вас, именно вас, — старушка осторожно указала мизинцем на капитана Глеба.

За неопрятными столами в большой комнате все еще продолжали бестолково гомонить нетрезвые и довольные обильными закусками гости. Некоторые из теток старались заговорщически смотреть на стремительно проходящего мимо них Глеба, а малознакомые мужики почему-то отводили от него любопытные взгляды.

— Оставьте нас…

Жанка лежала на кровати, опираясь спиной на очень высокую подушку.

Видно было, что она уже успокоилась, только глаза блестели горячо и отчаянно. Для Глеба сейчас не существовало в мире никого, кроме нее.

— За что мне это все, Глебушка? Плохо ведь так сразу стало…

Некрасиво сморщившись, Жанка заморгала, из ее глаз покатились неожиданно крупные слезы.

— Я помню, все помню… Ты мне тогда давно позвонил… сказал еще, чтобы я молчала и слушала. Мне тоже было плохо тогда там, в Москве. Я единственный раз в жизни слышала в телефоне морской прибой… Ты ведь с Севера мне тогда звонил, издалека, правда ведь, скажи?

— Из Швеции.

— Мне сейчас тоже очень плохо, очень… Но я не уеду! Никуда, ни с кем я отсюда не уеду.

Глеб посмотрел на нее, промолчал.

— Нет, правда! У меня ведь мама больная здесь. И Гера так любит меня…

Жанка повернулась под пледом, постаралась приподняться еще выше на подушке.

— Что ты там говорил, на кухне? Про Маришку. Повтори. Бабки шептались, думали, что я сплю… Что такое странное случилось тогда с Маришкой?

«Черт возьми, как это все зря! Зачем это сегодня?! Как не хочется сейчас ничего ей объяснять…»

Он вдохнул незаметно поглубже, выдохнул, чтобы нечаянно в разговоре не запнуться. Начал уже уверенно:

— Маришку убили. Случайно конечно. Тот, кто это сделал… он хотел, чтобы кто-то из мужиков у костра или, может, чтобы они все вместе умерли. И еще он очень хотел, чтобы они были убиты деньгами. Этот человек хотел, чтобы было именно так.

Жанка опустила голову:

— Значит, кто-то из наших.

И опять внезапно закричала, как там за столом:

— Я убью его, гада! Я, я… Какой же он дурак! Дурак несчастный…

Позже, когда Глеб уходил из ее комнаты, Жанка, до самых глаз заботливо укрытая пледом, продолжала бормотать:

— Уеду в Москву, уеду, не хочу здесь, с этими… Ты, пожалуйста, не говори никому ничего больше такого, ладно, Глебушка?

Пятница. 17.30.

Поминки

В подъезде пьяный Азбель продолжал что-то втолковывать большому и невозмутимому Данилову. Когда капитан Глеб подошел к ним и встал у самого окна на ветерке, к нему повернулся Герман.

— Ну?

— Нормально, засыпает. Самое главное, ты проследи, чтобы до вечера к ней никто зря не совался. Может, пора разогнать всех гостей, а?

Данилов пожевал губами:

— Дерьмо вопрос! Сейчас вот курнем немного, я с мамашей перебазарю, пусть командует этим дармоедам на выход.

Знакомо и очень тихо зажужжал в кармане пиджака телефон.

Глеб посмотрел, обернулся и подмигнул Азбелю.

— Да. Я. Привет!

В трубке радостно зазвенел голос Назара:

— Здорово, мореплаватель! Мы тут с Людмилой не смогли сегодня прийти, вроде как дела неожиданные семейные образовались. Сейчас она здесь… Да-а, рядом, передает тебе большой привет… Слушай, давай завтра подъезжай с утречка ко мне на яхту, посмотришь мою красавицу, выйдем на воду, веревки потягаем, порыбачим по случаю, а потом к нам домой мотанемся — ушицы хлебанем, водочкой немного побалуемся, а? И поговорить бы надо, вопрос серьезный есть… Людмила ждет тебя, говорит, что очень. А? Заметано?

Придавливая окурок в жестяной банке, висящей на перилах, Данилов со снисхождением посмотрел на Глеба.

— Чего там у Назара не срослось сегодня-то? Побрезговал, что ли, прийти к нам? И в тот раз Людка девчонку свою на костер не пустила, сегодня сами вообще не пришли… Игнорируют, что ли? Че он от тебя-то хочет?

— Пригласил завтра с утра на рыбалку на его линкоре сходить, а потом еще и к ним в гости. Пошли вместе.

Данилов сморщился:

— Нет, я завтра на весь день в магазин засяду, там дел по бизнесу накопилось по самое горло. А ты чего, не нарыбачился еще там, у себя в океанах-то? Оно тебе надо?

Откуда-то снизу и сбоку между ними появилась физиономия Марека.

— А чего такого-то?! Я вот завтра с вами тоже обязательно на яхте пойду! И побазарю с Вадькой там по всем нашим с ним темам фактически! Понимаешь, Глеб, и ты своими глазами посмотришь, сам убедишься, чего он там гонит, как планирует дела-то свои… Так, что ли?!

Пятница. 17.37.

Поминки

— И куда это ты без меня-то собрался, солнце мое?!

Плавно подошедшая Галина потрепала редкие кудри Марека.

— Галочка, Галочка, у нас здесь все нормально! Я завтра все проблемы решу, все практически… с Вадиком встречусь, с Глебом вот тоже… Мы все, нас будет трое, мы идем на яхте ловить карася, серебристого, я знаю, где он, где его под берегом много, у меня все будет тип-топ, клев как по заказу…

Он суетно обернулся к Глебу:

— Едем ведь утром, так? Мы с Вадиком, Галочка, сделаем завтра вещь…

— Ты уедешь завтра на рыбалку?! Ой, как замечательно! Только умоляю вас, Глеб, следите внимательно за Марком, он у нас всегда такой неосторожный на воде, просто ужас! Хорошо?

— А вы, Герман, — Галина кокетливо улыбнулась Данилову, — вы не должны сопротивляться, если я заберу завтра Жанну к себе. Ей обязательно нужно сменить обстановку, отойти душой от всего этого кошмара. Мы посидим у нас, попьем чайку, посплетничаем. Отдохнем от мужей, опять же, от вас, то есть…

Галина снова загадочно взмахнула ресницами.

— Ну как? Вы же не против моего предложения?

Данилов поощрительно кивнул.

— Не вопрос.

— Да, кстати, — Глеб Никитин взял его за пуговицу пиджака. — Заодно потрудись немного и на мой интерес, уважаемый. Ты завтра во второй половине дня будешь еще у себя в магазине? Я бы заглянут к тебе, а то партнер тут один звонил, хочет какой-то факс срочный лично мне передать, ты как?

Данилов еще раз кивнул, солидно махнул рукой в пространство.

— Я же сказал — нет проблем.

БОЛЬ

…Темный летний вечер. Большой костер. Не жарко, но очень светло от сильного огня.

Девочка-цыганка танцует в одиночестве у вечернего костра, вокруг сидят черные старухи, курят, много гортанно кричат друг на друга, …цветная одежда, красные всполохи…

Маленькая цыганка медленно, почти монотонно кружится, одинаково плавными движениями подставляя к огню с разных сторон юное блестящее личико… Украшений на ней вроде нет, не видно ни сережек, ни браслетов… Только сверкает на тоненькой шее монисто из мелких монеток, по которым стекает на светлую одежду быстрая темная кровь…

Внезапно у огня становится очень душно, страшно смотреть на танцующую девочку, но оторвать взгляд от ее монисто невозможно… Огромный костер взлетает вверх вместе с искрами, с черными головешками. Старухи визгливо кричат, мелькает знакомая тень, нарушившая мирный вечер. Костер… Хочется быстрее вырваться из духоты и дыма, взлететь над землей и никого, никого никогда больше не видеть…

Сначала становится прохладно, по телу проходит озноб, потом — тепло и спокойно…

Пятница 18.05.

Поминки

Мамаша Германа даже не выслушала до конца его робкое предложение о завершении мероприятия, и с полным своим удовольствием наорала на сынишку, чтобы тот не совался в ее хозяйские дела.

— Выдумал еще! А для кого это по-твоему столько всего наготовлено?! Зря, что ли, я весь вечер за плитой-то горбатилась?! На кухне еще целая куча тарелок с холодцом стоит! Не выбрасывать же…

Гостей она разгонять совсем не собиралась, наоборот, предлагала всем присутствующим еще наливать и закусывать.

— Давайте, давайте! Еще по рюмочке за упокой-то!

И в очередной раз оттопыривала мизинчик, лихо выпивая теплую водку.

Ближе к вечеру старички начали требовать песен.

Густым басом чернявый поп выводил «Вот кто-то с горочки спустился»…

Жанка до самого ухода гостей так и не показалась из своей комнаты. Антонина Панасенко не стала своего Виталика дожидаться, уехала домой пораньше с Лидией Николаевной, за которой приехали на машине зять и дочка.

Пятница. 19.46.

Городской парк

Когда за ними ржаво хлопнула дверь подъезда, капитан Глеб предложил:

— Пошли что ли, напрямую? Прогуляемся, я тебя до дому провожу, а потом уж и сам до гостиницы на такси быстренько доберусь. Как тут сейчас у вас, в парке, с неприятностями-то, а?

Вдохнув свежего вечернего воздуха, Виталик залихватски согласился с другом.

— Давай, по центральной-то аллее действительно короче будет. Чего нам с тобой, кабанам, в знакомых зарослях сделается-то? Заглянем сейчас ко мне, супчик из сушеных грибов в духовке, небось, не остыл еще, горяченький!

Сквозь темные, редкие, не зазеленевшие еще в свою полную силу парковые деревья светились дальние заводские корпуса, мигали окна автобусов на проспекте.

Глеб с Виталиком шли, болтая о том о сем, смеялись, вспоминая что-нибудь давнее; про события же, случившиеся в этот день на поминках, старались не вспоминать. Случайно толкались плечами, перепрыгивали вместе частые лужи.

— А зачем ты все это напридумывал-то? Что теперь с нами всеми здесь будет?

Глеб искоса посмотрел на сопевшего рядом Виталика.

— Что будет вообще — пока не знаю. Но то, что на ближайшие два-три дня мне обеспечено зрительское внимание, симпатия и визиты некоторых почитателей моего таланта — это точно. Не бери в голову — прорвемся…

Помолчали. Потом опять стали болтать про все подряд. Виталик спрашивал, интересовался, Глеб понемногу отвечал.

— …В девяносто восьмом мы с ребятами работали по датскому проекту. Я тогда горячился очень, скандалы устраивал постоянно в нашей администрации против того, чтобы они закупали ветряные электростанции, бывшие в употреблении. Ну сам прекрасно понимаешь, оборудование было ужасно древнее, ветряки самых первых моделей, спроектированы были по давно уже устаревшим технологиям. Датский фонд поставлял нам эту рухлядь по гуманитарным программам добрососедства, бесплатно, вроде как бы помощь продвинутого Запада… Ну а наши чиновники рты и поразевали, давай соглашаться на все, что им предлагают.

— А в чем их-то, датчан, интерес был вас обманывать? Они же ведь эти агрегаты не продавали, а как гуманитарку нам передавали, а? Навар-то у них откуда был?

Глеб, увлеченно рассуждая, махнул рукой.

— Да это они так за счет Евросоюза обновляли свой парк ветряных установок современной техникой! А нам хлам сбагривали, да еще и галочки в отчетах ставили, что, мол, гуманитарную и техническую помощь в таких серьезных объемах неразвитой стране оказывают! А наши клерки под эту самую программу чуть ли не каждую неделю в заграничные командировки мотались, за свои продажные экспертные заключения деньги от капиталистов немалые получали.

— И что, победил ты тогда этих негодяев?

— A-а, не знаю… Сначала в Москве вроде как заинтересовались, застопорили эту смешную деятельность, потом, знаю, опять что-то зашевелилось с покупкой этой рухляди. Наверно, западники нашим местным чиновникам очередные взятки сунули… Чего ты, Виталь?

Панасенко молча затеребил спутника за рукав:

— Смотри, вроде пьяные какие-то за нами идут… Может, пойдем быстрее, а?

— Ну, бежать-то нам с тобой вроде как не к лицу — мы же совсем недавно героическими мужчинами себя считали…

Капитан Глеб огляделся по сторонам.

— Да, ты прав, эти юноши от даниловского подъезда за нами прямиком следуют. Думаю, что именно в этом мрачном месте они и должны объяснить нам, почему так быстро идут наперерез и насколько эта встреча случайна.

Виталик обреченно прошептал:

— Дак они же здоровей тебя, Глебка… Елы-палы, а дома-то у меня супчик стынет…

До центральной аллеи было уже недалеко. Желтые фонари освещали и асфальт под ногами, и лица подошедших молодых парней. Один из них, высокий, плотный, с широкими плечами, с хорошим мужским животиком, был одет во все кожаное, с блестящими цепями поверх одежды; второй — жилистый, тонкий, с нехорошими глубокими глазами, казался младше напарника, держался чуть в стороне от него.

Глеб придержал за плечо Виталика. Они остановились.

— Ну?

— Ты, козел, не нукай здесь больно-то! Чего тут без разрешения шляетесь, воздух портите?! Это наш парк, за прогулки здесь нужно платить. Все нам платят и вы будете! Понял, ты, рожа неместная, понаехали тут всякие?! А ты, пузатый, че молчишь, бабки давай гони! Быстро, я сказал!

Глеб Никитин отодвинул Виталика назад, за себя.

— Малыш, а ты уверен, что этот парк твой?

— Заткнись, слышь, ты, урод!

— Невежливо. Давненько ли этот парк стал вашим, товарищи юные богатыри? Лет пятнадцать — шестнадцать назад, когда, небось, мамаши вас двоих первый раз вывезли сюда в колясочках воздухом подышать, а?

Плотный заревел, выпучив глаза.

— Че-то я тебя не догоняю, папаша! Че ты гонишь, оборзел что ли?!

Еще не закончив кричать, он мощно размахнулся. Глеб мягко присел под его руку, сильно и коротко ударил азартного паренька кулаком в пах. Тот, урча и задыхаясь, опустился на колени.

— Панса, держи этого юношу, не давай ему вставать!

Заметив, что второй нападающий пытается угрожающе махать пивной бутылкой, капитан Глеб двинулся к нему.

— Ты, милок, лучше вылей свою жижу на землю, допить-то ее всяк уже не успеешь. Та-ак, а теперь бери бутылку за горлышко и об заборчик ее! Во-от! Ах ты, жалость какая — розочка-то у тебя в этот раз не получилась…

Молчаливый бросил осколки бутылки в сторону, незаметно подошел к Глебу и тренированно ударил его ногой в плечо.

— Понял — не дурак. Жаль, приятель, что ты мне пиджачок концертный немного испачкал, — Глеб оперся спиной о дерево, поднимаясь.

Отвлекая внимание противника на свои согнутые в стойке руки, он резко прыгнул к нему и одновременно нагнулся. Распрямляясь, в обороте ударил молчаливого ребром тонкого ботинка под колено и одновременно кулаком в живот. Когда Глеб ткнул опускающегося на колени парня правой ладонью в горло и вскользь добавил левой по подбородку, ошеломленный визави со всего размаху упал на спину.

Глеб прижал его к асфальту. В стороне «кожаный» юноша пытался подниматься и, как ему казалось, очень убедительно и громко, но все-таки несколько одышливо, матерился на Виталика.

Глеб Никитин, дурачась, заверещал, обращаясь к сквернослову:

— Не трогай моего ма-альчишку, противный!

— Че, гомик, еще хочешь?!

Плотный злоумышленник злобно ревел, шевелился всей своей тушей, задыхаясь и не в силах полностью выпрямиться.

Виталик, криво размахнувшись, плотным слесарским кулаком сбил его с колен на землю и изумленными черненькими глазками смотрел на свою неожиданную жертву.

— Падлы! Все равно переловим вас всех!..

— Прижми-ка, Виталя, своего горластенького. Садись, садись на него, не стесняйся, сильно все равно не помнешь старшеклассника. И руку ему заломай, как в жутких полицейских фильмах. Та-ак, правильно, назад, назад загибай, со всей пролетарской беспощадностью. Умница! Горжусь!

Молчаливый корчился на земле, надсадно кашляя.

— Ну и бараны же, Виталик, в неурочное время по вашему парку шастают.

— Итак…

Капитан Глеб наклонился ближе к лежащему парню и перевел взгляд на Панасенко:

— Что будем делать с нашей вкусной добычей, а, однополчанин? Самостоятельно мы их наказать не можем, не имеем права по закону, правда ведь?

Виталик кротко согласился:

— Правильно. Мы ж не куклуксклановцы.

— Давай рассуждать. Оставить этих хомячков здесь просто так? Догонят, да еще ведь додумаются позвать на подмогу своих подружек, будут еще долго мешать нам прогуливаться по улицам вечернего города. Или вызвать милицию? Мы с тобой, дружище, нетрезвы, и полночи просидеть в местном неуютном отделении, объясняясь, — это не есть хорошо. Может, зарежем их прямо здесь, оставив бездыханные тела остывать, а сами скроемся в темноте?

Триумфально великодушный Виталик решительно возразил:

— Глебка, это же не наш метод. Не надо…

— Хорошо — убедил. Тогда сбегай рысцой вон до той клумбы, у памятника, оторви проволоку, или чем там, проводом, что ли, она огорожена? Давай, давай, быстро, без вопросов. Я пока посижу вместо тебя на боровке-то.

Виталик крикнул из-под фонаря:

— Глеб, а на клумбе табличка висит! Табличку-то брать?

— Какая еще табличка?

— Желтенькая, пластмассовая, «По газонам не ходить» написано!

— Забирай, будет нашим боевым трофеем. Подаришь Мареку — он ее у себя на личном приусадебном участке пристроит.

— …А сейчас заматывай ручонки твоему дурашке. Та-ак, крест-накрест, проволока мягкая, алюминиевая, сильно его организм не покалечит. Все, классно! Теперь ноженьки ему запутай по этой же схеме…

— Козел, я тебя все равно достану!

Глеб Никитин задумался:

— …И сунь ему, Виталик, его же носок в рот, чтобы не шумел, не портил дивный вечер. С ногами все, закончил?

— Куда он денется из цепких лап деникинской контрразведки!

— Давай теперь я своячка перебинтую. Подай мне, пожалуйста, вон тот кусок проволоки.

Заметив, что Виталик пытается суматошно пнуть одного из лежащих пацанов, Глеб с педагогической укоризной заметил:

— Пошто животинку-то мучаешь?

— А чего он?!..

— Ну, раз уж ты вошел во вкус… Объясняю. Поверженного и пленного противника нужно класть на землю пузиком вниз, в крайнем случае — на бок, чтобы он блевотиной или кровью, произведенными твоими богатырскими ударами, случайно не захлебнулся. И ни в коем случае не трогай его, лежащего, башмаками. Этого не одобряет Женевская конвенция. Садись, перекурим.

Каждый сел на тело своего оппонента.

— Послушай, Виталик, позвони-ка ты в органы… впрочем, — Глеб достал телефон, — лучше я со своего. Тебя в этом городе по номеру могут потом найти и обезвредить.

— Милиция? Дежурный? Товарищ дежурный, тут в парке… Кто мы? Мы — честные граждане. Тут в парке неизвестные хулиганы покушаются на памятник, — капитан Глеб прикрыл трубку рукой, махнул Виталику.

— Как сейчас это сооружение называется?

— Кажется, пионерам-героям…

— Вот-вот, они тут на памятник пионерам-героям напали, какие-то провода у них в руках, наркотики… А мы, товарищ дежурный, просто граждане, рядом проходили… Вы приезжайте скорей, а то они тут такого натворят!

Молчаливого как прорвало. Он заорал сквозь кашель, начал материться и плакать.

— Капрал, не сочти за труд, сними со своего подопечного вторую портянку, загерметизируй и моего оратора. Вот так, хорошо… Чувствую, что в ночном парке наступила заметная тишина. Как сказал бы поэт, стало слышно соловьев.

Глеб улыбнулся.

— Минут семь — десять есть в нашем распоряжении. Нужно убедиться, что охрана правопорядка на сигнал бдительных граждан отреагировала, а то оставлять эти тушки до утренней смены на прохладной земле рискованно.

Он наклонился к мальчишке:

— Ты, конечно, можешь хранить молчание… Понял, извини, начну по-другому. Чего ж ты, болезный, дяденек-то обижать вздумал? Угрожаешь, кричишь на взрослых, как обезьяна: «Вау-у!» Ты по-русски ругаться хоть можешь? Кивни головкой-то, богатырь хренов. Сопли до колен, ботинки свои клоунские еле таскаешь. И куришь много, я этого вообще не одобряю.

— Виталик, а ты заметил, какой нынче хулиган-то упитанный пошел! Раньше, в наши времена, шпана мелкая да костлявая в бедных районах-то проживала. Жирному и подраться неудобно с ними было.

Виталик жадно курил. Очищая прутиком грязь с пиджака, Глеб продолжал беседовать со своим сиденьем:

— Папанька-то твой, небось, окорочками мелким оптом торгует? Или польскими колготками? А ты сам, наверно, числишься среди своих знакомых как патриот земли русской, в свободное от школы время черных штукатуров по улицам, небось, всей компанией гоняете? Правильно, угадал. А знаешь ты хоть, чем мировые народы в главном-то друг от друга отличаются? Думаешь, рельефом земли, на которой они проживают? Или, может, бананами или осьминогами, которые они у себя там, в разных странах, за завтраком лопают, а? Может, косоглазостью или цветом кожи? Не знаешь? То-то же…

Языки у них разные, кретин, вот главное различие! Вот за что веками умные народы сражались — за свой язык! А ты даже одно русское слово на заборе правильно написать не можешь, как тот самый чурка!.. Чем ты тогда от узбека-то своего ненавистного отличаешься, а, патриот?

Сидеть было удобно.

Поплакав, молчаливый попробовал было вывернуться из-под Глеба и стряхнуть его на холодную ночную землю, но, коротко получив еще раз по загривку, опять тихонько захныкал.

— Вот, Виталик, довелось мне тут недавно услыхать, как один негритенок-студент на университетском юбилее стихи Пушкина по-русски читал — аж дух от восхищения захватывало! А когда вот такие, свои, рязанские морды, пытаются прилюдно про Ницше чего-то для них самих непонятное орать — блевать хочется.

— Знаешь, милок, — Глеб Никитин ласково похлопал лежащего парня по тощему заду, — я ведь лучше тебя знаю, что Цой жив, но не могу согласиться, когда ты и твои дружки-недоумки везде на фасадах карябают, что он «жыв»… Тебе, земеля, хоть иногда в башку приходит такая мысль, что твой дед на Рейхстаге писал грамотней, чем ты сейчас на заборе?

У моей матушки, Виталь, а ей-то уже за семьдесят будет, почерк до сих пор такой ясный, что когда читаю ее письма, знаю вроде, что на бумаге написано про именины кого-то из родни, а перед глазами все равно как строчки: «На холмах Грузии лежит ночная тьма…»

Виталик бросил огонек сигареты в кусты.

— И у меня ведь дядька Женька родной был, в Песочном, помнишь, жил, скотником работал. Так он «Евгения Онегина» под портвейн так дубасил наизусть, что мы пацанятами только его в гостях-то в деревне и слушались…

— Правильно, дружище! А эти вот, народные мстители, и книжек не читают, и взрослых не слушают. Ну и молодежь нынче пошла, тьфу! Даже драться как следует не умеют! И ведь все это происходит из-за повальной неграмотности и нелюбознательности. Нас-то в свое время основам махаловки учили даже классики. «Упор на левую ногу, правая напряжена и чуть согнута. Удар не только рукой, но и всем телом, снизу вверх, под подбородок». Как же был прав славный матрос Жухрай!

— Не-е, Глебка, ты чего-то не про то говоришь. Разве можно с этими гаденышами только книжками обходиться?! С монтировкой нужно ходить вечерами по нашему парку, вот! Это ведь ты был с самого своего детства домашним и книжным мальчиком, а эти… эти учатся своим гадостям в подворотнях.

Глеб поерзал, устраиваясь поудобней.

— Докладываю. После внимательного штудирования книги «Как закалялась сталь» мною была так же тщательно изучена другая книжица — «Побывай в Пэррисе и умри». Там уже было не про революционных российских матросов, а про подготовку современных американских спецназовцев. Соответственно, оттуда уже запомнились более жесткие цитаты и, извиняюсь, более садистские приемы.

А потом, после книжек-то этих полезных, случалось в моей жизни всякое интересное по этой теме. В мореходке с товарищами гоняли курсантскими ремнями гражданских хулиганов. И не раз. Бились за справедливость с нехорошими красномордыми мужиками в пивняках. С возрастом география расширялась — в Херсоне, на прекрасном южном пляже, местные ребятишки покушались как-то на святое, старались бить меня исключительно не по лицу, но, как видишь, выстоял, удалось тогда сохранить все ценное, что было на тот момент в моем растущем организме. Потом еще пару раз приходилось вставать вдвоем, втроем против толп мелких азиатов с корейских тунцеловов в барах Санта-Круса и Лас-Пальмаса. Тут уж больше от их нехороших рабочих ножей приходилось уворачиваться, да и не кулаками, а все больше ногами братьев-землян гасить…

Паренек под Глебом застонал и зашевелился.

— Правильно. Критику снизу принимаю. Не все так гладко было в быту у гладиатора. С огромным педагогическим удовольствием вспоминаю до сих пор случай, когда однажды в мореходке меня посадил на задницу один боксер. Нас, щенят-первокурсников, вдвоем против этого кандидата в мастера на ринг для спарринга выпустили. Мы, юные да дерзкие, сразу же приноровились стукать дядьку-третьекурсника по щекам — то один, то другой из нас шлепал его несильно, но обидно, а он смиренно так уворачивался, уворачивался… Видно, тренер в тот раз попросил его не особо жестоким быть с нами. Потом глазки у кандидата как-то нехорошо красным налились, и вот после одного моего особенно смачного удара ему по уху, он что-то быстро сделал правой рукой, я, до сих пор все прекрасно видящий и все слышащий, сначала в густой такой, внезапной тишине медленно-медленно опустился на колени, потом, так же неспеша, сел на свой кормовой отсек. И сидел я на ринге в совершеннейшем счастье, думал, что жизнь хороша, пока наш тренер мокрое полотенце мне на голову не накинул.

— Это к слову, — Глеб сидя чуть подпрыгнул. — Чтобы детишки не подумали, что мы с тобой тут перед ними хвастаемся. Кто доказывает грубо — тот не доказывает ничего. Лучше миром обходиться. Эй, уважаемый, ты еще дышишь? Шевельни, пожалуйста, ластами. Вот и замечательно, он еще с нами.

Так вот, Виталик, как говорил наш знаменитый адмирал, теория без практики мертва, а практика без теории — вредна и бесполезна. Для жизни одинаково нужно и книжки умные читать, и на турнике уметь подтягиваться.

В далеком начале центральной аллеи замигали синие проблесковые огни.

— Оказывается, чтят еще тут у нас в городе память юных пионеров-героев. Ладно, Виталя, вставай, подтащим пацанов к монументу, а то их тут стражи порядка в потемках полночи будут искать.

На прощание капитан Глеб Никитин низко наклонился к испачканной в асфальтовой грязи физиономии толстого паренька:

— А если все-таки милиционеры вас сейчас не подберут, то утром я лично принесу тебе, дружок, завтрак. «Педигри». Для щенков.

На выходе из парка Глеб снял пиджак, повертел его под фонарем.

— Коллега! Предлагаю восстановить кислотно-щелочной баланс и успокоить разбушевавшиеся нервы — у тебя ведь, мой боевой друг, нервы же разбушевались, не так ли? Ты ни за что не уснешь сейчас в своей мирной, безмятежной кроватке, а будешь еще долго ворочаться, переживая подробности нашей славной битвы. Это плохо для нервов и для пищеварения. Где тут у вас есть какая-нибудь ночная забегаловка поприличней?

Виталик с удивленным восхищением смотрел на него:

— Ну ты!.. Ну ты даешь! Где ты всему этому научился-то?!

Капитан Глеб меланхолично и аккуратно продолжал складывать на руке пиджак.

— Чего уставился — я ведь жареную курочку, — он точно передразнил Виталика, — кушаю только у тебя в гостях.

— А какую дома кушаешь, вареную?

— Никакую. Всему лучшему, что на сегодняшний день есть во мне, знаешь, чему я обязан?

— Опять книгам, что ли?

— Нет. Овсянке на завтрак.

— А ты там не забоялся? Ведь здоровые же лбы-то, молодые!

— Да брось, Виталь, мы что, по-твоему, уже пенсионеры ни на что не годные, а? Ты-то вон боец еще о-го-го какой, удар у тебя, как у настоящего панчера!

Виталик озабоченно оглянулся на почти неразличимые парковые деревья:

— Боец-то бойцом, вот ты скоро уедешь, а мне чего делать, если эти на улице где меня встретят? Мне же еще здесь ходить, Антонину со второй смены встречать…

— А ты сбрей бороду — сойдешь за молодого, подростки тебя и не узнают.

В кафе с учетом позднего времени и их испачканной одежды пришлось поклясться, что они «только на пару минут и без претензий».

— Как совсем и не пили, — Виталик рассматривал в меню цену «Хеннесси», который заказывал Глеб.

Спокойно разбираясь с остатками шоколадного мороженого, Глеб Никитин откинулся на спинку стула и продолжил:

— Везде одно и то же, и в газетах, и на телевидении. Даже ты про патриотизм какую-то ахинею постоянно несешь… Все гораздо проще. Постараюсь сейчас объяснить на личном примере, без неприятных политических отклонений.

Перебирался я как-то из одного края Европы на другой, в Германию. Машина была подо мной хорошая, младший партнер той фирмы, ради которой я и катался тогда по многочисленным странам, выделил мне свой спортивный «Мерседес» для достижения скорейшего успеха.

Ехал я, музыку слушал, правила не нарушал. Ночью остановился посреди Польши, в каком-то кабаке на трассе, кофе попить. И странное, просто даже судьбоносное какое-то, совпадение со мной в этот момент случилось! Не поверишь, но рядом, на этой же самой стоянке, встали два автобуса с российскими футбольными фанатами. Земляки ехали в Братиславу на отборочный матч чемпионата мира со словаками. Настроение у мужиков было боевое, большинство из них легло «под пиво» еще на родине, да и с собой у них было немало, так что представить градус их спортивных страстей ты себе, надеюсь, можешь… Мне же хотелось тогда только кофе, маленькую чашечку горячего кофе! Водители их автобусов хотели час-другой подремать, а остальная банда — перекусить поплотней, размяться. Место было приличное, стоянка хорошая. Красивая ночь, у придорожного ресторана только мой «Мерседес» да их автобусы, а внутри за столиками человек восемьдесят футбольных патриотов набралось. Я сел в баре, стараясь не привлекать особого внимания к своей скромной персоне. Шумели ребята тогда в заведении прилично, физиономии у всех были такие радостные, раскрасневшиеся, еще бы — вырвались на такое мероприятие! Пока они еду заказывали, их главари начали разливать. До поры до времени болельщики шумели за столиками как-то отдельно, потом парень один, молодой, не пьяный так чтобы сильно, вскочил на столик, сбросил куртку и — в одной красной майке — повернулся к залу задом. Представляешь, а на спине у него, ну на майке, белыми буквами — текст российского гимна. Я старался вежливо пить свой кофе… Что было потом — запомню на всю жизнь! Почти сотня русских мужиков, здоровенных, чуть поддатых, посреди Европы ночью, встали в рост и со стаканами, кружками сознательно в полный голос, спели весь наш гимн! Сотня глоток, слова российского гимна перед глазами… польская обслуга, официанты, повара, охранники выскочили кучей в зал, восхищенно улыбались и хлопали! Вот тебе, Виталя, и патриотизм на бытовом, так сказать, уровне. А в газетах эту тему можно годами полоскать, да еще и школьников на новые партийные митинги на уздечке таскать — толку меньше, чем то же самое, патриотическое, но от души…

— Ну что, допиваем и по коням?

Заведение затихало. Официант, приютивший их, уже несколько раз со значением поглядывал на капитана Глеба.

— Послушай, а что с Мареком-то происходит? Мне кажется, что у него какие-то неправильные перепады настроения, на людей без особых причин наш рыболов-любитель кидается. Ты ничего за ним не заметил сегодня?

Виталик сопел, тщательно подбирая ложечкой остатки десерта.

— Да, в самом деле, чего-то он не такой совсем стал. Меня вот обещал в мае на рыбалку взять на озера, да как-то по-тихому замылил эту идею. Я звонил ему, ну так не напрягал, конечно, просто напомнил про окуней-то, так он фыркнул, что некогда ему, и так, мол, время у него мало осталось. Не пойму я его, какой-то дерганый он стал последние месяц-два…

Глебка, а почему эти пионеры хотели, чтобы ты убрался из города? Они ведь от самого подъезда за нами шли, правда ведь? И рожей неместной тебя тоже не случайно назвали, а?

— Не паникуй зря, брат Виталик. Наверно, просто мировоззрение у ребят для нашего случая неподходящее. А то, что мы стыкнулись с ними так странно… Ну, это не более чем совпадение, не бери в голову. Супчик, говоришь, у тебя дома уже остыл? Или как?

Виталик подпрыгнул, с грохотом уронил на пол металлический стул и восторженно крутанулся вокруг Глеба:

— Дак я ж его мигом для тебя подогрею! А в воскресенье вместе поедем за пескарями, правда ведь, ага?!

КОШМАР

…Длинная очередь странных людей. Приближаясь, они падают к твоим ногам, валятся, плачут, стонут, отталкивают друг друга… Тупые лица, неопределенные фигуры, неприятный потный запах… Страшно, когда не знаешь, что и делать… Твое голое тело, твои пустые руки… Нет равновесия, жирные люди беспорядочно и сильно толкают тебя, ты сейчас тоже упадешь, навсегда…

Внезапно под руками появляются твердые пачки денег, возникает желание ударить одного из них, самого наглого, с круглыми глазами, упаковкой денег по лицу, разбить ему морду в кровь, забрызгать его же кровью эти деньги и бить всех остальных, похожих, деньгами по их лицам, больно-больно! Чтобы они ревели, протягивали к тебе руки, умоляли, просили…

…Отвращение до рвоты к испачканным в крови деньгам! Эти убожества рвут их из пачек, расхватывают ногтями, ртами, толстыми губами!.. Главное — ни за что не отдавать им те, другие, выстраданные, долгожданные деньги! Никто не посмеет отобрать их! Зубами надо рвать этих уродов, но не отдавать… Что будет потом?.. Наплевать. Все равно.

Суббота. 06.12.

Яхта

С погодой с утра повезло. Редкие упругие облака не мешали раннему солнцу согревать пронзительно синее небо. Ветер дул по реке снизу подходящий, небольшой и ровный.

К лодочному затону капитан Глеб спустился знакомой с детства крутой тропинкой. У ворот яхт-клуба сначала суматошно загавкала чернявая собачонка, потом выползли на ее голос из-под сторожевого вагончика и заскулили несколько разномастных щенков. На собачий лай вышел сторож.

— Че? Кто нужен? Назар? Здесь он, здесь. Пришел сегодня еще затемно. Вон там, слева, там вон, у дальнего причала, видишь две мачты. Деревянная, так она не его, не Назара. Его «Стюардесса» с блестящей мачтой, ну, с люминиевой…

Глеб не успел еще аккуратно расстаться с любопытными щенками, облепившими его ноги, и перешагнуть последнего, самого нахального, как с берега донеслось:

— Гле-еб, братишка, здорово!

Навстречу по песчаной дорожке к нему несся, придерживая очки, длинный худой мужик.

— Держи, сумасшедший!

Слегка размахнувшись, Глеб бросил навстречу Вадиму свою спортивную сумку. Тот с трудом поймал ее и присел.

— Ого!

— Не «ого», а субботний завтрак примерных провинциальных тружеников. На десерт — копченые кусочки акульего мяса. Привет вам, уважаемый яхтсмен, с просторов Тихого океана!

— А чего там у тебя звенит и булькает?

— Твое любимое.

— «Туборг»?! Ну ты даешь, Глеб!

— Герой знал, с кем будет встречаться в родном городе.

— И пиво оттуда же, из-за границы? Как ты допер-то его сюда?!

— Запасы твоего замечательного «Туборга» я нашел в пятницу вечером в киоске на местном автовокзале. Там от него у веселых цыган уже изжога.

От гаража до причала было метров сто.

Вадим шагал торопливо, запинался, путаясь в траве длинными ногами, размахивал свободной от сумки рукой и поминутно поворачивался к Глебу.

— …Охрана в нашем водно-моторном обществе нормальная — все всегда в сохранности. Сторожами местными командует бывший полковник из пожарной охраны, ну, с нашего завода. Классный дядька — и порядок знает, и взносы регулярно с нас выдирает, бомжей разных беспощадно гоняет с территории с собаками, ну и так, по мелочам, чистоту, пожарную безопасность около эллингов поддерживает. Людей тут у нас сейчас немного, гаражей семьдесят всего из старых-то осталось, а новые строятся вверх по реке, ближе к водохранилищу.

— Вот. Смотри, — Вадим остановился, ласково опустил сумку на землю. — Вот моя ласточка. Хвали ее быстрей, пока я тебя не возненавидел.

Маленькая белая лодочка покачивалась на утренней речной зыби.

Привязанная кормой к береговому причалу, яхта гостеприимно раскрыла навстречу им внутренности миниатюрной каюты и трепетала красными «колдунчиками» на вантах.

Паруса Вадим еще не поднимал. Блестевший на корме черно-красный мотор тоже задрал свою длинную ногу в ожидании выхода.

Сразу бросилась в глаза крупная надпись на правом борту: «СТЮАРДЕССА». Такелаж был обтянут вроде толково, белые и синие пропиленовые швартовы вызывали уважение, так как крепления были красивы, правильны и аккуратны.

— Теперь пошли на борт, — Назаров торжественно заулыбался. — Ты ведь у меня первый раз на яхте-то гостишь.

Глеб Никитин присел на досках причала, начал расстегивать свою сумку.

— Погоди немного. Переобуюсь.

— Чего чудишь-то? — Вадим непонимающе нахмурился.

— Извини, привычка. В приличном обществе на палубу таких вот «ласточек» хозяева гостей завсегда в мягких тапочках приглашают.

— Хорошо, что еще не в белых, — смущенный и одновременно довольный таким вниманием продолжал бурчать Назаров. — Ладно, прыгай давай, она не обидится.

— Вот, смотри. Типовая лодка. Проект польский — «Конрад 600». Еще года полтора тому назад заценил я ее в Гданьске. Уже заканчивал гонять машины, последней ходкой и притащил ее в Россию на трейлере. Взял у поляка ее за бесценок, ну, почти конструктором, корпус был только тогда у него готов, паруса пошиты да мачта уже была собрана-разобрана. Все остальное потом сам делал. Рулевое сам навешивал, такелаж ставил, ну, мочки там всякие заказывал на заводе по своему вкусу, карабины привозили мне пацаны из Германии, веревки покупал, так еще, по мелочи всякое.

— Салон, — Вадим жестом музейного экскурсовода протянул руку. — Всю пластмассу переделывал сам.

— Заметь, красного дерева сюда столько пошло, что пол-Африки без леса осталось. Чего лыбишься-то?! Правду говорю! Смотри-смотри, газовая плитка на две конфорки, на подвесе! В шторм колбасу можно жарить без всякого ущерба для здоровья и гигиены! Шкафчики вот для дождевой одежды, два. Сам конструировал, мужики с завода помогали по осени собирать. Посуды полный набор, одеялко теплое на всякий случай, специи всякие. Давай пиво.

— Что? — Глеб понял просьбу не сразу. — Чего давать-то тебе?

— Пиво, говорю, давай. Бутылки три-четыре, не жалей.

— На, пожалуйста. Зачем три-то сразу?

— Смотри, — гордый собой Назар ловко, одну за одной, воткнул бутылки в специальные держатели у выхода из каюты. — Ну как?! Каков гениальный конструктор Назаров-Туполев-Черепанов! А! Простор, солнце, ветер и мы, не отрываясь от парусов и руля, попиваем на палубе «Туборг»! Класс! Ну, Глеб, скажи, что класс, а?! Ведь правда?!

— Интима ты от меня, приятель, не дождешься, целовать я тебя за трудовые подвиги не стану, но… Горжусь, горжусь сэйлором! Что есть, то есть, ты прямо как Леонардо, не меньше. Открывай-ка по этому случаю по одной. Прямо так, на палубе, как было тобой и предусмотрено! Действительно, Вадик, шикарно!

— Еще вот, глянь… Она у меня не килевая полностью и не швертбот. По нашей речке с килем-то много не находишься, глубина тут не очень, а как у меня сделано, так вообще к любому берегу можно по желанию приткнуться. И шверта в каюте не видно! Класс! Поднял его немного, если помельче, и дуй куда хочешь, безо всякого сомнения!

— Я еще по осени «Меркури» купил, пять сил, нормальный моторчик, бензина ест немного, до водохранилища, если ветер стихнет, без проблем можно добежать. Да и домой спокойней добираться. Я тут чаще с Эмкой путешествую, она это дело любит, всегда со мной просится, если я не с мужиками выхожу, без нетрезвой компании. Вот Людмила как-то сразу лодку не полюбила, не знаю даже и почему, — Вадим сокрушенно пожал плечами, сплюнул за борт. — Наверно потому, что гальюна здесь нет. Мала лодочка, туалетные дела сюда не воткнешь. А когда я с Эмкой на воду выхожу, всегда поближе к берегу держусь. Если что нужно, то я быстро к каким-нибудь кустикам приткнусь, и все у нас с ней в порядке. Вот так.

Капитан Глеб еще раз с удовольствием огляделся по сторонам, ловко подтянулся на руках в проеме каюты.

— А как с семьей, как твоя хозяйка? Людмила тебя не гоняет, что пропадаешь все время на лодке? Со здоровьем-то как?

Очки делали глаза Вадима большими и радостными.

— Здоровье — во! Я этих микробов и вирусов давлю одним усилием воли! А Людмила тебе привет большущий передает, видеть тебя очень хочет, сегодня вечером за ушицей и поболтаете с ней обо всем…

Вадим внезапно поскучнел, что-то вспомнив, потом махнул рукой.

— A-а, ладно, катись оно все… обойдется… Пошли в гараж, сетку по-быстрому переберем, а то мы с тобой так и до вечера не управимся.

— Вот здесь, в гараже, я свою «Сузучку» и оставляю.

Назар привычными движениями накидывал на гвозди, вбитые в распахнутые гаражные двери, неширокую сетку-«китайку». Поплавки на капроновой подборе он аккуратно вешал налево, нижний край сетки, с грузиками, — направо. Сухую траву и водоросли, изредка попадавшиеся в полотнище сети, сбрасывал себе под ноги.

Капитан Глеб развалился у ворот гаража на солнышке, в старом продавленном автобусном кресле.

«Теплынь, холодное пиво, сетка направо, сетка налево, мусор вниз… Замечательно!»

— Ты уж извини, я веревки на яхте не разбирал особо-то. Прошлый раз в дождь пришли с Эмкой с рыбалки, я сетку просто в ящик бросил, не чистил домой мы с ней рванули побыстрее. Она замерзла, уже зубами даже стучала. Но молодец у меня девка растет! Устала, промокла, а ведь не пикнет ни слова, не пожалуется! Вот повезло мне с дочками-то!

— Чего косишься на сетку? Не одобряешь? Ничего, когда ушицу хлебать будешь, еще не раз скажешь, что правильно придумано! Ведь согласись, Глеб, что, кроме поплавочных удочек, предназначенных для удовольствия, на борту всякого промыслового судна должны быть и серьезные рыболовные снасти… Ага?! Вижу, уже соглашаешься! Пр-равильно!

Вадим туго затянул зубами узел на капроновой нитке, откинул полотнище сетки на вытянутые руки, внимательно осмотрел его от верхнего края до нижней подборы.

— Класс! Сейчас выйдем к фарватеру, поглубже, метра на три, поставим сеточку, а сами под моторчиком пошлепаем окуньков! Или, если ветерок зайдет подходящий с залива, под парусом потихоньку порыбачим! Или нет? Ты чего такой задумчивый-то? С речными окушками, что ли, не хочешь связываться? Не узнаю я тебя, не узнаю! Ты отдыхать ко мне приехал или размышлять?! Расслабься!

С широкой улыбкой Вадим посмотрел на Глеба из-под ладошки.

— Слушай, Глеб, а ты себе яхту там, где-нибудь на Канарах, случаем еще не приобрел? Ты ведь в школе-то парусом бредил, мечтал океанскую яхту купить, говорил всем в классе, что обязательно шхуну купишь, большую, за одиннадцать тысяч рублей!

— Да ну, куда уж нам за вами успеть, за береговыми-то олигархами. Это вы тут на яхтах по речкам рассекаете да на мотоциклах по ночам горожан тревожите.

Назаров рассмеялся.

— Опять наш благородный Глеб Никитин не сказал ничего конкретного!

— Язык нужен политику, чтобы скрывать свои мысли.

— Кто эту хренологию придумал, ты, что ли?

— Почти. Талейран.

— Опять двадцать пять! Ни минуты не можешь без своих древних греков.

Глеб восторженно привстал в рваном кресле.

— Слушай, Вадим! Как ты сегодня здорово мне все в тему напоминаешь! Знаешь, как я вам тогда сильно завидовал, в десятом классе-то. Тебе, Поливану, Серому. У вас ведь у всех приемники были, у тебя, кажется, «Океан», да? У Поливанова Юрки — «Маяк» вроде, не помню точно. Как сейчас вижу, как по утрам в школе вы всегда трепались про эту передачу — «Опять двадцать пять», шутки всякие из нее повторяли, а у меня ни приемника, ни магнитофона не было, я ничего никогда такого по радио не слышал, просто терся в вашей компании и поддакивал…

Вадим, не отрываясь от сетей, окинул внимательным взглядом одежду гостя.

— Ремень, у тебя, Глеб, фешенебельный!

— О! Узнаю родное поколение — на одних ценностях воспитаны! Ремешок, как ты правильно заметил, на мне классический. У Маккены в кино такой же был, помнишь, он там этого негодяя на скале подсек под ноги таким вот пояском, с тяжелой пряжкой. Я с пятого класса об этом ремне, между прочим, мечтал. В прошлом году в Роттердаме у какого-то обкуренного голландца выменял на спартаковскую кепку.

— Чем сейчас-то занимаешься? Все также мотаешься по городам и странам?

— Ага. И по континентам тоже.

— Все разговариваешь с людьми за деньги? Как хоть твоя профессия правильно-то называется, а?

Подталкивая травинкой божью коровку по своему плечу, капитан Глеб лениво ответил, не глядя на Вадима:

— Рыболов, когда рыба ловится.

— Слушай, Глеб, а как ты все это знаешь? Ну, там, про свое бизнес-планирование, про лицензирование разное? Ты же ведь штурман дальнего плавания, по образованию-то, так? Потом, знаю, капитанил. После морей-то ты вроде как и не учился ведь особо нигде?

— Учился. Периодически, но не системно. Как говаривал наш пролетарский классик, хватало мне в жизни и других университетов. Вот в процессе практической деятельности я и нахватался всяких знаний, с разным, правда, успехом и эффектом от этого самого… хватания.

Продолжая забавляться с насекомым, Глеб уже внимательней посмотрел на приятеля из-под козырька бейсболки.

— Чего не спрашиваешь, как вчера на поминках-то было?

— А мне без разницы. Нажрались, небось, все, потом песни орали. Правильно, угадал?

— Почти…

Молчать в такой славный солнечный денек было тоже хорошо.

Глеб щурился на мелкую светлую пыль, широкими столбиками подымавшуюся от теплой земли под крышу сарая. Пересилив истому, поглаживая короткий ежик волос, он продолжил.

— Какой-то умник сказал, что все в этой жизни на девяносто процентов дерьмо. Еда, машины, телевизионные передачи, книги, женщины — все… Думаю, я вовремя понял, что для счастья не нужно рвать жилы, пытаясь достичь всего, или иметь эти десять лучших процентов, нужно просто стремиться исключить из своей жизни девять десятых того обыкновенного дерьма, что окружает тебя.

Я не упирался, чтобы получать все то, что желаю. Я всегда добивался права не делать того, чего мне не хочется. Знаешь, Вадик, какой это кайф — иметь возможность в любой момент, по любому случаю, любому человеку сказать: «Нет»!

За последнее время я отказался от всего, чего не хочу делать в принципе, и у меня осталось только то, чем я сейчас занимаюсь. Я не ем той еды, какой мне не хочется, не встречаюсь с теми, кто мне неприятен. Вот и остались у меня: свежий апельсиновый сок, хорошее вино, немного друзей, женщины, умные книги, спорт, иногда — нужная информация по телевизору.

Кстати, вот уже много-много лет у меня нет начальников. Это так замечательно!

Назар с удивлением слушал непривычно разговорчивого Глеба.

— Я перепробовал кучу занятий. Что-то было интересно, но не приносило дохода. Некоторые дела были денежными, но в эти игры одновременно играли и хамы, и преступники, да и так, просто многие обыкновенные люди. Это не по мне. У меня хорошо получается другое.

Кстати, ошибаться в жизни при этом пришлось больше, чем хотелось бы.

Поначалу, после того как пришлось бросить море, был просто цирк. Учился сам, училась одновременно в университете жена. Родился сын. Из-за квартиры пришлось работать кочегаром, сантехником, а также редактором, даже случилось как-то быть маленьким райцентровским депутатом…

— И вообще, товарищ Вадимка, из всего того классического списка, — Глеб сладко потянулся на своем теплом пыльно-уютном лежаке, — мною осталась не освоена только профессия академика.

Однажды весной вылез как-то я из очередного угольного подвала на теплую цветущую улицу и ахнул. Просидеть весь отопительный сезон в пяти подряд кочегарках, вкалывать сутками, с одним выходным в неделю, всю зиму… Зачем?! Подумал: «Нет, Сигизмунд, так не пойдет. Ведь ты можешь в этой жизни гораздо больше, чем твой вечно нетрезвый напарник по кочегарному делу».

В то время, как раз наудачу, встретил я одного знакомого механика, один рейс как-то делали вместе в Юго-Восточную Атлантику. Он еще тогда на промысле по глупости вздумал тонуть, в невод с уловом после обеда шлепнулся, а там, в стае пойманной ставриды, несколько акул в прилове плавало… Не помню всего точно, но почему-то именно мне пришлось в той ситуации вытаскивать его из-за борта. Потом он вовремя из плавсостава в базовый комитет комсомола вторым секретарем переметнулся. Нормальный по молодости парень был, таким, впрочем, и через годы остался.

— Поговорили тогда с ним приятно, вспомнили юность, — Глеб еще глубже надвинул козырек кепки на глаза, Вадим заметил, как он улыбнулся чему-то. — Я рассказал ему о заботах, он — про свои дела, про дочек. Вот этот комсомолец и посоветовал мне не заниматься чепухой, не глотать попусту угольную пыль в количестве, пропорциональном зарплатной ведомости.

С его подачи я и начал более подробно знакомиться с тогдашним диким бизнесом, разговаривать с теми из знакомых, кто успел в девяностые кое-что значительное для себя заработать. Между делом понял, что имею преимущество как раз в том, что у меня нет типовых знаний, что я самоучка, что могу видеть и оценивать на земле то, чего другим людям, специально образованным, вовек под своими ногами даже и не рассмотреть. Охотникам-эвенкам понимание тайги и ее законов дано с детства, а современные пацаны на джипах и в шелковом камуфляже обычно пускают беспомощные сопли в диком лесу.

Видел я, как других экспертов, цивилизованных, годами натаскивают на теорию, приучают думать правильно, как в иностранных учебниках, действовать по шаблону, а настоящей тайги, то есть жизни, эти мальчики-менеджеры так до самой пенсии по-настоящему и не узнают.

Вот так, понемногу, и стали складываться хорошие деловые отношения, мои мысли, знакомства и выводы потихоньку становились нужными для тех, кто имел возможность за них платить.

— Неужто все так гладко? Пришел умный Глеб Никитин и глупые бизнесмены стали отдавать ему свои деньги? Так, что ли?

— Да, сейчас над этим можно смеяться, Вадик. Ты перебирай сеточку-то, перебирай, не останавливайся. А мне много раз было не до смеху в своей бизнесменской жизни, хотя смеяться в конце концов и приходилось. Однажды на заре перестройки я вез в Минск партнерам их часть выручки от нашего совместного бизнеса, примерно тысяч пятьдесят долларов. Дело было зимой. Одевался я в дорогу нарочно попроще: джинсы, свитер, старенькая кожаная куртка и хорошие, правда, потертые, горные ботинки. Деньги, естественно, спрятаны были прочно за пазухой. Ну так вот, ночью в поезде у меня, почти «миллионэра» по тем то временам, украли обувку! Комедия — я на минском перроне, нафаршированный гигантскими деньгами и без башмаков! Вру, конечно, я на земле-то тогда ни минуты босиком не стоял. Проводница, добрая тетка, у кого-то из своей паровозной бригады старые рабочие ботинки нашла. Ну а перед тем, как ехать в офис, на встречу со своими партнерами, я забежал в первый же попавшийся обувной магазин, купил на ноги что-то приличное.

Всякое бывало…

— Ладно, приятель, хорош ностальгировать!

Капитан Глеб пристукнул кулаком по ручке пыльного кресла, вскочил, потянулся, хлопнул Вадима по спине и дурашливым тенорком затянул: «…Бывали дни счастливые — я по три дня не ел. Не то, что хлеба не было, а просто не хотел…»

— Давай-ка помогу тебе чем-нибудь, а то я развалился тут, как народный избранник. Чего делать-то, Вадик, говори. Быстрее на воду выйдем.

— Не, ты трепись, трепись, это ничего, не страшно! Это же для пользы дела — я так внимательнее с сеткой справляюсь. У тебя, Глеб, истории атас какие всегда выходят! Что касаемо быстроты, то все равно нам твоего любимого Азбеляна придется ждать.

Ты вот скажи лучше: ты в поездках, ну, в своих самолетах и поездах, тоже так же балаболишь с попутчиками-то?

— Поездами я уже давно как-то не езжу, а в самолетах всегда кроссворды на время разгадываю. Остальные пассажиры обычно собой заняты, им не до меня, а мне общаться просто так тем более ни с кем не хочется.

— А чего-нибудь интересное, кроме перелетов да переговоров, в жизни-то у тебя бывает?

— Да как сказать… Вот тут на свой день рождения выкроил время, слетал в Москву на концерт Маккартни на Красной площади. Вроде как небольшой юбилей у меня был, плюнул на все эти официозы, венки, подарки и прочее, взял да и улетел… Сбылась одна из детских мечт — помнишь ведь, как все мы в классе хотели тогда увидеть живых «Битлов»! Вот я и увидел. Правда, одного…

— Деньги, что ли, некуда девать?

— Действительно, Вадик, иногда задумываюсь: «А куда же мне деть все мои несметные деньги?» Кошельком до сих пор пользоваться не привык, мешка подходящего тоже все как-то не отыщется. Куда девать-то их, родимых? Ну и рассовываю деньжищи от безысходности по своим многочисленным пустым карманам…

Глеб Никитин захохотал. Глядя на его белозубую улыбку, не смог удержаться от ухмылки и Назар.

— Да ну тебя, дуралея, все ты на свете опошлишь. Ладно, держи уж ящик, помощничек. Так, так, аккуратней подбору опускай, легче будет на воде с сеткой справляться. Ну вот и все, а ты боялась… Пошли ставить паруса.

Суббота 07.24.

Яхта

Тишина пока еще пустынного затона поражала. Утренний ветер не успел в полную силу опуститься на воду и поэтому немного рябил только у дальнего берега.

В камышах стояли, изогнув шеи вопросительным знаком, две серые цапли.

— А чего у тебя кранцы за бортом болтаются? Хорошего боцмана на этой яхте нет, который обматерил бы тебя за эти художества по полной программе! Давай-ка, кстати, я с этими поплавками быстренько разберусь.

Капитан Глеб со знанием дела расположился на корме яхты, вытащил из-за борта на палубу бело-голубой пластмассовый шар и с удовольствием, напевая что-то себе под нос, принялся распутывать на леерах громоздкие растрепанные узлы.

Назаров молча покосился на его чистые ногти.

За пару минут справившись с первым кранцем, Глеб легко перебежал вдоль борта на нос яхты.

— Давай, давай, шкипер! Не отставай от мужественного юнги!

Из каюты донеслось что-то одобрительное, но не совсем цензурное. В темноте проема блеснули большие очки.

— Дурак ты, что яхту так назвал.

Вадим окончательно высунулся из каюты и хитро прищурился на солнце.

— А чего такого? Красиво ведь — «Стюардесса», мне нравится.

— Тебе нравится, а жену-то зачем дразнить? Она же наверняка догадывается, в честь кого все это.

— Поначалу я хотел назвать лодочку «Божественное благолепие» — так мне здесь хорошо, ну а потом, вот, «Стюардесса»… Тоже здорово. Правда ведь?

Капитан Глеб промолчал, занятый делом.

Вадим невольно засмотрелся на его аккуратные кисти рук, с удивительной силой, легко, без напряжения распутывавшие сухие узлы на давно высохших пыльных веревках.

«Не-ет, не скурвился наш моряк! Этот меня поймет! Должен…»

— Уважаю.

— Чего?

— Да так, не бери в голову… Говорю, что помнишь еще кое-что с моря-то. Не скучаешь по штурманским-то годам?

— Регулярно, примерно раз в пять лет, снится кошмар, что отправляют меня, опытного, красивого мужчину, штурманенком на полгода в дальний рейс. Волны плещутся вроде как за бортом, гудки какие-то пароходные раздаются за дверью… Говорю же, просыпаюсь в поту — сплошной кошмар!

Покопавшись еще пару минут в каюте, Назар выключил свою чудо-плиту и протянул Глебу большую керамическую кружку.

— Держи свой кофе, юнга.

— А ты?

— Руки грязные, я потом.

— Мотоцикл-то мой видел? Хорош, правда?! Я в карты его выиграл. Классно мы тогда с мужиками в наших гаражах поиграли! Я ведь не знаток, в картах считать варианты не умею — скучно, как в школьной алгебре. И шахматы как-то мне тоже не по нутру. Кто лучше запоминает, тот и выигрывает! Тьфу, муть голимая! А вот на интуиции, на блеске глаз выиграть чего-нибудь — это по мне, сущий кайф!

— Много выиграл всего?

— Не-а, пока только мою «Сузучку», на остальное пока не везет. Ты-то в казино не часто балуешь?

— В толпе удовольствия не получаю. Для азарта у меня имеются другие затеи.

— Ну, и польза от твоих затей хоть какая-то есть?

Глеб глянул искоса на Вадима и с улыбкой фыркнул. Поднял чашку на уровень глаз, манерно отставил мизинец и начал говорить с нарочито сказочными интонациями.

— Случай был однажды, работал я в одном городе, так себе, в среднем российском городишке. Поспорили мы как-то на досуге с местными ребятами о том же, о чем и ты меня сейчас пытаешь, ну, на тему реальной отдачи от моих трудов и вообще о полезности умственной работы.

В качестве примера, ну и для смеха, конечно, я сказал им, что действенным словом и мелким делом за пару недель могу значительно сократить в их городке потребление пива. Все будет честно, ни о ком слова плохого не скажу, о пиве тоже ни слова поганого. Те столичные люди, что пригласили меня в этот город по делу, были выходцами из местных, их вокруг все до сих пор уважают, ну и меня, соответственно, тогда не обижали, выслушали внимательно, заинтересовались.

Действие, кстати, происходило в центральном пивбаре этого городка. Спорил я тогда с одним удивительно отважным районным олигархом. Ему показалось невероятным, что можно только усилием мысли, без взрывчатки и бейсбольных бит, пивной рынок так сильно потревожить. Я настаивал на силе разума, он сильно недоверял тогда мне. Ударили по рукам.

Я как раз застрял там на некоторое время, ждал приезда специалистов по главному делу, ну и решил размяться.

— Так вот, представляешь, — Глеб вытер руку о джинсы, медленно отпил глоток дымящегося кофе и мечтательно продолжил, — отыскали по моей просьбе одного шустрого мальчишку, рекламщика местного, из компьютерщиков. Он мне за ночь сделал макет плаката, и он же быстренько договорился с владельцем одного агентства о печати плакатов и об аренде на месяц десяти, вроде, не помню точно, рекламных щитов на главных улочках этого города. Большие щиты были, солидные, шесть метров на три. Отыскался даже один временно незанятый щит двенадцать метров длиной. О нашем споре были в курсе все нужные местные начальники, никто особо не мешался, все шло нормально.

В другую ночь ребятишки, друзья того шустрого компьютерщика, расклеили плакаты на щиты, а утром весь город хохотал, почти как на бесплатных концертах Жванецкого.

— Чего ты там смешного-то понаписал?

— Ничего юмористического. Правду и только правду, как и обещал в самом начале местному народу. Паренек мой, компьютерный гений, понял меня сходу, постарался очень, сделал все как надо. Представь — на щите белый фон, на нем — огромная надпись строгим шрифтом, вроде «Минздрав предупреждает…»: «ПИВО — САМОЕ ЛУЧШЕЕ МОЧЕГОННОЕ СРЕДСТВО». Под надписью — огромная кружка пива с роскошной пеной, а рядом с кружкой — тоже натуральная, цветная, фотография стеклянной майонезной баночки, наполовину заполненной янтарной жидкостью и завязанной сверху бумажкой, вроде как ее кто на анализы медицинские уже приготовил относить…

— Ты такое чудо сделал?! В самом деле?… Голову-то тебе городские пивники не открутили?

— Ну были, конечно, некоторые возмущения со стороны мелкого бизнеса. Всех успокоили, объяснили, что это забава такая временная у них в городе между пацанами происходит. Пару щитов какие-то негодяи тогда краской слегка попачкали, ну и все, в остальном мероприятие проходило без сложных эксцессов и замечаний. Да, забыл, по ходу дела случайно выяснилось, что рекламные щиты в том поселении курировала одна московская фирма, тоже мои хорошие знакомые. Они позвонили мне в этот городок, поинтересовались происходящим, вместе посмеялись немного по поводу моих шалостей.

Уездный город N в первые дни просто гудел. Депутаты пытались чего-то экстренное постановить, местные газетенки — одна коммунистическая и другая, новая, оппозиционная, — резво на явление откликнулись, почти каждый день трудолюбивые корреспонденты делали фотографии моих щитов и сочиняли разные полемические статьи.

Первый практический результат был отмечен в субботу на дискотеке в городском Доме культуры. Местная заведующая обычно активно торговала там пивком перед мероприятиями, не сама, конечно, а через милого зятя. Она первая и прибежала ко мне в истерике: «Прекратите врать, что пиво слабит!» Оказывается, местным школьницам, в основной своей массе здоровым девичьим натурам, вдруг стало почему-то очень неудобно прогуливаться по улицам родного города под моими плакатами, посасывая пивко из баночек.

Резко возникла полемика в местном культурном обществе по поводу острой, почти хронической, нехватки уличных туалетов в том городке. Бомонд вскоре тоже колыхнулся. Дамы среднего возраста целыми коллективами демонстративно начали вспоминать перестроечные ликеры и в ущерб семейным бюджетам публично требовали от своих мужчин мартини вместо привычной «Балтики». Мол, мы не такие…

Чувствовалось, что воспоминания приносят Глебу Никитину явное удовольствие. Он увлекся, наслаждался крепким кофе и жмурился под яркими лучами утреннего солнца.

— …В городской торговле внезапным дефицитом стала кока-кола. Покупатели требовали ее только в красивых баночках и обязательно с крупными надписями «COCA-COLA». Энергетические напитки и соки в мелкой расфасовке за одни выходные стали в том городке модными аксессуарами приличных людей.

Ну, в общем, через полмесяца прислали ко мне депутацию. Мужики взмолились, мол, тебе, шалун, это забава, а нам, предпринимателям, один убыток.

— Ну?

— Чего «ну»? Я ж не зверь — дал отбой баловству.

— Хороша забава! Это же затраты какие! Кучу бабок, небось, угрохал! Сколько ты там потратил на все это безобразие, только честно?

— Не очень много. Эксперимент обошелся мне в шесть тысяч.

— Чего? Рублей?

— Да, шесть тысяч иностранных рублей.

Назар застонал, схватился за голову:

— Охренел! Просто так… Такие деньжищи выбросил! Шесть штук баксов!

Поставив на крышку входного люка кофейную чашку, Глеб продолжил собирать разбросанные по палубе свободные веревки и свертывать их в аккуратные мотки.

— Ну, Вадик, ты бы так не расстраивался. К твоему сведению, я ведь тогда спорил на десять тысяч. Тот провинциал в баре оказался джентльменом.

— Ты выспорил у него десять штук баксов?!

— Не-а, не долларов… Евро.

— A-а, ну, конечно, тогда другое дело… — не успев толком саркастически засмеяться по поводу возможных выспоренных капитаном Глебом рублей, Вадик откашлялся и снова внимательно уткнулся в сложенный парус.

— Говорю же тебе — баловался. Когда я справился со своими делами и уехал из того городка, мои шаловливые плакаты тут же мгновенно сняли. Сейчас, наверно, на этих щитах снова реклама пива висит, не знаю, не интересовался. Кажется, при нашем споре с местными и Жанкин пивной олигарх тоже временно присутствовал, — Глеб любовно осмотрел прибранную палубу и щелчком поднял на лоб согнутый козырек мятой бейсболки.

— Ты-то чего все с Азбелем гавкаешься? Расскажи-ка мне поподробней про эти рыболовные участки. Чего сам по поводу ваших разногласий думаешь? Далеко у вас это зашло?

— Да вообще-то, нам с Мареком все еще можно по-тихому сделать, по-свойски. Мы же и не враждовали последнее время особенно-то.

— Ты ладно, с тобой все ясно. А твои партнеры? Ты что, не понимаешь, что ссоришься со всеми нашими из-за каких-то случайных, едва знакомых тебе мародеров? Марек ведь серьезно считает, что это ты своих автомобильных бандюков специально в эту тему тащишь!

— Да не тащу я их, не так все это!

Когда мы еще машины вместе с ними из Польши гоняли, они и попросили меня над этим вопросом поработать. Ну, сейчас это все, конечно, прошло, у меня с ними уже все почти развязалось, я позавчера к Мареку приехал на эту тему поговорить, правда, кирнул перед этим немного по поводу, а он как с цепи сорвался, вредничал… Ничего, ничего, весна покажет, кто где гадил!

Глеб Никитин мрачно наставил указательный палец на Вадика.

— Брэйк. Сейчас приедет кучерявый — все и выясните. До конца. Я у вас буду рефери на ринге. Учти, лишних вредных движений не допущу.

— Ты так всегда со своими клиентами обходишься?

— Вроде того, — Глеб прищурился. — Не боись, шкипер, прорвемся.

— А чего тут бояться-то! У нас ведь генералы рыдали как дети!

Суббота. 07.50.

Яхта

К дальним гаражам подъехали две машины. Где-то на воде за высокими темными деревьями резко реванул и заурчал мощный подвесной двигатель. Около неказистой яхт-клубовской «дежурки» появились люди.

Назар толкнул Глеба локтем:

— Смотри, смотри!

От шумной компании, как-то совсем неожиданно появившейся у ворот, тихонько отделилась и, не спеша, стала прогуливаться вдоль пустынного причала все ближе и ближе к ним девчонка лет семнадцати. Низкие джинсы и маленький топик под расстегнутой курткой открывали качественно загорелый животик.

— Во дает! Класс! A-а, смотри, смотри, коза какая, походняк какой! Ты с бабами-то как… Знаток? — Назар еще раз по-свойски двинул плечом Глеба.

— Скорее ценитель. Как-то не получалось у меня бежать по жизни с расстегнутой ширинкой.

— Ла-адно, не скромничай! В морской-то жизни много, небось, чего по дамскому направлению позакручивал?! Будет что интересное вспомнить на пенсии? А?

— Будет. Приходилось, и не раз, точить ножи и все такое. Как-то однажды мы со специалистами Госстроя улучшали жизнь одного приморского города… Очень симпатичные были тогда специалисты.

Задумавшись, капитан Глеб насмешливо добавил, рассматривая маленькую желтую кувшинку за бортом:

— Я ведь всегда искал бесконечно красивых…

— Чего их долго искать-то? Наше дело не рожать.

Все так же насмешливо и одновременно настойчиво Глеб продолжил:

— И если кого-то интересуют конкурсы красоты, то меня — нет. Не люблю, когда меня пытаются потчевать суррогатом.

— Ну ты даешь! Прозрел, юноша! Да когда эти конкурсы у нас честными-то были?!

— Не о том я, Вадик. Произошла подмена понятий. В античности женщины были обнажены, сегодня — раздеты. Это не одно и то же. Джинсы на бедрах и ниже — это доступность. Наши юные барышни путают доступность и возможность. Для умного мужика прямая доступность неинтересна. Какой интерес совершать подвиги походя, между делом, проезжая на ишаке через распахнутые крепостные ворота противника?!

Демонстрация возможности — другое дело! Твоя козочка на причале — явно со вкусом. Тщательность ее спецодежды и отдрессированная заранее походка так и говорят: «Эта мягкая полоска животика, возможно, будет расширена и, вполне вероятно, мои джинсы скрывают та-акое! Но для этого, милый мой Назар, нужно сильно постараться, так что пробуй…»

— Вот если осада, штурм, твердь! Тогда — подвиг! Тогда вкус победы! А когда штаны сами спадают с дамы от звука открываемой пивной пробки… — Глеб поморщился. — Это не мое. Это забава тех, кто доедает десерт за старшими.

— И выставление напоказ пупков, дурацкие тату, пирсинг — это тоже игрушки для бедных. Тетеньки хотят казаться загадочными или, по крайней мере, чуть моложе, чем на самом деле; мужчины и пубертатные мальчики стремятся оперативно до вечерней тусовки измениться в лучшую сторону и в глазах своих подружек выглядеть мужественными и дерзкими. Разница в том, что большинство из этой разукрашенной толпы не хочет понимать, что «быть» и «казаться» — совершенно не одинаковые слова.

Представь себе, что пройдет всего лишь немного времени, и тысячи жирных пожилых тушек с безобразными выцветшими татуировками будут лежать на пляжах, в больницах и в вытрезвителях нашей страны…

Не все же окружающие нас женщины через десять-пятнадцать лет останутся стройными, очаровательными и легкомысленными. Кто-то из них превратится в примерную мамашу, в труженицу, ну в депутата Госдумы вполне может быть…

Как тебе такая картинка: горячие щи, бигуди, сериал, а на потном целлюлитном плече — красная ящерица, вместе со своей хозяйкой тоже значительно пополневшая за прошедшие годы, или жирная бабочка на щиколотке среди варикозных вен. У подавляющего большинства из этих теток не будет возможности или желания следить за собой, сводить вышедшие из моды рисунки, дурацкие в их возрасте надписи на животах и лодыжках… Им будет уже все равно. А каково же при этом будет нам? Брр! Жуткая картина! Давай-ка лучше про политику!

— И то правда.

Решительно отвернувшись от причала, Назар начал суетливо прикуривать. Береговой ветерок, не очень сильный, в тени высоких тополей все же мешал ему быстро справиться с сигаретой. Назар закашлялся и окончательно спрятал лицо в поднятом вороте куртки. Так же внезапно, как и перед этим замолчал, он начал говорить.

— Мы же с Жанкой-то прочно завязались, когда я еще с Теркой вместе машины гонял. Она тогда из Москвы приехала, вся такая из себя была, пальцы гнула, деньги там шальные видела, а здесь-то что?

Она ведь привыкла там, в Москве-то своей, что все у нее есть, что о заработках думать не надо, в компаниях навороченных общалась с артистами, с дизайнерами всякими, а я-то для нее чего — особого капитала нет, семья опять же, Людка все время нотациями надоедает… Своих детей мне и без того хватает, воспитываю их, обеспечиваю, вот старшую в институт летом отправляю, в Смоленск.

А Жанка-то по инерции, по-богатому, примчалась сюда из Москвы с дитем, вот и прислонилась от безысходности к Данилову, у него родичи ведь обеспеченные, в городе-то их все знают. Так вот они тогда скоренько и поженились. Тихо, спокойно живет наша рыжая со своим Германом, магазин их одежный сама на ноги поставила, в дочке души не чает… ну все время не чаяла.

Это потом ей уже не по себе стало. Данилов-то субъект такой! Повыпендриваться перед такими же, как он, всегда готов, похвастаться в компании — это за милую душу, а как работать — не-ет, это не про него! Мамаша его ведьма тоже, сам знаешь… Ну мы с Жанкой как-то и поговорили на эту тему, вспомнили кое-что. Так вот и законтачило у нас понемногу.

Ты ведь, небось, не забыл, как в школе-то к ней в музыкалку мы с тобой бегали, встречали ее после занятий, в снегу валяли, а? А как с девятого этажа сосульку на их музыкальный автобус сбросили? А?! Это потом уже Людмила к нашей компашке присоседилась, сестренку свою она тоже, помнишь, все на гулянки с нами таскала.

— А чего! — Вадим зло бросил окурок за борт. — Будет она мне еще указывать, как яхту мою называть! Ну встречались мы с Жанкой здесь частенько по лету-то, а как холодно стало, так к Серому пару раз в гости ездили. Он хоть и обормот, но никогда не трепался лишку-то, ничего такого про нас никому, н-нет! Я у него на даче свои шмотки с яхты оставлял на зиму на хранение, дома-то у нас и так не развернешься, да и чистоту в квартире неохота рушить всеми своими припасами да веревками, а у него чердак целый пустует, да и комната задняя свободная. Не обеднеет, небось, что мои вещи у него немного полежат, а то все жалуется, клянчит.

— Серый-то как? Все так же с вами держится?

— Да ну его! Приходил как-то по зиме ко мне в мастерскую. Денег просил. Тогда еще Герка подъехал ко мне с каким-то знакомым кренделем, с депутатом вроде, не знаю… Машину по блату переобуть этому корешу нужно было побыстрее.

А Серый у двери стоит, сопли на рукав капают, умора! Ведь взрослый мужик, а так опустился! Мы с Теркой тогда еще сильно посмеялись. Говорим: «Это же копейки, не деньги, чего тут мелочиться! Заработай сам». Он стоит, синий весь, жмется в углу. Данилов-то ему тогда так прямо в лицо и сказал: «Тебе, Серега, денег давать — как в унитаз их бросать. Не отдашь ведь никогда — верняк». А так, по жизни-то, Серый — нормальный мужик, если бы еще не выдумывал разных проектов своих идиотских, все у него тип-топ было бы…

В каюте загудел телефон.

— Твой?

— Нет, мой жужжит не так мерзко.

Вадим согнулся и нырнул в глубину каюты.

— Ого! Не поверишь — сам пан Азбель ко мне на связь пожаловал! Ага… да… чего ты, бросай свой драндулет, потом починим, приезжай сюда на такси, мы тебя давно уже ждем. Какой дождь?! В городе? Прогноз? Какое «Авторадио?!» Нормальная у нас в яхт-клубе погода, Глеб тут вот кофе на солнышке трескает! Ну, смотри сам… Пока.

— Марек говорит, что не может приехать, машина вроде как у него сломалась, — Вадим засмеялся. — Голосок какой-то у него сегодня гнусненький, чувствую, чего-то недоговаривает наш кореш. Отмазывается, что вроде как еще по радио дождь на после обеда обещают. Чего-то он мутит, поверь мне, неспроста он сегодня не приехал! Он же ведь как крыска — всегда все неприятности за два дня вокруг чует. Сам такой весь добрый из себя, внимательный! Спрашивает, скоро ли мы выходим, желает успешного плавания! Тот еще куркуль сионистский…

— Ладно, ясно — кучерявого не будет, зря ждали. Давай мотор ставить. А ты, Глеб, случаем, не куркуль?

— Не-а. Я трачу деньги невнимательно.

— Ну ты загнул! Ты же не все можешь себе позволить, чего хочешь, да? А если бабки немереные на чего-нибудь тебе, например, будут нужны? А если край как чего вдруг захочется? Ну не можешь же ты «хаммер» себе купить или виллу какую-нибудь, а ведь хочется, небось, а?! Облизываешься, небось, а не можешь!

Капитан Глеб, до этого внимательно подсоединявший бензобак к мотору, исправно закончил работу, оглядел испачканные руки, аккуратно вытер лоб запястьем, прищурился на Назара из-под козырька и негромко произнес:

— Ошибаешься, дорогой, ошибаешься…

Не ожидая ответа, наклонился за борт, ополоснул руки в воде, брызнул немного себе на лицо и тщательно вытерся носовым платком.

— Ну, чего примолк, шкипер? Командуй на выход. Или, послушай, плесни-ка лучше мне еще кофейку на дорожку, можно?

Заодно расскажи мне, как там у вас с костром-то тогда все произошло.

Вадик ответил из каюты не сразу. Потом, не выходя на палубу, протянул кружку Глебу:

— Держи, наркоманствуй… А чего ты про взрыв-то надумал разговаривать?

— Любопытные мысли мне в голову в последнее время приходят. Спать мешают, тревожат. Вот ты и успокой меня, расскажи чего-нибудь хорошее, не стесняйся.

Назаров оперся плечом о каютную стойку.

— Ну, чего… Приехали мы тогда вместе с Мареком. Нет, постой, он первый, с самого утра подъехал, жерлицы хотел поставить в затоне, правильно! Я мясо привез… Точно! Он обещал, что дрова приготовит и запалит уже. Но Марек и правда тогда дождался меня, встретил, все нормально было.

Я в ту пятницу наказал своим посмотреть у меня зажигание. А они забухали перед этим, день рождения вроде как у моего электрика, Эдика, был, что ли, не знаю. Короче, не сделали они тогда мне ничего, приехал я на реку и сразу же полез под капот. Расстроился еще немного по этому поводу, что не пикник получается у меня в законный выходной, а опять с машиной приходится возиться.

Потом Герман позвонил, сказал… да, что управился со всеми делами быстрее, чем думал, и что уже подъезжает. Кучерявый тогда все нервничал у костра, а после звонка Данилова вообще бросил дрова подкидывать и ушел на реку, рыбачить. Перед этим еще и психанул на меня круто без причины… А, вспомнил почему! Я ему тогда предложил коньячка для здоровья хряпнуть… Потом приехал Данилов. Поверь, Глеб, ну, никто же не знал, что он припрется туда с Маринкой!

Галька Азбелевская с Жанкой где-то в городе вместе тогда потерялись, они должны были за припасами какими-то на рынок заехать, вроде как зеленью затариться, не знаю… Моя-то Людмила не захотела тогда с Жанкой встречаться, придумала для всех, что Эмка приболела, вот она с ней и осталась дома.

— А Серовы были?

— Не. Эта выдра давно уже с нами никуда не ездит.

— Серого одного, без жены, тоже не взяли?

— Буду я еще с ним возиться! Выпьет граммульку, опять сопли начнет распускать… Дак вот, помню еще, что нашел я тогда Эмкины конфеты в бардачке, крикнул Маришке, чтобы она их забрала, она вроде как ответила: «Сейчас, сейчас…», потом грохнуло, ну а потом это все и началось…

Я-то стоял рядом, за кустами. Мне прилично плеснуло землей в рожу-то, бровь разбило. Я упал за машину, прикинул еще тогда: «Не фига себе ребятки разборки на праздники затеяли!» Стопудово, Глеб, я подумал, что кто-то из городского молодняка чего такое замутил там между собой! К девчонке-то я первый тогда подскочил, схватил на руки, поднял. Да чего уж там, поздно было…

Свою машину я после этого почти месяц до ума доводил. Две дырки в дверях были, палец свободно пролезал, пассажирскую менять пришлось, пацан у меня в автосервисе потом вторую дверь долго рихтовал, шпаклевал, ну всякое такое. Вертел он тогда ее, крутил, чего-то все равно внутри дребезжало. Когда он разобрал полностью дверь-то, еще вытащил из нее десять копеек. Откуда — никто не знает.

— Ну вот вроде как и все, — Назаров уставился через очки вниз, потер носком башмака какое-то неясное пятнышко на палубе.

Глеб мягко посмотрел на Вадима:

— Знаешь, Панас вздумал тут меня позавчера своими деликатесами откармливать, посидели с ним, повспоминали разное школьное. Чего только же с нами тогда не было! Магний воровали, в отходах на заводской свалке куски титана находили. Помнишь, ты еще главный у нас был по карбиду, доставал его где-то у строителей?..

— Ага! — Вадим азартно подхватил тему. — Бомбочку-то магниевую на школьном стадионе вечером тогда грохнули, помнишь?! Чисто сделали! Все по науке — провода, дистанционный взрыватель из лампочки для фонарика, серы со спичек туда накрошили! Наша классная с физичкой в темноте так орали…

Назаров внезапно замолчал.

— Ты это к чему? Да не было у меня в пакете тогда ничего, кроме мусора, понимаешь, ни-че-го! Жанке я уже тыщу раз объяснял, ментам, Мареку… теперь вот ты пристаешь…

Глеб не отрывал от него внимательного взгляда и молчал.

Назар тоскливо махнул рукой.

— Ладно, допрашивай.

— …Когда я собирался на пикник-то этот несчастный, думал бумажки ненужные из конторы своей сжечь. Стол личный рабочий специально почистил перед выходными. Билеты старые командировочные, ну те, что по отчетам не прошли, валялись уже давно, договоры с печатями старые, ненужные, тоже с подписями разные бумаги. Ну понимаешь, чтобы не выбрасывать это все на помойку, всякое ведь бывает… А так, думал — сожгу и все, голова не болит. Скрепки, кнопки случайные высыпал в пакет, может, мелочь какая в ящике завалялась — не знаю, вряд ли… Кружку мою любимую пивную, которую мы из Мыркинских бань перед выпускным сперли, помнишь? Разбил я ее нечаянно за день до этого, тоже в том пакете выбросил.

— А кружка пивная чего у тебя на столе делала?

— Чай я из нее в офисе всегда пил, привычка у меня такая, да и для понтов интересно было.

— Банку из-под кофе ты тоже тогда выкидывал?

— Не, ты же знаешь, я кофе не пью, не привык. Бухгалтерши мои растворимый глушат для похудания вместо обеда, но они сами всегда заставляют уборщицу выносить из своей комнаты мусор. Вечером обычно.

Я потом перед Жанкой на колени вставал, объяснял, что не виноват. Та ревет, плачет, смотрит на меня, как на пустое место… Чего я, совсем больной, что ли?! Я все свои бумаги под дрова высыпал, а осколки от кружки в яму для мусора специально отнес, ну ты же знаешь, за кусты, за бузину, подальше. Менты смотрели там, проверяли — все так и есть…

— Ладно, хорош разбираться! Так у нас вся рыбалка накроется. Поехали понемногу, — Назаров сердито дернул пусковой шнур мотора. Под кормой яхты забурлила темная вода.

Осока, еще пока невысокая из-за холодов, ровными грядками пригибалась под ветром на дальнем берегу. За бортом плыл неспешный речной мусор, блестели в воде бутылки, банки и разноцветная пластиковая мелочь.

Молчаливый и сосредоточенный Вадим смотрел то на близкие камыши, то вперед, между Глебом и мачтой, хмурился, стараясь точно удерживать яхту в мелком прибрежном фарватере.

С берега, из-за кустов, кто-то, неразличимый для Глеба, крикнул.

— Вадик, привет! Как оно ничего-то, а?

Назаров отмахнулся в сторону эллингов.

— Привет, Толян! Все нормально.

Медленно, метрах в десяти продвинулся вдоль борта сколоченный из грубых досок насест, на котором сидел с удочкой старичок в выцветшем брезентовом плаще.

— Здорово, Федорыч! Бросай ты это грязное дело, пошли поплаваем!

Пенсионер задорно отозвался:

— Здоровей видали и то не боялись! Привет, Вадимка! Ты надолго на воду-то? На все выходные?

— Да нет, до вечера только похожу, друг вот ко мне в гости из-за границы приехал!

Толстый мужик в замасленном комбинезоне и в болотных сапогах зычно прогудел от ворот своего гаража:

— О-го-го, Назар! Опять на блуд пошел?!

Старые, ухоженные, за многие годы расстроившиеся вдоль воды эллинги заканчивались. Завоняло от близкой береговой свалки. В мусорном контейнере у крайнего гаража рылась неопрятная красномордая баба, держа большую клетчатую сумку одной рукой и зубами.

Все еще стараясь не глядеть на Глеба, Вадим коротко пояснил:

— Тонька-«Тральщик». Посуду здесь пустую собирает.

Яхта проходила мимо недавно построенных эллингов, разнокалиберных сарайчиков у самой воды, за первым рядом невысоких построек проглядывала цветная куча автомобильного хлама. В красных, зеленых, синих остатках кузовов блестели хром и никель вперемешку с яркой ржавчиной.

— Вадик, а что, бандюки местные по-прежнему здесь машины раздевают?

— Да, балуют еще охламоны, курочат вон там, в леске, ворованные тачки. Кузова топят справа, вон видишь, в болоте, а здесь тусуются, пьют, продают краденые запчасти…

Суббота. 08.35.

Яхта

Они протягивались по узкой протоке от эллингов к реке, держась узкого фарватерного пути; капитан Глеб стоял в проеме каюты, Назаров, сидя на корме, продолжал рулить моторчиком, оставляя между бортом и левым берегом все те же пять-семь метров не очень чистой воды.

Длинные, светлые, но уже редковатые волосы Назара мягко шевелились на ветерке. Еще до отхода он накинул на себя джинсовую куртку, но все равно поеживался, поминутно обтягивая под курткой майку с нарисованным гитаристом.

Глеб спустился в каюту и беззаботно оттуда крикнул, запрокинув голову:

— Ты кофе будешь?

— Да нет же, говорю тебе, — не пью я этой заразы, мне чайку лучше горячего и побольше, ты же знаешь — я водохлеб. На здоровье твой кофе влияет отрицательно.

— Женщины этого города не думают, что на твое здоровье что-то может повлиять…

Наверху Вадим, откинувшись на поручень, счастливо захохотал:

— Слушай, Глеб, а чего тебя Гудвином-то прозвали, а?

Глеб Никитин облегченно вздохнул, улыбаясь собственным мыслям, отыскал на полочке сахар и взялся за кружку.

Совсем близко грохнул ружейный выстрел.

«Че-е-его?!»

Утиная охота в это время года в здешних краях была невозможна. Да и голос Вадима, опять донесшийся с палубы, был уже тяжел и прерывист.

— Глеб… Возьми там, под диваном!.. Быстрей, давай…

Яхта вильнула, на малом ходу мягко приткнулась к травяному берегу и замерла.

На стекло бокового иллюминатора снаружи хлынул поток близких камышей, а за ними, в ивняке, Глеб, поднимаясь с пола каюты из лужи разлившегося чая, успел увидеть фигуру в камуфляже. Человек неловко убегал.

В проем каюты начал медленно падать Вадим. На правом плече, на рукаве и под воротом его светлой джинсовой куртки расплывалось темно-красное пятно. Вадим попытался схватиться за кромку люка, задержаться, но не успел сжать слабые пальцы, мягко упал вниз по ступенькам сначала на колени, а потом уже ударился о пол головой.

— Рули сам. Я, я… Герка, наверно, за Жанку… Все-таки решился…

ЖЕЛАНИЕ

Очень звонко, пронзительно играет гармошка. Глухой топот, гул, пьяные женские взвизги, вокруг много разных людей… Свадьба, какое-то тесное помещение, белое-белое… A-а!.. Это невеста, большая, высокая… Люди бросают к потолку звонкие блестящие деньги… Глаза каждый раз внимательно запоминают те места на крашеных досках, куда падают и закатываются самые крупные монеты.

Это случится, обязательно случится — все будет не так, наступит другая, богатая и счастливая жизнь… Другая жизнь… Обязательно.

…Серебряный доллар на цепочке, на шее, — приятная металлическая тяжесть — прохладная мечта! Темная рука медленно тянется к цепочке… Сколько же эти сволочи будут еще мешаться под ногами… Хорошо бы… Стоит только закрыть глаза — очень большая яхта у чужого пряного берега, стрекочущая темнота тропиков, размытые лица и четкие смокинги, сладкий дым сигар…

Суббота. 13.10.

Особняк

Начинал накрапывать дождик. Делая вид, что рады, они обе почему-то неловко не встречались взглядами.

— Представляешь, я ведь так и знала, что это ты! Как только с поворота увидела впереди такси, так сразу и поняла, что это ты ко мне направляешься! Дождь-то какой захлестал, ужас! А ты чего так долго-то? Ведь вчера же в десять договаривались? Хорошо, что застала меня случайно, не разминулись. Я-то сама с утра срочно выскочила к своей парикмахерше, ты же Альбинку из «Престижа» знаешь? Представляешь, звонит она мне с утра, так, мол, и так, приезжай обязательно, одна клиентка на пол-одиннадцатого отказалась, есть окошко, давай быстрей, не откладывай! Кошмар! Ну, я не стала тебе звонить, думаю, может, спишь еще, ну, всякое такое…

Галина Азбель тараторила, не глядя на Жанну, одновременно закрывала машину и выгружала на землю какие-то большие свертки.

— Ничего, я тоже утром не могла к вам подъехать, только сейчас и освободилась.

Жанна зябко поежилась под зонтиком.

Внимательно осмотрев покупки, Галина с силой хлопнула багажником.

— Интересно, как там у мужиков-то дела? Промокли, небось, уже с самого утра на речке-то? Ну, ладно, бог с ними, пошли скорей в дом, чего тут в лужах-то торчать.

Сигнал подъехавшей машины застал женщин на ступеньках маленького дома.

— О, накаркала! Мой уже примчался! Долго жить будет. Чего это он так рано со своей любимой рыбалки сорвался-то?

Суббота 13.14.

Особняк

Суетливо-радостный Марек даже не стал загонять свой «Патрол» во двор и сразу же бросился через дорогу к Галине.

— Ну что, девчонки, загрустили-то! Знаете, а я ведь сегодня на рыбалку с мужиками как бы и не попал — машина вот некстати сломалась, полдня с ней возился! Галюнь, представляешь, я ведь в город ездил, в автоцентре на Крестовской только вот сейчас мне все и сделали. Ну, это и к лучшему, с мужиками-то нашими что — одна только пьянка, а с вами, девочки, можно и без алкоголя счастливым человеком себя чувствовать! Опять же, к обеду я поспел вовремя, правда, Галюня? Давайте, давайте проходите в дом! Жанна, а ты чего мокнешь? Проходи, проходи, давненько ты у нас не была, посмотришь, как у нас тут с супругой все устраивается! Давайте, быстрей греться и обедать будем!

Не очень активно, неспешно, скорее даже безучастно, Жанна задавала хозяйке вежливые вопросы.

— А где ты эти шторы брала? Ткань-то какая хорошая…

— Помнишь же, я еще перед прошлым Новым годом в Москву моталась? Там на распродаже, в галерее одной мебельной, модной, на Ореховом проспекте, по дешевке два комплекта купила. Ты посмотри только, как тюль этот замечательно к портьерам сиреневым подходит, правда! Мамаша еще в те времена Мареку приданое готовила, сама этим тюлем и попользоваться не успела. Качество-то смотри какое, а! Сейчас такие нигде и не достать уже.

Галина, довольная таким вниманием гостьи, продолжала экскурсию по своим владениям.

Шаркая по паркету большими меховыми тапками, появился Марек. Дожевывая что-то на ходу, он одновременно продолжал телефонный разговор.

— Говорю же, в девять я никак не мог приехать. В сервис ездил. Да! Да! Ну я же Вадику звонил, все подробно объяснил, чтобы вы выходили на воду без меня, у меня сегодня никак не получалось. Чего ты-то нервничаешь? Чего?! Да иди ты!..

Не обращая особого внимания на мужа, Галина с улыбкой повернулась к Жанне.

— Ну что, здесь все я тебе показала, пошли смотреть дальше. Мы теперь уже обедаем только в нашей новой столовой. На кухне храним продукты и готовим… Марк готовит. Что такое, милый? Кто тебе звонил?

Не выпуская из руки надкусанный сухарик, Марек перевел взгляд с Жанки на супругу и растерянно прошептал:

— Это Глеб Никитин. Говорит, что Назара застрелили…

В такси Жанка забилась в уголок на заднем сиденье и молча глотала слезы. Пожилой водитель, приехавший по вызову к дому Азбелей, еще при посадке обратил внимание на зареванную пассажирку и вел машину аккуратно, изредка украдкой посматривая в темноватый салон.

Жанка всхлипнула, наощупь вытащила из сумочки телефон:

— Что с ним, говори?! Ты где сейчас? Ты у него? Кто там еще? Послушай, Глеб! Нет, слушай! В Вадима стрелял Серов! Я знаю, знаю! Этот ублюдок всегда просил у Вадима деньги, он наверняка шантажировал Вадика! Чем, чем… Сам знаешь чем.

— Это он стрелял! Он! — Жанка зашлась в истерике. — Не хочу, ничего не хочу больше слушать!

Сквозь слезы она не заметила, как водитель с еще более тревожным любопытством посмотрел на нее в зеркало заднего вида.

— Прошу тебя, прошу… Глебушка, съезди сейчас к Сергею, а? Прямо сейчас, да. Обещай мне, что поговоришь с ним! Не из-за этого, что ты, нет! Заставь его, чтобы он тебе обещал, ладно?! Только тебя он и послушает, а? Ладно, хорошо? Я с ним еще сама потом разберусь… Сделай все, чтобы он, ради Бога, ничего не вздумал говорить Герке про нас с Вадиком! Что угодно делай, только чтобы этот урод заткнулся навсегда! Если он расскажет Герке, я потеряю последнее, что у меня есть. Ты ведь сделаешь это, Глебушка? Для меня, а?..

Суббота. 15.05.

Магазин

Короткий дневной дождик начал уставать от суетной городской работы. На стеклах встречных машин продолжали оставаться редкие капли, но сумасшествие автомобильных «дворников» уже постепенно заканчивалось. Еще в такси, расплачиваясь с водителем, капитан Глеб Никитин поднял ворот куртки. Неторопливо вышел.

«Ну что же, привет тебе, о магазин стильной одежды «Ла Скала»…»

На крыльце под легким стеклянным навесиком стояла крупная девка с сигаретой во рту. С высоты своего положения она, щурясь сквозь редкие завитушки сигаретного дыма, лениво и оценивающе смотрела на прохожих, не забывая при этом демонстрировать тем существам, кто двигался внизу, что умеет курить элегантно и с удовольствием.

— Хозяин на месте?

Глаза труженицы текстильного фронта стали чуть внимательней.

— А по какому делу?

— Из собеса вот послали, насчет пенсии для любимого дедушки хлопочу… Так здесь Данилов или нет?

— В кабинете сидит. Через зал направо, там красная дверь будет, девочки покажут.

Очередное колечко дыма закрыло задумчивые дамские глаза.

«Вроде деловой… А чо это он за пенсией для своего деда в наш магазин-то приперся?»

Данилов отреагировал на известие о покушении на Вадима как-то уж очень безучастно и коротко.

— Да, реальных косяков Назар успел наворочать…

Еще не остыв от больничной суеты и взвинченный странной телефонной истерикой Жанки, Глеб нетерпеливо хлопнул его по плечу:

— Послушай, я к тебе ненадолго. Людмила сейчас прибегала к Вадику в больницу, вся в слезах, расстроенная, вечером опять навещать его собирается. Просила меня, пока их бабка к ним домой подъедет, чтобы я побыл с их младшей, как-то занял малышку, чтобы не особо горевала по поводу отца… Свожу ее в зверинец, что ли.

Давай я по-быстрому свой факс получу и помчусь к Назаровым.

Данилов шагал по длинному и безоконному коридору уверенно, по-хозяйски, без стука распахивая двери кабинетов.

— Вот, смотри, здесь у меня в бухгалтерии и факс, и комп подключен. Интернет даже тут у моих девчонок есть, если надо.

Стоя в дверном проеме, Герман зычно крикнул через перегородку кабинетика:

— Светлана, у тебя Интернет-то сегодня работает, а?

Хорошенькая светленькая девушка выскочила из-за шкафов.

— Здрасьте…

Хрупкость и миловидность неожиданно возникшего создания, такие контрастные после массивной спины Данилова, заставили капитана Глеба невольно улыбнуться.

— Света, мне сейчас факс должен прийти на ваш номер. Звонить будет замечательная женщина Наталья Павловна. Большая просьба, проследите, чтобы все там было разборчиво, ага? А мы пока с Германом Алексеевичем общее детство вспомним, побеседуем. Договорились?

Глядя только на капитана Глеба, Светлана тоже улыбнулась и опустила глаза…

— Проходи. Располагайся.

Герман широким жестом рук пригласил Глеба в кабинет.

Светлый синтетический ковер на полу немного уравновешивал слепоту двух маленьких, красиво зарешеченных с улицы окон. Большой стол, раскладной глобус, портрет Путина над кожаным креслом, обитым медными гвоздиками, были как у всех и везде. Предметы такие же обычные, как и множество маленьких застекленных рамочек на ближней стене.

Привычно извлекая из глобуса рюмки, Данилов продолжал ворчливо и свысока упрекать Глеба.

— Чего ты с факсом-то вздумал морочиться? Ведь, небось, компьютер с собой всегда таскаешь, принял бы электронкой свои шифровки, что ли?

Глеб улыбнулся:

— В этот раз мне нужно было именно твоим необыкновенным факсом воспользоваться.

— Да ладно уж, все путем, не колотись. Светка как надо сейчас все сделает. Садись вон туда, а я пока лимончик порежу. Ты как насчет коньячку-то, примешь пятьдесят граммов?

— Хоть керосин. После вчерашней рукопашной и сегодняшнего артобстрела я готов пить что угодно, лишь бы быстрей понять, что происходит в этом мире.

— Да садись ты, в натуре! Не стесняйся.

Гладкие, тщательно налакированные и зачесанные назад волосы Данилова бросали блики на портретное стекло президента. Держа беззащитный лимон крупными холеными пальцами, он уверенно полосовал коньячную закуску на выдвижной полочке книжного шкафа.

Натуральный льняной костюм удивительным образом естественно сидел на его статной фигуре.

— Давай-ка. За здоровье Назара.

Отставив мизинец, Герман положил в рот дольку лимона, поморщился:

— Я ж тебе про бизнес-то свой еще ничего не говорил вроде.

Глеб кивнул, невольно соглашаясь.

— Торгую тканями, рабочей одеждой, фурнитурой швейной. Оптом, конечно. Поставщики есть постоянные за границей, партнеры. Так что в этом плане у меня все в порядке.

Поднялся-то я в основном на рабочих перчатках и сапогах резиновых. Таскал их из Бобруйска еще в девяностых, реализовывал здесь, в области, по жилкомхозам, по стройкам разным. Папаша мой, пока еще в силе был, при должности, помогал мою продукцию пристраивать по своим знакомым. А потом, когда я еще и машинами немного занимался, с поляками завязался по тканям-то уже по-взрослому.

Постукивая массивным золотым перстнем по рюмке, Данилов задумчиво и обстоятельно продолжал посвящать собеседника в нюансы своего сложного бизнеса.

— В этом феврале ездил вот в Ченстохов, ну, городок такой на юге Польши, ближе к горам. Там заводы текстильные классные, кореш мой хороший еще с тех времен там живет. Смотался туда на недельку, пару встреч мне мужики устроили, там по-любому на Россию товар гнать готовы. Поговорили нормально, пшеки только одно условие сильно двигали — чтобы объемы одной партии не меньше двадцатифутового контейнера были. А мне без разницы, кредитная линия-то у меня нормальная, сбыт есть и здесь, и в Сибири. Так что в Ченстохове у меня сейчас все на мази.

— Да, еще вот, ты не поверишь! — Данилов со смаком облизнул липкие пальцы. — Мелочевка, ну брызги там разные типа «молний» спиральных, рулонных еще, замки для них, нитки, самый классный навар сейчас дают! Лента корсажная тоже хорошо в сезон идет и карабины пластмассовые.

Наблюдая, как Герман увлекся своим рассказом, Глеб поощрял его восхищенными взглядами, согласно кивал головой, а сам продолжал намечать план дальнейшего и так необходимого ему разговора.

— Послушай, у тебя никого по тюрьмам здесь, в России, знакомых нет? — Данилов с энтузиазмом посмотрел на Глеба.

— Да вроде как-то до сих пор обходилось… А что такое?

— Понимаешь, сейчас тут один левый груз ко мне приходит, ткань тайваньская, знакомые таможенники в своей системе конфискат реализуют. Полиэстер, четырехсотграммовка. Из нее такие чумовые сумки школьные и рюкзаки получаются, во! В августе отлетают по магазинам только так! Прикинь, заказ на шитье в какой-нибудь колонии можно запросто по хорошему блату разместить, а зэкам-то ведь по барабану, что под надзором-то строчить, я тканью бы их обеспечил, фурнитурой, начальнику обещал бы его личный интерес по полной схеме! Тема срастается только в путь! Может, ты подумаешь, Глеб, вспомнишь кого-нибудь по тюрьмам-то? В долю бы ко мне вошел, а?

Взгляд Германа был полон надежды.

— А с хулиганами у тебя как отношения? Не беспокоят?

— Ты про наезды, что ли?

Данилов важно усмехнулся, закинул ногу на ногу:

— Да не щемит меня никто, не беспокойся. У меня и в городе тут все схвачено, и в областной думе кореша есть путевые. С банкиром одним, местным, мы тут года два в бизнесе вась-вась, дела делаем, дай боже!

Задумчиво слушая милое хвастовство Германа, Глеб Никитин решал, как незаметно затянуть беседу и успеть качественно прокачать его по другим более интересным для себя темам.

— А у тебя что за бизнес? Чего крутишь-то, а?

— В свободное от чтения газет время я езжу, встречаюсь, договариваюсь. Отвечаю, если спрашивают. Не торгую, не продаю, не добываю, не обналичиваю, не толкаю, не беру, не даю. Иногда гуляю по берегу моря. Тоже с корыстными целями.

— Ну-у, слушай, чего-то я тебя не вполне догоняю, ты же, говорили, вроде как сильно поднялся в последнее-то время? Что это за бизнес-то такой у тебя смешной, если только гуляешь да трепешься?

— Переговорщик. Вроде так это занятие в бизнес-учебниках называется.

— С террористами, что ли?!

— Ну что ты — мы мирные люди. Как бы тебе попроще… Переговорщик — это одна из специализаций в процессе ведения бизнеса. Кто-то работает исключительно с финансами, другой человек — только с персоналом, третий специалист решает технические задачи, я же… Ну, в общем, чтобы ты понял, так: одной стороне нужен определенный результат сделки, иные же люди хотят достичь немного другого. У первых нет полной информации или каких-то конкретных сведений; вторые, например, хотят убедиться в чем-то, перестраховаться. Если я вижу, что у них вместе должно получиться, берусь поговорить и с теми, и с другими, выкладываю свои резоны, представляю стороны, их интересы, уговариваю…

— И как ты умудряешься все про всех знать? Учился когда-то, что ли?

— Учусь. Мои знания всегда актуальные. Я люблю свежие продукты и информацию, привык, знаешь ли, к такому. Лишнее не храню, выбрасываю.

При этих словах Данилов попробовал было задуматься на полную свою мощность, потрогал еще раз мизинцем густую бровь и, не отрывая взгляда от самого пупка винно-водочного глобуса, тактично начал покряхтывать.

Капитан Глеб встал, несколько раз прошелся за спиной плотно сидящего в кресле Германа. Он знал, что в ожидании подходящего момента говорить нужно было непрерывно и, по возможности, не очень понятно для испытуемого.

Свежая даниловская лысинка, заботливо замаскированная на широкой предпринимательской макушке, выглядела сзади и сверху уныло.

— …Иногда интересно наблюдать за разными специалистами. Особенно за юными, которые пока еще без мозгов, но уже с локтями, и за теми, кто в возрасте и очень трепетно чувствует неизбежную конкуренцию. Все они так похожи… Суетятся друг перед другом, вот, мол, поучиться бы надо, стажировочки как бы случайные у них постоянно образуются, курсы все стремятся посещать различные; вторые, третьи высшие образования получают, в программах каких-то улучшенных рвутся участвовать… А зачем? Я уверен, что только один из сотни этих, так называемых, менеджеров, экспертов или консультантов сможет применить новые знания в жизни, остальные же складируют свои дополнительные дипломы в домашние шкатулки, свидетельства — в папочки, сертификаты — вешают на стенки в своих красивых конторах… Как парную телятину в морозилку запихивают. Когда еще эти знания им пригодятся, если вообще пригодятся… Конечно, кое-что можно будет и через десять лет употреблять, но что это будет за продукт, через десять лет в морозилке-то.

Помнишь, как в советские времена граждане мещанского происхождения дефицитный хрусталь покупали? Вроде бы им фужеров да конфетниц разных особо-то и не надо было, в шкафы и стенки посуда уже не умещалась, а ведь покупали и покупали, в очередях давились, чтобы «было», как у людей и даже немного больше…

Уделяя коньяку больше внимания, чем речам Глеба, Данилов все же посчитал нужным вставить в разговор и свое мудрое слово.

— Ты типа персональный лозунг изобрел «Каждому знанию — свое время», так что ли?

Капитан Глеб тоже поднял рюмку и еще раз ласково улыбнулся грамотному собеседнику.

— Ну, типа этого…

— Давай еще плесну. А ты, вообще, пьешь или как? На переговорах-то там своих, небось, хлещете, дай боже, а?

— На переговорах мы обычно переговариваемся. И достигаем результатов. А вот здесь… Последние два дня постоянно ловлю себя на мысли, что в этом городе только я да дети малые находятся в трезвости.

— Ты надолго в отпуск-то? Поехали сегодня со мной в сауну, я девчонок классных организую, на твою долю тоже кукляша какого-нибудь со сказочными буферами закажем! Восстановишься после всех этих нервотрепок, гарантирую.

Терпение Глеба заканчивалось, но главного он еще так и не услышал.

— Я брезгливый. Пользуюсь только личными банными принадлежностями.

— Х-ха, говори мне еще! Так я тебе и поверю, что ты и в Таиланде ни разу не массажировался, и во Вьетнаме девушек не пробовал! Поехали, чего ты, у меня там одна крошка есть, посмотришь, чего она вытворяет — это же песня!

— У меня сегодня по плану пока только зоопарк.

Данилов вальяжно нажал кнопку внутреннего телефона:

— Ну, чего там, Светлана? Еще не готово? Ладно, ждем.

Да, вот… Чего ты вчера напридумывал там про взрыв-то? Какие-то шпионские варианты, подозрения. Все же просто, разобрались мы как бы вроде с этим геморроем. И вообще, оно тебе надо? Чего ты суешься в дерьмо-то наше, а?

Еле сдерживая бешенство, Глеб внимательно рассматривал на свет коньячную рюмку и молчал.

— Ну, вообще-то, конечно, если там чего смешное дополнительно надыбаешь… Ну, типа узнаешь, откуда взялась там, в костре, эта мина-то… Я поговорил бы в нашем городском управлении, знакомые мужики там у меня есть, быстро бы этому щенку ласты скрутили. Че, прощать такие дела всяким лохам, что ли, в натуре? А я бы тебе денег дал за это, ну за информацию. Тебе же деньги-то всегда за информацию платят, а? Конечно, кому в наше время бабки-то не нужны.

— Наверно, в этом месте, следуя твоей логике, я должен гордо выпрямиться и произнести: «Никогда еще Воробьянинов…». Да пошел ты со своими деньгами.

Коньяк легкими слоями переливался по стенкам бокала капитана Глеба. Плавные маслянистые полоски на стекле медленно опускались на дно, дробя неяркий свет люстры.

— Ты мне лучше про нашего Назара расскажи. Враги у него серьезные есть?

— Да какие враги у Вадика! Не смеши ты меня! Так, может, погавкался когда с кем из-за ремонта тачки или из-за бабы с кем влегкую перемахнулся. Это с ним бывает! А так… Нет, я уверен, что ничего особенного. Вокруг него всегда какая-нибудь шантрапа вертится, с серьезными-то людьми он и не общается, не умеет. Это я тебе точно говорю.

— Азбель на него не сильно обижается? До каких скандалов они по этим своим рыболовным участкам дошли?

— Марчелло? Нет, что ты! Он жмот еще тот, порода просто такая, развести может любого и по полной программе! Но так, чтобы сам стрелять — кишка тонка. Кореша, ну те, с кем он хороводится по рыбной-то теме, вот те могли запросто по его наводке попугать Назара, чтобы не раскатывал губы на эти самые участки, а чтобы сам Марчелло… Нет, не думаю.

— А Серый?

— Чего Серый?

— У него никаких трений с Вадимом не было?

Данилов потянулся за бутылкой и натужно, лениво, совсем невысоко приподнялся в своем роскошном кресле.

Глеб Никитин закрыл рюмку ладонью:

— Хорош. Я не буду.

Герман с удовольствием наполнил себе рюмку почти до краев, хотел уже было поставить бутылку на стол, но передумал, добавил еще, облизнул горлышко.

— Говорю тебе — брось ты это все выдумывать. Конечно, Серый по всем понятиям совсем оборзел. Деньги, которые мы с Азбелем этому придурку в прошлом году на раскрутку кинули, он так и не возвращает. Все завтраками нас кормит. Хотели ему по рогам надавать; думали тогда взять с собой на реку, по-свойски с ним разобраться, да потом прикинули — чего об его сопли-то нам мараться, своих дел и разговоров и так хватало. Я ему так прямо тогда и сказал: «Завтра сиди дома, ты нам не нужен. Не мелькай перед глазами. Понадобишься — вызовем». Ну, он и не чухался у нас под ногами все это время. Торчит там у себя на огороде, чего-то выдумывает, планы строит. Чего ему Назара-то калечить? Ему-то какой с этого навар?

Данилов тяжело поднялся, принялся расхаживать по кабинету.

— Во еще, смотри, сертификат у меня из Чехии. Я у них дилер, дали мне в прошлом году эксклюзив на шелковые галстуки.

— Сигару будешь? — Данилов протянул Глебу роскошную деревянную коробку.

— Ты балуешься?

— Еще чего! Это же частный заказ, они же по два доллара штука! Да у меня и астма с пятого класса.

— Ох, ек-макарек!

Герман в ужасе отпрянул от окна. Не зная, куда поставить рюмку, рысцой пробежал с ней до двери и обратно.

Капитан Глеб с удивлением смотрел на его мгновенно посеревшее лицо.

— Ты чего засуетился? С сердцем плохо?

— Да вот, подъехали… Местные ребята подъехали, ну, дела у меня сейчас с ними… Я деньги вчера должен был им отдать, брал недавно в долг. Н-ну понимаешь, выгодный контракт недавно из Саратова предложили, они мне денег под него дали… Достали уже! Сейчас я не могу им ничего отдать. Через неделю смогу! А сейчас у меня голяк, ни в кассе ничего нет, ни дома.

Мне вилы…

Данилов снова бросился к двери.

Не вставая со своего стула, Глеб поймал его за рукав пиджака и сильно дернул. Властно и жестко заговорил:

— Веди их сюда. Особо не спеши. Не удивляйся ничему, что здесь закрутится. Буду говорить — мычи и поддакивай. Понял, да? Еще раз — понял?!

— Д-да…

Данилов пулей вылетел в коридор.

Суббота. 15.25.

Магазин

Первый вошедший был повыше и посолидней. Второй остро огляделся по сторонам и, слегка отодвинув рукой суетящегося перед ним Германа тщательно вытер нечистые ботинки о белый кабинетный ковер.

— Проходите, пожалуйста! Садитесь… Вот вам креслице, помягче будет… Чтобы удобней… Свету еще включить? Нет? Ну и ладно… Кофейку хорошего не хотите?

Негромкий голос прервал его:

— Остынь, уважаемый, сядь.

Крепкий незнакомец отреагировал мгновенно. Развернувшись на каблуках, он сделал шаг к столу.

— Кто это у тебя здесь, Данила?

Герман пялился вглубь сумрачного кабинета и не мог произнести ни слова.

За его столом, небрежно развалившись в хозяйском кресле, сидел Глеб. Но не тот, с кем они только что трепались про общих знакомых, про дипломы и дешевые нитки, а совсем другой. Опасный.

Светлая рубашка Глеба Никитина была расстегнута немного больше, чем до этого, не очень прилично демонстрируя две тонкие золотые цепочки на его загорелой груди. Черные очки («Мои! Из стола. Как он их только нашел-то?» — Герман задохнулся от неожиданности) глухо закрывали всего пять минут назад смеющиеся глаза. В правой руке Глеб держал дымящуюся сигару.

— Чего за дела? Что это за перец? Мы к тебе ведь лично приехали, а не на собрание.

— Да, да, я сейчас все объясню…

Данилов был явно не в состоянии ничего объяснить:

— Слушай, Данила, быстро выкидывай отсюда этого клоуна и давай дела решать. Нам некогда.

— Н-ну, вот, сейчас… это вот…

Капитан Глеб молчал.

Медленно поднес сигару ко рту, слегка затянулся, выпустил струйку дыма.

Крепенький боец угрожающе двинул подбородком:

— Ты че, не понял, что ли!

— Не нервничай, малыш! — Глеб лениво махнул рукой в сторону гостей. — Чувствую я, что дела у нас здесь очень по своей сути похожие, родственные, так сказать, поэтому и предлагаю нам всем вместе никуда не спешить. Также разумно будет поближе познакомиться. Я — Глеб Никитин. Прибыл в ваш симпатичный город по поручению Володи Литовца. Надеюсь, это имя вам что-нибудь говорит. А вы кто, собственно, будете, господа?

Коренастый начал кипятиться.

— Ты че, баран, не врубился, в натуре?! У нас к этому кренделю тугое дело. Ты лишний. Сгинь, пока я не урыл тебя.

Данилов с ужасом смотрел, как еще одна медленная, не очень стройная струйка дыма поднялась от кончика сигары к темному потолку.

— Погоди, — солидный посетитель шагнул к Глебу. — От Литовца? Какие у него дела к этому… к Даниле?

— Вот, сразу видно интеллигентного человека. Чертовски приятно. Еще рюмки. И коньяк. Быстро, — Глеб Никитин ткнул сигарой в сторону Германа.

— …Проблемы мои, коллеги, не столь важные, какие решаете вы, но так же связаны с этим вот печальным персонажем.

— Думаю, вам известно, что господин Данилов в начале сего года был за рубежом по бизнесу, как он сам всем говорит. За этим самым рубежом, в близкой нам по духу стране Польше, господин Данилов участвовал в ряде деловых встреч с представителями местных промышленных кругов. Замечу также, что проявил он там себя отменно, очень понравился владельцам одного крупного текстильного концерна. Не поверите, но он был очарователен, коллеги! Просто очарователен! Польские старички-эмигранты, нынешние хозяева этих текстильных производств, восторгаются им до сих пор. Представляете, наш общий знакомый их так покорил, что для дальнейших переговоров, кстати, его никоим образом уже не касающихся, но очень, подчеркиваю, очень интересующих нас, пожилые извращенцы хотят видеть только Германа Данилова. Представляете, вот так они на своих европейских просторах капризничают! Подавай им непременно вот этого, как вы только что изволили выразиться, клоуна, и все! Иначе они обидятся и тем самым обидят и несколько унизят нас.

Таким вот образом, выполняя просьбу Володи, я и прибыл в ваши края с целью сопроводить данного господина на переговоры в Польшу. Кстати, встреча с акулами иностранного капитализма состоится на следующей неделе, так что этот трясущийся господин будет отсутствовать среди вас дней семь-восемь, не более…

Капитан Глеб вкусно и медленно затянулся сигарой.

— …В нашем распоряжении, коллеги, есть два варианта развития событий. Первый я уже вам живописал. Данилов сегодня же отправляется в короткую командировку, торгует там своей приятной физиономией и быстренько возвращается в ваш уютный город. Более он нам будет не нужен, делайте с ним в дальнейшем все, что пожелаете. Это нам уже неинтересно.

И второй вариант. Менее привлекательный и оттого скучный. Вы сейчас увозите этого господина на собеседование, а я с пустыми руками возвращаюсь в свои края.

Два варианта. Всего два.

Задача несложная — всего лишь определить право очереди попользоваться этим, как вы его называете…. Данилой. Уверяю вас, коллеги, что я и сам с удовольствием бы уступил вам возможность первого контакта с подсудимым, но, увы, у меня есть все основания считать, что после беседы с вами доблестный негоциант Данилов долгое время будет не в состоянии представлять российский бизнес на международной арене. И тогда он явно не сможет выполнить маленькую просьбу Володи Литовца. Что, в свою очередь, приведет к вынужденной, так сказать, прискорбной необходимости Володи встречаться уже с вами, господа, лично. В камерной, если можно так выразиться, интимной обстановке. Чего я вам, поверьте, от чистого сердца не желаю.

Бычок дернулся в сторону Глеба:

— Ты че, провоцируешь нас, да? Провоцируешь?

Старший товарищ нетерпеливо осадил его.

— Хорош базарить.

И, обращаясь уже к Глебу, продолжил:

— Чего ты хочешь?

— Я? Ничего.

Капитан Глеб Никитин слегка сдвинул черные очки вниз и весело посмотрел ясными голубыми глазами на «коллег».

— Вы хозяева — вам и решать. Я здесь только гость и всего лишь передаю вам просьбу Володи. И все. Думайте сами. Я уверен, господа, что ваше решение будет правильным и объективным.

После секундного замешательства старший скомандовал напарнику:

— Поехали.

Тот зашипел:

— Ты чего? А Кузьме мы что скажем?

— Пошли давай. Всего неделя, а там разберемся.

Второй покачал головой и снова ткнул пальцем в Данилова:

— Только ты, портняга, не думай, что совсем отскочил. А ты… лектор, если что-нибудь не так пойдет! Ну, если лечишь…

Не договорив, коротышка плюнул на ковер.

Лучезарно улыбаясь, Глеб миролюбиво всплеснул руками:

— Коллеги, он никого из нас не лечит. Ему уже стыдно лечить людей. Он стремительно исправляется, почти исправился, все уже понял… Не так ли, уважаемый, а?

Глеб Никитин пружинисто поднялся из кресла, шагнул к Герману и бросил дымящуюся сигару в рюмку с коньяком, которую тот все еще по рассеянности вертел в руках.

— Скажи дядям спасибо. В самом деле, благодарю вас, господа. От имени всех текстильщиков нашей планеты.

Суббота. 15.34.

Магазин

Когда Герман проводил гостей и ворвался в кабинет, Глеб стоял около глобуса. Солнечные очки он успел косо и траурно повесить на угол одной из настенных рамок и, легко насвистывая, рассматривал загадочные поверхности дальних стран.

— …Ну, Глеб! Ну, ты даешь! А сигара-то?! Во дает! А кто такой, этот твой Литовец? Авторитет знакомый или крутой какой из бизнеса, а? Наши-то пацаны его имечко сразу же прочухали, хвосты прижали! Как ты их! Ну-у! Вова Литовец господина Данилова лично видеть хочет?!

Герман кривлялся, с облегчением и удовольствием вспоминая недавний разговор.

— Это надо же такое организовать! Ты, Глеб, просто как адвокат какой лихой, отшил их!

— Не подпрыгивай особо.

Аккуратно рассматривая в стекле президентского портрета свое отражение, Глеб застегнул пуговицу на рубашке.

— Вова Литовец — простой таксист в Питере, частенько меня там встречает и из Пулково в город подвозит. Хороший мужик, трудился раньше инженером на хлебозаводе, теперь вот своим грозным ФИО некоторых безмозглых бизнесменов выручает…

Не прекращая бегать от окон к дверям, Герман слегка было нахмурился в задумчивости, но почти сразу же снова просиял большим радостным лицом:

— А ты же ведь и не куришь, правда?!

— Только ради тебя я взял в рот эту гадость. И заметь, если бы я закашлялся, то ты, предприниматель хренов, сейчас мычал бы где-нибудь в лесу, привязанный к большому хвойному дереву.

— Но ведь пронесло же! Сам бог велел нам еще по рюмашечке! Давай, Глеб, поддержи компанию!

— Ни-за-что. Мне пора. Ребенок ждет. И обезьянки волнуются в зоопарке по поводу моего отсутствия.

Данилов растерянно остановился посреди кабинета:

— А я как же?

— Прятаться тебе нужно, исчезнуть из города срочно и прочно. Провалиться сквозь землю на эти семь дней. Если только ты мне не врешь, что через неделю у тебя будут деньги для расчетов с этими чудесными ребятишками.

— Не-е! Ты что, зуб даю! Все будет как надо, отвечаю! А где мне прятаться-то? Ты-то чего предлагаешь?

— Не предлагаю, Герман, а приказываю. Почувствуй, как говорят в телевизоре, разницу. Поживешь неделю на яхте у Назара.

— Да ты чего?! Как же я там-то, сам посуди?!

— Я устрою. И другим людям большого беспокойства из-за тебя не будет. Пожрать я тебе привезу, не оголодаешь. Твои голуби про яхту ничего не знают? Ты, случаем, их раньше на Назара ни по какому поводу не выводил?

— Нет, нет, что ты! Даже не думай!

— Там у тебя будет достаточно времени, чтобы проанализировать свою поганую жизнишку…

Герман широко и преданно улыбался, не в силах реагировать на презрительный тон Глеба.

— Посмотришь на себя там внимательно в зеркало, может, и увидишь там чего-нибудь полезное. Я буду только рад, если ты после этого инцидента станешь хоть немного меньше гадить своим близким.

Я улетаю на следующей неделе. Думаю, что завтра вечером мы с Панасом устроим у него дома небольшой мальчишник. Там есть о чем поговорить. Будь на связи. Ладно, пока. Я опаздываю.

Услышав, что дверь кабинета начальника хлопнула, в коридор к Глебу выскочила Светлана.

— Вот…

Капитан Глеб недоуменно нахмурился:

— Что это? Ах да, факс.

— Это вам, — девушка протянула Глебу два листа бумаги. — Все получилось хорошо, правда ведь?

— Все хорошо, все просто великолепно. Уверен, что у вас все и всегда получается замечательно.

Хорошенькая Светлана смутилась и покраснела.

— Скажите, вы к нам по делам или отдыхаете? Ну, в общем, вы к нам в магазин еще когда-нибудь придете?

Глеб укоризненно улыбнулся и шутливо погрозил девушке пальцем:

— Только факс, мэм, только факс…

В коридор вывалился Данилов и с хитрой гримасой стал громко орать на весь офис и трясти руку Глеба:

— Извини, друг, что не провожаю тебя! В командировку мне нужно собираться, срочно, на неделю. Так что вот, братан, такие вот у нас дела. Ну все, до скорого!

Потом, «в чувствах», попытался его еще и обнять, но Глеб уверенно отстранился и с задумчивостью посмотрел на Германа.

«А ножки-то тонковаты, да и кривенькие они у него вдобавок.»

С недавних пор капитан Глеб Никитин почему-то не доверял мужчинам со слабыми ногами.

НЕНАВИСТЬ

Я так этого хочу! Всегда в моих снах вижу обнаженных людей… Почему мне каждый раз снятся одинаковые мускулистые тела, их много, один и тот же запах теплого пота, сумрак мягких ковров, гибкая женщина… ее тело… она стонет, почти кричит…

Может быть, это стыдно? Может, неправильно?.. Зачем это все так? Но ведь такое, наверно, возможно… Ведь мне так хочется быть там, с ними, в той сладкой восковой темноте…

Я не испугаюсь, я хитрее, я обману вас… я заставлю уважать все, что я знаю, все, что было в моей жизни, что у меня получается и что сейчас так дорого для меня…

А потом…

Зима. В теплой красивой машине, богатые улыбающиеся люди… мне хорошо дышится хрустящим воздухом, никогда уже не будет холодно и страшно… Если вдруг внезапно лед и темнота — всегда можно в уютный сумрак кабины, опять знакомый разговор, хороший смех, звон бокалов… Никто и никогда… Ни за что. Иначе — смерть.

Суббота. 16.00.

Прогулка

— Ла-адно. Давай выгоняй своего бегущего кабана из больнички. Хватит ему на кровати валяться да вкусную микстуру с ложечки пить. Тоже мне больной нашелся, — Капитан Глеб подмигнул Людмиле. — А мы пока с подружкой погуляем по городу, посмотрим, как хорошие люди у вас тут живут, чем дышат. Ну все, пока. Мы пошли.

Людмила повернулась близко к Глебу, пряча слезы от дочки:

— Слушай, ты там как-нибудь повеселей с ней, ага?

Маленький летний дождь прошел. Ветер быстро высушил городской асфальт. На отмостках больших домов и на черных канализационных люках пари́ло.

С последних больничных ступенек Глеб окликнул девочку:

— Послушай, Эмми, давай сегодня в зверинец не пойдем.

— Почему, мы же договаривались?!

— Там грязно после этого дождика, бедные зверюшки чумазые в клетках сидят… Вот если бы тебя посадить в клетку, написать на табличке: «Девочка, детеныш человека, русской породы, девять лет, поймана во дворе около качелей, любит мармелад», а вокруг клетки будут негры ходить и китайцы, смотреть на тебя, фотографировать и хлеб черствый в клетку кидать?

— Людей нельзя в клетках показывать. — Эмма загрустила. Пластмассовые божьи коровки на кончиках ее жиденьких косичек трагически затрепетали.

— А зверей?

— Зверей можно.

— Всех?

— Ну, наверное…

— И даже твоего любимого кота? Как ты думаешь, ему бы понравилось в грязной клетке целый день сидеть и плохое мясо кушать?

Эмма шагала, задумавшись и, казалось, уже не обращала никакого внимания на последние слова Глеба.

— Ладно, знаю, — она решительно подняла ладошку и смешно наморщила нос, — в Луна-парке на набережной клеток нет. Они вчера только приехали. Пойдем туда.

Страшный скрежет убогих аттракционов тесно смешивался со смехом и визгом разнокалиберной детворы. За те двадцать минут, которые понадобились Эмме, чтобы прокатиться на четырех разных каруселях, Глеб Никитин успел передумать многое. В том числе и о необъяснимом мужестве и бесстрашии маленьких детей перед лицом сознательного издевательства взрослых, которые стремятся так мило их развлекать. Голова трещала неимоверно. Он широко улыбался, когда девочка проносилась где-то вверху, отгонял шустрых мелких пацанов, бессовестно занимавших впереди них очередь на следующий аттракцион, покупал мороженое и чупа-чупсы, чтобы встретить Эмму, когда она, счастливая, подбегала к нему с очередных «горок», а сам размышлял…

На выходе из Луна-парка стоял разрисованный контейнер с более спокойными забавами. Привычных пневматических ружей не было, горожанам мужского пола предлагалось демонстрировать меткость, бросая в цель теннисные мячи. Мишень — чудовищно пожилой, олимпийский Мишка, который почти лежал, с какой-то незнакомой хищной полуулыбкой откинувшись на свою толстую фанерную спину. От смельчаков требовалось заполнить мячиками лунки на его разноцветном поясе. Кислый, с грустными неопохмеленными глазами толстяк вяло наблюдал за подходившими к его объекту редкими кандидатами в снайперы.

— А почему ты, Глеб, не развлекаешься? — Эмма покрутила головой и побежала бросить в урну бумажку от мороженого. — Ты грустишь? Из-за моего папы, да?

— Да что ты! Ничего я не грущу! Меня просто укачивает на качелях, вот я и…

— А ты побросай мячики, здесь у тебя голова не закружится. Побросай, Глеб, а? Ну пожалуйста!

После того как капитан Глеб метко удовлетворил спортивного зверя, украсив его пояс всеми пятью мячиками, толстяк порылся на витрине с разноцветными безделушками и выдал Эмме приз — небольшое зеркальце в пластиковом зеленом чехольчике.

— А Леди Гагу можно? — робко посмотрела Эмма на красивую открытку.

— Нет. Леди в призах только на силомере, — толстяк с усталым вздохом откинулся в продавленное брезентовое кресло.

— Ну, чего надулась. Не горюй, зеркальце ведь тоже хорошая вещица.

Глеб ласково обнял девочку за плечи.

— Призы, которые люди выигрывают на ярмарках и в Луна-парках, иногда бывают волшебными. Это мне моя мама рассказывала, когда я тоже был маленький. Вот и в этом зеркальце наверняка живет человечек, который может много интересного тебе про саму тебя рассказать. Только, конечно, если ты с ним подружишься и будешь ему сильно-пресильно доверять.

— Нет таких человечков в зеркалах. И не бывает, — обида Эммы еще не прошла.

— Бывает, бывает. Вот, например, как зовут твою самую лучшую подружку?

— Самую лучшую? Из нашего класса? Катя Скалкина, она сзади меня сидит.

— Ну так вот, подружка твоя, Катя… допустим, что вы с ней поссорились. Она расстроилась и уверена, что это ты ее нарочно обзываешь, а ты думаешь, что она первая начала хвастаться, и мириться со своей Катей не хочешь. Загляни в волшебное зеркальце может, это он — человечек из зеркальца — и обидел твою подружку? Или мама иногда заставляет тебя есть невкусную вареную свеклу, а ты капризничаешь и отталкиваешь тарелку… Посмотри в зеркальце — может, это зеркальный человечек неправильно себя ведет, расстраивает маму, а сам ничего еще и не знает про полезность свеклы, и не читал во взрослых журналах, какими красивыми становятся девочки от витаминов и овощей? А твой папа? Может, когда-нибудь вечером человечек из зеленого зеркальца подскажет тебе, что папа сегодня очень устал, и вы славно повеселитесь и поиграете с папой в следующий раз, когда у него будет поменьше забот?

— А в папу кто выстрелил?

Капитан Глеб Никитин внезапно замолчал.

— Ну, понимаешь… мы с ним собрались сегодня утром на охоту.

— А как же на яхте охотиться? Папа сказал мне, что вы на «Стюардессе» сегодня кататься пойдете и рыбу ловить, еще он сказал, что вы важные вещи будете там обсуждать, и поэтому меня не взял с собой. Когда же вы с ним охотились?

— Нет, ты меня не так поняла, — Глеб лихорадочно вспоминал подробности версии, которую они впопыхах придумали вместе с Людмилой.

— Правильно, мы приехали на яхту! Стали готовиться к рыбалке. К нам подошел один дядя, стал рассказывать, как он охотится на уток. Мы его вежливо слушали. Он показывал нам с твоим папой, как нужно метко целиться. А потом нечаянно уронил свое ружье. Оно выстрелило. И попало в папу, — Глеб вытер лоб.

— Этот охотник — он что, папин знакомый? А как его зовут?

— Ну, не очень знакомый. Я думаю, что совсем не знакомый. Он просто рядом пробеж… проходил. Ну и стал нам про охоту рассказывать. Потом ружье само выстрелило. Вот так все и получилось.

Эмма повернулась к Глебу:

— Я озябла. Поедем к нам домой. Наверно, мама с папой уже приехали из больницы.

— Наверно.

— А сколько сейчас времени?

Капитан Глеб сделал «волшебное» лицо и, не глядя на часы, предположил:

— Двенадцать… нет, тринадцать минут шестого.

— Только ты не придумывай, а скажи мне точно.

— Посмотри тогда сама.

Деловито расстегнув рукав джинсовой куртки Глеба, Эмма внимательными глазенками уставилась на циферблат его часов:

— Пять часов тринадцать минут… Точно! Глеб, а как ты угадал! Ты же не смотрел, а?!

— Привычка. Такая бывает только у заключенных, которые несправедливо сидят в тюрьме, и у морских штурманов. Ну, моя маленькая сомневающаяся девочка, рванули домой?

— Только давай подождем автобус с рыбками из «Подводной братвы», они у него сбоку нарисованы. До нашей остановки всегда такой автобус ходит. Давай?

— Барышня, вы заставляете меня нарушать собственные принципы. Я чрезвычайно редко езжу на общественном транспорте.

— Да нет же, дядя Глеб, мы ничего нарушать не будем! Мы дорогу правильно переходить будем и в автобусе обязательно билеты возьмем!

— Ну хорошо, уговорила. Если с билетами…

Эмма прыгала впереди по желтой тротуарной плитке, изредка оборачиваясь к Глебу.

— А после того как Маришка… ну, после того как Маришки не стало, я очень грустила. Мама с папой мне попугайчиков купили: синего и зелененького. Попугайчики тогда совсем еще молоденькие были, сначала они в клетке у нас сидели, потом я выпускала их на кухне недолго полетать. Знаете, они та-ак радовались! Синий устал самым первым, он сидел сначала на карнизе, потом на шторах, задремал там сильно и упал на стол. Головой прямо на формочку для пельменей. И погиб. А зеленый попугайчик поскучал немного без него, а потом вырос.

— Дядя Глеб, а откуда у вас кровь на щеке?

— Да, это вчера в парке хулиганы спросить у меня что-то хотели, а я не знал правильного ответа, вот они и обиделись, кулаками махать стали.

— Вы же уже старенький, вам драться нельзя, в больницу попасть можете. В общую палату.

— Ну-у, во-первых, не очень я и старенький, хотя, впрочем, с позиции твоих прекрасных младенческих лет… а во-вторых, я же не один там был, мы с дядей Панасенко гуляли в парке, а он, знаешь, какой сильный, мне с ним никогда не страшно.

— Все равно, вам нельзя, а то пенсию не дадут, если поранишься не на работе, так мама папе говорит. А чего хулиганы у вас спрашивали, а вы не знали?

— Да так, пустяки, что-то про библиотеку…

Им пришлось простоять минут десять, пока подошел нужный, «с рыбками», автобус.

Глеб Никитин с тревогой наблюдал за толпой, скопившейся на остановке. Субботние мамаши с детьми и покупками, поддатые мужики, множество пенсионеров — он уже достаточно отвык от такого конкурентного изобилия в транспорте и начал волноваться.

Двери остановившегося автобуса резко, со скрипом, распахнулись и на улицу выплеснулся скандал. Первой на тротуар вывалилась не успевшая уцепиться ни за что в салоне старушка.

— Гад такой! Сволочь проклятая!.. Псих! — на излете дополнительно взвизгнула бабулька, продолжая ругаться с кем-то, кто остался внутри транспортного средства.

Тяжелая авоська перевесила, и старушка, пачкая свое толстое серое пальто, упала на колени. Платок, повязанный «рожками» вперед, опасно качнулся к асфальту. Отряхивая теплые чулки, заправленные в шерстяные носки и ботинки, старушка стояла перед равнодушной автобусной толпой на коленях и молча размазывала слезы по светлому, сухому личику.

— Давай ее поднимем, а?

Не дожидаясь ответа, Эмма бросилась к плачущей старушке…

После злого визга и недолгой уличной матерщины в автобусе оказалось довольно-таки просторно, хотя и без свободных сидячих мест.

Двое военных, прапорщик и рядовой, проложившие своими потными спинами Глебу с Эммой дорогу в толпе при посадке, уже суетливо устраивались на последних незанятых сиденьях. Прилично поддатые, примерно одного возраста и веса, в обвислом застиранном камуфляже, они громко куражились и гоготали. Прапор во всю глотку наставлял попутчика:

— …Федя, прошу тебя, будь элегантен. Если к тебе подойдет женщина, уступи ей место рядом со мной!

Солдат Федя оценил шутку и заржал.

Вцепившись в руку Глеба, девочка, не отрываясь, смотрела в окно автобуса, чуть покачиваясь и прижимаясь к нему на поворотах.

Через большое современное стекло капитан Глеб рассматривал свой старый и уже совсем не такой, как в его далеком детстве, город.

Центральная улица, по которой они ехали, и в те давние, пионерские, времена не казавшаяся особенно просторной, за эти годы стала совсем узкой и неряшливой.

Панас как-то говорил ему, что в прошлом году местные власти начали очень активно переименовывать главную улицу Города, в духе времени отрекаясь от старых символов. Административных сил хватило ненамного. Продолжать делать что-то конкретное было лениво, и чиновникам нравилось заставлять упрямых местных жителей одну половину провинциальной магистрали именовать только Преображенской, а другая, не охваченная демократическим энтузиазмом, по-прежнему оставалась улицей Ленина. Таблички с названиями на всей протяженности «двуствольной улицы» висели произвольно. Через раз. На магазинах, мелких магазинчиках и частных домах все больше красовались новенькие, синие и блестящие «Преображенская», а на общественных зданиях — облупленные черненькие «ул. Ленина». Несколько «продолжительных» домов несли на себе сразу по два разных указателя. Чтобы люди не заблуждались.

…Часто салон автобуса пересекали резкие блики магазинных витрин и других стеклянных уличных сооружений. Казалось, что каждую привычную двухэтажную избушку старого города новые владельцы, вчерашние местные школьники, случайно побывавшие недавно в Анталии, в Москве или в Праге, сегодня стремились превратить во что-то, поразившее их за границей до самых печенок. Мелькали названия: «Эльдорадо», «Колумбия», «Венеция», красной дверью выделился посреди улицы «Центр постельного белья «Маркиза», исчезли за автобусной кормой «Удивительно выгодные шоп-туры в Турцию», на очередной остановке привлекла неказистостью и позволила себя подробно рассмотреть столовая застойных времен «Рябинушка».

Капитан Глеб хмыкнул, улыбнулся.

Почти перед каждым новеньким магазинчиком стояла красивая легковая машина. Те из них, которые были побольше и почерней, обязательно занимали при этом часть неказистого тротуара, сгоняя самим присутствием там своих туш рядовых пешеходов на проезжую часть. У дверей личных магазинов и в непосредственной близости от персональных автомобильных капотов по двое-трое-четверо беседовали пацаны — упитанные сорокалетние «мальчишки», одинаково одетые во все светлое, каждый с пухлой кожаной барсеткой в руках. На главной улице тесного городка было тепло, казалось, что солнце и светлые облака на прозрачном небе были специально простимулированы местными деловыми людьми, чтобы иметь возможность показать себя остальной пролетарской публике во всей красе. Все купчики были сегодня одеты в лен: и штанишки на их плотных ножках и попках, и рубашонки на пузиках, все было из светлого льна в вариациях. Крамольно даже казалось, что будто бы какой-то главный пацан сверху скомандовал им: «Да пребудут в летнем сезоне все уважаемые граждане Города в льняном! Отныне и навеки! Аминь!»

На всей центральной уличной протяженности магазинные владельцы были одинаковы, как пупсики. Правда, ноги некоторых из них украшали ботинки еще прошлого сезона — светлой кожи с огромными загнутыми носами, как в восточных сказках. Видно было, что во всех их семьях накануне теплого времени года произошел примерно такой, одинаковый для всех бережливых семей, разговор: «А че, полуботиночки-то ноские, сезон еще походят, в прошлом-то годе все знакомые от таких ботинок-то пищали, завидовали».

Асфальт на неширокой проезжей части тоже был хорош. Не бросало. Гладкая тротуарная плитка перед магазинами и ларьками, принадлежащих «льняным мальчуганам», иногда внезапно обрывалась классическими лужами перед Домом быта, муниципальной часовой мастерской и у некрашеных щелястых дверей Совета ветеранов Партизанского льнозавода. На некоторых свежих фасадах чернели корявые аэрозольные надписи: «Федор ушел на фронт. Май 2005 года», «Костяна проводили в армию. 14.09.2006», «Пыжу унесли в военкомат…»

Как-то странно уменьшился за эти годы непререкаемо доминантный прежде памятник вождю Ленину. Он казался сейчас незначительным и даже несколько смущенным своим соседством с гигантской рекламой какого-то суперпитательного майонеза… В робкой листвяной зелени другого скверика, справа по ходу, неожиданно выскочил на солнце, блистая шикарной купеческой бородой, чей-то незнакомый бронзовый бюст. Два года назад его вроде, здесь не было…

Автобус «с братвой» на борту был хоть и старенький, потрепанный, но все равно иностранный. Даже значительная пассажирская толпа внутри него нисколько не мешала атмосфере быть пока по-утреннему хорошей и прохладной. Крупные электронные часы над перегородкой водителя мелькали зелеными полосками. Технические цифры неуклонно менялись, напоминая далекие царские времена: 17.01, 17.14, 17.21.

«Как петровскую историю отмеряет гансовский будильник…»

Барсетки, льняные костюмы, типовые пацанские разговоры на солнечном уличном припеке незаметно закончились. Автобус повернул к поселку.

— Дядя Глеб, я устала.

Эмма с мольбой смотрела на него снизу, ее крохотная потная ладошечка уже выскальзывала из его жесткой руки.

Еще раз капитан Глеб внимательно и тщательно осмотрел салон. Народу стало поменьше, в проходе стояли только они с Эммой и прочная толстая тетка. Все сидящие или мирно дремали, или пристально смотрели в окна. Некоторые мужики, встречая его недвусмысленный взгляд, начинали одинаково лениво зевать и быстро отворачиваться.

— Вот что, Эмка, потерпи одну минутку. Потерпишь? Ни во что не вмешивайся. Мы с тобой сейчас немного поиграем. Просто поиграем с некоторыми неучтивыми дядями. Не пугайся и не смущайся, ведь наше дело правое, да?

Глеб Никитин подошел к парню, на вид студенту, который ворвался в автобус на одной с ними городской остановке. Тот уютно устроился на отдельном сиденье у средних дверей, мирно покачиваясь на поворотах.

— Послушай, приятель, если ты сейчас уступишь место вот той маленькой девочке, я дам тебе доллар.

Учащийся сначала не понял смысл неожиданных слов Глеба, но в считаные секунды сориентировался в их коварстве, еще больше отвернул к окну нестриженую голову и поджал ноги, стараясь не видеть рядом с собой собеседника.

— Два доллара! Пять! Если уступишь место.

Капитан Глеб наклонялся к студенту все ниже и говорил все громче. В автобусе начали стихать посторонние разговоры.

— Слушай, я предлагаю тебе неплохую сделку. Десять долларов за одно место. Тебе же деньги нужны? Ведь для хорошей успеваемости вам учебники нужно покупать и циркули, а? Решайся!

Парень сжался еще больше, страшно покраснел и затравленно задышал в автобусное стекло, ни за что не решаясь каким-либо практическим образом отреагировать на предложение Глеба.

Тупо и громко, с интонацией знаменитого переводчика голливудских фильмов, капитан Глеб продолжал:

— Га-аспада! Вы-ни-амание! Только вы и только сейчас имеете возможность наблюдать за бескорыстным молодым человеком, который ни за что не соглашается взять пятьдесят долларов за дерьмовое место в этом дерьмовом автобусе!

Защитники Родины на задних сиденьях отреагировали одинаково громко:

— Ого! Во дает мужик!

— Семьдесят долларов!

На зеленой остановке около автоколонны студент молча, совершенно неожиданно для всех, вскочил на ноги и, вжав плечи, выпрыгнул из автобуса.

Поддатый пожилой дядька в задних рядах щедро расхохотался:

— Дак ему же до дому-то своего еще пять остановок шкандыбать!.. Сосед ведь это мой, Артурчик, ага!

Глеб ободряюще шепнул девочке.

— Теперь, Э, ты будешь тут славно сидеть и прочно держать нашу сумку.

Запыленный солнечными лучами салон автобуса снова начал потихоньку гудеть удивленными пассажирскими голосами.

— … А если бы этот мужчина согласился бы только на сто долларов, дядя Глеб, ты бы дал ему столько денег?

— Да, обязательно бы дал, ведь я же ему обещал, при всех, а честные слова должны держать не только маленькие девочки-школьницы, но и их взрослые знакомые.

— Это же дорого — ему одному столько денег за одно место! Нужно было вам, дядя Глеб, сказать всему автобусу: «Кто согласен освободить место для девочки? Дам тому человеку сто рублей!» Так ведь проще и дешевле.

— Ошибаешься, малыш. Я как-то пробовал такой аукцион устраивать. Все пассажиры тогда стали как каменные, каждый делал вид, что, мол, этот сумасшедший не про него орет. В таких случаях, Эмка, всегда нужно работать ин-ди-ви-дуально! Поняла тактику?!

Порозовевшая от удовольствия Эмма гордо рассматривала быстро мелькающий заоконный пейзаж.

Основные улицы городка уже почти закончились. Потянулись лесополосы, перемежаемые гаражами и новыми стройками. Вокруг одной из них работяги вкапывали деревянные стойки для забора. Целый ряд одинаково наклоненных конструкций блестел свежими досками. Начальные пролеты бесконечного забора были уже зашиты рифлеными листами белого железа, а те, что были ближе к дороге, сливались в перспективе в одинаковый силуэт.

— Похоже на виселицы…

«В наше время второклассник сказал бы, что это много букв Г…».

На остановке «Птицефабрика» в полупустой уже автобус вошло несколько девушек в возрасте. Две из них расположились около капитана Глеба, и некоторое время продолжали громко, по-уличному, щебетать о своем, о заветном. Наконец одна из них, чья ладонь как-то совершенно случайно оказалась на поручне в тесном соседстве с рукой Глеба, начала активно демонстрировать статному мужчине с веселыми голубыми глазами упругость своего бедра, не отрываясь при этом от увлекательного разговора с подругой.

— Я в шоке!

— Он ей и говорит… а она, вся такая, пошла как раз ксерить…

— Меня аж бесит…

— А меня ее помада прямо раздражает!

Глеб еще раз хмыкнул, покосился на фабричных подружек. На плече у «активной» покачивалась громадная сумка с роскошной надписью NAF-NAF, на вышивку которой у местной цыганской мастерицы ушло, как минимум, килограмм пластмассовых стразов. Не только ему, но и ближайшим пассажирам было заметно, что девушки уже порядочно «приняли» после смены и именно поэтому вели беседу довольно-таки визгливо.

Владелица сумки пошла в атаку первой. Не замечая Эмму, вернее, никак не связывая ее с Глебом, она загадочно, правда, чуть покачнувшись на повороте, начала:

— А чего это молодой человек на таких интересных девушек никакого внимания не обращает? Неужто его в них прям-таки ничего и не заинтересовало?

Эмма тихонько прыснула в кулачок и заговорщически незаметно подмигнула снизу Глебу.

— Что вы, мадмуазель, как можно не заметить вас, таких… — капитан Глеб доброжелательно и подробно посмотрел на подруг. — Я просто обязан обратить внимание на вашу сумочку и на ваш голос.

— Ну и как? Вам понравилось?

«Активная» очень игриво — по ее мнению «процесс уже пошел!» — всем фасадом повернулась к Глебу и доверительно придвинулась к нему вплотную.

— Ну?

— Сумка лучше.

Суббота. 17.55.

Прогулка

Не расслышав до конца все, что о них думают честные труженицы, Глеб и Эмма с хохотом вывалились из автобуса на своей остановке.

— Дай отдышаться, не смеши… Людмила, мы пришли, да, уже около вашего дома. A-а… Ты еще долго? Ладно, не суетись, занимайся делом, мы тут чего-нибудь сами придумаем.

Глеб выключил телефон:

— Вот такая обстановка, подружка. Твоя мама еще в больнице, кормит папу супчиком. Он много чего уже скушал и просит добавки. Это хорошо. Ключей от квартиры, как я понимаю, у тебя нет. Правильно?

Эмма помотала головой.

— Таким образом, нам ничего не остается, как в ожидании мамы продолжать прожигать жизнь. Где тут у вас приезжих путешественников кормят волшебным мороженым?

…Эмма с наслаждением болтала ногами на просторном пластмассовом кресле.

— А мне сладкого много нельзя.

— А мороженое не сладкое, а холодное.

— А мне его все равно нельзя!

— А мы его с горьким шоколадом будем есть!

Низко наклонясь к столику, Эмма продолжала баловаться, пуская через трубочку пузырьки в высокий стакан с «Фантой». На стакане была изображена веселая семейка пингвинов.

— А Маришка тоже любила пингвинов. Она их собирала. Она никогда не болела от холодного мороженого и от колы. И я, когда был взрыв, ну, в тот день, тоже не болела. Это меня мама нарочно уложила в постель, говорила, что никуда нам ехать не нужно. Она еще почему-то кричала тогда на меня и плакала.

Дядя Глеб, мама говорит про вас, что вы крутой.

Глеб Никитин поперхнулся мороженым:

— Композитор, что ли?

Эмма нетерпеливо покрутила ложечкой у него под носом:

— Не-ет же… Она говорила папе, что вы крутой и что вы всегда делаете, что хотите.

Глеб уморительно сложил ладони:

— Тише, дитя мое! Обо мне просто составилось мнение, что я великий волшебник.

— А на самом деле вы кто?

— На самом деле… увы, на самом деле я обыкновенный человек, дитя мое!

— Я не ваше дитя, не обзывайтесь… А у вас у самого есть дети?

Опустив голову на руки, Глеб с нежностью смотрел на Эмму.

— Да, Эмка, ты права, спасибо, что напомнила мне про собственного сына.

— А как его звать? В какой он школе учится? В гимназии?

— Да нет, что ты! Он уже взрослый, студент. А звать его… Друзья зовут его Сашка.

— Сашка? Здорово!

— …Ну, а то что я крутой… Твоя мама ошибается — я не стремлюсь делать то, что мне нравится, просто я люблю не делать того, что не хочу, а это совсем другая история.

Не совсем понимая сложное объяснение, Эмма поморщилась в стаканчик.

— В зверинце сегодня, наверно, тоже хорошо… А когда вы в следующий раз к нам прилетите, куда мы гулять пойдем?

— Ну уж нет! Давай-ка ты становись лучшей ученицей в своей школе и собирайся на каникулах ко мне в гости. Обещаю — сходим на красивую-прекрасивую ярмарку! Вот только представь — прилетаешь ты ко мне вот в таком волшебном летающем фургоне-самолете и путешествуем мы с тобой и на ярмарку, и в настоящий зоопарк, где маленькие мишки бегают по полянке. Согласна?

Эмма устало и рассеянно кивнула головой.

— А вы Глюкозу когда-нибудь видели? С собакой?

— Глюкозу? Да, видел ее как-то в аэропорту. Она там стояла у стойки регистрации, рядом с кучей разных музыкальных ящиков и свертков. Ее барабанщики оставили охранять имущество, а сами, наверно, пиво пить ушли…

Перед глазами Глеба всплыла яркая картинка. Одинокая маленькая девчушка стоит среди громоздких ящиков, как маленький испуганный суслик. Стоит, глазенками хлопает…

Он продолжил:

— А собаки рядом не было, не заметил.

Внезапно Эмма вскочила на ноги и захлопала в ладоши.

— О, смотрите, негр, негр идет! Дядя Глеб, это вы, что ли, его с собой из-за границы сюда привезли? Вот здорово! У нас в поселке таких еще не было!

Закрывая за собой новенькую деревянную калитку поселкового кафе, Глеб Никитин легко занозил палец.

— Эм, у тебя нет какой-нибудь шпильки или булавки?

— Дай копеечку — дам булавочку!

У Глеба опять перехватило дыхание, он еще раз закашлялся:

— Что-о?! Какая еще копейка? Чего это ты про деньги вспомнила?

— А меня мама всегда учила, что острые вещи нельзя просто так другим людям отдавать, их нужно за копеечку продавать, даже друзьям и одноклассникам.

ПРОКЛЯТИЕ

Я убью, убью, убью!!..!

Огромное, уходящее вдаль одеяло… За другой его угол держится бледный, неразличимо маленький человечек… Мы вместе с ним встряхиваем одеяло, еще раз, еще… Мягкая огромная тяжесть рвется из рук, бессильная злоба душит, пальцы немеют… Но почему-у-у!?! Почему они могут, почему у них есть все, а я…

Огонь быстро бежит по одеялу от далекого уродца, сильно жжет мне руки, ногти… Нужно закрыть от жара ребенка, обязательно, его лицо, светлые волосы…

…Они еще пожалеют, все пожалеют… Я им всем…

Суббота. 18.15.

Дачное общество

Дед железные ворота открывать не стал. Уперся, пристально смотрел рыбьими глазами на капитана Глеба и тихим гнусавым голосом повторял: «Нельзя в общество на такси ездить, не положено. Нельзя в наше общество на такси…»

Глеб разозлился, решительно отверг обтрепанные инструкции, подписанные председателем правления с/о «Ромашка», которые настойчиво протягивал ему дедок, и по жирной садоводческой грязи пошел пешком искать на дальних дачных линиях домик Серовых.

Низкие тучи продолжали угрожать земле очередным ливнем, но пропускали при этом света достаточно, чтобы рассмотреть под ногами частые лужи на грунтовых дорожках и слизисто-размытые кучки угольного шлака в особо топких пешеходных местах.

На стук никто не ответил. Ни в одном из окошек не было света, не вился и дымок из маленькой печной трубы.

Глеб досадливо сплюнул, зябко поправил воротник куртки.

«Стоило через весь город ехать, чтобы уткнуться в запертую дверь.»

Потом не спеша обошел домик вокруг, стараясь, по возможности, в некоторых местах вытирать испачканные кроссовки о подсохшую траву.

На раскисшей тропинке были только его следы. После дневного дождя в фазенду никто не заходил и не выходил оттуда.

Капитан Глеб остановился у крыльца и, стоя спиной к коричневому домику, начал заботливо отряхивать заляпанные джинсы, не забывая при этом сокрушенно покачивать головой.

Внезапно и резко он обернулся.

Цветная занавеска в дальнем окне суетливо дернулась.

— Серега, открывай! Не валяй дурака, это же я, Глеб! Впускай, а то я промок до костей! В гости к тебе приехал, поговорить надо, Серый!

Стараясь держаться ближе к окнам, Глеб орал и одновременно продвигался вдоль фасада, всматриваясь в темноту дома сквозь занавески.

Чуть щелкнул замок и дверь дачного домика медленно приоткрылась, образовав узкую щель, через которую сначала были видны только желтые скулы и крупные черные пуговицы.

Человек в телогрейке тихо произнес:

— Это ты… А я ведь не поверил… — и, прислоняясь к косяку, так же негромко, как и говорил, заплакал.

— Ну, Серега, бросай ты это мокрое дело! Все, все, хватит… Я же здесь, с тобой, в гости вот к тебе собрался, а ты грустишь так сразу… Прекращай! Давай лучше чайком побалуемся, а то ведь я, действительно, пока до твоей плантации добрался, все ноги по вашим лужам промочил.

— Глеб…

Маленькая кирпичная печурка сиротливо и неряшливо пряталась в углу нижней комнаты, рассеянно зевая холодным, небрежно приоткрытым поддувалом. Тропинки на пыльном полу миновали ее, соединяя только дверь с диваном и столом.

— Дрова у тебя где? Давай я печкой займусь, прохладно ведь здесь после дождика.

Серов сидел, нахохлившись, на стуле у окна и странным взглядом следил за быстрыми уверенными движениями Глеба.

— Эй, домовенок, дрова, говорю, у тебя есть?!

— Вон там, за дверью, около погреба, ветки лежат. Я на той неделе старую вишню опиливал…

Темная комнатка была обжита ровно по необходимости. Три окошка, выходившие на противоположные стороны дома, небрежно занавесились давно пожелтевшим тюлем и разномастными сморщенными тряпочками. На столе около печки приютилась двухконфорочная газовая плитка. В углу стояло эмалированное ведро. На ближнем к столу подоконнике, в стакане, застыли в ожидании одинокой трапезы алюминиевые ложка и вилка. Подоконник в изголовье дивана служил полочкой для очков в толстой оправе и для нескольких книг. У дверей скучали немытые резиновые сапоги мутно-зеленого цвета. Над ними так же уныло свисал с гвоздика старый брезентовый плащ.

Единственным ярким пятном во всей дачной обстановке была маленькая эмалированная кастрюлька, оранжевая в белый горошек, стоявшая на серой клеенке стола.

— Ну вот, ставь, хозяин, чай! Или, может, кофейку где-нибудь у тебя в берлоге малость завалялось?

Слабая тихая улыбка появилась на лице Серова.

— А ты все такой же… Как пил раньше только кофе, так и сейчас… Давай и я с тобой, что ли, горяченького хряпну, чаю-то все равно у меня нет.

Он прошаркал к столу, неуклюже нагнулся к ведру, снял крышку, зачерпнул ковшиком воду и медленно перелил ее в чайник. Потом также неуверенно поставил его на конфорку, подержал в руках коробок спичек, и, не зажигая газ, переставил чайник на печную плиту.

Глеб наблюдал за Серовым. Тот, казалось, не очень-то и замечал присутствие на своей территории постороннего. Кустистые брови, согнутая спина и застегнутая до горла телогрейка невероятно старили Сергея.

— Чего так смотришь? Не нравлюсь? Не ты один от меня нос-то воротишь. Торчу вот тут, потому что и жена моя, Маргарита, и тещенька родная моя сюда ногой уж который день ни-ни; заявляют, что воняет здесь… Ну а как не вонять-то, если свалку за ближним забором господа-то наши, городские правители, в прошлом году еще запланировали. Вон, за окном, дымит куча какая полюбуйся… Когда еще картошку по осени-то вместе копали, так они на пару все мне верещали, что я и такой, и сякой, мол, не спросясь их, купил участок с домиком у самой свалки. Ну купил… Так они же сами на меня навалились, когда еще были деньги-то после морей: «Покупай дачу, покупай! Хотим, как у людей!» Тогда им не воняло…

Доставая из шкафчика второй стакан, Серов монотонно бурчал, разговаривая, скорее, сам с собой, чем с Глебом:

— Не-е, я уже три месяца просыпаюсь рано… Как самосвалы на карьер ездить стали, так и начался мой нынешний режим. Да и птиц рядом много, начинают каркать с утра — не уснешь…

Глеб приложил руки к белому боку печурки:

— Электричество тебе еще не отрубили?

Серый презрительно хмыкнул:

— Ну, что же я, совсем, что ли…

— Тогда включай освещение, а то я тебя на ощупь плохо слышу.

— А я привык…

Маленькая лампочка в оранжевом абажуре мгновенно разогнала незаметно наступившие сумерки и сразу же отеплила комнатку. Серый взял чашку и отодвинулся из светлого круга.

— Лежу я тут как-то, в потолок уставился и думаю: «А ведь самые засиженные мухами лампочки — они ведь самые качественные! Дольше других горят».

— А чего ты здесь в потолок смотришь, а не дома?

— Да ну их…

Серый поерзал на диване:

— После морей, когда контора моя развалилась, ну ты же знаешь про эти дела… Радистов-то на берегу никуда особо сейчас не берут… Теща поныла, поныла и пристроила меня в свой зверосовхоз экспедитором. Возить отходы от рыбацких бригад с водохранилища в кормоцех; песцов-то этих, чернобурок, ханориков разных у нас в зверосовхозе рыбными кишками кормят и всякой такой дребеденью… Особенно когда они щенные, то им кровь замороженную из Дании, из Финляндии рефрижераторами привозят, в кормоцехе с рыбной мукой и потрохами эту кровищу перемешивают, а потом в котлах варят… С кормами-то вообще выгодно там работать! Теща уже лет двадцать заведующая холодильником в этом зверосовхозе, кишки импортные морозит. Все учила меня, как перевесы, недовесы делать по потрохам-то… Потом чем-то я начальству ихнему не угодил, не знаю, может, денег мало им от рыбаков привозил или чего другое… Там же откаты денежные на каждом углу, а я особо-то этого не умею… Ну, теща пару раз наорала на меня дома, потом сказала, что директор меня уволил, чтобы я не совался больше в совхоз. В вытрезвитель меня даже сдала, чтобы я по этому поводу-то и не думал рыпаться. Ну, напился я тогда, после увольнения, она этих вызвала, мне ласты скрутили, в «воронок» засунули… Говорят, что я там орал, буянил, колотился, дай бог!

— Били?

— Что ты! Только раз старшина, пожилой такой дядька, зашел в камеру, прижал меня в угол, а другой дежурный ботинки с меня снял и за дверь выставил. Я потом босыми ногами потукал, потукал — больно. Ну я и перестал. Не знаю… Директор-то зверьковый вроде ничего мужик был, может, и не он это придумал, может, теща сама меня сплавила? Да ну ее вообще… Вот такая тряхомудия со мной тогда и приключилась.

Закашлявшись, Серега сильно отхаркался, встал к печке, сплюнул на дрова.

— Пробовал я после этого «бизьнесом» заниматься, но как-то опять не удалось, и ведь все как надо делал, по уму, на мази такое хорошее дело было! Эх… Не повезло, понимаешь… Да чего я тебе тут толкую, небось тебе уже про все это раньше меня доложили.

— Чем сейчас живешь?

Серов внезапно сунулся под абажур, блеснул навстречу сумасшедшими глазами.

— Во! Смотри, Глеб! «Пикалка», кормилица моя ненаглядная!

Неожиданно он вскочил, опять подбежал к печке, резво вытащил из угла неуклюжую металлическую рамку, укрепленную на короткой, толстой, похожей на черенок лопаты, палке. Так же сноровисто Серый достал из шкафа противогазную сумку, обмотанную тонким проводом, и лихо напялил на голову большие черные наушники.

— Мне мужики знакомые на заводе генератор подобрали, остальное я сам по журналу сделал, откалибровал как надо, работает дай боже!

Капитан Глеб почувствовал неприятное волнение.

— Послушай, а для чего тебе все эти дурацкие причиндалы? В войнушку, что ли, с тем дедком на воротах играете?

— Не, что ты! Тут другое… На реке, ну на Стрелке, знаешь же, раньше, в царские-то времена, баржи стояли, разгружались, купцов там всегда было видимо-невидимо, бурлаки пьянствовали, весь берег кабаками был тогда заставлен. Вот я с моей «пикалкой» и брожу там иногда. Монеты нахожу старинные, пуговицы с орлами, крестики разные под берегом-то иногда вымывает. Всяко бывает… Москвичи приезжают иногда за этими вещичками, вот я им, что найду, выгодно и толкаю. Но знаешь, это пока все мелочь, я верное место знаю, где не такими редкостями можно разжиться, крупняк там точно есть; если правильно ухватить, то на всю жизнь хватит!

Увлеченно размахивающий под абажуром длинными руками, весь опутанный проводами, с неуклюжими наушниками на лохматой, нечесаной голове, Серега был страшен.

— Прикинь — покопаешься в обрыве полдня, скинешь по-быстрому, что нарыл, перекупщикам, чекушечку возьмешь, согреешься! И так хорошо становится! И с другими мужиками можно душевно поговорить, и выпить за компанию, там много кто чего путевого рассказывает, роются там по-разному, и с завода приезжают в выходные, из зверушника моего тоже есть несколько ребят. Там у нас своя такая команда организовалась!

Давай, прячь вон под коврик у печки, ну под любой его угол, какую-нибудь мелочугу, медную или беленькую, все равно, угадаю где! Я отвернусь.

Капитан Глеб порылся в карманах. Вытащил монетку, наклонился к домотканому тряпичному половичку.

— Все? Готово?

Сверкая глазами из-под косматых бровей, Серов начал кружить с палкой по комнатке, вслух комментируя свои действия:

— Нет, нету, не здесь… Стоп!

Он застыл на месте и наклонился к полу вместе со своим сооружением.

— Эх, нет! Это гвоздь в половице свистит. Сейчас я твою монету найду, сейчас… Во, здесь!

Торжествующе поднял руку:

— Скорей всего медяк. Пятьдесят копеек. Под правым углом. Точно?

Не дожидаясь ответа Глеба, который как завороженный наблюдал за этим поразительным и диковатым танцем, Серега бросился к половичку:

— А! Что я говорил?! Моя родная все насквозь видит! Знаешь, на берегу с этим агрегатом дробину можно найти! А летом я на курганы планирую походить, там вообще такое! Слушай, а давай вместе! Как тогда, в школе, на велосипедах, на весь день…

Внезапно Серега замолчал, словно потух.

— Это самое… Зачем ты ко мне-то приехал?

Глеб подошел к нему вплотную, тронул за плечо:

— Бросай свое шаманство, давай-ка лучше за жизнь поговорим. Садись.

Волоча по полу палку с рамкой, Серов дошел до дивана и, усталый, опустошенно плюхнулся на свое скрипучее лежбище.

— Хоть ты здесь и замуровался, но наверняка лучше меня знаешь, что там с нашими-то происходит. Какое-то мутное настроение у всех, пересобачились, злятся друг на друга. В чем дело, не объясняют толком, кто не может, кто не хочет. Может, ты что знаешь, а, кладоискатель? Из-за чего это все началось? Ведь перед Новым годом, когда я приезжал, вы ведь все так мирно жили!

Серый почти лежал на диване, разбросав по сторонам безвольные руки, смешно вылезающие из коротких рукавов телогрейки.

— Чего ты от меня-то хочешь?.. Ради бога, оставь меня, ничего мне не надо.

Он приподнялся на локте:

— Тебе-то зачем все это, Глеб?

Едва не сбив абажурчик головой, капитан Глеб Никитин резко наклонился над Серовым:

— Затем, что мы вместе столько лет дружили, вместе пацанами на реке и тонули, и спасали друг друга, а сейчас вы тут как в змеюшнике, готовы друг другу головы открутить…

Шагая вокруг стола, Глеб пнул сбившийся половичок.

— В Назара сегодня утром стреляли. В больнице он сейчас. По-твоему, это добрый боженька вразумляет его так утиной дробью, а? И я при этом должен сопли распустить и с тобой вместе на этом вонючем диване с горя завалиться?

— Ка-ак стреляли? — Серый бестелесно, почти без усилий выпрямился и нараспев, будто задыхаясь, начал говорить.

— Ты не врешь, Глеб? Честно? А кто это с Вадиком-то так?

— Не вру. Сегодня, пока мы с ним яхту к выходу готовили, какая-то сволочь пальнула в него — он на палубе один тогда был. А вчера вечером, в парке, молодняк нас с Панасом вздумал из города кулаками прогонять, причем по-свойски, будто мы с ними тыщу лет знакомы… Ты вот спрашиваешь, что мне здесь от всех вас надо? Ни-че-го! От вас — ничего. Просто сам, лично, хочу перестать удивляться, глядя на вас. Но пока не получается. То Данилов про Назара загадками говорит, то Марек тоже странно так от рыбалки с нами отказался, чего-то темнит. Отчего же это все? Не подскажешь, Сереня?

Серега встрепенулся, перебил:

— Ну что ты, Марек-то добрый! Он просто нервничает иногда. А так он добрый…

— Назар тоже добрый?

Что-то похожее на улыбку осветило лицо Серова.

— Вадик ко мне в гости приезжал. Они с Жанной вместе приезжали, колбасы всегда привозили и рыбы копченой. Жанна тоже хорошая, добрая. Они когда первый-то раз ко мне заехали, так я еще здоровый образ жизни вел. Жанна только вроде как из Москвы вернулась…

Серега быстро смахнул слезу корявыми пальцами:

— По выходным я тут все ходил на лыжах до насосной станции. С утра как-то тоже пробежался, переборщил малость, устал почему-то. Наверно, снег тогда был еще мокрый, не знаю… Обычно-то ведь и внимания не обращал на это. Иду, ноги гудят, считаю про себя: «Осталось до поворота два километра… После кустов — километр. До развилки двести метров». Только и мыслей, чтобы добраться до дачи. Думаю, вот перейду дорогу, открою замок на двери — и в люлю! Доплелся до места, поставил лыжи у дверей в сторонку, шнурки на ботинках даже до конца не стал развязывать, так стянул. Носки тоже все мокрые были, только пар от них валил. Лениво так было чего-то тогда, наверно, от усталости. Дрова-то у меня в печке уже заранее были приготовлены, а в ведерке уголька немного еще оставалось. Солярки плеснул на дрова-то, враз занялось… Ну, пока чай кипятился, я носки сухие одел. Хлебанул горяченького и, не раздеваясь особо-то, завалился на диван. Хорошо было! Только начал сон видеть, как кто-то в дверь заколотил. Вот, думаю, ешкин кот, принесло ведь неприятеля!

Открываю — на крыльце Вадим с Жанной! Он руки трет с холода, дует на них, улыбается. Говорит мне: «Понимаешь, мы тут проезжали мимо тебя… Думаем, дай зайдем в гости». А Жанночка смеется, снежки лепит перед крыльцом… Ну, пока я чухался, Назар втащил меня за дверь, припер к стенке, стал уговаривать: «Серый, понимаешь, край как нужно! Шанс подвернулся! Давай оставь нас тут, ага…».

Ну, я как дурак стою. Никуда не хочется идти, устал как собака, но ребята-то ведь хорошие, да и историю их знаю уже не первый год… Я Назару кулак за спиной показал, а сам так, как швейцар в отеле каком заграничном, улыбаюсь: «Пра-а-ходите! А я как раз на лыжах собрался походить, все уже приготовил, а вы в гости тут некстати!» Жанна тогда все поняла, на Вадика рассердилась даже немного. Я быстренько лыжи напялил, говорю ей: «Нет, нет, что ты, Жанна! Я тут каждое воскресенье хожу на лыжах, и сегодня мне по режиму надо. Вы тут пока без меня печку протопите, чайку попейте, а я пробегусь в удовольствие». Назар мне за дверью шепнул тогда еще: «Полтора часа, понял?!» Я ему тоже: «Ага, большущее спасибо!». Хорошо хоть, что часы с собой тогда успел захватить. Сначала плелся сорок пять минут прямиком в открытое поле. Голова тогда стонала, ужас просто! Ботинки мокрые с утра, тяжелые, глаза слипаются. Холодно уже вроде как стало после обеда-то, знобило меня тогда, да и смеркаться уже начало. Я все на часы смотрел. Потом быстренько повернул за досаафовским аэродромом. Как я ни старался тогда идти помедленней — все никак не получалось. Удивлялся еще, что шаг прибавляется сам по себе. Ну, я останавливался частенько, ждал три-пять минут, потом снова топал. Короче, через час тридцать две минуты я вошел в дом. Представляешь, а голуби как сидели на диванчике, так и сидят, за руки держатся, даже чаю не заварили… Думаю, тьфу, черт возьми! И стоило мне так тогда страдать… Но все равно, ребята-то душевные.

Робкая улыбка еще раз разгладила лицо Сереги.

— Они еще после встречались у меня тут иногда. Вадик приезжал заранее, предупреждал… Даже шмотки свои походные оставил у меня, когда зимой с женой погавкался. Летом-то он на своей яхте, если у них что в семье происходит, отсиживается.

А вчера вот Жанна ко мне приезжала, вся такая взъерошенная, спешила, видно, какую-то сумку схватила из кучи назаровских вещей. Еще накричала на меня, говорила, чтоб я скорей ей открывал, что ей срочно надо, шарила потом еще в его рюкзаке, ну, так, по мелочи…

— А что было из вещей-то? Чего Назар здесь у тебя оставлял?

— Рыбацкое все его хранилось, это точно; одежда, ружье охотничье, удочки всякие, патроны. Вроде все…

— Патроны, говоришь? Слушай, погляди-ка, где они у него там, покопайся в вещах повнимательней.

Серов приподнялся со скрипучего дивана и прошаркал за дверь. Слышно было, как щелкнул выключатель и затрещали половицы. Пока еще прозрачная темнота за окошками заставила капитана Глеба посмотреть на свои часы.

В комнату вошел растерянный Серов.

— Нет… Ни ружья, ни патронов. Ружье-то всегда в чехле было, и патронташ такой, кожаный… А сейчас там ничего. Жанна-то вчера еще выпить у меня просила, вся тряслась так. Ну, я налил ей водки полстакана… Она ведь злая такая была, взвинченная, может, на Вадика чего взъелась, может, разбежаться надумали, мне она не говорила. Черт их знает!

— Кто из наших мужиков у тебя был еще недавно?

— Ну, Вадик…

— Знаю, знаю! Кроме него, кто?

Серов задумался, вцепился пальцами в волосы:

— Данилов как-то на той неделе заезжал. Спрашивал, как тут у меня с комнаткой свободной, поднялся наверх, светелку посмотрел, в ту вон еще комнату зашел. Не знаю даже, для чего ему это и понадобилось. Марек тоже, обычно, как прилетит, быстренько накопает себе червей и сматывается.

А Вадим-то с Жанной, когда приезжали, так они и поговорят всегда со мной, и почаевничаем вместе. Она-то всегда на веранде, в той кухоньке, приготовит нам чего-нибудь перекусить, на стол все так красиво поставит…

Махнув рукой, капитан Глеб прервал Серегу. В его голосе появились неожиданные и поэтому неприятные для Серова жесткие, «допросные» интонации.

— И все-таки, когда Азбеляна-то ты в последний раз видел?

Серов разом притих и, смущенно подергивая в руках какую-то подобранную с пола веревочку, исподлобья посмотрел на Глеба. И не прежний он был сейчас, в гостях-то, и не школьный… Глубоко загорелое лицо, резкие скулы, пристальные, совсем не добрые глаза. «Строгий он сегодня какой-то… Неужели обо всем сможет догадаться? Лучше бы коньяк в своей загранице пил, чем у нас тут копаться… Не может же он так вот, просто…»

— Ну… Сегодня он приезжал. Рано утром. Суетился тоже, улыбался весь… Поговорили немного. Ну так, по нашей с ним теме. Все. И он уехал.

— Поговорили, ладно, понятно. Что он у тебя еще делал? В дальнюю комнату не заходил?

— Я ему червяков накопал, для какого-то знакомого ему срочно нужно было, на рыбалку, вроде тот приехал неожиданно, из Москвы. А у меня выползки-то всегда есть, даже по холодку, около навоза… Ну я и набрал ему банку. Марек-то сам в это время искал гвоздодер в той комнате, попросил его у меня на время.

— Во сколько он здесь был? Долго?

— Рассвело уже, как он приехал, солнце было уже хорошее. Часов в восемь-девять, может —, пораньше. Банку-то я ему неполную выползков набрал, он все торопил, не стал дожидаться, пока я еще навозниками банку-то ему доберу. Ну, сразу же и уехал. Обнялись, попрощались, он и уехал. Смеялся еще, что на лето ко мне переедет, витамины, говорит, килограммами теперь есть будет. Ну, вот так. Вроде все.

— Ты почему тогда на шашлыках со всеми не был?

Глеб Никитин вовремя взял Серова за плечи. Тот внезапно обмяк и начал валиться мимо дивана.

— Воды дать? Серега, воды, говорю, принести?

Серов помотал головой. Сам сделал неуверенный шаг до дивана и привычно опустился на него.

— Я… — его голос прерывался. — Меня… Они…

— Говори громче, внятно. Почему в тот раз не поехал со всеми?

— Я… обиделся тогда, понимаешь. Гера говорил, что они планировали крупно поговорить там между собой, на шашлыках-то, а я им буду вроде как мешать. Ну, они ведь все деловые, а я кто сейчас для них…

Не входя в круг абажура, несмотря на то, что Серега с жалкой надеждой и тщательностью пытался рассматривать его лицо, Глеб продолжил:

— А почему ты считаешь, что спрашиваю именно про тот раз? Может, я о чем другом? А, дружок? Про что именно я у тебя интересуюсь?

Серый задыхался.

— Когда взрыв… Меня там не было, поверь! Я вечером, перед всей этой бедой, нажрался с мужиками в городе, мы праздник отмечали, я тогда еще полтинник серебряный на обрыве нашел… Дома я тогда был, дома, понимаешь! Бухой я был, не взяли они меня тогда с собой! Кому я такой там был нужен… У них ведь свои дела, у них все по жизни получается!

Истерика, тщательно сдерживаемая Серовым с самого начала разговора, прорвалась в полумрак маленькой неухоженной комнаты. Он одновременно тер глаза и сморкался, некрепко зажимая розовый мокрый нос грязноватыми пальцами.

— Ладно тебе. Хватит, — Глеб тронул Серова за плечо. — Рогатка-то тебе зачем?

— Чего?

Серый старался понять, о чем его спрашивает Глеб.

— Говорю, рогатка чья на стене висит? Ты что, с ней на местных помойных хищников охотишься?

Нестрашная, хоть и неуклюжая шутка заставила Серегу хлюпать носом пореже.

— Да это Женька мой, сын, прибегает иногда сюда, редиски в парнике выдернуть, морковки, ну, все такое. Когда захочет, стреляет по яблокам, по воронам, дома-то ему рогатку не разрешают… Тогда, ну, когда это все было, он мне и рассказал про девочку-то… Они же в одном классе учились.

— Перед тем случаем ты только с Даниловым разговаривал? Он тебя тогда отшил?

— Да. Кричал сильно, говорил про то, что я пьяный, чего-то еще, не помню…

Марек тогда тоже приезжал, за день до этого. Он тоже тогда червей копал, сам выбирал, каких ему нужно было. У меня же и навоз есть, я всегда из коровников привожу, и компост, его-то мадам не позволяет ему навоз держать около особняка. Он-то хотел тогда первым поехать на место, часа за два-три. Ну, как всегда, говорил, что приготовит все там для костра, а потом донки поставит, порыбачит немного, пока все не подъехали. Я с ним еще поговорить тогда хотел, по личному вопросу…

— Что это за интим такой у вас с ним случился, объясни, пожалуйста?

Сглотнув и плотно утершись рукавом телогрейки, Серов помедлил с ответом.

— Денег я у него попросил. Помнишь, я тебе давно как-то говорил, что у моего Женьки малокровие? Ну вот, подтвердилось, серьезно у него с кровью-то. Операция нужна срочно, типа переливания что-то. Можно и у нас в стационаре сделать, но, говорят, лучше в Москву свозить.

Вот я набрался наглости, у Марека денег-то и попросил. Он тогда червяков копал, не особо отвлекался-то, по ходу мне объяснял, что деньги вроде как ему самому на здоровье скоро понадобятся, что да, есть у него финансы, но на другие цели, на дела важные приготовлены и все такое.

Марек тогда еще деньги вытаскивал из кармана, показывал мне. Четыре пачки евро у него с собой были, десятками. В банковских упаковках, все чин по чину, проверенные, с печатями. Смешные такие деньги… Пачки все такие толстенькие были, покороче, чем доллары, и бумажки не совсем новые, потертые. Но не дал он мне в тот день ничего. А я, говорю же, пьяный был, разозлился на него тогда страшно.

— Понятно. А кто обычно с костром у вас на пикниках возился?

— Так ведь по-разному бывало, когда как. Кто раньше смог приехать, тот и разжигал, дрова готовил. Когда мы еще вместе на шашлыки-то ходили, я всегда костер прибирал. Любил, чтобы все аккуратно было. За сезон раза три-четыре холодную золу выгребал, выбрасывал в сторону, в кусты. За зиму-то пепел обычно сам проседал, да и ветром его сдувало…

— Аккуратно, говоришь? Это хорошо. Теперь послушай меня.

Капитан Глеб переломил о колено несколько некрупных веток и засунул их в жерло печурки. Огонь ярко и четко осветил его решительное лицо.

— Кто-то этот взрыв устроил. Нарочно. Я в этом уверен. Человек вздумал попугать наших мужиков или кого-то искалечить, машины их попортить… Всякое может быть. Но дело не смешное, криминальное. Значит, результат этого фокуса кому-то был очень нужен. Повод должен быть достаточно серьезным, чтобы на такое решиться.

Бизнес, личная неприязнь, скорее ненависть. Обида. Месть. И этот «кто-то» знал про наше место, прекрасно был осведомлен о порядке действий, когда мы, скорее вы, приезжали в последние годы на пикники. Кто куда ходил, где ставили машины… Значит, свой.

Не обращая внимания на протестующий жест Серова, Глеб Никитин уверенно и методично продолжал выкладывать свои резоны.

— Кто мог подложить в наш костер снаряд? Кто из наших общих знакомых имел в последнее время серьезные конфликты по бизнесу? Кого не было в момент взрыва у костра? Кто никак не пострадал при взрыве? Кто не остановился на этом и продолжает мстить? Кто сегодня утром имел возможность стрелять в Назара? Может, это все наш любимый Марек Азбель, а?

Серов раскачивался на диване, обхватив опущенную голову руками.

— А что? Банка из-под кофе в костре его любимого сорта. Факт. С Назаром он без меня уже по этим злополучным рыболовным участкам сцепился. Тоже факт. Кстати, тебе лучше и не знать, сколько этот бизнес стоит. Приехал он тогда на место раньше всех. Костер разжег и убежал рыбачить. А?

Глеб дошел до окна, потом вернулся к столу.

— Марк во многих местах на реке бывает, мог где-нибудь на размыве мину выкопать. Допустим, он вечером приехал на наш берег, спрятал в кострище снаряд. Ладно. Утром дождался, когда приедет Назар, разжег дрова и ушел в затон, наказав тому поддерживать огонь…

— Вот только не пойму — откуда в том костре взялась мелочь? Посмотри-ка на меня, Серега! Да не так! В глаза смотри, внимательно, как тогда, в школе. Ты случайно не видел у Марека в магазине кофейную банку с мелочью…?

Слабо держа голову на уровне наклоненного к нему лица Глеба, Серов пробовал протестовать.

— Не мог так Марек поступить, не такой он… Марек хороший. Ты вот ведь не знаешь, а он мне денег обещал! На операцию Женьке! Как я у него и просил тогда… Сегодня-то он как раз и приезжал ко мне насчет этих денег. Обещаю, говорит, дружбан, вместе вылечим твоего пацана… Про здоровье еще говорил, что оно для всех важная штука, да. Еще потом дать обещал. Вот, денежки-то, считай, у меня теперь есть! И своих немного…

Серега сполз с дивана на пол и, стоя на коленях, стал копаться под одеялом.

— Вот, смотри! А ты на Марека так.!.. Не надо так на него! Теперь я сыну деньги отвезу, теперь он живой и здоровый будет! Я снова работать пойду, тещу упрошу снова на зверюшник меня взять, теперь-то я сдравлюсь, умею же, не хуже ведь… А ты!.. Я ведь тебя так ждал, Глеб…

— Лучше этому подонку признаться во всем самому. Если нагадил что по глупости — имей мужество сказать об этом вслух, объясниться перед всеми. Улик достаточно, чтобы ему не поздоровилось. Судить гада будут, с милицией приедут!

— А Марека-то тебе зачем касаться?

— Ты для начала успокойся. Умойся как следует. Посмотрись в зеркало. Ты часто подходишь к зеркалу, Серега? Может, стоит почаще, а? Никто твоего любимого Азбеля пока трогать не собирается. Над тем, что ты сейчас мне рассказал, я подумаю. Крепко подумаю. Обещаю.

Капитан Глеб сел напротив Серова и положил руки ему на колени.

— А теперь, огородный мой Робинзон, когда я тебя покину, приводи себя окончательно в порядок, будь на месте. Кстати, завтра вечерком у Виталика Панасенко мы все вместе посидеть собираемся. Я думаю, что стоит поговорить нам по-свойски, прояснить общий горизонт, а то непорядок какой-то получается. Приезжай и ты обязательно. Будем ждать. И чтобы больше никаких соплей, никаких комплексов! Никого не слушай — тебя приглашаю я. Лично. Понял?

Продолжая глядеть на Глеба блестящими от слез глазами, Серов покорно кивнул.

— Лады. Тогда я потопал.

— Давай провожу тебя до ворот-то… У меня же керосинка здесь есть, посвечу под ноги, темно ведь уже.

— Не надо, обойдусь. Собак у вас тут на ночь в свободный поиск не выпускают?

— Да не, не выпускают… У нас на дачах-то дежурит один омоновец, с доберманом, подрабатывает иногда, но он только во вторник будет. А сегодня нет, сегодня сторож без собак. Ну, прощай…

Безразлично и невнимательно перешагивая через блестевшие лужи, капитан Глеб Никитин зябко сжимал кулаки в карманах. Вспоминалась так и не выпитая водка на грязном столе.

«Так и есть! Ты промедлил, светло-серый…»

Звонок мобильника застал Глеба уже за воротами дачного общества, на остановке, где он минут пятнадцать с поднятой рукой жмурился на яркий свет фар и уворачивался от брызг пролетавших мимо него по окружной дороге грузовиков.

— Алло… Кто? Галина? А, ну да, узнал конечно. Что? Какая машина? Сбила машина? Кого? Марека?! Где? Нет, где он сейчас?! Дома? Хорошо. Нормально, говорю. Давайте завтра, в гостинице. Да, у меня в гостинице. Часов в одиннадцать вам удобно будет? До завтра. До свидания.

Капитан Глеб невольно отшатнулся, когда около него притормозила фиолетовая «девятка».

— Куда тебе, парень?

ОЖИДАНИЕ

…Долгожданная громкая музыка, одновременно грохочут медные трубы и пищат маленькие скрипки… много света вверху и вокруг, скрип паркета под шагами крупных мужчин, тонкий стук каблучков изящных женщин, разноцветные блики бриллиантовых украшений переливаются по близким блестящим колоннам… Странные почтительные слова, медленные поклоны и твердые руки.

Пробел. Промежуток без слов и событий. Мокрая улица, сильный дождь, глухие выстрелы. Кто-то пробежал рядом, визг машины на повороте… Все это вдали, смутно и ненужно… Потом подробности — кожаная сумка в кустах — деньги, много денег, ровные пачки долларов!!! Сколько же в такой сумке может быть денег? Миллион долларов? Нет, лучше два! Пусть будет ровно два миллиона четыреста тысяч… А сколько это все весит? Килограммов двадцать, тридцать… Ничего, пусть так… Не очень тяжело… Как унести, где спрятать?.. Лучше в лесу… дома не надо. Хорошо, что под руками есть большой прочный пакет, — часть денег переложить в него, никто и не запомнит — без сумки ведь, вроде как с цветным пакетом, за продуктами… за остальными деньгами нужно будет приехать потом… Нет, потом их брать опасно — могут выставить засаду. Унести сразу… Ничего, и не очень-то и тяжело, вроде бы и не тридцать, а всего двадцать, от силы двадцать два килограмма… Да и пакет должен выдержать, с ручками… Вы-ы-держит! Так, а сколько пачек-то всего? Если конкретно пересчитывать… нет, не здесь, здесь могут заметить, быстрее унести домой, никто не должен… там пересчитать… потом упаковать плотно — и в лес. Не все, конечно, часть оставить, менять понемногу на рубли в мелких уличных конторках… Опасно — могут быть меченые или переписанные номера. Выследят… Изредка ездить в Москву, там обменивать… Какой размер пачек-то? Сантиметров двенадцать? За один раз можно будет безопасно взять…

И утром опять снились деньги. Если бы это все получилось — можно было бы сделать такое!.. Деньги, большие деньги, настоящие деньги, а не эти медяки…

Внизу, глубоко, блестит золото… Тяжело, много не поднять, не хватает воздуха, сзади, из-за плеча, подплывает страшная черная рыба…

Суббота. Поздний вечер.

Улица Фурманова, дом 11а

— Борщ будешь? Я поставлю, подогреется быстро… Майонез-то, представляешь, как подорожал в последнее время, масло растительное тоже вон куда поперло?!

Маленькая кудрявая старушка мягко и неслышно протопала мягкими вязаными тапочками по чистеньким половичкам в кухню, почти сразу же выглянула из-за неприкрытой двери веселым личиком.

— Откуда ты, милый мой, такой изгвазданный-то появился?

Действительно, кроссовки Глеба, все в подсохших кляксах садоводческой грязи и городских луж, уж очень сильно и заметно нарушали аккуратное пространство крохотной прихожей.

— С задания. С боевого подвига.

— Вона чего! Когда приехал, говорил ведь, что на диване нынче все дни лежать будешь, да за пескарями поедешь на Бузянку, а сам-то по ночам не пойми чем занимаешься. Подвиги он двигает…

Старушка иронически удивилась.

— Мам, ты только не переживай.

— А чего переживать-то! Живой, не выпивши, — и то ведь хорошо. Давай ванну наберу, погреешься, или как? Рубашку снимай, простирну тоже, чтобы второй-то день не носить…

— Мам, брось! Не надо ничего мне стирать! Я в гостинице отдам в прачечную, так удобней.

— Ну вот, удумал еще! Удобней! Нешто там чужие-то люди хорошо сделают! Рукава-то все растреплют, а ворот таким же грязным, непростиранным и останется! И носки снимай, быстро…

Силу и волю у человека отнимают в большей степени не холод, не голод и не страшные лишения, а то, когда вокруг него все долгожданно становится мягким, теплым и чистым.

Капитан Глеб, посмеиваясь, сдался без особых встречных условий, быстренько нырнул в старый спортивный костюм, который матушка сохраняла к его приездам чистым и глаженым уже долгие годы, и босиком прошлепал в ванную.

Через дверь донеслось опять ласково:

— Коврик положи под ноги-то, чтобы не холодно было на пол мокрому вставать… Селедочки-то тебе почистить? У меня картошка еще с обеда осталась.

— Согласен.

Горячая вода была действительно хороша. Но ванна, их чудесная домашняя ванна, когда-то в детстве просторная, как океан, опять оказалась маленькой… Пришлось в истоме плавно согнуть ноги в коленках.

Стукоток ножей и вилок на кухне был мил и неспешен. Там же еще бормотало местным негромким голосом радио.

Зная, что нет рядом никаких забот и неприятностей, Глеб уснул.

И пробуждение его было таким же плавным и несерьезным.

— Эй, мореходец! Жив ли ты там? Не потонул?

— Не, мам, у тебя здесь погибнуть никак нельзя! Глубины не те.

— Выходи, выходи, давай! Почти час уж как без ответа бултыхаешься! Хватит. Давай быстро за стол, остывает уже все!

Тридцатилетние табуреточки поскрипывали, знакомый рисунок потертых фаянсовых тарелок обещал привычные вкусы и запахи.

— Селедочки сейчас тебе положить?

— Мам, давай-ка я лучше начну с борща.

Старушка села напротив и, опять просияв тихой усталой улыбкой, поставила бледные руки под свое морщинистое лицо:

— Кушай, кушай…

Здесь не нужно было что-то изображать или притворяться. Глеб просто плотно и вкусно поел.

— Похоронили-то они Маришку где?

И траур в эти минуты был тоже неуместен. Прожевав, Глеб нахмурился, желая быть точным.

— Не знаю, мам, забыл уже здесь многое… Виталик говорит, что на каком-то новом кладбище, в Покровах вроде. Про остальное не знаю.

Совсем было пригорюнившись, матушка вдруг легко взмахнула ладошкой:

— Дак это же хорошо! В Покровах-то и храм от новых могилок недалеко, видно его через березки, и от дороги совсем рядом, идти если. Автобус туда тоже хорошо ездит, утром и вечером по два раза. В прошлый-то раз, когда дядьку Васю Сизова хоронили, там глины по осени было много, с ближнего-то краю, а сейчас уже, небось, песку все больше на могилках-то, если к деревьям будут дальше копать… А кто на сороковинах-то у них был?

— Много людей. Знакомых человек пять-шесть.

— Ну и ладно.

Железный чайник потихоньку начинал бренчать на электрической плите тонкой помятой крышкой. Глеб ждал еще вопросов. Чудесная и долгая ванна помогла сосредоточиться, как всегда. Он уже знал, что будет отвечать. Лгать матушке было неправильным, да и не хотелось.

— Что-то там у ребят-то твоих, не ладится, что ли, если ты переживаешь так сильно?

— Да, мам, нехорошая история произошла. Вдобавок и у Назарова с женой немного не так получается, и Жанна никак в себя после всего этого не придет… Еще и Марек интересную супругу себе выбрал.

— Ты бы лучше сначала со своей семейной жизнью разобрался… — матушка поднялась переставить тарелки. Горячую мисочку с отварной картошкой и намасленную селедку поставила перед Глебом. — Решил бы сначала свои непонятности, а потом бы уж и чужим людям помогать бросался.

— Чего ты встреваешь-то? Сами бы меж собой понемногу и разобрались, небось, не маленькие… А что, если не получится у тебя помочь-то им?

— Очень хочу, мама, чтобы получилось. Очень.

Все шло по плану. Все было вкусно и знакомо. Глеб улыбался про себя, чувствуя легкость и силу в чистом и теплом теле. Матушка, шурша вязаными тапочками, взялась наливать себе чай.

— Виталик один и остался путный-то у вас. Хороший мужичок, хозяйственный. Он все так же на производстве-то и трудится, да?

— Ага.

— Что ж ты теперь, из-за этих забот-то, на рыбалку свою никак и не выберешься? А ведь отдыхать домой приехал… Не забудь, нам с тобой еще к тете Тоне в гости сходить бы надо, она завтра возвращается, за котами-то своими любимыми ко мне придет, все равно про тебя спросит, обязательно ведь захочет увидеть. Тортик купить какой бы надо.

— В прошлый-то раз… — добрая старушка опять удивительно славно просияла лицом, — перед отъездом, за день, по-моему… да, за день, вспомнила! Собрались мы тогда у меня, подруги наши еще из «каскадника» пришли, провожать-то ее… Вот и стали в лото играть. Так она, Тонька-то, шесть рублей у всех у нас выиграла! Представляешь, еще и смеется над нами, жухало еще то! Мы ее проверять два раза хотели, так она ка-ак смахнет все поставки с карт-то своих и кричит сразу же: «Все, все, я выиграла!»

— Ты чай или кофе свой будешь, на ночь-то глядя?

— Чайку, мам, вместе с тобой.

— Сейчас чашку твою любимую достану.

И чашка, и тишина…

Как будто за стенами этой маленькой квартирки не было ничего страшного и неправильного; не злились друг на друга неплохие знакомые люди; не скрежетали по близким душам глупые и грязные деньги…

— Вот, смотри, какие я шкарпетки Тонькиной внучке из старой-то шерсти связала! Скоро два исполнится, такая шустрая пампушка бегает!

Глеб с удовольствием подержал в руках крохотные пушистые башмачки:

— Молодец ты, мам.

— А то не молодец! Тонька-то сроду вязать ничего не умела, вот я и придумала ей для внучки-то подарок такой сделать. Тонька же ее только чупсами да сникерсами все время пичкает, а вещицу какую-никакую ребенку никак не догадается купить!

Потом они пили чай молча. Матушка немного похрустела карамелькой, Глеб же просто наслаждался вкусом крепкого напитка.

— Ты вот приехал, отдыхаешь тут, а работа твоя как? Не в отпуске же, небось, числишься? Кто-то тебя подменяет там или как?

— Секретарь у меня есть, мам, хороший. Со всем справляется.

— Секретарь?! Мужик, что ли?

— Нет, что ты! — Глеб белозубо расхохотался. — До этого я еще не дошел. С моими делами в мое отсутствие справляется женщина. Хорошая… Звать ее Наталья Павловна.

Старушка сверкнула на него по-над чашкой зорким взглядом.

— Наталья, говоришь… Молодая? У вас с ней что, отношения?

Смеяться от души было и приятно, и интересно. Глеб ликовал, наслаждаясь домашним уютом.

— У Натальи Павловны со своими детьми отношения и с мужем-майором. А мне она просто помогает.

— Просто, просто… Знаю я тебя, зимогора этакого!

— Не гневайся так, о лучезарный микроскоп души моей!

Не в силах терпеть дальше свою напускную серьезность, матушка хихикнула сквозь тонкие морщинистые пальцы.

Ради этой улыбки он был готов на многое.

— В гостиницу сейчас-то? Или как? Поздно ведь…

Почему-то пряча глаза от кухонного света, Глеб, помедлив, ответил.

— У тебя я сегодня останусь. У тебя, моя родная, здесь, дома. Не волнуйся.

— А котята как же? Опять ведь придут тебя беспокоить, как в прошлый раз…

С беспомощной надеждой матушка теребила в руках небольшую кухонную тряпочку.

— Этих злобных и рычащих по ночам котов я выброшу в прихожую! — подняв двумя пальцами младшего котенка за шкирку, Глеб сделал для него грозные брови:

— Кто, в конце концов, в этом доме хозяин?!

Матушка славно и звонко засмеялась, опять прикрывая рот морщинистой ладошкой.

— Кто, кто… Знамо дело — я. Опусти животинку-то, не мучай лишний раз. Ну, раз ты так решил, то я постелю тебе, поздно уже…

— Мам, я завтра ухожу в шесть.

— Чего ж так рано-то?

— Дела.

— Какие такие еще спозаранку-то у тебя дела?

— Семейные.

Воскресенье. Утро.

Гостиница

Все щели гостиничных окон по-домашнему уютно желтели полосками тщательно наклеенной в ноябре бумаги. Тянуться до высокой форточки через широкий подоконник было лениво, и Глеб Никитин, поднявшись с улицы в свой номер, уже целый час стоял перед окном, не слыша всех звуков наступавшего городского утра.

Слева во всю ширину уже видимого неба протянулась хорошая летняя синь. Совсем скоро из-за новой кирпичной девятиэтажки должно было показаться и солнце.

Выходной день привычно отменил ранние трудовые потоки в направлении заводских проходных, и редкие прохожие тянулись одинаково неспешно на рынок, на автовокзал и в сторону железнодорожной станции.

На стоянке напротив гостиницы с ночи оставались дремать в своих машинах два таксиста. Вот один решительно очнулся, перебрался в машину соседа, сел на переднее пассажирское место, начал потягиваться. Протянул зажигалку второму. Подъехала еще одна желтая «Волга». Ее водитель подошел к машине, где сидели его коллеги.

«А, знакомец!»

Именно этому, в коричневой куртке из кожзаменителя, Глеб посоветовал позавчера хорошенько проветривать машину. Наверно, у парня давняя механизаторская привычка хлебать суп-лапшу за рулем.

Из остановившейся у газетного киоска «газели» выскочил кругленький дядечка в приятном плотном комбинезоне, открыл своим ключом ящик в синей боковой стенке, забросил туда две обернутые в коричневую бумагу пачки и умчался.

Через двенадцать минут прибыла на рабочее место и сама киоскерша, молодая, но сильно толстая женщина с зонтиком; сквозь витринное стекло было видно, как она переобувалась за прилавком, потом с привычным тщанием разрезала ножницами упаковку коричневых пачек.

«Так, по выходным дням в маленьких городках свежих газет не бывает… Наверно, гороскопы сегодня привезли. Или расчески.»

С интервалом в двадцать секунд с разных сторон подошли к киоску два пенсионера. Тот, что в шляпе, кивнул первым и поклонился другому. Молодуха расторопно выдала им какие-то цветные газеты, поочередно что-то сказав каждому, и опять закрыла окошечко. Одинаково засунув прессу в карманы похожих плащей, пенсионеры постояли около киоска еще минут десять, вежливо подвигали в приятной субботней дискуссии руками и мирно разошлись.

К тротуару подрулил и остановился «Москвич». Глеб не различил водителя, но киоскерша приветливо покивала тому через стекло. «Москвичок» газанул дальше.

Неопрятный таксист подошел к киоску, наклонился. Не открывая «амбразуры», женщина сердито замахала на него ладошкой.

«Прогнала… Наверно, и ей этот тип чем-нибудь не глянулся.»

Снизу, из гостиничного буфета, потянуло теплым столовским запахом.

«Как обычно, разогревают остатки вчерашнего ужина на сегодняшний завтрак…»

У подъезда гостиницы, прямо под окном, плотно встал под погрузку белый фургончик. С непривычной утренней резвостью странно одетые люди начали быстро выносить из фойе к грузовичку какие-то специальные ящики. Одетый не по-местному высокий лысоватый мужчина все равно гневался на суетящихся людей и тряс пачкой разрозненных бумаг.

«Артисты. Сегодня же у них съемки на Горелой Гряде…»

Капитан Глеб вспомнил объявление на внутренней двери гостиницы, строго призывающее членов группы фильма «Черный пилигрим» не опаздывать к раннему отъезду на съемки.

В центр проехал шестой, нет, седьмой с утра троллейбус. Хлопнула дальняя дверь в коридоре.

«Ла-адно, начнем готовиться…»

Когда-то Глеб пытался гадать, почему во всех провинциальных гостиницах такие одинаково короткие полотенца, но потом отказался от мысли найти этому феномену достойное технологическое объяснение. Дешевое мыло тоже пахло невкусно, но горячая вода была действительно горяча и булькала из душа исправно.

В комнате зазвонил гостиничный телефон. Чертыхаясь и оставляя на скрипучем паркетном полу мокрые следы, Глеб Никитин проскакал на одной ноге к столу и поднял тяжелую черную трубку.

— Привет, послушай, ты до рынка не прогуляешься со мной сейчас? Я тут хочу купить кой-чего для Назарова да съездить с утра к нему в больницу, проведать.

— Срочно гулять-то?

— Потом мне не до этого будет. Поговорить надо прямо сейчас.

— Я обнажен и беззащитен. То есть нахожусь в душе, объят мыльной пеной и прозрачными водными струями.

— Ладно, не трепись ты, все равно буду проходить сейчас мимо гостиницы. Как кончишь прихорашиваться — выходи. Подожду.

Единственной женщиной, которая никогда не называла его по имени, была Людмила Назарова.

С коммунистической настойчивостью часы в холле гостиницы пробили утренние девять ударов.

Спускаясь по лестнице на первый этаж, капитан Глеб едва не столкнулся с маленькой хорошенькой официанткой, которую он приметил в здешнем ресторане еще с позапрошлого вечера. Девушка несла по коридору кухонное ведро с инвентарным номером и на минуту остановилась, чтобы передохнуть.

— Не помочь, сударыня?

— Что вы, уже не надо…

Глеб с удовольствием смотрел на ее разрумянившуюся мордашку.

— В таком случае… А мороженое у вас есть?

Недоумевающая официантка не стала даже приподнимать свою нелегкую ношу. К тому факту, что гостиничные постояльцы обычно требовали у нее с утра коньяка или, как минимум, пива, она уже привыкла. Но чтобы такой интересный мужчина — и мороженое…

— Развесное есть, клубничное, малиновое, йогуртовое. Вам зачем?

— Мороженое обычно едят. Принесите, пожалуйста, две порции любого на улицу, к столикам.

— А я тебя узнала по походке.

Людмила достала из большой хозяйственной сумки плотно сложенное старенькое полотенце и внимательно протерла им стулья и столик.

— Знаешь, я как-то никогда не задумывался о том, что и у меня, оказывается, есть своя походка. За другими да, часто приходится наблюдать, как они ходят, как едят, разговаривают. А вот как это получается у меня самого? Ты ведь первая, кто заметил, что у меня есть особенная походка… Какая она у меня, а?

Людмила улыбнулась золотыми зубами.

— Не скажу…

Статная грудастая дивчина, появившаяся в ту зиму в их школьной столовой, сразу же привлекла тогда внимание всех пацанов. Всего-то на два года старше их, выпускников, Людмила переехала в город с отцом-строителем откуда-то из Казахстана и стала жить на соседней улице. Вадик Назаров именно тогда на нее и запал.

Ясноглазая хохлушка всегда была среди их общих знакомых главной чистюлей и аккуратисткой.

— Чего таращишься-то?

— Любуюсь.

Людмила тоже внимательно смотрела на Глеба, отмечая про себя, что его крупные черты лица за время отсутствия стали еще жестче. «Поймет или нет? Захочет помогать, нашими мелочами заниматься?»

— Какой ты стал… после зимы-то. Все хорошеешь?

— Так ведь не для себя стараюсь, дорогая.

— А для кого же еще?

— Для окружающих.

— Кому какое?

Малышка-официантка строго посмотрела на Глеба Никитина и протянула в его сторону поднос.

— Ух ты! Тысячу лет не ела мороженого из вазочки! Жаль, Эмки со мной нет, она это дело любит! Привет тебе от нее, большой-пребольшой, как она наказывала! Весь вечер вчера рассказывала мне про ваши похождения. Почему-то часто повторяла, что ты озорной. Умеешь ты, бродяга, с детишками ладить, получается у тебя с ними.

Пока Людмила по-хозяйски заботливо пристраивала свою сумку на соседнем стуле, Глеб с любопытством и недоумением повертел доставшуюся ему щербатую алюминиевую ложечку и улыбнулся.

— Чего зубы-то свои красивые скалишь? Клыки-то как у волка́! Волчара, так и есть. Все бирюком живешь? — Людмила ласково набросилась на Глеба с привычными упреками.

— Ладно, не гневайся! Как там дела на твоем-то финансовом фронте?

В свою очередь заразительно расхохоталась и Людмила.

То, что эта сильная женщина с крупными парикмахерскими кудрями уже который год работает кассиршей в студенческой столовой, Глеб прекрасно знал. Знала о том, что он осведомлен и Людмила, поэтому ответила машинально, не задумываясь:

— Да брось ты подначивать, мелочная ведь у меня работа-то! Пока все эти пятаки да гривенники пересчитаешь после смены — удавиться хочется… У тебя-то небось, все интересней, в бизнесе-то?

— Мне про работу скучно сейчас вспоминать. Давай я тебе лучше про кита расскажу. Только честно предупреждаю — история у меня сегодня про дохлого кита. Рассказывать, а?

— Тьфу на тебя! — Людмила замахнулась ложечкой. — Весь аппетит испортил!

Капитан Глеб шутливо поднял руки.

— Все, все! Не стреляй! Про что еще хочешь услышать?

— Ты вот говоришь, что работа у тебя скучная. И все у тебя в жизни происходит правильно, по закону, без всякого такого бандитского форсу, да?

— Можешь смело спорить с кем угодно, что есть у тебя один странный знакомый, который всегда переходит улицу только на зеленый свет. Это мой принцип. Это закон и я не хочу его нарушать. Если, допустим, примут новые правила, что с завтрашнего дня требуется переходить улицу на фиолетовый светофор — будь уверена, я начну топать по перекресткам всей Земли только на фиолетовый! Так удобней — не отвлекаешься по мелочам. И еще есть в этом приятность — я всегда прав.

— Ну и чего такого особенного ты в жизни добился со своей правильностью-то?

Глеб Никитин лукаво задумался:

— Самого главного!

Чуть удивленная готовностью к такому важному ответу, Людмила внимательно посмотрела на него:

— Ну да…

— Самое главное мое достижение… Я, наконец, добился того, что мне не нужно, когда не хочу, есть жареную картошку!

— Да ну тебя, баламут… А если серьезно?

— Серьезно? Сейчас мне никому не нужно врать.

— А врал?

— Раньше, когда я… ну, когда я еще не был джентльменом, — Глеб усмехнулся. — Приходилось вести себя, как в нормальной уличной драке. Чтобы выжить, там всегда применяются врунство, обманство и разные другие гнусные приемы. Это сейчас, с годами и опытом, мне все чаще нет необходимости рвать глотки противникам, а удается побеждать их логикой и правильным классическим обхождением.

Облизав пустую ложечку, Людмила покосилась на близкий соседний столик, за которым устраивался толстый таксист с сигаретой и пачкой газет.

— Проводи меня немного, чего тут без толку-то торчать.

До рынка было рукой подать, но Людмила шла медленно, задавая Глебу незначительные вопросы и просто так, безо всяких на то причин, оглядываясь по сторонам.

— Давай здесь посидим.

Детская площадка между двумя девятиэтажными домами в это раннее время оставалась еще пуста, тиха и приветлива. Стволы мускулистой дворовой сирени уже совсем по-летнему были обтерты школьной малышней, качели замерли в ожидании первых дневных посетителей.

— Ты же в курсе, что Азбель наследство получил?

Не поднимая глаз на Глеба, Людмила произнесла эти первые трудные слова и затеребила платочек в руках.

— Деньги очень хорошие, большие, говорят, от родителей Мареку-то достались… Дом еще, Галька его все особняком своим называет! Тоже мне особняк! Переделали после родителей старый отцовский, так уже и особняком стал!

— К чему это ты?

Сверкнув на него черными глазами, Людмила опять взялась за платочек:

— А к тому… Назаров-то как узнал о наследстве Марека, так все стал над ним надсмехаться. Потом, когда уже про эти участки разговор-то пошел, и вроде как бы Марек на эти рыбные дела первым глаз положил, то Назаров-то мой вообще взбеленился, злиться уже в открытую начал на него, кричал пару раз при всех, что, мол, у того и так есть богатство, а ему даже паршивых рыболовных участков не достанется! Я тут услышала недавно, вроде как тоже случайно, что Назаров натравливал на Марека своих мужиков, ну, по машинам-то которые с ним вертятся… Да Марек сам, думаю, и без меня про это все знал.

— Ты хочешь сказать, что это Марек стрелял в Назара?

Людмила поднесла платочек к глазам, потом с жалостливым укором посмотрела на Глеба:

— Ну вот, и ты про то же… Будешь говорить сегодня с Назаровым-то, скажи ему как-нибудь невзначай, чтобы он на Марека особенно не сердился, ну, чтобы не бросался на него из-за выстрела-то этого… Не он стрелял в него, не Марек.

— А кто?

— Галька из-за этого наследства готова удавить своего ненаглядного Марка… И так губы раскатала, гордится, что в городе-то ее уже олигархшей зовут, а как про участки-то эти проклятые речь пошла, про новую-то выгоду, так вообще у бабы крыша поехала! Бросается на всех, кто мешает этому, ну, по ее-то понятиям.

— Ты с ней говорила?

— Да ведь с ней и поговорить-то как следует невозможно! Так поперек мысли языком и чешет! Ведь не из-за рыбы этой проклятой душа у меня-то болит, не поверишь, Марека жалко… Загубит ведь, бляха муха, хорошего мужика стерва-то эта!

Все еще держа платок у глаз, Людмила тихо улыбнулась:

— Вон, видишь, голубь в песке около детской горки все клюет и клюет… В одиночку шебаршится. Все другие голуби с воронами на помойке за жирные куски долбятся, а этот один, тут вот, вроде как и не на сытном месте, в пустом песке… Других-то птиц здесь нет, чего им тут клевать, в пыли-то… А если задуматься: почему этот голубь именно здесь роется? На первый взгляд, глупый он, летел бы на мусорку, ко всем своим, а он здесь… Почему? Смысл-то этот он первый потихоньку разгадал. Детишки тут всегда кувыркаются с горки, из карманов у них семечки, крошки разные от печенюшек сыплются, а внизу, в песке, на самом спуске с горки этот голубь потихоньку и клюет радость эту из песка-то… все это богатство только ему одному, никто об этом не догадывается, а он никого к себе и не зовет, не хвастается… Так и вот Марек наш. Он ведь хозяйственный. Тихий такой, маленький…

Людмила помолчала.

— А ты когда-нибудь видал, как голуби дерутся? У нас за пищеблоком один такой голубок белокрылый своего дружка из-за куска черствого хлеба насмерть заклевал, задолбил беспощадно. И Марек ничего никому просто так из своего-то не отдаст…

— И ты сама не веришь, что он мог за что-то мстить Вадиму?

— Верю, не верю… Не в этом дело. Просто не хочу, чтобы Назаров мой на него окончательно вызверился. Ведь столько лет вместе были…

Вадим-то не такой, не для семьи он. Вот была у него эта шиномонтажка, сначала сам работал, жилы рвал, нравились ему машины-то всегда, и мотоциклы; сейчас вроде как подкопили немного денег, он мастерскую купил, обустроил, человек десять у него сейчас там работают, какой-то компьютер автомобильный еще надумывает приобрести, и хорошо ведь, и слава Богу! Куда еще-то ему соваться! Лучше бы семьей занялся, дочками!

Зимой дружка-то его, партнера по машинам, взорвали, представляешь?! Ну не так серьезно, гранату какую-то привязали под джип около ресторана, сам-то парень живой остался, здоровый, только машину ему сильно попортили. Вот я Назарову и долдоню постоянно про то же самое.

Ведь и младшая у нас уже подросла, вся в меня, мамчина дочка! И вязать уже Эмма умеет, и приготовить, если что на обед накажу, то справится. А старшая, она назаровской породы, его любимица, в медицинском в этом году будет учиться, весной отправили в Смоленск поступать, сейчас живет там у тетки моей, к экзаменам готовится. Говорю ему, чтобы про дочек-то хоть немного подумал…

— Вот так у нас все и происходит, — Людмила горько вздохнула.

Не отрывая взгляд от детской горки, Глеб негромко, но неожиданно произнес:

— Вчера вечером Азбеля сбила машина.

— Божечки же ты мои! Как же это?! А ты молчишь?.. Насмерть?!!

— Живой, живой. Не волнуйся.

— Чего же ты раньше мне ничего не сказал? А я тут разливаюсь… В какой он палате-то хоть лежит? Я ведь и к нему сейчас забегу, попить чего-нибудь ему же нужно…

— Дома твой голубок валяется, говорят, что не очень-то сильно его и задело. Уход за ним есть, а зеленкой, если понадобится, он и сам себя смажет, как бывший ответственный медработник.

Людмила опять взялась за платочек, но потом окончательно решилась и засунула его в свою могучую сумку.

— Да я бы убила ту тварюгу, кто это все делает! Взрывать, стрелять ему, видите ли, приспичило! Как же Марек-то все это терпит?! Это мы работяги, ко всему привычные, а он же такой слабый всегда был, неуверенный… И родичи его такие же были, незаметные. Только бабушка у них совсем другая, ты ведь помнишь Азбелиху-то?

Семья Азбелей осталась в памяти капитана Глеба Никитина достаточно ровно и подробно, а вот старая артистка запомнилась только одним, но очень ярким, эпизодом их школьного детства.

Забота этой величавой, с аристократичными манерами женщины о внуке была в их дворе постоянным предметом местных анекдотов. Родители Марека, спокойные и несуетливые, молчаливо переносили ее постоянные громкие упреки в недостаточном внимании к воспитанию «мальчика». А потом… Они с пацанами пришли из школы, чего-то стояли у подъезда, трепались. Бабушка Марека с криком выбежала из подъезда, у них на глазах стала метаться по улице перед домом. С самого начала во дворе была эта машина с красным крестом или уже потом подъехала, Глеб не помнил… Бабушку Марека останавливали все: и врачи, и соседи. Даже шофер «скорой» стал бегать за ней. Потом ее увезли. По дому поползли нехорошие сплетни, непонятные и оттого страшные слухи передавались от взрослых к детям.

Через некоторое время бабушка Марека возвратилась. Но она уже никогда не вязала на балконе, не ходила за утренним хлебом в булочную. Стало заметно, как она заискивает перед детьми во дворе, безропотно сносит чью-то пьяную грубость. А потом они все уехали учиться. Матушка позже рассказала Глебу, что старая артистка так и умерла в психбольнице…

— Ты-то насчет всего этого что думаешь? — громкий голос Людмилы вернул капитана Глеба к действительности.

— То же самое, что и ты. Все наши только делают вид, что все вокруг прекрасно, а на самом деле, как бы чего еще с ними не произошло.

— И что же делать?

— Разбираться надо.

— А ты сможешь?

— Если вдруг не получится — позову на помощь милиционеров. Не в этом дело. Если невиновные не будут врать, то все быстро прояснится. Вот, например, взять тебя. Почему ты не поехала тогда на шашлыки, когда Маришку убило? Ведь собиралась же, и вдруг внезапно передумала, так?

— А это при чем? — Людмила недоуменно нахмурилась.

— При том.

— Дак я ж тебе говорила уже, что с Галькой не хотела встречаться! Мужики наши к тому времени уже грызться начали, а та еще постоянно в их разговоры встревала, Марека все науськивала. Ну я и подумала, что не нужно мне касаться их разборок, а то ведь если и я еще с Галькой сцеплюсь, то ей мало не покажется! А ты чего подумал?

Капитан Глеб буркнул в сторону:

— Ничего не подумал, простой вопрос. Прикидывал, кто еще на костре тогда не был.

— Ну, Серега с Риткой в тот раз не приехали, и что?

— А Серый чего? Это же его любимое дело, с мясом-то у костра повозиться?

— Да чаморошный он какой-то в последнее время стал, слабый. Ничем путным не занимается, не работает нигде. Выпивает сильно, а ему ведь как за губу попадет — так все, пиши пропало, неделю в городе его не видать… Тогда, у костра, мужики-то вроде планировали все порешать меж собой по-серьезному, ну а Серегу с собой не взяли, зачем он там им был нужен, такой бестолковый. Бабы-то его, Ритка да теща любимая, после морей выкачали у него все денежки, потом вроде как взялись выпроваживать его на Север, на заработки, мало им все, рожам таким загребущим! Вот он и расклеился от всего этого, непутевый.

— А Данилов никак не изменился после гибели дочки?

— А чего ему сделается, борову такому! Хохотальник наел, дай боже! На Жанку-то ему сейчас наплевать, да и Маришку он не очень-то и любил… Мне без разницы, как они там со своими делами справляются, но не мужик Герман, раз после всего так к своей Жанке относится!

— Она в Москву собирается.

— Серьезно?!

— Вроде того. Встречался с ней недавно, говорит, что надоело ей все тут. Да и после Маришки ей здесь не житье…

Наклонив голову, Людмила внимательно слушала Глеба и машинально трогала сумку, проверяя сохранность кастрюлей и баночек.

— Ладно, поеду я — пора уже. Покормлю Назарова, небось, без гуляша-то моего уже воем воет. Врач говорит, что у него не очень серьезно. Дробь мелкая была, в плече только по мясу прошлась, нервы никакие не задела. Лежит сейчас Назаров, думает… Может, после этого его гульки и закончатся?

…Ленку-то мою нигде за границей случаем не встречал? Ты ведь вроде неровно к ней тогда дышал, после мореходки-то своей, а? Сейчас она в Польше живет, где-то около Гданьска, в музыкальной школе преподает. Два года назад ездила туда на фестиваль, с ребятишками нашими из городского музыкального училища, потом снова уехала, одна. Отец-то ее, мой дядюшка, военпредом же был в Польше, ну и она по-польски немного шпрехает. Когда приезжает в отпуск, смотришь — совсем настоящая полячка стала!

— Полька. Нужно говорить «полька», а не «полячка», а то местные дамы на это очень обижаются.

— Она же мне говорила, что ты единственный, кто носил ей портфель в школе. Ленка-то соплячка тогда еще была, третьеклашка, а запомнила ведь про это, надо же! А когда она тебя в мореходской-то форме увидала, то совсем девка пропала. Все надоедала мне, спрашивала, в каком городе ты живешь, хотела после своего выпускного к тебе ехать. Как же она тогда говорила-то? Музыкантом твоим, что ли будет дурочка?

— Не-ет. Лена тогда сказала, что будет свирельщиком на моем корабле…

— И че это значит?

— Ну, это, знаешь, слишком личное… Одни книжки мы с ней в то время читали.

Людмила искоса глянула на капитана Глеба:

— О-о, как здесь все у нас запущено!

— Брось ты, не заставляй меня краснеть. Она же маленькая! — отшутился Глеб.

— Была маленькая, пока и у тебя седых волос не заметно было…

Лады́, лады́, больше не буду. Все, я пошла.

Решительно поднимаясь со скамейки, Людмила вздохнула уже по-другому, облегченно. Еще раз бросила внимательный взгляд в сторону Глеба:

— Спортом-то не бросил заниматься? Фигура, гляжу, у тебя сохраняется.

— Стараюсь, по мере возможности.

— Бабенки-то наши, из столовки, знают же ведь, что ты знакомый Назарова-то, вот и спрашивают, на кой ляд тебе все эти физкультуры? Для жены и так сойдет, а во второй-то раз все равно не женишься, а?

— Так это для того, чтобы мое тело не мешало мне жить.

— А пьешь?

— Знаешь, любопытная Людмила, иногда, особенно по утрам, я испытываю к себе такую личную неприязнь!

Людмила заливисто захохотала:

— Ну развеселил! Слушай, так ты не забудешь поговорить с Назаровым-то, ну, чтобы они помирились? А то ведь Марек и так слабенький, еще и эта авария, да и дел по дому на него сейчас навалилось… Обещаешь?

— Не беспокойся. Сделаю все как надо.

ТРАГЕДИЯ

Та старуха, что уже долго молчит рядом со мной, внезапно трогает меня за плечо сухими неживыми пальцами. Я кричу, мне страшно, мне до слез не хочется стоять в каком-то коридоре со старыми бабками и дедами, здесь душно, плохо пахнет… тощая старуха умильно смотрит на меня слезящимися глазами и шепотом, в самое ухо, спрашивает: «Сколько в этот-то месяц нам пенсии начислят? Не обманут? Нас с тобой обманывать нельзя — я ведь заслуженная, а ты…» Вокруг шелестят другие голоса, много всхлипываний, поскуливаний, жалоб… «Прочитай мне энту бумажку…», запах искусственных зубов и старых тряпок… Стук костылей.

…На праздник батя высыпал в кирзовый сапог мелочь, что всей семьей собирали в своих детских копилках целый год; мы с визгом набросились считать разные медяки, тяжелым потоком разлитые по клеенке круглого обеденного стола, и когда насчитали в многочисленных столбиках одиннадцать рублей двадцать восемь копеек, отец пошел в магазин за весельем…

…Вот кто-то знакомый, наверняка очень близкий человек, внимательно считает на холодном ветру сморщенные рваные десятирублевки… бережно разглаживает, складывает бумажки, поплевывая на пальцы… Не хочу-у!!!

Воскресенье. 11.10.

Гостиница

При виде Глеба Никитина и его очередной спутницы личико хорошенькой официантки стало еще выразительней. Ресницы ее затрепетали как у изумленного олененка, когда она быстро, с горячим шепотком, наклонилась к стойке администратора. Так вдвоем они, девчушка и перекрашенная сверх меры пожилая тетка, и застыли, таинственно прикрывая ладошками рты и поминутно поглядывая в сторону Глеба.

— Проходите, Галина, прошу вас, не смущайтесь.

Капитан Глеб галантно придержал даму за локоток у дверей лифта, одновременно сделав за ее спиной страшные глаза маленькой гостиничной шпионке.

— Кто дал вам номер моего телефона?

— Ну, я надеюсь, что это не совсем секретно?.. Я у Марка посмотрела на трубке.

— Нам сюда.

Глеб открыл дверь номера:

— Прошу.

Привычно оглянувшись на зеркало в деревянной раме, приколоченное на неудобном месте за распахнутой дверью в комнату, Галина, немного помедлив, села в кресло. Декольте было на месте, все остальное, что прилагалось к нему выше и ниже, тоже. Украшенные натуральными изумрудами солнечные очки поддерживали фасадную часть ее эффектной прически.

— Глеб, вы должны!..

— Не должен.

Такая сильная взволнованность, специально накопленная к этой встрече, не могла исчезнуть с лица гостьи сразу же и просто так.

— Нет, вы же поймите! Марка сбила машина! Он, бедный, не встает с кровати и не разговаривает! У него кровь из губы так и хлещет и куртка разорвана! Он же ваш друг и вы… вы просто обязаны помочь ему! Его же убьют в конце концов, если вы не вмешаетесь! У нас же машина и так уже изуродована! Эти бандиты не остановятся, ради денег они готовы на все! Это же Назаров и его дружки! Вы должны потребовать у него, чтобы они оставили моего мужа в покое! Я хотела заявить в милицию, в прокуратуру, но Марк совершенно против… Его же тревожить нельзя, понимаете?

— А в Вадима стреляли.

Галина взвилась:

— Ну и что?! Ничего это и не значит! Ваш Назаров — бабник, бабник! Ни одной юбки не пропустит! Только без всякого особого выбора к ним цепляется, вот и доигрался! Любой мужик в городе мог по голове настучать за это вашему Назарову, вот!

— А кто, по-вашему, мог управлять злодейским автотранспортным средством, которое сбило Марека?

— Откуда я знаю! Я вчера дома была, в гостиной, читала журналы, слышу, кто-то подъехал, собаки залаяли, потом Марк позвонил мне по мобильнику, слабым таким голосом произнес в телефон: «Галочка, солнышко мое, я ранен…» Машина какая-то черная, он утверждает, промчалась как бешеная около нашего дома, Марк-то уже был почти у калитки. А тот даже не остановился! Как нарочно! Я в шоке!

Галина зарыдала.

Гостиничный графин не внушал ни малейшего гигиенического доверия, и Глеб плеснул ей в стакан немного минералки:

— Успокойтесь, прошу вас, успокойтесь.

Галина послушно принялась мелко глотать невкусную воду и салфеточкой тщательно вытирать вокруг глаз.

— Попробуйте ответить на мои немногочисленные вопросы. Справитесь? Отлично! Во-первых… перед наездом Марек успел загнать свою машину во двор?

— Нет, — по глазам Галины было видно, что она почему-то уже начала ожидать от их теплой дружеской беседы небольших неприятностей. — Когда он позвонил, я выскочила на улицу… Марк тогда стоял, наклонившись у входа, еле дошел до дверей, а нашу машину я сама ставила потом в гараж! Точно! После того как «скорую» вызвала. Да!

— Вы уверены в деталях. Это плюс. И еще. Где Марек оставил ваш «Патрол»? Напротив ворот, на другой стороне улицы? Там, где два больших серых камня? Да?

— Он всегда там останавливается. Так проще потом заезжать, и, вообще, камни эти нам не мешают… Постойте, а как же?!

Какая-то сложная мысль посетила гостью.

— Глеб, вы же еще у нас в гостях не были?! А откуда про камни знаете?

— Я знаю все. А скоро буду знать еще больше, — голос капитана Глеба был глух и значителен, взгляд же в эту минуту отличался особой проницательностью и тайной. Подследственной совершенно не обязательно было знать про его утреннюю поездку на такси к семейному особняку.

— И сбившая вашего мужа машина, как вы утверждаете, сразу же умчалась с места происшествия?

— Это не я… Это Марк так утверждает. Но, но она действительно очень быстро уехала! Он ничего не заметил — ни марки, ни номера! Ничего! Правда же!

— Некий злоумышленник на дикой скорости сбил человека и покинул место преступления… Так? Я все правильно понял?

— Да, правильно.

Опять в руках Галины появилась красивая салфеточка, а на ее прекрасных глазах — крупные честные слезы.

— Как же он так ловко смог все это проделать на вашей узкой поселковой дороге, на одном краю которой в это время стояла машина Марека, за ней, чуть дальше, в те ужасные мгновения валялись два здоровенных булыжника, а еще через десять метров, ближе к повороту на город, посередине проезжей части до сегодняшнего утра оставалось так не закопанной обширная газовая траншея? А?

— Да, там яма действительно есть большая… Я не знаю.

— Успокойтесь, милочка. Я тоже пока ни в чем не уверен. Плеснуть водички?

Возможность попить и при этом попытаться в очередной раз немного подумать была хорошей возможностью для Галины. Она вспомнила, что еще такое важное планировала сказать этому зануде.

— А еще… В Назарова-то стреляла Жанна! Я уверена, что она ему мстит за то, что он хотел тогда убить Данилова. Да, это он взрыв в костре том дурацком устроил! Знаете, Глеб, он ведь тогда свою дочку специально не взял на пикник, да, да, специально, чтобы ее не задело! И вообще, Назаров такой, такой… Жанночка мне рассказывала, как он ненавидит Данилова!

— У вас, оказывается, есть масса любопытных сведений. Это очень хорошо. Уж не вы ли, уважаемая, подслушивали у кухонных дверей наш разговор на сороковинах? А, Галина? Это ведь правда, признайтесь?!

Глеб Никитин взял ладонь женщины, словно собираясь внимательно рассматривать все ее роскошные кольца:

— Тогда скажите мне, сильно ли ваш любимый муж Марек обижался на Вадима? Обижался же он ведь, а? И сильно… Мог ли Марек, по-вашему, в этом случае стрелять в Назарова?

Гостья легкой усталой улыбкой поощрила проницательность Глеба, но для начала возмутилась:

— Что вы такое говорите?! Это придурки разные городские всякие сплетни муссируют из пустого в порожнее, а вы-то как могли?! Правда, я… я не знаю всего точно, но мой Марк такой горячий, что он не может прощать всяким уголовникам такое… И потом, если Марка будут в чем-то официально обвинять, я ведь должна сделать так, чтобы наше имущество при этом не пострадало.

— То есть переписать все на себя?

— Ну, если Марк правильно это поймет и не будет возражать…

В отчаянии, поправив свои красивые очки, Галина выпрямилась в кресле:

— Послушайте, Глеб, вот вы мужчина с биографией, много чего видели и знаете. Вы ведь прекрасно понимаете, что если они не помирятся, то их обоих в конце концов посадят! Скажите своему Назарову, чтобы он Марка оставил в покое! Боже упаси, если его бандиты еще и дом нам подожгут! Я слышала немного, как Марк с кем-то говорил по телефону, что обстановка накаляется!

— Милочка, позвольте робко уточнить две вещи: во-первых, зачем вы ко мне пришли, и, во-вторых, кто учил вас, черт возьми, подслушивать чужие разговоры?!

Удобно устроившись на подоконнике, капитан Глеб с доброй улыбкой смотрел на Галину.

— Я же хотела, как лучше… Я думала, можно пока без милиции все решить…

— А с Даниловым вы не пробовали говорить на эту тему — ведь он тоже их друг?

— Ха! А смысл?! Герману ничего не надо. Просто даже обидно! Гера такой классный мужик, весь в шоколаде, мог бы совершенно замечательные дела крутить, если бы умных людей слушал.

— Да и вообще… — Галина повертела сумочку на коленях. — С этими их проблемами так скучно жить, просто ужас! Мужчины вокруг хорошие повывелись, а наши мужики все время какой-то ерундой занимаются, ругань между ними сплошная, никаких вечеринок от них не дождешься или, допустим, в ресторане когда-нибудь собраться, поразвлечься! Представляете, у нас в поселке совсем нет фитнеса! И в гости редко кто ездит к нам из-за ремонта.

— Ну, судя по вашему загару, вы постоянно живете в солярии.

— Да нет, это мы с девчонками в городе в салоне иногда встречаемся, поболтаем о том о сем, погламурничаем при случае.

— Если уж так вам скучно, подарите Мареку беби.

Галина изумилась:

— Что я дура, что ли?!

Капитан Глеб Никитин очень хотел быть честным в своем ответе, но сдержался и промолчал.

— Конечно, прикольно было бы Марка папой сделать, но не сейчас же, нет! Лет через пять я ему, может быть, и разрешу. А пока для себя нужно существовать! Вы со мной согласны?

Глеб, а где вы живете? Я слыхала, что на побережье. У вас там особняк, да? Городок-то вроде ваш тоже маленький… а почему, собственно, вы в Москве себе квартиру не купите?.. Ведь у вас же столько возможностей!

— Если выпало в империи родиться, нужно жить в провинции, у моря.

— Феерично!

Поглядывая кокетливо «как бы» на Глеба, но все-таки в окно, Галина с трудом подбирала очередную светскую тему.

Собеседник был умен, как ей о нем и рассказывали. «Капитан Глеб Никитин! Хорошо хоть, что слушает-то вроде как внимательно; можно, наверно, ему много чего нужного наговорить… Головой-то, правда, согласно кивает, но глаза при этом уж больно холодные и пронзительные, да еще смеется так… И номер-то выбрал себе самый лучший в этой гостинице, люксовый… При деньгах капитан явно».

— А когда у вас, Глеб, день рождения?

— Я родился в конце мая. Очевидцы говорят, что в то время в городе очень сильно и красиво цвел боярышник.

— Ой, значит по гороскопу вы?.. Телец? Или Овен?

Неожиданно с грохотом спрыгнув с подоконника совсем близко к Галине и сделав при этом страшные глаза, Глеб заорал:

— Осел я, осел!!!

Собеседница испуганно вжалась в кресло:

— Ну поч-чему же, вы такой, такой… клевый…

— Нет, уважаемая, я стопроцентный осел, поверьте уж мне на слово!

Все так же, с нахмуренными бровями и частым дыханием, Глеб наклонился над гостьей и решительно оперся на ручки ее кресла:

— Передо мной сидит красивая молодая женщина, сидит и… А я целый час болтаю с ней о всякой чепухе, вместо того, чтобы…

Все еще осторожно, но уже чуть игриво Галина продолжила за него.

— Чтобы… И что же вы сейчас хотите… сделать?

Капитан Глеб поднял к потолку руки и, расхаживая по номеру, начал очень взволнованно, почти проникновенно, говорить в сторону Галины:

— Да ты меня, подруга, все равно не поймешь! Сейчас я хочу на речку. Очень! Пескари меня ждут, там такие с утра клюют, с ладошку, не поверишь! Виталик Панасенко уже сколько времени на травке под кустиками сидит, пиво привез мне на берег, холодное, а я тут… с тобой!

Свирепый крик капитана Глеба наверняка порадовал всех гостиничных дам, непременно подслушивающих разговор под дверью.

— Послушай, ты, кукла! Предупреждаю тебя в первый и последний раз! Если ты и дальше будешь стравливать наших мужиков, то пеняй на себя! И выкинь из своей прелестной головки все мусорные мысли про наследство Марека! Если с малышом еще что-нибудь случится странное, я клянусь, что найду возможность со всеми виноватыми разобраться как следует, дойду до конца. А что касается твоих «соображений» насчет Назара, Жанки, Данилова… Если вякнешь кому-нибудь что-нибудь про это, то все мои «соображения» относительно тебя быстро станут известны Мареку! Или тебе, Галочка, нечего скрывать от нежно любящего супруга? У тебя ведь есть друзья? Есть! Остались еще под рукой с прежних шикарных времен. Они, конечно, не такие интересные мужчины, как хотелось бы тебе сейчас, но тоже сильные и при некоторых деньгах? Не так ли?

Озадаченная собеседница только и смогла, что жалко кивнуть в ответ.

— Скажи своим бабуинам, что если что-то еще неприятное произойдет в ближайшее время с моими парнями… А взамен я обещаю тебе, что сделаю все возможное и невозможное, чтобы Марек и Назаров не наломали дров и помирились. Не сомневайся.

Глеб отвернулся и молча встал у окна.

Пауза затягивалась.

Посчитав, что гроза миновала, самое страшное позади, а схитрить по-крупному ей здесь все равно не удастся, Галина первая пошла на примирение. Легкий флирт как небольшая благодарность за предстоящие положительные действия Глеба по отношению к ее мужу был, как она предполагала, в данный момент как раз кстати.

— У вас щербинка впереди — ее ведь можно так легко отремонтировать.

Глеб тоже решил, что профилактика дамской безмозглости закончена и пора прекращать изображать ужасную обиду.

— Зачем?

— Она, конечно, очень милая, но в обществе ведь могут подумать, что у вас нет средств, чтобы ухаживать за зубами. У вас, конечно же, есть средства, да, Глеб?

— Мое счастье, уважаемая, не в том, что у меня есть, а в том, чем я не располагаю.

Галина хмыкнула недоверчиво:

— Как это все сложно! Вы, Глеб, наверно, меня обманываете? И чего же у вас нет для полного счастья?

— У меня нет тяжких обязанностей, нет пагубных пристрастий и я до сих пор не знаю, где моя больничная карта.

— Вы такой любезный мужчина! Это что-то! А почему вы никогда не ругаетесь, я имею в виду неприлично?

— Кого надо я и так сумею оскорбить, обыкновенными литературными словами.

Теперь в сторону окна уже задумчиво смотрел Глеб Никитин. Философия явно позволяла еще немного покрутить дамочку на информацию. Глеб взял с холодильника открытую коробку конфет, пододвинул их поближе к Галине и покровительственно начал вещать:

— Какой-то умник сказал мне однажды, что жизнь похожа на бег собачьей упряжки. Или ты лидер, или у тебя перед глазами всегда будет, пардон, одна и та же картина…

Понимающе прикоснувшись пальчиками к его плечу, Галина хихикнула.

Так же доверительно капитан Глеб прошептал ей на ушко:

— Так за что же, по-твоему, негодяй Вадим хотел убить Данилова?

— Умоляю вас!

Надкусанная шоколадная конфетка упала на пол.

— Я больше не буду…

— Клянусь, что и я, миледи, тоже. И все-таки, на посошок, поведайте-ка мне, чем же таким классный парень Данилов насолил нашему развратному Назару, что тот решил его грохнуть, да еще и таким варварским способом?

— Да все это из-за Жанки Даниловой! Все вокруг знают, что Вадим за ней раньше ухлестывал, а она взяла да и за Данилова вышла!

— Всего-то?! И из-за этого такая страшная месть?

— Ну да… А вот вы, Глеб, почему вы не обращаете внимания на женщин, даже на привлекательных? У вас что, никогда не бывало романов, например, с банкиршами?

— Я с уважением отношусь к банковскому делу и к «банкиршам», как ты их называешь…

— Только с уважением?

— С любовью я относился к женщинам-финансистам два или три раза в своей жизни. Нет, вспомнил, четыре.

Капитан Глеб назидательно покачал пальцем перед лицом Галины:

— И вообще, если я что-то не делаю, то на это есть три возможные причины. Первое — я просто не хочу это делать; второе — я не могу это делать; третье — я считаю это действие временно нецелесообразным. Лучший вариант ответа на вопрос о банкиршах приветствуется. Помощь зала в вашем случае, надеюсь, не требуется?

То, как серьезно задумалась Галина, позволило Глебу предположить, что одним залом подсказчиков здесь не обойтись:

— Еще конфетку? Или еще вопросик? Кто будет спрашивать?

— И конфету, пожалуйста, и про одежду я вас, Глеб, спрошу.

Отметив еще в холле гостиницы оранжевую рубашку и зеленый галстук Глеба, Галина решила, что настало время для тщательного комплимента.

— Как стильно все это у вас!

— Только для вас, мэм! По секрету сообщаю, что у меня к этому гарнитуру есть еще и чудные желтые брюки, но их я приберег для более торжественного случая, сорри! Да и в смокинге я, конечно, внушаю барышням большее доверие…

Интерес дамы на этот раз был абсолютно неподдельным.

— У вас есть собственный смокинг?!

— Нет, я беру их напрокат. А вообще, в то время как многие мужчины к своей внешности относятся с некоторой небрежностью, я — с полной.

— А зачем вам был нужен смокинг? Вы занимались в нем чем-то интересным?

— Меня попросили тогда понаблюдать со стороны за поведением одной дамочки. Нужно было проанализировать ее действия в одной щекотливой ситуации. Она замахнулась на наследство мужа и была готова перейти к самым решительным и глупым действиям. Муж этой особы давал ей достаточные для красивой жизни карманные деньги, а сам был при этом жизнерадостным импотентом. Ее эти мелочи не удовлетворяли. А тебя, любезная подружка, такие мелочи смогли бы удовлетворить?

Тихо выдохнув, Галина потупила глазки:

— Не удовлетворили бы…

— Иногда бывает полезно посмотреть на себя в зеркало, красавица. Нет, нет, совсем не так, как ты сейчас пытаешься глядеться в это гостиничное убожество! Остановись как-нибудь на минуту, присядь на домашний диванчик в одиночестве и подумай, посмотрись в себя. Если хорошо поразмыслишь, то поймешь, что и не хитрая ты вовсе, и не загадочная. И люди вокруг тебя не сплошные уроды и недоумки, а в большинстве своем гораздо умней и образованней, чем ты. Да и относятся они к тебе совсем не так, как ты себе напридумывала.

Взволнованная Галина взмахнула рукой:

— Я хотела бы, чтобы…

— Хоти, ласковая моя, хоти. В меру или без меры. Но не обижай при этом людей.

— Нет, вы меня неправильно поняли. Я хотела просто спросить, почему вы со мной так разговариваете?

— Из любви к искусству.

— И еще, — капитан Глеб Никитин насмешливо посмотрел на уже взявшуюся за ручку входной двери Галину. — Я занимаюсь этими не очень приятными беседами, уважаемая домовладелица, потому что меня, к счастью, интересует не ваше мнение.

Воскресенье. 12.30.

Кладбище

То, что искать нужно не в городе, Глеб понял после звонка в магазин.

Домашний телефон Даниловых не отвечал, а продавщица «со всей ответственностью» заявила, что «… Жанна Владимировна будет на работе только в понедельник».

Невнимательно протягивая ключ от номера дежурной, Глеб стал искать на мобильном нужный номер. Верный Панса ответил тут же.

— Где на новом? А помнишь, где брата моего хоронили два года назад, справа-то будут новые могилки и посадки березовые. Там, по-моему, еще мосток через канавку из светлых досок перекинут. По нему и иди. Метров через сорок прямо и увидишь.

— Ладно, понял, спасибо. Не забыл, что вечером у тебя собираемся? Есть что сказать… — слушая рассудительный ответ Виталика, Глеб Никитин догадался, что тот продолжает что-то неторопливо жевать.

Простор нового кладбища поражал.

Широкие кварталы захоронений резко отличались высотой разновременно посаженных берез и елок. Недавние могилы выделялись яркоцветьем венков, блестели металлическими крестами и влажными памятниками из светлого камня.

Даже сквозь листья маленьких деревьев он увидал ее издалека. Жанка сидела на скамеечке, поджав ноги и слегка наклонившись вперед.

Она не вздрогнула, не испугалась, когда Глеб прикоснулся к ее плечу.

— Как ты меня нашел?

— Позвонил Виталику.

— Хорошо.

Она не пододвинулась, не освободила место рядом с собой на скамейке. Глеб стоял рядом. Молчал.

— Когда там, в Москве у меня все это произошло… Ну, когда я собиралась уезжать сюда, Маришку было очень жалко. Она привыкла там, подружки уже были у нее хорошие, в школу-то она ведь с шести лет пошла. Веселилась, не знала, что все так всерьез, просила: «Мамочка, давай к тебе домой в отпуск съездим, потом опять в Москву вернемся»…

Жанка горестно помолчала.

— Теперь я одна из этого отпуска в Москву поеду…

Они смотрели на небольшой могильный холмик с номерком, с запылившимися венками и лентами. Среди искусственных цветов лежал и маленький букетик живых анютиных глазок. Капитан Глеб сильно сжал руки в карманах и прикусил губу, когда заметил в ямке между венков прозрачный пакетик с плюшевым пингвиненком.

— Ну а ты что думаешь делать?

— Знаешь, пока в моих планах… — Глеб помедлил, — только мои планы. И никаких других. Надо еще немного подумать.

— Ты серьезно считаешь, что это все было подстроено?

— Жан… Лучше не спрашивай меня пока ни о чем. Насчет Маришки и остальных я потом тебе все объясню. Подробно. Как только сам все пойму.

И опять они замолчали, глядя перед собой.

Жанка не то всхлипнула, не то просто потерла нос перчаткой:

— Вот так… Совсем мне тут стало плохо. Спасибо, что приехал, Глеба…

То чувство, что мгновенно возникло внутри, капитану Глебу было хорошо знакомо, но, как и всегда, ошеломило его. Яростное радостное бешенство и холодный расчет и в этот раз обжигали кожу, делали дыхание глубоким и сильным. Внезапное решение было правильным. И необходимым.

Он осторожно положил руки сзади на плечи Жанки:

— Ты была у Назара?

— Нет… Так ведь там… я думала, что там Людмила у него…

— Она с самого утра была в больнице, теперь только в четыре-полпятого еще раз собирается навестить. Поехали!

Глеб взял растерянную Жанку за дрожащие пальцы:

— Не волнуйся. Так надо.

Уверенно выбирая чистые тропинки на уже знакомом пути, он шагал к выходу с кладбища, не отпуская руку Жанки.

— Погоди немного, не спеши…

— Я тогда, на сороковинах-то, после пирога этого дурацкого…

Запыхавшаяся Жанка вздрогнула, поежилась:

— Как прорезало у меня тогда, мелькнуло в голове чего-то такое, не могу сейчас и вспомнить… Я тогда ведь подумала, что это назаровские бандюки нарешали так со взрывом-то для Азбеля… И Вадим, думала, что был в курсе. А потом Галина позвонила… С Мареком-то чего еще случилось? Машина сбила его, да?

Слегка уменьшив свой широкий шаг, Глеб остановился и посмотрел в лицо Жанке:

— Послушай… Извини меня, конечно. Не удивляйся, но подумай, вспомни, пожалуйста. Ты была вчера у Серова на даче? Так ведь? Что-то взяла с собой в город? Ружье там было в назаровских мешках?

— Я свои вещи забрала, больше ничего… — Жанка недоуменно переминалась, стоя на месте, но не отнимая руки из рук Глеба.

— А вчера вечером ты где была?

— Зачем это тебе? — Жанка повысила голос, но осеклась, увидев жесткие глаза капитана Глеба.

— Вчера, как от Серова-то я вернулась, заехала на часок домой, — медленно и внимательно Жанка вспоминала события прошедшего дня. — Потом к родителям Данилова поехала, помогла им немного по дому прибраться, посуду перемыла, расставила. Скатерти постирала. Посидели еще потом с ними немного. От них домой уже около одиннадцати поехала. На автобусе. Вроде все. Что тебе еще-то вспоминать?

— Я же просил — не обижайся. Данилов после обеда тоже был у родителей?

— Послушай, ты же его сам отослал на яхту! Ну и глупый же ты, Глеба! Как такое можно было придумать! Вот он и уехал. Во сколько? Не знаю точно, наверно, часов в семь-восемь. А что такое?

— Просто вопросы, не переживай. Мозаику из фотографий моих хороших друзей собираю. Странная пока получается картинка… Ладно, извини за дурацкие манеры. Пошли.

Ближе к выходу, на центральном проезде нового кладбища навстречу им попадалось уже гораздо больше людей. Шли преимущественно пожилые пары, отдельные старушки, с пакетами, баночками, с маленькими лопатками и граблями.

Еще сильнее прижимая к себе руку Жанки и внимательно всматриваясь в ее лицо, Глеб нарочно стал говорить совсем про другое:

— Многие спрашивают — зачем, почему… Мне ведь не нужно много — я хочу все. Когда вдруг захочется, ну, очень захочется, я должен иметь возможность почувствовать запах именно того цветка, который мне внезапно вспомнился. Или съесть большое красное яблоко, или поспать у речки, или погладить лошадку. Тебе никогда не хочется погладить какую-нибудь маленькую лошадку, а?

Приобняв Жанку и пропустив ехавший навстречу им пикапчик, Глеб бодро продолжал:

— Вот так и получилось в моей жизни, что я счастлив тем, что мне очень редко приходится испытывать истинную надобность в том, что покупается. Гораздо чаще я нуждаюсь в том, что не имеет цены.

Болтовня Глеба как-то сама собой слегка разбавляла горькие мысли Жанки и она признательно поглядывала на него. Неожиданно она вспомнила свое давнее наблюдение. «Да, все правильно, черты его твердого лица смягчаются, когда Глеб смотрит на больших собак и на маленьких детей».

— А про Маришку… ну, про то, что это было нарочно, я ошибся, Жан. Прости.

И опять Жанка по лицу Глеба прекрасно поняла, что он говорит неправду. Опять она не поверила ему, но промолчала.

Капитан Глеб покраснел:

— Значит, это не я лгу, а моя физиономия.

За широко распахнутыми кладбищенскими воротами стояли несколько желтых такси и три частника.

Глеб подошел к крайней «Волге», коротко переговорил с водителем и открыл перед Жанкой заднюю дверь. Тихо покусывая травинку, придержал ее за рукав:

— Маришка… Она от Назара?

Жанка удивленно остановилась, в смятении не решаясь сесть в машину и продолжая держаться за дверцу.

— «Пивняк» из-за этого тебя выгнал?

— Нет, он не знает.

— А Вадим?

— Нет. Прошу тебя, Глеба, не надо, чтобы он знал…

Жанка повернулась спиной к машине и оказалась близко, очень близко к Глебу.

— Он тогда был у меня в Москве, совсем недолго… Надо уехать мне отсюда, Глебушка, не могу я здесь, пойми! Жить среди этих, делать вид, что ничего не произошло и не происходит… Я просто не мо-гу! Ведь я тоже чувствую, что это кто-то из них все это сделал… с Маришкой-то. Молчи, прошу тебя! Ничего не говори, не оправдывай никого и сам не оправдывайся. Ты здесь ни при чем. Я уеду. В Москву, наверно…

Воскресенье. 14.16.

Больница

Халаты им выдали быстро.

— Только не падай ему на грудь. Чего-нибудь обязательно поломаешь. И постарайся не плакать, прошу тебя.

Капитан Глеб осторожно приоткрыл дверь и, бросив испытующий взгляд внутрь палаты, пропустил вперед Жанку.

В небольшом помещении было тихо и совсем не так сильно пахло лекарствами, как в коридоре.

На высоком стуле в изголовье кровати, с раскрытой книжкой в руках сидела Эмма.

— А ты чего здесь делаешь, волшебница?!

— Мама велела ждать ее. И за папой присматривать.

Жанка все-таки не сдержалась.

На бледном лице Вадима выделялись большие смеющиеся глаза. Очки, сдвинутые на лоб, придавали ему, впрочем, как и всей его палате, удивительно несерьезный вид.

— Да вы садитесь на ту койку, там никого нет, не занято, я сегодня здесь один, вроде как боевой раненый генерал. При Бородине.

Устроив Жанну на свободном стуле, Глеб легкомысленно плюхнулся на соседнюю кровать и сразу же, проскрипев всеми пружинами, смешно завалился на спину.

— Ну вот, неумеха тоже мне, привыкай давай! Знаешь, как нам, контуженным, трудно в таких условиях приходится?!

Сквозь слезы молча улыбнулась и Жанка.

Назаров продолжал клоунаду.

— Как объясняет про меня своим подругам главная санитарка Петровна: «Энтот пациент был испепещрен жестокой дробью ну, прямо-таки в хлам…».

— Как лечат-то?

Жанка сложила кулачки у подбородка.

— Все хорошо, сотрудницы приветливые, кушать заставляют часто и помногу. Колбасу совать в рот одной рукой у меня уже получается, но на горшок все равно ходить неудобно.

— Ну вот… Я живой. А вы чего там себе напридумывали, а? Ну, посмотри-ка на меня, плакса! Вот с кого пример нужно брать! Учись у мужчины!

Поморщившись, Назаров улыбнулся и одновременно подмигнул Глебу.

— Ну и балбес же ты! Говорил я тебе тогда, на борту, чтобы вытаскивал быстрее из-под дивана ружье, отстрелялись бы как-нибудь от супостатов… Я же потом уже вспомнил, рассказать надо было тебе тогда в первую очередь! Представляешь, с самого Нового года мне какой-то кретин названивал по этим участкам, угрожал. Ну а я, как только яхту на воду по весне скинул, так сразу же ружье от Серого забрал и спрятал в каюте, мало ли чего… А ты, растяпа, не понял меня сразу-то! Не охотник ты, капитан Глеб, нет!

— Не хватало нам еще там ковбойскую перестрелку устроить! И так еле увели свой корабль из-под огня вражеских крейсеров!

Жанка с жалостью смотрела на обоих.

Вадим не унимался, толкая в колено Глеба.

— А как ты разворачивал «Стюардессу» в протоке, помнишь? Чего-то с движком у тебя еще было, да? Глох вроде?

— Да пару раз глох…

— Потом у меня поплыло все вокруг, в мозгах-то, вроде как бы уснул. Очнулся вот, когда этот…

Продолжая смешно морщиться, Назаров медленно повернул голову снова к Глебу и с гордостью посмотрел на него.

— Представляешь, картина — этот вот бугай тащит меня, окровавленного и почти неживого, совершенно так неаккуратно с причала к дежурке. Идет с телом друга на плечах, сам шатается да еще и орет по сторонам!

Глеб Никитин чуть наклонился в сторону, легонько щелкнул притихшую Эмму по носу.

Облизнув пересохшие губы, Назаров продолжал повествовать:

— Мужики тут выскочили, кто был на причалах, а он тащит меня и орет на всех: «Скорую»! Быстро!.. Ментовку вызывайте! Быстро! Всех урою, если не спасете моего славного кореша Назара!» Очки даже мои в траве подобрал, а меня не бросил!

Вадим еще раз вздохнул, улыбнулся и Жанке, и Глебу.

Глеб смущенно отмахнулся:

— Прямо великий и ужасный…

— Ну и что? И великий, и ужасный. Слушай, я так тогда и не вспомнил, тебя же Гудвином еще в школе мы начали называть или это уже потом, в твоей мореходке?

— В мореходке. Я книжку про него наизусть знал. Чуть что — вспоминал при случае. Так и назвали. Потом уже на промысле позывной такой выбрал для переговоров со своими. Чтобы не перепутали.

С одинаково строгими лицами Эмма и Жанка молча участвовали в важном мужском разговоре.

— Послушай, когда я там у тебя на спине отдыхал, а ты орал на наших мужиков, дурная мысль почему-то пришла в меня. Ты так гладко матерился на причале — я и подумал, ведь ты же в школе-то вроде заикался же, да? Комплексовал еще вроде, или я чего путаю, Глеб?

Вадим в полный голос расхохотался и сразу же нехорошо закашлялся.

— …Тут я у него мотаюсь под мышкой, весь такой раненый, а он речугу толкает гладко так, как депутат какой-нибудь важный: порешу, мол, всех, кто на дружбана моего коварно покушался!

Он незаметно покосился на часы, лежащие на тумбочке.

— Проголодался?

— Да нет… Людмила сейчас должна уже прийти.

— Ладно. Пойдем и мы, пока тут айболиты шприцы в тебя втыкать не начали. Сегодня мы с мужиками у Панаса небольшое безобразие устраиваем, завтра с утра я улетаю. Так что, если не удастся еще раз увидеться, держи…

Капитан Глеб встал и бережно пожал высунутую из бинтов ладонь Вадима.

— Без меня ни в коем случае не участвуй ни в каких боевых действиях. Обещаешь?

— Ага, как только махаловка у меня намечается, так я тебе сразу же даю телеграмму! Приезжай, напарник Глеб, будем вместе истреблять негодяев!

— Я серьезно.

— А вот ради нее я не буду себе ничего такого позволять… Иди ко мне, моя маленькая!

Неуклюжий в своих больничных одеждах Вадим привлек Эмму к себе. Она послушно потянулась к отцу, одной ручонкой осторожно обнимая его за перебинтованную шею, другой придерживая падающую с колен книгу.

Жанка встала.

— Куда ты, Жан? Подожди. — Глеб шагнул ей навстречу.

Не вытирая слез, Жанка наклонилась и поцеловала Назарова.

— Нет, я пойду. Прощай, Вадик. Мне уже нужно идти… А вы тут еще… поболтайте.

— Ну ладно… Действительно вам вроде как пора.

Проводив взглядом медленно закрывающуюся створку двери, Назаров облегченно вздохнул, извинительно и близоруко покосился на Глеба.

— Вот это и есть настоящее божественное благолепие… Когда вот Эмка тут, ты; тепло, светло и ничего делать не надо. Сейчас еще Людка бульончика с потрошками принесет, жирненького! — Вадим мечтательно улыбнулся. — Хорошо, когда вы рядом.

— Все! — Глеб, торопясь, задел халатом высокую спинку больничной кровати и решительно вышел из палаты.

Сразу же за ним дверь опять скрипнула. Высунулась мордашка Эммы.

— Дядя Гудвин, а ты к нам еще приедешь?

Из палаты до Глеба донесся хриплый назаровский смех:

— Брысь, сопливая! Выдумала такое, обзываться она еще тут будет на взрослых…

В коридоре Жанна уже окончательно вытирала платком покрасневшее лицо.

— Послушай, а ты что, правда в школе заикался? Не помню, честно… Вот говорил ты действительно тогда вроде как-то странно, другими словами, не как все мальчишки, это помню, а так…

Очень крепко и нежно капитан Глеб обнял ее и зарылся лицом в рыжие волосы.

Воскресенье. 17.11.

Мальчишник

Обозначая серьезность своих намерений и демонстрируя замечательное расположение духа, Виталик заорал еще с порога:

— Наливай, супруга, щей — я привел товарищей!

— Тихо ты! Соседей не тревожь, шалопут! Проходите, проходите, пожалуйста!

Полненькая и улыбчивая Антонина вытирала руки фартуком.

Сиделось хорошо.

Ни Виталик, ни кто другой не должен был ни увидеть, ни почувствовать, что он волнуется. Поэтому капитан Глеб Никитин опять с самого начала был многословен.

— Слушай, а почему в городе нет джигитов? Сколько мне приходится ездить — везде по России они есть, все больше и больше встречаются, а здесь их как-то и не очень заметно. Просто удивительно.

— Эти ребята сейчас прячутся. — Виталик с заботой помял соль в бумажной пачке и отсыпал немного в синюю пластмассовую баночку. — Года три назад не пройти было из-за них по городу-то, невозможно просто было, понаехало тогда их к нам сюда столько! Потом чего-то в прошлом году местные с ними серьезно поцапались, погоняли, и все, поуспокоились они, сильно на улицы-то и не высовываются. На рынке наших теток с цветами торговать ставят и с виноградом тоже местные в рядах стоят, а самих-то кавказцев и не видно практически. Только за выручкой к вечеру приезжают ненадолго. А так… За городом они все больше сейчас живут. В Кобостове, знаешь, какой поселок эти орлы себе отгрохали! Такие домищи! Откуда только деньги-то у таких безработных берутся?! Да ты же сам помнишь, у нас тут всегда из приезжих-то больше всего всегда цыган было. Таборы по реке постоянно шастали, и на вокзале их было допраха́. Цыгане-то у нас как родные уже, привычные. Барон вон ихний на «Лексусе» по администрациям нашим раскатывает, а пацанята его казино в поселке организовали.

Глеб строго осмотрел рыжик на своей вилке и перевел печальный взгляд на Виталика. Тот встрепенулся.

— Ну, чего хоть ты опять-то грустишь?

— Детство уходит.

Круглое лицо Панасенко, сбрившего наконец-то свою несуразную бороду, было настолько добродушным и милым, что Глеб не удержался, подмигнул понимающе:

— Это чтоб хулиганы не узнали, а, Виталик?

— Да что ты, Глебка, в самом то деле…

Виталик чуть не прослезился от несправедливых слов друга.

— Ладно, ладно, не обижайся — я же знаю, что ты не трусишка.

Виталик все же немного поморгал и пробормотал чуть в сторону:

— Просто борода щекочется сильно, непривычно еще.

И, смущенно улыбнувшись, добавил:

— … и пачкается, когда кушаешь.

Немного поскрежетав по сковородке с жареной картошкой, Виталик поднес ко рту вкусную ложку и в задумчивости стал ее облизывать.

— Послушай, Глебка, а может, это все-таки Герман мстит Назару за Жанку, или, может, он думает, что Вадик тот взрыв для него устроил из-за Жанки тоже, а получилось-то с его девчонкой, вот он спсиху-то и стрелял в него… А? Ты-то как думаешь?

— Никак я не думаю. Я ем твой холодец и мне хорошо.

— A-а… Ну, тогда ладно.

Когда прозвенел дверной звонок, Панасенко с радостью резво прыгнул со стула и выбежал в коридор. Послышался добрый разговор, смех и в комнату в сопровождении довольного Виталика важно вошел Данилов. В спортивном костюме, с простецки отвисшим брюшком, Герман уже не казался таким монументальным и замечательным, как всегда.

И сразу же, виновато ухмыляясь, он развел руками перед Глебом:

— Прости — не вытерпел. Скучно стало. Вызвал, вот, по мобильнику такси — и к вам.

Протискиваясь от дверей, Виталик деликатно тронул его за бок:

— Давай, давай, Гера, за стол. Присаживайся… Супчику будешь? Куриного, с вермишелькой, а? И водочки?

Большой гость загоготал.

— И водочки хочу, и супчика, и всего того, что есть у тебя в холодильнике! Тащи! У меня сегодня на эти дела аппетит просто страшенный!

Виталик строго, пытаясь быть похожим на капитана Глеба, подступился к Герману:

— Ты в курсе, что Марек в аварию попал?

— Да ты че?! В самом деле? Марчелло кого-то на своей развалюхе цапанул? Или его бортанули? Он же ездит, как примерный пионер, под всеми знаками останавливается. Не, первый раз об этом слышу.

— Вот, холодца еще тебе немного положу, ладно? Хрен в баночке, вот, бери. Марека-то самого сбили. Он пешком был тогда, выходил уже из своей машины, кто-то промчался рядом, около самого его дома, ну и вот… Не совсем, правда, не очень страшно с ним получилось-то, не переехали ведь, а так, немного, весь в синяках дома лежит. Галина около него в истерике.

Не особенно стараясь прожевывать, Данилов хлебал суп, одновременно подцепляя на вилку куски холодца и торопливо отправляя их в рот. Показав рукой Виталику, чтобы тот продолжал рассказывать и налил бы ему вторую, он немного отдышался.

— А с чего это Мареку так значительно нюх-то начистили? Назаровским парням он опять не понравился или это Галькины кобельки его потихоньку рихтуют?

Схватив рюмку, Данилов повернулся к хозяину:

— Виталь, ты будешь?

— Не, я до тебя уже пару раз хорошо глынул.

Не заходя окончательно в кухню с балкона, Глеб с веселым изумлением оглядел Германа:

— Скажи, пожалуйста, мон шер, а тебе случайно вчера вечером скучно не было?

— А чего такое-то?

— Ты ведь в городе вечером появлялся? Так? Я угадал? В хвойный лес, небось, опять захотелось?

— Да брось ты такие вещи вспоминать… Ну да, правильно, до́ма собрался, потом съездил к Серому, ну, дельце у меня там было к нему небольшое, а потом на яхту уже окончательно завалился. Спать там так неудобно, в натуре, бока все отлежал!

— Точно?

— Зуб даю.

— Во сколько ты был у Серого?

— Да около десяти, в темноте еле к нему на фазенду по грязище-то проехал.

— А с семи до десяти что в городе делал?

— Послушай, чего-то я тебя не догоняю! Ты следил за мной, что ли? Откуда знаешь, что я в городе-то вечером был?

Глеб Никитин с состраданием посмотрел на Данилова:

— …Или паяльник? Твои кореша этим старинным инструментом все еще продолжают баловаться?

Данилов крутил на столе перед собой вилку и тщательно пытался сердито нахмуриться.

— Ну да, правильно… Еще кое-куда заехал… Ненадолго. Твое-то какое дело?! Ты вот на самолет сейчас прыгнешь и через два часа уже в другом государстве, а мне тут целую неделю без бабы в этом баркасе корячиться… Вот я и заехал напоследок, к этой, из паспортного стола, вроде как за допингом… А че, нельзя, что ли! Нет, ну правда, мужики, а?!

— Ладно, кончай истиной исходить, проехали.

Глеб прикрыл за собой балконную дверь:

— Лучше поясни-ка нам, что ты про Галину только что трепанул. Про ее поклонников и прочее.

— А че?! С ней и так все ясно. Верняк, что это сама Галька кому-то из своих бывших раззвонила про то, что Марчелло наследство-то уже на себя оформил; вот они его и начали прессовать. Если он эту шалаву из дома не погонит, то в ближайшие дни закопают его в лесу эти ребята, а денежки и особнячок через его законную супругу им достанутся. Фактически.

— Думаю, что до этого дело не дойдет. И все-таки, — Глеб с грохотом пододвинул стул, снова сел за стол, по очереди пристально посмотрев на Виталика и на Данилова.

— Что мы имеем? Непонятный взрыв месяц назад, во-вторых, вчера утром случился удивительный выстрел в Назара, в-третьих, вечером — наезд машины на Марека. Не многовато для такой скромной компании? Как вы считаете? Да и наша пятничная встреча в парке с молодежью какая-то не совсем случайная была, тут ты прав, Виталик…

Панасенко не успел согласно кивнуть головой, как снова тихо пискнул звонок в прихожей. Дверь в кухню очень скромно приоткрылась и Антонина, с извинениями поглядывая на гостей, махнула мужу, показав, что откроет сама.

Мельком прислушавшись к голосам, Виталик поморщился.

— Соседка…

Продолжить он не успел.

Данилов даже вздрогнул и уронил на стол свою недопитую рюмку, когда страшно запричитала в дальней комнате Антонина.

Мягко шурша тапочками, Виталик мгновенно выкатился из кухни. Во внезапно наступившей тишине было слышно, как он о чем-то громко говорил с женой, что-то спрашивал соседку. Антонина рыдала, потом опять с силой вскрикнула и уже глуше ровно заплакала. Голос Виталика тоже как-то потускнел, он перестал требовательно расспрашивать женщин, забормотал и через некоторое время вышел на кухню к мужикам, бережно и плотно прикрыв дверь в комнату.

Растерянно начал мять ладошки.

— Это соседка наша, с третьего этажа, приходила… Фая, на кондитерской фабрике в сбыте работает… Говорит, что дочка ее сегодня на дачах была, с детишками. Ну, мол, и сама, ну, дочка-то ее, сама и видела… Сережу-то нашего, Серова, ведь убили. Милиции там, в обществе-то, много, говорит, к его домику никого не пускают. Вот.

Стараясь не выпускать близкие слезы из глаз, Виталик очень жалобно посматривал по очереди на своих друзей. Прислонился к косяку и, чтобы как-то занять беспомощные руки, по инерции поднял трубку зазвеневшего телефона.

— Марек. Говорит, чтобы тебя позвали.

Даже не стараясь полностью выслушать все далекие телефонные крики, капитан Глеб Никитин приказал:

— Приезжай. Мигом. Мы все здесь, у Панаса. Кончай сопли пускать, собирай свои костыли и быстро сюда.

И, не заметив, что положил трубку на самый край стола, растерянно взглянул сначала на Виталика, потом, быстро отводя глаза, на Данилова.

Воскресенье. 17.30.

Мальчишник

— Да что же это такое! Прямо напасть какая-то свалилась! Нет, с этим что-то нужно делать! Совсем распустились, никого не боятся, сволочи проклятые! На власти городские нужно давить, чтобы расследовали подробно все, чтобы ответ полный дали! Поехали, мужики, сами разберемся, что ли!

Виталик кипятился, размахивая над столом короткими ручками.

— Отморозки эти, молодняк…

— Заткнись.

Не подымая глаз, Глеб Никитин тер подбородок.

Данилов деликатно кашлянул.

— Он ведь все время какие-то свои заморочки придумывал. То заправку газовую у нас в поселке выдумал поставить для баллонов и для машин; чертежи все в папке таскал, бизнес-планы толстенные сам писал, считал. А прошлой зимой шампиньоны удумал еще выращивать в развалинах церкви. Там подвалы здоровенные есть, сырые такие, темные.

Потом, когда он с нами-то встречался, все ныл, что знакомый его, ну, по морям-то, звонил, предлагал продать здесь аппаратуру банковскую, ну видеонаблюдение всякое, стекла непробиваемые, вроде какие-то сертифицированные для касс, ну и все такое прочее. Говорил, что дешево можно взять из-за границы. Старший Бендриков, отец мента того ну, свояка марековского, в банке-то в коммерческом уж который год работает, в охране, вроде старшим смены тогда был. Обнадежил он Серого, подтвердил, что у них переоборудование ожидается, по новым требованиям, аппаратура им вроде такая именно в то время была нужна. Серый-то и бегал каждый день с каталогами к президенту того банка, вроде все у них там слепилось, все чики-чики было. Ну он и радовался…

Не ожидая, что Глеб и Виталик с таким напряженным вниманием будут вслушиваться в его слова, Данилов несколько растерялся. Потыкал быстро, без всякого особого смысла, вилкой по тарелкам и, чтобы не замолкать на полпути, продолжил:

— …Дали мы тогда, в этом феврале, я и Марек, денег ему, ну прокрутиться немного на сделке этой, с банком. Он же, Серый-то, долго все ныл, выпрашивал у нас бабки. Я пробил его эту трепотню по своим каналам, вроде все на мази было, по-любому сделка-то должна была у него стрельнуть… Да и аппаратура чего-то быстро так пришла, нормально все складывалось, он тогда еще сам летал в Калининград на таможню, со своими мореходами там документы ладили, деньги платил куда надо. Потом приехал домой, помчался, радостный такой, в банк, а там уже другие дела закрутились, неважные. Хозяева этого банка, московские и местные, из-за чего-то перегавкались в то время, не до него им было; и аппаратура эта, и камеры, и стекла вроде им стали не нужны…

Серега месяц, наверно, с Бендриковым-старшим водяру с горя пил, в банк все опять ходил, просил купить у него технику, сопли там лил. Нам мозги постоянно полоскал: «Ребята, я же верну! Не подведу! Я с машинами на перегон в Калининграде договорился, там квоты на растаможку для меня сейчас покупают, я прокручусь, я обязательно верну деньги!»…

Продолжая по инерции жевать теплую котлету, Данилов помолчал и расстроено добавил в кухонную тишину:

— А у меня Жанка-то сбрендила совсем. В Москву собралась. После всего этого, ну после Маришки-то, понимаешь, она же совсем никакая стала. Да и мне чего-то не по себе, как вспомню эти дела…

Мужики молчали.

Смахнув раз в пятый, наверно, рукавом с лица крохотные непослушные слезы, Виталик с надеждой посматривал на капитана Глеба. Тот, хмурый, не отрывал взгляда от скатерти, все чертил там черенком ножа что-то непонятное. Данилов продолжал делиться с кухонной тишиной своими впечатлениями.

— Как вспомню… Первого мая было тепло, солнце, а второго, когда мы поехали на реку-то, прохладно уже стало, с реки поддувало по-хорошему. Оделись все нормально, в куртках, Назар-то вообще был в камуфляже. Хорошо, что одеться так догадались, посекло нас несильно через одежду-то… Назар тогда суетился все, глушануло его вроде не очень; он как шальной, схватил Маришку, тряс все ее. Она-то уже не дышала, а он трясет ее, дыхание вроде стал делать ей искусственное, я разозлился, насилу оторвал его от девки, чуть не отоварил его сгоряча-то… Д-да, дела наши, делишки…

Не решаясь прервать непонятное и поэтому страшное молчание Глеба Никитина, Герман опасливо затих и осторожно потянулся вилкой к соленым грибам.

Воскресенье. 18.05.

Мальчишник

Истерика Марека впечатляла.

Ворвавшись в квартиру Панасенко, он начал верещать еще с порога:

— Серого убили! Убили! Свояк мне только что звонил, говорит, что весь их милицейский отдел на ушах стоит. Сначала его избили, на лбу синяк, бровь разбита! Оглушили, наверно, Серегу, а потом повесили. Это из-за денег, я знаю, я точно знаю, и из-за долгов его дурацких!

Взъерошенный, в турецком джемперке с оленями и мятых серых брюках, Марек суматошно скакал через всю кухню от двери к балкону, дергая за руки то одного приятеля, то другого. На его худенькой скуле бело выделялся мощный слой пластыря, левый локоть был забинтован так же прочно и толсто.

Герман сграбастал его за одежду:

— Стоп, не суетись, остынь. Плесни-ка ему коньячку, Виталик.

Марек громко глотнул, выдохнул и чуть не отшвырнул пустую рюмку.

— …Свояк говорит, что натоптано там, вокруг дачи, следы женские и помада еще есть на стаканах. Может, наркоманки это, в поселке-то у свалки их полно, они молодые ведь, жилистые, запросто подвесить Серегу могли, да еще и оглушенного-то…

Настойчиво прижимая Марека к диванчику, Данилов с негромкой солидностью продолжал его уговаривать:

— Садись, садись, сейчас ты нам все подробно расскажешь, без истерики. Выпей еще, продышись.

И опять…

Промежутки тишины, все чаще и чаще возникавшие в последние минуты в небольшой кухоньке, напоминали сгустки страхов с мерзким запахом погребального ужаса. Заботливо задавленный Германом в угол дивана, Марек жевал бутерброд, Виталик, блестя мокрыми глазами, примостился на стуле у краешка стола.

Со сжатыми за спиной руками капитан Глеб продолжал стоять у балкона, прижимаясь лицом к стеклу. И тоже молчал.

Первым тихо крякнул Марек:

— За Серого бы надо выпить… Вроде как помянуть.

Со всей ответственностью Герман опять взялся за бутылку. Подняли.

— А ты чего, Глеб? — Виталик осекся.

— Я потом.

Данилов недоуменно поднял брови и взглядом показал мужикам на Глеба. Марек продолжал морщиться на выпитый коньяк, Виталик с такой же растерянностью пожал в ответ плечами.

Пару минут они трое опять дружно молчали, одинаково стуча вилками по тарелкам.

Первым пробило почему-то Виталика.

— Да не наркоманы это к Серому вломились! Чего ты выдумываешь-то, чепуху-то какую говоришь! Если бы бомжи его оглушили, то просто бы котелки да ложки алюминиевые выгребли и приемник взяли и сбежали бы, а вешать-то человека им незачем, таким гадам кайфу от этого не прибавится.

Данилов, тяжело сопя, снова повернулся к Азбелю.

— Чего у Серого из вещей-то пропало, Марек, не знаешь?

— Да нет, только-только сейчас его жену на дачу повезли на опознание. Самого-то Серегу сосед по даче нашел, увидел, что дверь в домик весь день открыта, ну и заглянул… Сосед-то этот и опознал его, фактически, когда милицию вызвал… Теперь им жену еще нужно туда доставить, для порядка.

Над столом под свет абажура чуть ли не по пояс высунулся Герман:

— Чего тут базарить лишнее, все срастается! Наркоши это свалочные, верняк! Практически все мои знакомые кореша, у кого в том обществе дачи-то, говорят, что частенько к ним эти уроды залезают. И бабы у них такие же грязные и наглые! Если бы мужики туда вломились, то они по-другому Серегу гасили бы, ведь у него рядом с печкой и ножей куча, и топор в чурбаке воткнут.

— Нет, что ты! Сковородой его бабы явно оглушили. А что, вполне женский инструмент, сажа-то на лице у Серого от нее и осталась. Еще этот, ну как его, эксперт, говорит, что и узел-то на петле какой-то дурацкий был, по-бабски намотанный.

Не поворачиваясь от балкона, капитан Глеб бросил Мареку через плечо:

— Не говори ерунды.

Тот уже не унимался:

— А может, это с ним так жена поступила? Сколько раз она грозилась на людях, что убьет его, Серегу-то! И с нами, когда еще ездили на шашлыки-то вместе, все орала на него по-всякому! Помнишь, Виталь, как она его на реке поленом по руке хрястнула, а?!

— Еще раз говорю — не трепись просто так, если не имеешь точных фактов.

Не за стол, не из кухни…

В два шага Глеб встал от балкона под свет.

Обвел прочным взглядом всех сидящих. Лицо его стало еще жестче, пальцы на спинке стула ломали и дерево, и сами себя.

— А кому еще, кроме вас, он денег был должен?

После этих негромких, но неожиданных слов все ораторы почему-то смутились. Виталик, застигнутый вопросом Глеба у раскрытого холодильника, начал старательно в нем прикуривать, Данилов резко ерзнул задом в темный диванный уголок, а Марек стал неистово пилить вилкой толстый кусок копченой колбасы, до этого долгое время мирно лежавший у него на тарелке.

— Ладно. Не ломалась у меня в субботу машина. Врал я тогда Назару.

Марек бросил бесполезную вилку, отважно и пьяненько выпрямился за столом.

— И тебе врал, Глеб, что не могу приехать к вам на яхту из-за машины. Я у Серого вчера утром был, а вам специально ничего говорить не хотел, пока… Я ж к нему приехал, чтобы по деньгам все порешать…

— Решил? — Обернувшись на него, Виталик сильно хлопнул дверцей холодильника.

Марек замялся.

— Ну я же не ругаться, наоборот, я к нему ездил-то, чтобы денег дать. Тогда-то, на майские, как раз перед этим взрывом, Серый позвонил мне, ну, все еще тогда хиханьки да хаханьки было; он сказал, что, мол, черви у него есть для меня, ну, то есть для рыбалки, хорошие. Он так еще жался как-то странно, говорил, что может, я по-соседски загляну к нему за наживкой-то, может, мужикам моим знакомым, рыбакам, выползки нужны. Все их расхваливал, говорил, что хорошие в этом сезоне у него червячки получаются, просто гимнасты, так и выразился, ну, сказал еще, что и по другим делам ему нужно со мной поговорить.

Я приехал. Днем, первого, после демонстрации по телевизору. Поговорили, червяков я у него взял, действительно классные червячки тогда были!

Марек всхлипнул, наклонился над столом, начал пощипывать краешек клеенки.

— …Ну я и сказал тогда Серому, что завтра, мол, еду на место первым, хочу немного порыбачить в затоне, пока все наши не подъедут. А он стал денег у меня просить, понимаете! Помню еще, что глазищи на меня так страшно тогда пялил, говорил, что деньги ему вроде как для сына больного… А вы же знаете, — Марек смущенно глянул на друзей, — какое у меня было тогда собственное-то настроение. Ну, в общем, не дал я ему тогда никаких денег-то… Наорал я на него немного, сказал, чтобы не занимался всякой ерундой, что у сына его наверняка какой-нибудь пустяк, что есть другие, настоящие болезни.

Тихонько, поймав отворот темы от собственной персоны, вякнул на Азбеля Герман:

— Послушай, а чего ты на людей-то в последнее время стал бросаться? Какой-то смурной, дикий, а ведь всегда песни на шашлыках нам пел. А? Чего такое с тобой-то?

— Так это…

Растерянно взмахнув рукой в сторону капитана Глеба, Марек замолчал.

— Я никому ничего про тебя не говорил.

Глеба было едва слышно, но он все равно не отходил от окна и не приближался к столу.

— Правда? Так ты ничего такого ребятам не рассказывал?

— Нет.

Марек снова начал тереть глаза:

— Дак я в мае-то сам думал, что болею серьезно. Позавчера только и прояснилось, что все хорошо, а так… я уж готовился с вами прощаться. Своими переживаниями был занят, не до Серого мне тогда было, уж поверьте… Вот и говорю, что когда он ко мне со своими сказками про больного-то пацана полез, я на него и взбеленился! Послал я его тогда по полной программе. Сказал еще, что врет он все про сына-то, только чтобы денег еще у нас вымутить на какие-нибудь свои новые аферы… Посмеялся я потом, послал его подальше, объяснил, что он всех уже достал своими просьбами. Предупредил еще тогда популярно, чтобы не вздумал больше к нам на шашлыки соваться. Ну, и не выдержал, рванью я еще тогда назвал Серегу, извиняюсь…

Оставив в покое скатерть, Марек взглянул на плечи Глеба Никитина и сокрушенно подпер кудрявую голову руками. Общее тягостное молчание заставило его продолжить признаваться:

— Вчера утром я к нему ездил. Не звонил заранее, ничего… Просто проснулся, настроение было классное, вчера с утра-то. Ну я и подумал: может, он мне про сына-то своего не случайно тогда трепался? Может, в самом деле чего серьезное у пацана… Думал на это дать денег Серому. А вам ничего не хотел пока говорить.

Сложив руки на груди, в углу дивана продолжительно засопел Данилов. Виталик задумчиво вертел в руках крупную луковицу.

В наступившей тишине все опять услышали тихие горестные всхлипы Антонины, Виталик выскочил к ней в соседнюю комнату.

— Ну, поговорили мы с ним. Сказал я Сереге, чтобы он рассчитывал на меня, что долларов двести-триста я мог бы ему дать. Дело-то действительно у его мальчишки серьезное, хотя, если рассудить, можно было бы и у нас тут, в заводском стационаре, кровь-то ему почистить. Вот и все… Обещал ему денег.

— Обещал?

— Да!

Марек решительно вскинулся на Данилова и тут же покраснел.

— Просто у меня с собой не было… Я забыл взять.

— Когда ты был у него?

Опять не увидев лица Глеба, Марек плаксиво скривился:

— Да чего ты так-то уж… Около одиннадцати я уже выезжал от него. А приехал туда в полдесятого! Точно, я запомнил! Мы с Серегой в это время были у него в домике! Целый час, наверно.

Внезапно Глеб шагнул от балкона, легко подхватил кухонный стульчик и прочно сел к столу.

— За аппаратуру он вам деньги вернул? За банковскую?

Кусая ноготь, Марек посмотрел на Данилова. Тот закряхтел, но вынужден был наклониться ближе к столу.

— Забрал я у него тогда его барахло. Вопрос-то дерьмовый на самом-то деле был. Звякнул своим партнерам в Сибирь, через пару дней все на мази было. Там в Уренгое какой-то банк у них открывался, филиал типа, они прикинули, что к чему, ну, короче, срослась тема без вопросов. Через неделю от них мужики с бабками приехали, проверили все и забрали.

— Серега знал, что ты получил деньги за его железяки?

— Да я как-то… Все некогда было. А зачем ему знать-то? Он чего, решает чего-нибудь, а?

— Значит, Серега ни тебе, ни Мареку ничего все это время не был должен?

— Ну, в принципе…

Герман очень правильно почувствовал, что ему лучше опять отшатнуться в темный уголок.

— Да что ты, Глеб! Серега же на нас никакого зла и не держал никогда! Он все время с нами по-доброму был, понимал, что у каждого свои сложности, свои дела… Он и на Назара никогда не ругался, если тот его посылал из-за денег-то!

— Я ж позабыл! Во даю!

Радостно просияв, Марек вскочил с диванчика и приобнял капитана Глеба:

— Ребята, самое-то главное я и не сказал вам! Со свояком-то сегодня про Серого мы много говорили, ну он еще и сообщил мне, что инспектора рыбинспекции на берегу в эллингах мужика нашли, тоже катерник, я его так, чуток знаю. Данила, и ты же его знаешь! Помнишь, прошлой зимой ты еще ко мне в магазин с ним приезжал? Рыжий такой, невысокий, он в «Водоканале» еще инженером долго работал, помнишь, а?! Ну, вот этот тип, сам в усмерть, валялся в камышах и ревел, что он людей убил на яхте! Вспомнил, Карташов его фамилия!

— Знаю! Он же вместе с нами, с Назаром еще, гонял машины, задолжал ему бабок после того, как транзитный «Лексус» по пьяни разбил в Белоруссии. Ну и чего он гонит про стрельбу-то? Он, что ли, Назара-то подстрелил?

— Ага! Потрясли его в отделе, он пока и наговорил, что с пятницы они там в эллингах с мужиками нажрались, а в субботу он не проспался как следует, глотанул то, что оставалось с вечера, ну и по пьяной лавочке увидел Назара и решил за старые долги ему отомстить, лодку его любимую продырявить. Говорит, что утром много раз стрелял, остальное вроде как не помнит…

— Так что, — Марек облегченно выдохнул и слабо улыбнулся, — с Назаром-то теперь все ясно. Никто на него и не покушался. Ни из наших, ни со стороны никто. Ну, я имею в виду по-серьезному. Вот так.

— Осталось выяснить, кто тебя бортанул, Марек…

Долго молчавший в проеме кухонной двери Виталик мрачным взглядом обвел всю компанию. Даже Глеб с любопытством прищурился на своего решительного приятеля.

Легкого и спасительного триумфа у Марека не получилось. Улыбка сразу же пропала с его вдохновенного лица. Он опять шмыгнул носом:

— Вы уж меня извините. Перепугался я очень… Когда ты, Глеб, позвонил, что в Назара-то стреляли, я сходу и прикинул, что на меня обязательно подумают. Я ж всегда против был, чтобы на рыболовные участки-то назаровские автомобильные бандюганы залезали. Вы же все об этом знали! И в городе все в курсе были! Они бы там все раздербанили! Ничего путного не сделали бы, а бизнес загубили бы фактически! А места-то там, на реке, обалденные! Для москвичей там можно такого понастроить, бог ты мой, Назару и не снилось!

…Ну я и размышлял всякое такое про Вадика. Стрельнуть-то в него мог любой мужик в городе, а подумали бы в первую очередь на меня! Я же и на яхту утром не приехал, а обещал ведь вам… Алиби-то у меня никакого не было. Вообще.

Сокрушенно Марек тряхнул кудрями, не глядя в глаза суровым товарищам:

— Ну я и решил, что раз Вадик пострадал, значит, и мне тоже вроде как потерпевшим нужно быть… Вот я и трахнулся лбом о запаску на своей машине. Сильно так размахнулся головой, изо всей силы, честное слово. Сначала думал о крыло удариться, но оно же железное, больно было бы, ну и помять боялся. Крыло-то. А запаска сзади без чехла, резиновая. Да и след на лбу получился, как от машины, настоящий. Я смотрел в зеркало. Вот так… Чего это вы?

Кающийся изо всех сил Марек в недоумении поднял взор.

Данилов откровенно хрюкал сквозь неприличный смех, уткнувшись лицом в диван; Виталик тоже прикрывал рот ладонью, высоко вздернув бровки над круглыми смеющимися глазами. И только капитан Глеб Никитин внимательно и как-то уж очень по-педагогически серьезно смотрел на него.

— … А куртку я потом порвал на своем заборе, подошел просто, зацепился специально карманом за железку. И дернулся. Вот.

Марек объяснялся виновато уже по инерции, понемногу понимая происходящее. Голос его стремительно креп.

— Я свояку сразу же позвонил, чтобы он вызов оформил, как будто автоавария со мной произошла. Потом еще сам в грязь упал нарочно у своего дома. Губу-то я не хотел себе разбивать, так уж получилось…

— То есть вы думаете, что я зря все это сделал, да? — робко и вопросительно Марек посмотрел на темного лицом капитана Глеба.

Воскресенье. 19.30.

Мальчишник

За следующие двадцать минут Данилов успел довести своими подначками Марека до очередной истерики.

Глеб молчал, совсем не стараясь останавливать их.

Виталик явно что-то чувствовал в таком странном поведении друга и терпеливо сновал по кухне в ожидании неизбежного.

Но сначала они дождались Назара.

— Понимаешь, не мог! Как это так — не проститься с тобой, Глеб! Медсестричка дежурная помогла, практикантка. Такая толковая девчушка, и формы у нее уже приличные, не по возрасту. Поняла больного дяденьку правильно и… сразу же принесла ему курточку и штанишки!

Герман и Марек объяснили Вадиму про Серегу.

Выпили.

Назар не стал выдумывать никаких версий про его смерть, просто коротко глянул на мужиков:

— Козлы мы тут все.

Потом Виталик достал свою деревенскую самогоночку, стали наливать все чаще, а закусывать получалось как-то все меньше.

Пьяненький Марек очень трогательно принялся ухаживать за Вадимом.

— Назар, я же врач! Поверь, я в здоровье лучше тебя в тыщу раз понимаю! Ты не должен был вставать с кровати! Постельный режим назначают не просто так! В твоем состоянии просто необходимо тупое спокойствие, никаких стрессов! Иначе — хана…

Получая неподдельное удовольствие от развития событий, при которых так быстро и удачно решались страшно мешавшие в последнее время его жизни проблемы, Герман не забывал и про самогон.

— Так ты же военным ветеринаром, кажется, был, а, Марчелло? Кавалерию-то ты явно в современных войсках не застал, так что же это получается — ты рыб лечил на флоте?! Виталь, он же в черном пиджаке всегда ходил, как сейчас помню, с погонами-то, да? Капитаном какого ранга ты был до отставки, Азбелидзе?

Тот не отвечал, грозно наклоняясь над сидящим на диванчике Назаром.

— Вадим, тебе срочно нужно измерить давление! Срочно! Панас, у тебя же есть прибор? Тащи.!..

Чтобы отвязаться от него, Вадим предложил Мареку щупать пульс и измерять давление друг у друга «на брудершафт».

Тот с удовольствием согласился, но после очередной выпитой рюмки устало и кротко прилег на коротком краю диванчика.

— Пусть, не мешайте, — Виталик накрыл его большим кухонным полотенцем.

Немного поковырявшись вилкой в закуске, Назар неловко повернулся к Данилову:

— Ну как, не отлежал себе бока-то на яхте? Кофеев-то там для тебя никто ведь не приготовит!

— А мне уже без разницы! Никая падла не достает, не щемит! Без телевизора, правда, засыпать не в масть, но ведь ты, кажется, планировал телик-то там устроить?

— Не для тебя, паренек, все навороты на моей «Стюардессе»! И текущие, и будущие!

— Ну хоть на эту недельку подгони мне видак какой-нибудь раздолбанный! И детективчиков парочку подкинь. Отблагодарю же ведь, знаешь!

— А Серега сейчас в морге.

Виталик вздрогнул и медленно посмотрел на капитана Глеба.

— Мы тут водку глушим, а он все… свое отпил.

Пронзительно синие глаза капитана Глеба Никитина смотрели на всех спокойно и далеко.

— Я вчера с ним разговаривал, от него смертью пахло. И помоями. А помните, ведь у него в школе всегда самые белые рубашки были.

— Да-а, житуха…

— Пикировать-то он начал не так уж и давно, месяц, два от силы. Скажи, Назар, ведь зимой-то он еще вроде суетной был, шевелился помаленьку, чего-то делал, придумывал. А последнее-то время… Хмурый, нелюдимый стал, на улице часто плакал. Из-за сына, что ли, так переживал? Или с деньгами допекло его так…

Виталик затряс поднятыми кулаками:

— Екарный бабай! Да чего мы тут все лыбимся-то?! Найти нужно, кто это с Серегой сделал, и разодрать скота напополам!

И сразу же ощутил на плече тяжелую руку Глеба.

— Не нужно.

— Чего не нужно-то?

— Ни искать, ни драть.

— А чего?! Все так опять и останется, органы-то все улики замылят, никого к ответственности не привлекут… А Серый… Серега… Он ведь нашим другом был! Ты, Глеб, против того, чтобы отомстить? Да, против, что ли?!

Вздохнув полной грудью, Герман махнул рукой, приобнял Вадима и Виталика:

— Я, мужики, наверно, последний, кто вчера видел Серегу-то. Судя по всему, я у него был после тебя, Глеб. Он какой-то дикий к вечеру был, все за голову хватался, мычал чего-то непонятное, плакать начинал несколько раз даже. Когда на поминках-то вы все такого хорошего про Маришку-то наговорили, меня и пробило, что с детишками поаккуратней как-то нужно обходиться… А потом, когда мы еще курили там все вместе, я и решил, что, в натуре, доберусь до Сереги, дам ему денег каких-нибудь для пацана-то его. Не мог же Серега так про собственного сына врать! Да, зимой и я ему не поверил! Не дал! А вчера дал! Триста бакарей! Ну и что, ну и пусть… А-а, чего сейчас-то!

Невозможно, чтобы эти люди так волновались и были бы при этом неискренни. Капитан Глеб Никитин очень внимательно слушал разгоряченных мужиков и так же пристально, поочередно, смотрел в лицо каждому.

«Годы идут, и это уже совсем не те мальчишки, которых я прочно запомнил с тех пор. Они изменились, да и я… Конечно, изменился. Они научили меня многому…

Герман останется таким же. Ни хуже ни лучше сегодняшнего. Многое не будет знать и понимать. Или не захочет знать. Его просто жалко.

Назар после всех этих событий явно что-то решил. Стареет ковбой… Или становится практичным. И то хорошо.

Марек справится со всем. Разберется. Он — умный, жадина. Такие выплывают всегда.

Виталика больше обижать не буду…»

Они говорили!

Глеб Никитин получил, что хотел.

С этой целью он сам три дня трепался много и пусто, к чему совершенно не привык; задавал странные, не совсем тактичные вопросы, грубил, иногда глупо смеялся и ждал…

Три дня он провел в ожидании того, что заговорят другие.

Глеб не сомневался, что в их словах будет много лжи, корыстной и злой, много пустого вранья, простого и привычного для них, будут жалкие попытки скрыть чего-то нехорошее, желание похвастаться несуществующим, обидеть другого…

Он был уверен, что среди всего этого хлама обязательно заметит и выберет нужное. Все эти дни ему приходилось быть немного не собой, но зато он имел возможность смотреть в их глаза, прислушиваться к чьему-то внезапно дрогнувшему голосу, отмечать странные интонации, несовпадения ранее сказанных слов…

Глебу были до́роги эти люди и он не мог оставить их вот так, такими…

Разгадка была ясна. Результат близок. Нужно еще совсем немного поработать.

— Ладно, садитесь поплотней. Теперь помитингую я, а вы послушаете.

Решительные движения и уверенный тон Глеба резко отличались от всего его вечернего поведения.

Виталик выдохнул про себя: «Вот оно, дождались!»

Еще не отошедший от своей явно неспокойной речи Герман пробурчал:

— Ну, ты сейчас, небось, своими серыми клеточками шевелить будешь?

Назар с легкой гримасой потянулся на диванчике:

— Чего ты зарулил как-то неправильно, Глеб… Не к добру, наверно.

Уже не обращая внимания ни на кого из присутствующих, не слушая сонного шепота Марека, капитан Глеб Никитин начал размеренно говорить:

— Первый раз в моем городе мне было так плохо. Я всегда ждал возможности сюда приезжать, с удовольствием бросал дела, планировал свой приезд домой, жил здесь несколько дней, встречался с вами. И всегда это было прекрасно. И уезжал я из города моего детства с легким сердцем, зная, что скоро, очень скоро меня опять потянет сюда. В этот раз с первого же дня меня не покидала тревога. Вы все изменились. Очень изменились. Озлобились, каждый стал подозревать своих, обижаться…

Вы стали бояться друг друга! За те полгода, что я не видел никого из вас, вы научились считать не свои деньги и ссориться из-за них. И стали понемногу умирать. Сначала Маришка, потом Серый…

Никто из нас не ангел, но ведь можно же быть немного поосторожней с теми, кто нас окружает! Каждая такая смерть приносит нам, оставшимся в живых, мысли о том, как много каждым было упущено и как мало сделано, сколько есть между нами позабытого и еще больше непоправимого! Нет раскаяния более жестокого, чем раскаяние бесполезное. А ведь мы все считаем друг друга своими…

Кого еще вам беречь в этом городе?!

Кого еще вы знаете так близко и так долго; с кем растили детей, с кем пили водку, у кого гуляли на свадьбах?!

Помедлив, Глеб улыбнулся:

— Вы не должны рвать жилы, чтобы стать похожими на «больших»! Вы же не умеете и не должны жить, как люди из телевизора! Прошу вас — не надо! Вы же живые, настоящие! Все эти дурацкие бизнесы, деньги, однодневные кореша…

Нам всем о близких нужно думать, о женах наших, о детях…

— Ты уж больно хорошо о своей-то жене заботишься!

Внезапно с раздражением прервав Глеба, Данилов был неприятно едок. Маленький воробушек Панас тут же испуганно моргнул, но не стал вмешиваться.

— О бывшей жене, ты это хочешь сказать, да?

Все мужики одинаково уставились на Глеба.

— А чего ж ты молчал, что у тебя уже бывшая! Давно это с тобой, Глеб?! Ты же теперь, получается, у нас единственный холостяк, а?!

— Радостные пузыри по такому случаю пускать не хочу. Да и не об этом сейчас.

Он отмахнулся.

— Что же все-таки здесь случилось? Что внезапно, необъяснимо произошло совсем недавно в вашей общей жизни? Чего вы сами не можете объяснить и так страдаете?

Это тайна не давала мне покоя с самого первого дня, как я приехал. Прояснить все могли только вы. Никакой следователь, никакой милиционер не стал бы искать мотивы или причины того, что изменило вас. Зачем это милиции? Это нужно было только вам. И мне. За три дня я придумал кучу разных предлогов, надеюсь, не очень неуклюжих, чтобы встретиться с вами и вашими близкими. По отдельности. И каждый в приватном, милом разговоре пытался мне что-то сказать, но…

Как вы наверно заметили, всегда говорил я, при этом много и наверняка невпопад. Ждал, пока разговоритесь вы. Я не хотел никого уличать, выводить на чистую воду или наказывать. Не мое это дело, поверьте, ведь вы мои друзья, мы давно и прочно знакомы. Я просто хотел разобраться. Теперь мне многое ясно.

Не скрывая своего восхищения, Виталик пристально уставился на Глеба.

«Во дает! Как и не пил».

— Взрыв. С самого начала мне показались слишком подозрительными вся эта возня вокруг него и ваши путаные объяснения. Именно с проклятого взрыва у вас все и началось. Слушая вас, я убеждался в том, что этот взрыв неслучаен, что он кому-то из вас был нужен…

Капитан Глеб властно ткнул пальцем в привставшего было Германа.

— Сиди, не дергайся! Раньше нужно было геройствовать!

— …Сначала я подумал про ваши запутанные рыболовные дела. Каждая собака в городе знает, что у тебя, Назар, нерешенные вопросы с Мареком по бизнесу. И бизнес намечается вроде как очень серьезный! Не такие деньги заставляли людей делать гадости похуже этого взрыва! И у тебя, и у него есть давние партнеры, которые каким-то образом рассчитывали на хорошие прибыли от этого вкусного проекта. Если кто-то из вас мог задумать просто попугать друга-конкурента, то люди за вашими спинами вполне возможно могли организовать и его устранение. Следовательно, любой из вас мог что-то знать об этом и врать в разговоре со мной. Вы-то оба живы, хотя на сегодняшний день и не очень здоровы, а вот…

Некоторые из вас говорили мне, что Азбелян сильно нервничал тогда у костра. Почему? Марек тогда приехал первым, мог развести огонь, устроить эту пиротехнику и пойти в затон, якобы на рыбалку. За костром он оставил приглядывать Вадима. Случайность? И сам Назар, оставшись в одиночестве, имел возможность что-то натворить там и элементарно спрятаться за кустами, когда ничего изменить и предотвратить было уже невозможно. Почему так внезапно не поехала тогда на реку твоя Людмила; придумала внезапную болезнь для твоей младшей и запретила ей говорить на эту тему с подружками? Или это ты, Вадим, отсоветовал им туда приезжать, а? Каждый из вас, в том числе и ты, Данила, мог обо всем этом догадываться и мстить. Потом именно отсюда, я думал, и пошло все остальное: и стрельба в Вадика, и такой симпатичный автомобильный наезд на нашего малыша… И дальнейшее изобильное вранье с вашей стороны.

Не скальтесь на меня теперь так злобно и не готовьте в отместку ваше холодное оружие. Сам понимаю, что уж очень противные мысли мне приходилось мыслить в эти тревожные дни.

Оглянувшись на Марека — тот пошевелился во сне и нежно обнял ногу Виталика, капитан Глеб Никитин снова повернулся к столу:

— Как ни прискорбно такое говорить, но стрелять в Назара могла и Галина. Имела возможность сделать это сама, время у нее было, но, скорее всего, если бы она решилась на такое, то попросила бы об этом своих старых проверенных друзей. Она к тебе раньше насчет постельки не подкатывалась?..

Не сразу поняв, что речь идет о нем, Назар поднял голову.

— Ну допустим…

— Допустил уже. Галина считала и до сих пор считает, что большие деньги от этих идиотских рыболовных участков почти у нее в кармане. Или в кармане ее мужа. Тот, кто удумывал покушаться на эти будущие доходы, становился ее личным врагом. То есть ты, Назар. Тем более что этим врагом был некий замечательный мужчина, который никак не хотел становиться ее очень личным другом. Таким образом Галина могла додуматься убрать тебя, Вадик, с перспективной финансовой дороги своего муженька.

Из-за этих же самых «богатств» она могла бы и Марека… Машиной. Тут схема ясная, Герман прав.

Никого не спрашивая, Данилов разлил всем по полной. Себе пододвинул недопитую рюмку Марека:

— Без пол-литра никак. Ты уж извини, Глеб, за весь этот навоз, что у нас тут накопился.

Хрустнув зубами по холодному стеклу, капитан Глеб одним глотком, не разбирая вкуса, проглотил налитое. То, как после этого он посмотрел на собеседников, заставило их не очень-то и обращать внимание на закуски.

— Чтобы закончить с моими размышлениями о выстреле…

По причине всей этой чехарды со взрывом мог Марек стрелять в Назара? Для того чтобы отомстить или напугать? Мог и имел для этого роскошную возможность. А могли его москвичи таким образом завершать недоделанное тогда у костра? Вполне.

Представьте себе, какой вздор переполнял меня все это время.

Днем я болтал с каждым из вас, с Галиной, Людмилой, Жанной, а вечером пытался хотя бы часть услышанного, самое противное, выбросить из своей головы. Не получалось.

Вадим, а Людмиле твои фокусы тоже ведь могли надоесть? До смерти, а? До твоей смерти. Могла она взять ваше семейное ружьишко да и пальнуть внезапно в своего развеселого супруга? Могла. Чтобы после этого какое-то время честно проплакаться и потом спокойно воспитывать дочерей, оставаясь примерной вдовой и до самой пенсии трудолюбивым членом коллектива.

И до Жанны могли дойти слухи, что тот взрыв, который погубил ее дочку, готовил якобы господин Назаров, или его друзья, неважно, в каких корыстных целях и с какими тупыми намерениями.

— Сиди уж и ты. Зубами скрежетать будешь позже. Я говорю то, что мне пришлось передумать и забыть. Бледнеть и нервничать-то и я умею.

Капитан Глеб холодно покосился на Вадима, который действительно сильно побледнел, неудобно опираясь на забинтованную руку и плечо.

— Мог ли я предполагать, что и Жанна дойдет до такого, что решится убрать убийцу своей любимой Маришки? После этих страшных сороковин могло что-нибудь случиться у нее с рассудком? Могла она где-нибудь раздобыть ружье, если уж так разом надумала развязаться со всем этим кошмаром? Ну, коллеги, смелее! Отвечайте! Можно не вслух.

А ты, уважаемый бизнесмен Данилов, если бы совершенно точно узнал, что твою дочку, пусть и приемную, по глупости погубил кто-то из твоих знакомых, ты ни разу не соблазнился бы размазать гаденыша машиной по забору?!

— Я имел право так думать, а вы — возможность так действовать. Но вы для меня особенные. Думать обо всем этом дерьме я мог, а утверждать и убеждаться в этом страшно не хотел и сейчас не хочу!

Поэтому-то я расспрашивал вас обо всем на свете. Из-за этого приставал к каждому с глупыми вопросами и с наглядными примерами из своей личной жизни. Да и тогда, на сорок-то дней, Гера, я там у вас дома, каюсь, провокацию устроил.

— Чего ты гонишь? Нормально посидели. Или это ты тогда Жанку-то копейкой-то в пироге напугал?

— Нет, и не думай даже! Тут другое дело. Чтобы вас всех пошевелить или тех, других, кто вокруг этой истории вьется, я и решил тогда громко-прегромко поделиться с Виталиком на кухне своими соображениями о том, что, мол, этот взрыв неслучайный, что темные люди его удумали и осуществили. Наш разговор с Панасом на эту тему подслушали. Кто — не знаю. После этого все и понеслось.

— Глеб, ты же ведь и взаправду тогда так думал? Ну ты же еще говорил мне, что… — искренние бровки Виталика поднялись на небывалую высоту. — Ты же это…

Решение в последний раз обидеть неразумного друга Глеб Никитин принял мгновенно:

— Не пей, Виталя, из всякого паршивого копытца! Да еще так часто и помногу. И будешь различать, когда тебя обманывают или используют в своих целях. Я ж тебя разыграл тогда, на кухне-то, ты что, не понял?! Мне нужен был не очень понятливый собеседник, который бы в ответ на мои бредни громко орал, возражая, и привлекал бы внимание подслушивающих старушек. Вот ты и пригодился. Извини, ежели что не так…

Сейчас-то, видишь, все прояснилось, а тогда это была такая тонкая игра, своего рода тактическая уловка! Ну не мог же я тебе всего честно тогда сказать, сам пойми, дружище!

Капитан Глеб тяжело, но все равно вдохновенно врал, с болью в сердце наблюдая, как Виталик молча темнеет лицом и как все ниже и ниже опускается над тарелками его голова.

— …Я и говорю, тогда-то ведь многое было непонятно, а сейчас все прояснилось — сейчас можно и правду. С выстрелом дело ясное, старые обиды несчастного инженерного алкаша на Назара, милиция доведет свои допросы до конца, суд и все прочее — это их дела, точно. Страшному покушению на Марека Азбеля тоже внезапно нашлось объяснение — хитрый еврейский мальчик умудрился сам себе колесом по физиономии наездить, вот молодец-то какой!

— А Серый?..

Глядя на серьезное лицо Вадима, Глеб немного притормозил.

— Думаю, что и с Серегой органы тоже в конце концов разберутся. Может, действительно бомжи к нему из-за денег пожаловали, подглядели, как Герман ему доллары вручал или сам Серега по пьянке похвастался дружкам, а потом спохватился и не стал им показывать, где спрятал свои заветные деньги…

В том, что он себя полностью контролирует, Глеб был уверен.

Мужики и не догадывались, как за эти годы он научился говорить, как он умеет убеждать, какое это искусство — нажимать в разговоре на второстепенное, чтобы сделать незаметным и скрыть важное, как на интонации взбурлить плавное течение беседы и на больших волнах изумления или волнения собеседников проскочить опасные рифы ненужной тайны или острые камни нежелательных вопросов. Он точно знал, что самое страшное было уже позади. Оставалось благополучно привести их общий корабль в тихую лагуну, солнечную и радостную.

— Так что со взрывом-то я погорячился… Понимаете, только приехал, первый день в городе и сразу же такая серьезная новость. Ну и вот, не удержался, начал странности разные во всем искать, причины разные придумывать. Виталик меня постоянно осаживал, а я его в сыскном-то азарте и не слушал. Каюсь…

— Ну, и что? Все твои фантазии насчет нас вроде как снимаются теперь?

— Конечно! — одним щедрым товарищеским движением капитан Глеб обнял по-над столом и спрашивающего Германа, и неподвижного Назара. — Я все уже прекрасно понял, нисколько теперь не сомневаюсь, что это был случайный снаряд, пролежавший в земле много-много лет! Как говорит Панас, далекое эхо войны!

Да я уже тысячу раз перемолол все эти свои сомнения, и так и этак все обмозговывал! И пришел к твердому выводу, что ни один из присутствующих, никто из вас, мои уважаемые кореша, ни ваши любезные родственники никаким образом не причастны к этому злосчастному взрыву. Я действительно погорячился. Милиция в этот раз грамотней меня сработала. Так что вот так… Не обижайтесь на приезжего придумщика особо-то…

Вадик же говорил, что мы тут все козлы. Я его полностью поддерживаю. Наливайте!

— А вы без меня тут не безобразничали? Тогда хорошо…

Плавно появившаяся над столом помятая мордочка Марека заставила всех улыбнуться.

Ничто другое не смогло бы так долгожданно разрядить обстановку. Мужики дружно грохнули смехом и зашевелились.

— Глянь, флагманский нарколог очнулся!

— Наливай, действительно, чего уж!..

— Заговорились мы тут, как на партсобрании!

Герман протянул над столом волосатую руку:

— А давайте поедем на нашу с Вадимом яхту! Покуролесим там на природе, а?

— Э-э, корешок, не забывай, что «Стюардесса» моя собственность!

— Зато я на ней сплю!

Мельком несколько раз взглянув на хмурого Виталика, капитан Глеб Никитин загадочно усмехнулся.

Воскресенье. После 20.00.

Мальчишник

Закусывали с внезапно жадным аппетитом, как счастливые лесорубы, перевыполнившие план на триста восемнадцать процентов. Продолжали посмеиваться, понемногу начали посматривать друг другу в глаза. Марек шумно требовал к столу прохладительных напитков.

Глеб был оживлен и приятен.

— А вы тоже все хороши! Стоило мне что-то брякнуть, не подумав, вы уже и перегрызлись! Как будто на поводках вас долго держали, пена изо рта у каждого шла, а я вот приехал и спустил вас всех в драку! Гавкали-то вы друг на друга в эти дни до хрипоты!

— Да ладно, Глеб, замнем для ясности! С кем не бывает, не парься, проехали! Мы теперь тут сами все внутри себя организуем, перетрем помалу, не сомневайся.

— Слова не мальчика! Тогда мне пора. Поеду.

Молчавший Вадим словно встряхнулся от неожиданных слов Глеба.

— Куда это ты? Время-то детское, успеешь еще.

Время вынужденных улыбок на сегодня уже миновало.

Глеб опять был собран и тверд.

— Людей неохота своими поздними визитами беспокоить. У вас-то возможность еще будет, а мне нужно обязательно сейчас заскочить к Серовым. Ненадолго. Поговорить хочу с Маргаритой, попрощаться по-человечески. Завтра с утра никак не успеваю.

Никто Глебу ничего не ответил.

— Марек, давай я и тебя заодно до дома подкину? По пути ведь, а?

— Только я тебя умоляю, Глеб! Не надо меня сейчас никуда подкидывать…

— С этим мы тоже решим, — допивая из кружки, Герман звучно прополоскал рот компотом. — Я Азбеляна попозже домой сам довезу. Не волнуйся, все равно мне мотор вызывать. Ты едь, а мы тут еще немного между собой побазарим. В свете последних событий.

— Договорились. Виталь, ты мне откроешь?

Панасенко невнимательно угукнул в сторону друга.

Уже стоя в проеме двери и словно что-то важное вспомнив, капитан Глеб снова шагнул в кухню:

— Если я вас всех правильно расслышал, ни у кого к Серому претензий по деньгам нет?

— Глеб, ты же умный мужик, а такие гнилые темы! Дерьмо вопрос, все решено, мы же понятливые!

— Эй ты, особо понятливый, выскочи-ка сюда на секунду, — Глеб пальцем поманил Данилова в прихожую.

— Слушай, Жанка твоя никуда от тебя не уедет. Я уверен. Ты ее только сейчас поддержи, остынь от своего тупого бизнеса, а то ведь потеряешь… Все, не тарахти тут лишнего. Топай давай к мужикам.

Крохотное коридорное пространство без Данилова стало вполне нормальной жилплощадью.

По-свойски приобняв сзади за плечи копошившегося у замка Виталика, капитан Глеб развернул его к себе.

— Чего тебе? — Виталик нехотя поднял голову.

Лампочка в коридоре была хорошая, сотка, новая.

Ему было бы очень больно увидеть извиняющиеся или лживые глаза Глеба, но Виталик все-таки пересилил себя, взглянул, и сразу же охнул.

Веселые, бесшабашные, васильковые.

Только вот что-то холодное еще поблескивало в них… Не понять.

Капитан Глеб наклонился к уху Панаса:

— Ты с утра не завтракай без меня, договорились? Я заскочу к тебе на полчасика.

Он никого не встретил ни на булыжной подъездной дороге, ни на череде темных асфальтовых тропок. Пахло теплым дневным дождем и еще какими-то густыми цветами. Розовое здание тихо дремало в тени высоких берез, в сумраке медленного пространства слабо мерцали два желтых окна, открытая дверь над каменным крыльцом тоже нерешительно блестела каким-то особенным внутренним светом.

Ни одного голоса.

Глеб Никитин поднялся по ступеням и вошел в церковь.

Прямо за дверью невысокая, пожилая, как показалось Глебу на первый взгляд, женщина подметала пол.

Он осторожно остановился, чтобы невзначай не испугать ее и тихонько кашлянул.

Поправив глухой платок на голове, худенькая женщина спокойно взглянула на вошедшего. Не выпуская из рук веника и жестяного совка, спросила:

— Вы что-то хотели?

— Да. Я знаю, что здесь можно поставить свечки за упокой, так ведь?

— Правильно. А за кого вы хотите ставить? Имена-то, говорю, какие у вас?

— Мария и Сергей.

— Проходите.

Уборщица прислонила свои принадлежности к краю конторки, заглянула за нее, наклонилась к каким-то ящичкам, подала Глебу две тоненькие, почти невесомые свечечки. На пороге внутренних дверей перекрестилась и привычно опустила голову.

— Вот здесь, так. Зажечь можно от других, а ставить лучше вот так.

И сразу же незаметно отошла за спину Глеба. Через некоторое время от входа послышались слабые ведерные звуки и тихие размеренные шлепки мокрой тряпки.

…Не выходя на крыльцо, Глеб остановился.

Огляделся.

Темные стены, календари, рукописные объявления. Плоскость конторки была заставлена церковными книгами, крохотными иконками и бумажными цветами. Большая латунная кружка блестела какими-то сложными узорами, заклеенными бумажкой с прямым компьютерным текстом. «На устройство и благоденствие приходского кладбища». Маленький прозрачный пакетик с вареными яйцами, карамельками и печеньем стоял на конторке рядом со старенькой хозяйственной сумкой.

Глубоко засунув руку во внутренний карман куртки и пошарив там, капитан Глеб высыпал на ладонь изогнутые, обожженные и перекрученные медяшки. Внимательно посмотрел на них, качнул в ладони, перекинул костровые деньги из руки в руку.

«Этим самое место на кладбище.»

Подошел к конторке и тщательно, одну за одной, опустил монетки в кружку.

Быстро, почти бегом, Глеб вышел на крыльцо, жадно вдохнул свободного живого воздуха. Почти сразу же вернулся.

— Это вам. У меня есть личная просьба.

Женщина удивленно взглянула на пачку протянутых ей денег и в изумлении прикрыла рот краем платка.

Перевела взгляд на Глеба:

— Это же очень много.

Чтобы успокоить ее и правильно все объяснить, Глеб взял уборщицу за руку. И пошатнулся.

…Его руки держали горячую и сильную, все еще молодую ладонь.

Глаза женщины внезапно сверкнули, она молча красиво поклонилась Глебу:

— Прошу вас, поправьте тот памятник, на аллее, черный, «Младенец Лизанька». Хорошо?

УЖАС

Как приятно идти по солнечной улице, не спеша, не ожидая ничего плохого… Праздничные люди вокруг улыбаются, знакомые здороваются, дети грызут большие румяные яблоки, женщины шуршат воздушными одеждами…

Что-то заставляет меня тревожно обернуться…

Из первомайской толпы вдруг высовывается низкое страшное лицо, плюет на мою чистую белую одежду, громко выкрикивает очень грубые, ужасные слова и скалит при этом кривые грязные зубы.

…Скорее уйти, убежать, скрыться! Как же это?! Ведь все было уже позади, ведь мне обещали… Вот большая подворотня, дом номер двадцать семь, там нет участливых, переполненных своей радостью людей… Без них не так стыдно, нужно подождать, в одиночестве… без людей, никого рядом мне не надо… все пройдет. Там, в кирпичной купеческой стене лежат маленькие золотые деньги. Да-да, точно!.. Ведь все вокруг говорят, что именно в этом доме лежит много золота, найти его может только удачливый и хороший человек…

Кирпич сам крошится по краям и выпадает под ноги…

Из темной дыры сквозь истлевшую серую тряпку все быстрей и быстрей сыплются на землю небольшие желтые монетки… Их много, становится все больше, так тяжело держать… уже подгибаются ноги… Куда спрятать? Как, чтобы никто из людей не знал… Ведь обманут или будут завидовать… Нет-нет, что вы! Не выброшу, ни за что!.. Рядом раздается тоненький детский плач, нужно помочь, обязательно помочь! Спасти!.. Как? В руках золото, много золота… а как? Ведь плачет… рядом плачет… Выбросить? Спасти?..

Понедельник. 08.00.

Прощание

— Проходи. Ты чего это удумал, с утра-то пораньше? Вчера не наговорился?

Капитан Глеб хотел было громко и убедительно ответить, но спохватился, приложил палец к губам.

— Не волнуйся, Антонина уже ушла. Она по понедельникам в утреннюю смену.

— Ну, тогда держись…

Глеб обнял и закружил по коридорчику Виталика, обтирая его спиной близкие обойные стены.

— Получилось, Панса! Все получилось!

— Оставь ты меня, сумасшедший! Чего еще у тебя там получилось-то?

— Не там, а здесь! И не у меня, а у нас! Мы чемпионы, Виталь!

— Да не ори ты так. У нас пенсионеры за стенкой живут. Они же поздно просыпаются.

— Хорошо. Чай у тебя есть? Горячий, сладкий… И пирожки, а?

— Пирожками его с утра еще тут потчуй… — по Виталику было видно, что ворчать он будет от силы две, максимум три минуты.

— Садимся.

Капитан Глеб первым плюхнулся на привычный диванчик.

Сцепив ладони за головой, он дерзко и загадочно уставился на присевшего рядом Виталика:

— Ну, ты что, так ничего и не понял?!

— Чего это не понял-то… Все прекрасно понял. Вчера они тут всей гурьбой до поздней ночи миловались друг с другом. Когда у меня спиртное закончилось, так в обнимку и уехали. Одну машину на всех вызвали. До хрипоты спорили, кто из них за такси платить будет. Один орет: «Я, я!», другой — «Ни фига, я банкую!» Марек еще тут под ногами у всех мешался, все нудел, что он виноват, что деньги с него причитаются. Вот. Правильно я понял?

— Конечно! Ты просто супер!

— А ты меня так вчера нехорошо…

Предельно отмобилизованный и еще со вчерашнего вечера готовый к подобным упрекам, Глеб Никитин смешно сполз с диванчика на пол и встал перед Виталиком на колени:

— Не вели казнить, вели миловать!

Панас радостно, уже больше не в силах сдерживаться и заботиться о сне престарелых соседей, загоготал:

— Да ну тебя, Глебка! Опять ты за свое!

Не поднимаясь с колен и строго, исподлобья, поглядывая на Виталика, Глеб требовал ответа:

— Прощаешь? Скажи, прощаешь?

Виталик соскочил с дивана и очень похоже встал на колени напротив:

— Тогда и я так же!

— Это не дело. Мы становимся похожими на вежливых японцев. Лучше тащи пирожки. И чай. Обязательно сладкий!

Усаживаясь на свое любимое место среди лебединых подушек и одновременно отряхивая брюки, Глеб задумчиво посмотрел на Виталика:

— А ты ведь сегодня мало спал, дружище…

Виталик отмахнулся от него, не отвлекаясь от плиты.

— Говорю же, наши гаврики почти до часу ночи тут колобродили. Тебя через раз вспоминали. Я ведь, честно скажу, боялся, что ты уедешь, а у нас все так и останется. Думал ведь, что ты волну-то поднять поднял, про наши взаимоотношения, а кто дальше расхлебывать будет? Тебе с вареньем?

— Виталь, на твой взгляд, все получилось?

— Легче всем стало и мне тоже. Говорили-то под конец мы про разное, планы строили, как на рыбалку вместе выбраться, Марек в гости приглашал к себе всех, семьями. Сегодня он за какими-то лекарствами для Назара в Москву поедет. Галине, чувствую, недолго осталось королевствовать-то. А может, и нет… Не знаю. Как они сами решат.

— У тебя-то Серый деньги брал?

Панас поджал губы:

— Ты же говоришь, что все, проехали, а сам… Ну дал я ему тыщу. В апреле, с получки. На улице около Дома культуры его встретил. Жалко было очень, вот я и дал. Тыщу рублей. А чего тут такого стыдного-то?

— Ничего, не кипятись. С деньгами на похороны я уже все решил, так что ты особо-то не задумывайся над этим, ладно?

Виталик проникновенно тронул Глеба Никитина за руку:

— Может, это Жанка Серого-то… чтобы тот про нее и про Назара никому ничего не растрепал? Баба ведь там, на дачах-то, была, точно, и сковорода — по-бабски, ведь там и ножи еще, правда, ведь рядом были. А? Может же ведь?

— Виталик, все кончено! Не выдумывай ты ни про кого ничего больше!

— Все! Больше не буду!

Продолжая наблюдать, как Виталик возится у маленького столика с чайниками, сооружая густую заварку, Глеб по трехдневной привычке подошел к балконной двери:

— Послушай, ты поклясться можешь?

— Чего?

— Клянись своими дочками и женой, что никому и никогда даже и намекнешь на то, что я тебе сейчас скажу!

— Ну, Глеб, ты загнул, девчонками я еще клясться буду! А Антонина моя вообще этих споров да пари разных не одобряет…

Внимательный взгляд капитана Глеба не дал Виталику закончить решительную фразу.

— А чего ты хотел сказать-то мне, а?

— Обещаешь?

— Ну…

— Тогда я сам предупрежу тебя. Проболтаешься — не будет счастья твоим дочкам и я к тебе больше никогда не приеду!

— Боже мой, да что ты еще такого ужасного-то знаешь!

— Про Серого. Он ведь сам повесился.

Не закончив процедуры с заваркой, Виталик растерянно присел.

— Ну вот! Все темно опять как-то, непонятно. Ты же вчера говорил, что…

— Включи голову, Виталь! Пойми ты наконец, что это наш Серега устроил взрыв!

Глеб нагнулся к Виталику и начал говорить тише:

— Никто из наших, вообще никто, не должен об этом знать! Пусть остается все как есть — случайность, старая мина и прочее. Но ты-то должен знать, что со взрывом связан Серый!

— Значит, на поминках ты говорил об этом все-таки по-настоящему, а вчера нарочно меня придуривал, да?

— Ну я же извинился уже… Если хочешь, извини еще раз.

— Нет, подожди… Я чего-то никак не соображу.

Виталик сдвинул брови и прикусил губу.

— Значит, ты точно знаешь, что Серега подложил взрывчатку мужикам в костер? А зачем ему это?

— Да, ты прав. Давай-ка я буду по порядку.

— Обижать друзей нехорошо. Издеваться над неудачниками грешно вдвойне. Вспомни, вчера же об этом много говорили, сколько раз он унижался, выпрашивая немного денег у вас, у близких, как казалось ему, людей, а?! На операцию сыну! Даже у тебя, обыкновенного работяги, Серега просил денег! Да, вы ему давали! Но как! Ты-то, я уверен, по-человечески. А Марек? А Данилов? Назар на него вообще внимания не обращал, смотрел как на пустое место. Думаешь, Серега всей этой ерунды не замечал, не переживал по этому поводу?

И с работой у него, оказывается, ничего не получалось, с семьей проблемы постоянные копились. За дурацкие проекты хватался, а просто зарабатывать не хотел! Мыслитель!

Мужики его уже напрямую стали гнать от себя, Марек вот рванью назвал…

А ведь Серега так надеялся на всех нас! В конце концов и озлобился… А в таком состоянии можно чего угодно напридумывать, всех подряд в своих бедах обвинить.

Он же и пить от этого начал. Ты и сам прекрасно знаешь.

Перед взрывом Серега был пьяный. На трезвую голову он бы ни за что подобное свинство не устроил. Продолжал бы думать, как отомстить, ненавидел бы вас потихоньку, но не решился бы… Да еще и Данилов перед этим отшил его от пикника, запретил на реке вместе с ними показываться! Представь, получилась ситуация такая неловкая, вроде как неграм вход воспрещен… Вот я и думаю, что Серега решил попугать их, наказать, чтобы деньгами своими мелочными заткнулись.

Он точно ничего не высчитывал. Просто размышлял об этом раньше, а тут по пьяни случай подвернулся… Серый же знал, что Азбель, как всегда, первым едет на место, будет ставить донки и разжигать костер. Марек сам подтвердил свои планы накануне, когда приезжал к Сереге за червями. Он же и сказал, что с Назаром они там вместе будут, поговорить по делам хотели. Ну а Герман должен был следующим подъехать. Жены-то ваши всегда ведь позже прибывали, к шашлыкам… Серега думал, что вся конструкция до того хлопнет, до детей.

Виталик осторожно пододвинулся к Глебу:

— Слушай, а ты это… Может, тебе все кажется? Придумать-то что угодно можно, Глебка. Ты уж не обижайся на меня, пожалуйста.

— Панса, ты прав. Мои жизненные наблюдения не всегда бывали верными. Постараюсь оперировать фактами или логическими зарисовками. Поправляй, если что будет не так.

— Когда Серый начал активно пить? Не осенью же, когда жена с тещей окончательно выгнали его на огород! На Рождество-то он трезвей всех нас был, помнишь?! Как я выяснил, запил-то он круто после той неудачной сделки, зимой, в феврале-марте. А когда Серый совсем перестал показываться в городе? Из разговоров я понял, что месяц-полтора. То есть с начала мая…

Теперь о снаряде. Вы жгли костер на этом месте сто лет и ничего никогда не случалось. Если бы эта железяка оставался там с войны, то она давным-давно бы грохнула. Значит, ее положили недавно. А раз так аккуратно положили и припрятали — была цель.

Следуем дальше. Много денег в костре и около него. Это тоже есть факт, мсье Дюк. Кто и где мог единовременно взять килограмм разнокалиберной мелочи? Во-первых, тот, кто по роду деятельности имеет дело с мелкими деньгами. Автобусный кондуктор, продавец, или, например, кассир в институтской столовой…

Виталик ахнул и прикрыл рот ладошкой.

— … Людмила?!

— Был и такой вариант. Но быстро исчез. Во-вторых, столько монеток могло скопиться у того, кому мелочуга не очень нужна или кто привык к крупным деньгам. Например, у моряка. У бережливого моряка или у временно находящегося на мели. Медь он не выбрасывает, а хранит. На всякий случай. У какого человека могла возникнуть привычка держать старые, ненужные уже, копейки вне своего кошелька? У такого, который никогда кошелька и не имел. Допустим, ему это было неудобно. Сам знаю, что летом в узких курсантских брюках любой посторонний предмет выглядит просто неприлично. А без кошелька мелочь звенит в карманах, брюки противно обвисают… Бр-р! И в руках мы тоже никогда ничего не таскали. После увольнения всей ротой высыпали медные деньги в общую банку из-под кофе. Как сейчас помню — железная, желтая, кофе ленинградский, растворимый. Кто из нас был курсантом? Я, Марек и Серега. Кто был моряком? Я и Серега.

— Вот это ты зря. Откуда у него лишние деньги-то?

Совсем не желая противоречить своему проницательному другу, Панасенко все же решил кое в чем немного усомниться:

— Моря-то свои и барыши заграничные Серега напрочь уже и позабыл за эти годы. Он же в последнее время и десяти копейкам, по-моему, сильно радовался. Бутылки даже, говорили, сдавал…

Капитан Глеб не спорил о деталях. Нужно было правильно объяснить главное.

— Тебе, Виталя, такое чувство точно неведомо, а я вот как-то подловил себя на гадких движениях…

— Знаешь, в жизни почти любого взрослого и обеспеченного мужика иногда наступает момент, когда ему становится стыдно, нет, лучше сказать, неудобно пользоваться мелочью. И даже покупая простую копеечную зажигалку или, допустим, обыкновенные газеты, он старается достать из своего бумажника непременно крупную купюру. Хоть и мелочишка необходимая у него на кармане в тот момент имеется! Не с руки ему, такому приличному, отсчитывать перед всей улицей на прилавочную тарелочку громкие монеты! Увидят же! Услышат! Скажут же, что крохобор!

С этим явлением разумному человеку нужно бороться. И чем раньше он себя за этим занятием честно накроет, тем лучше. По двум причинам. Во-первых, приятный факт — раз мужик имеет возможность не считать копейки, то его благосостояние явно возросло. Это плюс. Второе, и не менее важное, — еще не поздно как-нибудь изощриться и дать самому себе пинок в сытый зад, а после этого заставить себя же насильно пользоваться мелкими медными деньгами. Хотя, несомненно, этим будут сильно изумлены некоторые знакомые продавщицы и юные девочки, случайно оказавшиеся за твоим плечом у газетного киоска.

Я внезапно тогда понял, что копейки — это ведь часть моего труда, приятель, как и крошки хлеба на моем обеденном столе. Некоторые могут позволить себе смахнуть эти ненужные крошки, да и надоедливую мелочугу в сторону, в мусор… Это их право, это их жизнь. Ну а если все-таки задуматься о том, что кому-то рядом в этот самый момент без этих крошек и крошечных копеек может быть очень и очень плохо…

Я думаю, что наш Серега сохранял еще какую-то гордость, считал, что еще немного, еще один шанс — и он выкарабкается, поднимется на волну, опять станет оттопыривать свой пиджак привычным когда-то бумажником. Стыдился своих мелких, пока еще, как он считал, денег…

Панасенко пожал плечами.

Капитан Глеб Никитин и не ждал от приятеля большего.

— Теперь снова о нашем случае. Мелочь в костре была именно в стеклянной кофейной банке. Если кто-то задумывал бы устроить в костре фейерверк из копеек, то вряд ли стал бы специально подбирать именно такую экзотическую тару. Деньги до того уже были в этой банке. И ее со всем содержимым просто положили в костер.

Кто из нас пьет кофе? Кто мог использовать пустую банку как копилку? У меня дома стоит такая же. Иногда я отношу ее старушке-продавщице в газетный киоск по соседству. В благодарность она всегда оставляет мне «Спорт-Экспресс».

Я трижды предлагал кофе Вадику и он трижды с отвращением отказывался. Я выяснил, что кофе с удовольствием пьет Данилов, но это же глупо… Ты тоже употребляешь этот напиток иногда, но подозревать тебя во взрыве было бы еще глупее. Марек, как я понял, от хорошего кофе никогда не отказывается. Особенно в гостях.

И Серый очень любил кофе. Тратил на него, насколько я понимаю, свои последние небольшие деньги.

Думаешь, зря тогда Жанка на сороковинах так внезапно закричала: «Убью дурака!..» Нет.

Когда с пирогом этим злосчастным, с копейкой-то запеченной, все так получилось, она и вспомнила, где видела раньше кофейную банку с мелочью-то! Воспоминание резкое было, стрессовое, связанное с Назаром, вот она на него тогда и вызверилась. А видела Жанка эту банку на подоконнике, когда они с Назаром зимой на даче у Серова были! Именно там, на веранде, когда готовила мужикам перекусить, она и заметила мельком стеклянную банку с деньгами! Подумала на Назара, на его разборки с Мареком.

Кто ей Серый-то… Так, эпизод. Там у него сейчас другая копилка стоит, такая же, он ее и не подумал прятать. Кстати, помада на стакане в домике осталась от Жанки. Серый накануне ее водкой отпаивал, когда она за своими вещами к нему заскакивала.

Невнимательно наливая по чашкам почти остывший чай, Виталик спросил.

— А почему же милиция не нашла монеты в костре?

— Потому что они копались именно в костре, в самом пепле. А почти все монеты взрывом вынесло в сторону, в дальний песчаный бугор и в деревья. Кто там у вас так хорошо кострище-то кирпичами укреплял?

— Серый…

— Ну вот. С вечера он приехал на берег и подложил снаряд. Из-за того что был страшно пьян, банку с монетами поверх снаряда положил криво и неглубоко, хоть и присыпал песком. От первого же огня пластмассовая крышка расплавилась и мелочь просыпалась вниз.

Вот и получается, что он сам одновременно мужиков и гробил спьяна, сам же своей любовью к аккуратному кострищу и спасал. Всю эту дребедень из костра по желобу между кирпичами и вынесло…

— Видать, не всю…

— Теперь про узел. Про тот, которым веревка у Сереги на шее была затянута. Марек все твердил: «Бабский, бабский!» Это он со слов свояка-милиционера, как попугай, нам про это спешил докладывать! А я уверен, что там был просто непривычный для обыкновенных людей узел, не бантик, не ботиночный, а вроде как путаный, с выкрутасами! Решили, что женщина его впопыхах вязала, накрутила кое-как… Если бы Марек сам видел ту петлю, то сразу же понял бы, что это морской узел! Испанская удавка или что-то похожее на нее. Мы все в мореходке от таких узлов по молодости в восторге были. Серега, думаю, тоже. На прощание ему та наука и пригодилась…

— Стой, стой, Глебка! Погоди-ка…

Возбужденный неожиданным погружением в тайну, Виталик подпрыгнул и чуть было не поднял, как первоклассник, руку выше плеча, напрашиваясь на правильный ответ.

— Теперь я! Знаю! А снаряд он на своем огороде выкопал! Вот! У них же дача-то на целине, около свалки. Там же на полях после войны полигон был, мне батя про него много чего рассказывал!

— Разоблаченная тайна сто́ит меньше, чем лопнувший пузырь.

Остывший чай с утра шел тоже неплохо.

Капитан Глеб с жадностью, одним глотком, отпил почти половину чашки.

— И это может быть верным. Я в субботу, пока вокруг его домика бродил, в ведре с водой, на улице, под водостоком, хвостовик минометный увидел. Не стал ничего об этом Серого спрашивать, тревожить зря, но думаю, что на своем огороде он эти штуки мог находить, когда новые куски земли под картошку по весне осваивал. Но, скорее всего, Серега эти сюрпризы на реке, в обрывах для чего-то специально выкапывал, когда монеты старинные ходил искать. Вполне возможно, что он придумал продавать кому-то снаряды от безденежья.

— А чего ж он так долго терпел? Ну, не вешался-то?.. Если тебя послушать, то совесть-то его месяц с лишним мучила?

— И здесь совпадение. После трагедии он понял, что натворил, закрылся от всех в своей избушке, переживал. Боялся, что в милиции в конце концов все поймут и к нему с наручниками нагрянут! Наивно надеялся на что-то волшебное, ждал со дня на день, что ему как-то крупно повезет. Но ведь сам понимаешь, если долго ждать, когда придет жизнь, то всегда приходит смерть.

Больше месяца Серега был практически один на один со своими мыслями и с совестью. А тут в последние дни мы к нему всем списком по очереди стали наведываться!

Данила, который морду от него раньше кривил, и дочку которого он убил, сам внезапно пожаловал, денег для пацана дал! Потрясение, да еще какое!

Марек приехал, по-доброму с ним поговорил, тоже ни с того ни с сего помочь деньгами обещал…

Вроде все так неожиданно хорошо получалось, все не такими уж и гадами оказались, а он тут такое натворил, заварил всю эту сложность, которую уже никак никому не исправить. И еще, я уверен, Серега думал, что в невиновного Назара именно из-за той самой истории и стреляли.

Я его нервам тоже сильно добавил.

Виталик с тревогой, а капитан Глеб с печальным упрямством внимательно посмотрели друг другу в глаза.

— И был при этом прав! Но я же ведь предупредил его об опасности — это долг всякого порядочного человека.

Понимаешь, я нарочно надавил в разговоре на то, что вроде как все улики по организации взрыва указывают именно на Марека. Подробно, на пальцах, расписал Серому историю про серьезный денежный конфликт Марека с Назаром; про то, как Марек первым ковырялся в костре и потом поспешно убежал от него в сторону; про кофейную банку любимого азбелевского сорта; напомнил, как курсантами мы мелочь собирали, а Марек, мол, хоть и военный, но все равно такие же штаны носил. И про все остальное, так же, с нажимом.

Я и сейчас уверен, что Серега все понял и принял на свой счет. Он знал, что я могу в любое время про все это рассказать в милиции. И тогда возникли бы два варианта развития событий.

Первый. Если я ошибаюсь и официально обвиню Марека, то за того серьезно возьмется милиция, и будут огромные проблемы… А после такого душевного разговора с Мареком по деньгам Серега очень не хотел бы причинять тому какие-то неприятности.

Второй вариант. Если я блефую и не буду ни в чем обвинять Марека, то милиция в конце концов обязательно выйдет на него, на Серого, — это дело всего лишь времени — и тогда…

Тогда выхода у него нет. Позор, будет очень стыдно, да и деньги для сына, те, что Герман дал, и те, что Марек обещал, пропадут, они же наверняка заберут все обратно.

— И ты ему так все и сказал? Так может, Глебка, это он из-за твоего разговора в петлю-то?..

Взгляд капитана Глеба Никитина был темен нечеловеческой усталостью.

— Может. Уверен, что каждый из нас имеет то, что заслуживает, и отвечает за все то, что сделал. Я рад, если помог Серому успокоиться…

— Такой ценой!

— Но он же мне не поверил! Не поверил, что я смогу в чем-то ему помочь…

Вроде и утро было солнечным, да и саму кухоньку ранний завтрак уже согрел достаточно, но Виталик поежился. Специально глянул на Глеба внимательней.

В далеких синих глазах опять было что-то незнакомое. Нет, точно не холод. Боль.

Бормоча чего-то невразумительное, Виталик выскочил в ванную.

Капитан Глеб Никитин опять встал у окна.

Через пару минут, поискав спички, он зажег газ и поставил почти полный чайник на плиту.

— Эй, переживатель, давай все-таки тащи сюда свои чудесные пирожки! Мне действительно пора.

Виталик немного помедлил, но появился на кухне уже с улыбкой.

— Пирожки с горячим чаем? С очень сладким?!

— Ладно тебе издеваться-то…

Глотая на этот раз действительно обжигающий чай, Глеб продолжил:

— Заканчиваю. Потерпи.

Еще вот что. Когда я вчера заехал к Серовым, Маргарита все причитала, говорила, что с Серегой-то это она так натворила. Призналась мне, как на духу, что была на даче у него в субботу поздно вечером, когда приезжала в очередной раз выяснять отношения. По ее словам, Серега обещал вроде как к воскресенью денег достать на операцию сыну, клятвенно божился, что деньги будут абсолютно точно, а сам в пятницу опять напился. Ей про него всегда кто-нибудь из соседей докладывает.

Маргарита говорит, что дожидалась, пока дождь закончится, чтобы стемнело получше, никого из знакомых по даче не хотела встретить, да и своих, зверо-совхозовских, тоже. Пришла на дачу, промокла вся, злая, говорит, что орать на него сразу, от порога, стала. Серега-то все больше молчал, глаза у него стеклянные, как Маргарита описывает, были… Чего-то про Азбеля он еще пытался ей сказать, все оправдывался… Она его не дослушала, махнула полстакана водки, которая у него на столе была приготовлена, чтобы ему не досталось, и сковородкой Серегу по башке по привычке-то и шарахнула.

Когда выскочила на улицу, помнит, что кричала еще ему, что он ничего не делает; что она выселит его с дачи, а дачу продаст — чтобы для сына деньги были; что видеть его вообще не хочет…

Еще Маргарита сказала, что она очень расстроилась, когда всех приличных людей, друзей-то их семейных, позвали на сороковины к Даниловым, а ее нет. Сказала еще, что он тряпка. И следы-то женские вокруг дачи остались ее, Маргариты…

Вот так. Мелькнула вроде бы у Сереги тогда надежда, а на самом-то деле ее и не было вовсе… В конце концов дружба-то ведь не значит, чтобы каждый день друг другу звонить или попросту рубли занимать до получки. Уверен, что это обыкновенное, простое желание узнавать друг о друге, что-то слышать и довольствоваться хотя бы тем, что друг здоров, и пускай еще здравствует…

От пирога Глеб Никитин как-то нечаянно отвлекся, задумался.

Вишневое варенье тонкой и густой струйкой попыталось сбежать с запеченного кусочка теста вниз.

— Имущество все целое там, в домике-то. На подоконнике два гривенника лежали, серебряных, царских. Скорее всего, Серый приготовился их чистить, до ума доводить, для продажи.

Главное-то вот что. Маргарита сама видела, как милиционеры нашли деньги под матрасом, триста долларов. Она не знает, что и думать, откуда у мужа такие деньги. Потом-то ей, впрочем, все равно доложат, что это даниловские. Вот так, дружище.

Панас помолчал.

— Зачем мне-то про все это рассказываешь? Знал бы сейчас об этой тайне только ты один, молчал бы и все, никаких заклинаний от меня бы и не потребовалось. А?

— Эта история, Виталик, еще долго будет аукаться всем нам. Одно, другое будут вспоминать, что-то забудут, что-то переврут, не так объяснят при случае. Какая-нибудь гадость еще обязательно всплывет между нашими-то. Меня рядом не будет, а вот ты…

Чтобы можно было кое-кого подправить при разговоре, не раскрывая, естественно, всех подробностей; чтобы ты сам смог не допустить еще такого же безобразия. Вот зачем я и связывал тебя, верный мой Панса, этой страшной клятвой. Надеюсь, ты понимаешь, что все это абсолютно серьезно.

— А то…

По радио начинали передавать новости.

Капитан Глеб пристукнул кулаком по столу:

— Ну, мне пора.

Виталик не очень-то и хотел вставать из-за стола.

— А ты, Глебка, в эти дни так трепался, что я тебя таким никогда и не видел! Честно, не ожидал от тебя!

— Нужно же было вас, затейников, хоть как-то разговорить. Язык у меня, в самом деле, от этих монологов сильно побаливает.

Не опуская на стол чашку, Панасенко наставил толстенький указательный палец на Глеба:

— Я скажу тебе, кто ты такой, если ты этого еще не знаешь! Ты обманщик! Как тебе не стыдно так дурачить людей?

— Сначала было стыдно, а потом привык, — ответ капитана Глеба был искренен и честен.

— Удивляюсь, как это мы все тебе вчера поверили!

— А я будто не удивляюсь! — славно усмехнулся Виталику Глеб. — Я ведь и сам себе почти поверил.

— Ты билеты на самолет уже взял? Свободно сейчас с ними? А то ведь трудности обычно бывают к лету-то…

— У меня карточка «Аэрофлота». Серебряная. Выдали, как заслуженному пассажиру.

— И чего? Выгодно хоть? Большие преимущества имеешь?

— С билетами проблем теперь нет. Ну, еще, наверно, когда лютые холода случатся, то пустят меня в зал для больших людей погреться или чемодан мой случайно на аэроплане бесплатно куда-нибудь довезут…

Виталик расслабленно вздохнул:

— Покушай, покушай, тебе в дорогу-то нужно подкрепиться. Ты ведь, небось, избаловался там, в других странах, с едой-то? Рестораны разные, жульены, артишоки, а? Каплунов пробовал?

— Успокойся, обжора. Как говорил когда-то наш корабельный кок, у меня аппетит, как у соловецкой чайки. Я ем все, всегда и сколько мне надо. Пробовать в жизни приходилось многое, но кушанья, равного твоей картошечке с грибками, я на свете еще не встречал.

— А с Жанкой что теперь будет? Она ведь такая…

— Такие женщины, Виталь, или губят мужиков, или, наоборот, подталкивают их к жизни, заставляют жить стремительней. Думаю, что все у нее будет хорошо. Я этого очень хочу. И вообще, многое в жизни можно предусмотреть, если вовремя включить голову.

— Ну это ты загнул!

— Ничего сложного, без особых фокусов, — Глеб с удовольствием уже рассуждал, запивая пирог ароматным чаем. — Вот ты, например, когда в заводской столовке выбираешь еду, часто ли задумываешься о том, как будешь выглядеть, поедая суп с курицей или взяв на второе тушеные свиные ребрышки? Не спорю, вкусно! На раздаче они такие аппетитные!.. Но, усевшись уже с вожделением за столик, ты вдруг внезапно понимаешь, что кушать эту еду без ножа невозможно, с ножом — катастрофически трудно… И руки вдобавок помыть после расправы с жирным мясом негде. Если бы ты был немного предусмотрительней при чтении меню, самую малость подумал бы о том, что тебя ждет всего лишь через несколько минут… И если тебе очень не хотелось бы выглядеть неряшливым клоуном — ты взял бы удобный гуляш. Всего и делов-то.

Виталик ухмыльнулся незаметно, но хитро.

«Со временем жизнь выбьет из него эту дурь. В конце концов он поймет, что невозможно же весь свой век носиться по свету, имея при себе лишь светлую голову да кучу прочитанных еще в детстве приключенческих книжек…»

— Глебка, а ты что, действительно такой? Всегда думаешь, ничего не боишься, ни у кого ничего не просишь?

— Ого как! За что так сложно-то, Виталь? Впрочем, попробую ответить… Не просить? Думаю, что это у меня уже получается… Не бояться? Всякое бывает, особенно когда дело касается тех, кто мне дорог. Не верить? Вряд ли.

Они вместе прислушались к прогнозу погоды.

— Послушай, философ Панасенко, ты все так на своем ДОКе и трудишься? Менять профессию не думаешь?

— Да ну, ты что! У нас сейчас платят нормально, соцпакет полный, соблюдают все как надо, профсоюзы заводские опять хотят ввести, с коллективным договором наш директор постоянно в Москву носится. Так что все вроде путем. А чего ты меня про работу-то спросил? К себе хочешь взять? Личным поваром?

Теперь уже полной грудью захохотал Глеб:

— Слушай, а это идея! Как только самолет собственный приобрету, так сразу же тебя шеф-поваром на него и оформлю! Картошку в небесах жарить.

Нет, тут другое. Ты работягой-то сколько зарабатываешь?

— Моей Антонине на хозяйство хватает.

— А дочек думаешь замуж выдавать да и за родителями тебе ведь скоро придется ухаживать, больницы разные им понадобятся, лекарства… Ты про это думал?

— Ну, вроде мы с ней пока справляемся…

— Пока. Я помню, твой отец в леспромхозе когда-то работал, правильно?

— Да, с главного технолога на пенсию-то уходил. Ветераном был, орден Трудового Красного Знамени он еще при Брежневе получал. Сейчас там дядька мой директором. Это-то тебе еще зачем?

— Надо. И не мне, а тебе. Переговори с дядькой, уточни его координаты, объясни ему, кто я такой. Есть хорошая мысль небольшой бизнес здесь организовать. Я уже с итальянцами предварительно переговорил, они как раз такую площадку ищут. Деньги для дела будут.

— Не пугай меня так, Глебка! Делать-то чего нужно будет? Я же ничего в бизнесе-то не понимаю!

— Ничего в нем понимать и не надо. Ты сколько на своем любимом деревообрабатывающем комбинате отпахал? Лет пятнадцать, небось? Кто лучше тебя технологическое оборудование там знает? Никто? Ты же все станки пять раз за это время своими руками перебрал! Так ведь? Так! Твой дядька здесь лесом заведует. Замечательно! Изнеженные миланские предприниматели будут только рады таким партнерам. Им нужен в России завод по производству древесных гранул. Я сейчас этим, по их просьбе, как раз и занимаюсь. Почему бы не сделать такой заводик в нашем прелестном городке?! Виталий Панасенко — технический директор! Звучит? Не отнекивайся, не скромничай. Тем более что я уже все решил. Сейчас не время трепаться, все подробности потом, не забудь дядьку предупредить. Переговорю с ним, а осенью с итальянцами обязательно буду здесь. Чао, бамбино!

— Налей-ка нам, приятель, еще по стаканчику твоего бургундского, хлопнем не спеша, да и пора мне двигаться, матушка заждалась, грибки маринованные уже мне с собой в дорогу упаковала…

— Ой, прости, Глебка! А я-то забыл совсем, запамятовал тебе в дорожку-то гостинца приготовить, вот, возьми, возьми рыжиков баночку, самый засол. Бери, бери, пожалуйста!

— Слушай, мой толстый и внимательный друг, оставляй-ка свои славные угощения до следующей нашей встречи. Гарантия тебе будет самая надежная, что проголодаюсь я месяца через три-четыре, вспомню твою стряпню и рвану быстренько в гости. А то ведь через год прилечу, не раньше, скучать ведь будешь?

Кстати, вспомнил еще… Вчера Маргарита подарила мне на память о своем Сереге сервиз. Говорит, что мать из Песочного ей привезла, прямо с фабрики. Фаянсовый кувшин для вина и стопки в наборе. Кувшинчик очень интересный — птица Сирин. Красивая такая дама с роскошными крыльями. Странно, но именно Маргарита оказалась единственной из женщин, кто хоть таким образом попыталась окрылить меня здесь в этот раз…

— Ничего себе! — Виталик всплеснул руками. — Если мать ей привезла, тогда это самый настоящий фарфор! Отчим-то Риткин до пенсии на фабрике был самым главным художником, у них дома по шкафам всегда та-акие вещи стояли, закачаешься! Ты что, не заметил, сколько у них всего такого в серванте-то напихано?

— Да времени не было, по сторонам и не смотрел особо, поговорили немного с ней, так.

— А чего это она так расщедрилась для тебя-то, сроду никому из наших-то ничего из дорогих вещей ведь не дарила?

…Сначала Маргарита сдержанно всхлипывала, когда увидела Глеба: «Серега-то мой все тебя нахваливал, ждал ведь он тебя всегда…»

А потом уж залилась в голос, заревела, когда он попросил у нее телефон и адрес врача, с которым она никак не могла договориться про операцию для сына. Когда посидели, все обсудили и он собрался уходить, Маргарита остановила его на минутку в прихожей, выскочила в спальню, вынесла оттуда кувшинчик, кланялась и причитала все время, пока завертывала стопочки по отдельности в старые газетные листы…

Панас немного закручинился:

— А ты ведь хотел отоспаться, за пескарями сходить.

— Не судьба.

В прихожей, пока капитан Глеб справлялся со своей обувью, Виталик продолжил нерешительно мяться, поправляя ногой узорчатый коврик.

— Слушай, Глебка, а зачем ты тогда, на сороковинах-то у Даниловых, просил меня уговорить именно мою Антонину, чтобы она спрашивала всех про кофейную банку с монетами? Ты ведь и без этого уже почти догадался?

— Чтобы она от души потрепалась со всеми нашими. Ее в городе все знают, она честная супруга, незаинтересованное лицо, другим людям с ней и полезной информацией поделиться не грех. Потом, она вроде сама могла чего-нибудь слышать, когда мы с тобой дела так громко обсуждали, что-то ты мог ей трепануть по ночному-то делу…

— Убить тебя мало.

— Лучше дай еще с собой один пирожок. С грибками, а? Не жалко?

Капитан Глеб Никитин усмехнулся:

— Ну, дружище, я улетаю, но твердо обещаю вернуться. Как всегда…

Понедельник. Утро.

Река

Река как следует еще не проснулась. Длинные тени верхних конструкций полосами накрывали мост, деля проезжее бетонное полотно на ровные солнечные куски.

Глеб остановил такси на середине моста и вышел к перилам. Начало яркого дня, сияющая глубина реки и радость…

Просто радость.

Он приедет сюда еще не один раз. Обязательно. Порыбачит, искупается с друзьями в своей помельчавшей детской речке… А может, и правду говорят, что нельзя безнаказанно входить в одну и ту же реку бесконечное множество раз?..

И со второй попытки Глеб улыбнулся так же безмятежно, его уверенные синие глаза прямо, без опаски, поймали щедрый небесный свет.

«Как там, в средневековье-то, мудрецы говорили? «Вот и его милость солнце встает с приветом над землей нашей. Смотреть на него надо почаще, когда есть возможность; и если когда-нибудь, мучимый сомнениями, ты не будешь знать, что делать, чтобы поступить как должно, спроси у него совета: в нем свет и тепло; будь сердцем чист, как оно светло, и будь добр, как оно тепло».

Сколько же времени тратили великие, чтобы сочинять для нас, своих неразумных потомков такие симпатичные цитаты!

Теплые чугунные перила еще хранили капли холодной ночной росы в мелких впадинках на своих тяжелых поверхностях.

Капитан Глеб Никитин был действительно рад — его ждали другие люди, иные заботы. Да и погода была действительно чудная — как раз для того, чтобы искать счастья!

— Наталья… — капитан Глеб усмехнулся, едва начав говорить по телефону, — …Павловна, уважаемая моя! Запиши, пожалуйста, номер, побеседуй с этим доктором, уговори его сделать все как надо… Да, да, это именно то, о чем я тебе вчера говорил. Да, буду скоро.

Вперед!

Кроме всех прочих приятных занятий, до конца месяца ему нужно было еще помочь давним знакомым пристроить в хорошие руки небольшую, но уж очень очаровательную старую крепость на берегу одного студеного моря!

Капитан Глеб Никитин последний раз посмотрел на копейку, лежащую на ладони, отряхнул с нее мелкие крошки и отпустил вниз.

Маленькая белая монетка долго кружилась в солнечных лучах, падая и превращаясь в сияющую звездочку, пока невесомо не коснулась блестящей речной воды.

— Мир вашему дому!

…А два дня назад, в этом же самом Городе, в темноте дождливого вечера никто из людей и не заметил, как покатилась по ровному асфальту маленькая, не звонкая, потертая и поцарапанная медная монетка, прокатилась совсем немного и упала вниз, в глубокую щель канализационного люка. Навсегда.

ИЗДАТЕЛЬСТВО «БУКМАСТЕР» ПРЕДСТАВЛЯЕТ НОВИНКИ КНИГ

Александр Вин

Игры для взрослых мальчиков

Современный остросюжетный роман

Возить иностранцев в Россию и развлекать их нашей военной экзотикой оказалось весьма прибыльным бизнесом.

В тот самый день, когда для участия в военной игре в Россию прибывает очередная туристическая группа, Глеб Никитин становится невольным свидетелем убийства старого боцмана.

Какие тайны скрывают окрестные леса, знакомые Глебу с детства? Почему его старые друзья говорят неправду? Потому что правда — шокирует. Нечто, спрятанное где-то рядом во время войны отступающими гитлеровцами, продолжает убивать, превращая друзей во врагов. К тому же у клада есть и наследники…

Александр Уралов

Первый день вечности

Современный остросюжетный роман

Пятничный вечер не предвещал телевизионщикам ничего нового. Как обычно, вечерняя передача в прямом эфире — и наконец-то заслуженные выходные! Но в этот раз для них приготовили «сюрприз». В самый разгар съемок в кадре откуда ни возьмись появляется солдат с оружием, а в динамиках громко и торжественно звучит: «Это захват!»

Их жизнь — на волоске, каждый шаг — под прицелом, все происходящее — в прямом эфире…

Александр Вин

Принцип крекера

Современный остросюжетный роман

Крепкая дружба Глеба Никитина и Валеры Ульянова завязалась еще во время службы на яхте «Балтика», однако их жизненные пути разошлись: Глеб остался в России, а его товарищ — на Антигуа. Однажды Глеб получает странное электронное письмо, из которого узнает немыслимые вещи: его, казалось бы, безобидный, надежный Валерка обвиняется в убийстве и объявлен в розыск. Глеб отправляется на Антигуа, чтобы доказать невиновность друга, и становится участником запутанного расследования…

А. Груздов

Е. Конышева

Капкан для света

Древние замки окутаны тайнами и мистическими историями. Они всегда привлекают и ученых, и туристов, и чудаков, желающих прикоснуться к магическим ритуалам, и охотников за кладами. Отличное место для тех, кто знает, как заработать.

Но не кроется ли за всей этой клоунадой нечто по-настоящему загадочное? Ведь в районе замка исчезают и появляются странные люди и разворачиваются драматические события, которые трудно объяснить местным криминалистам и приезжим шаманам.

Наталья Берзина

Окончательный диагноз

Современный остросюжетный роман

Нечасто, но порой жизнь совершает резкие повороты. Именно это случилось с Еленой. Каждая женщина мечтает о приключении хотя бы раз в жизни, но встреча с Олегом принесла ей столько всего и сразу, что в пору призадуматься. Нужно ли переживать такое обычной, в общем-то, женщине? Хотя если рядом надежный и сильный мужчина, для которого жизнь на грани не просто слова, вероятно, стоит попробовать.

Варвара Синицина

Журналюга

Современный женский роман

Скандальная журналистка получает очередное задание. В городе проходят выборы губернатора, и ей поручено освещать предвыборную кампанию генерал-майора авиации. С этого момента в ее жизни начинают происходить странные события.

В это время «смута» царит и на флоте. Кто за этим стоит? Кого не устроил журналистский «нюх» Варвары? Чего ей не стоило знать?

Шаг за шагом девушка приходит к разгадке запутанной истории, рискуя своей жизнью и жизнями близких.

Аркадий Груздов

Елена Конышева

Разведчик

Современный остросюжетный роман

Сотрудники Управления национальной стратегической безопасности России «Вектор-100» капитан Мартынов, Макс Веревкин и Маша Варченко продолжают поиски таинственного Грэхма «Ордена Ста» Круглова, чья цель — подчинить своему влиянию Россию. Они ничего не знают об объекте своих поисков, зато он знает о них все. Чем закончится эта игра на выживание?..

Варвара Синицына

Женский день в армии

Современный женский роман

На заснеженном поле городка Североморска найдено тело задушенной девушки. Варвара, прибывшая на место преступления с милиционером Максом Чавескулом, спустя некоторое время узнает и о его смерти.

На помощь ей, как всегда, спешат любимый Лелик — летчик морской авиации, подруга в погонах Наталья и любимый сын Вася. С мастерством и чувством юмора выпутываясь из опасных ситуаций, спасая близких людей, Синицына расследует дело государственного масштаба.

Анна Аленина

Солнце для отшельницы

Современный женский роман

Жизнь на круизном лайнере — фейерверк неожиданностей, приятных и неприятных знакомств. Кто-то страдает от назойливых ухажеров, кто-то жаждет приключений и получает их на свою голову. Здесь трудно разобраться, где маска, а где настоящее лицо, кто случайный попутчик, а кто — совсем не случайный. Но за всей этой мишурой таятся подлинные чувства и может пролиться настоящая кровь. А корабль продолжает путь…

Юлия Монакова

Любовь с московским акцентом

Современный женский роман

Почему провинциалы переезжают в Москву? Чаще всего в поисках лучшей доли. Кто-то стремится заработать побольше денег, кто-то хочет сделать карьеру, кто-то планирует удачно вступить в брак, кто-то мечтает прославиться, наконец. Мотивы у всех разные, но цель по большому счету одна. Главная же героиня — Людмила Малахова — приехала сюда за своей любовью. Причем любовью глупой, безнадежной и бесперспективной: во-первых, ее избранник — знаменитый телеведущий, а во-вторых, он давно и безнадежно женат…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Александр Вин
Сломанные куклы

ИЗДАТЕЛЬСТВО «БУКМАСТЕР» ПРЕДСТАВЛЯЕТ НОВИНКИ КНИГ