Люси Кристофер

Взаперти

Маме и Саймону, которые помогали мне, и пустыне, которая вдохновляла

Lucy Christopher

STOLEN

© 2009 Lucy Christopher

Russian language edition copyright © 2020 by Mann, Ivanov and Ferber.

All rights reserved.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Перевод на русский язык, издание на русском языке ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2020

* * *

Взаперти

Ты увидел меня раньше, чем я тебя. В аэропорту, в тот августовский день, у тебя был такой взгляд, будто ты чего-то ждал, и ждал уже давно. Никто и никогда прежде не смотрел на меня так внимательно. Это встревожило и, наверное, одновременно удивило. Льдисто-голубые глаза следили за мной так пристально, будто я могла их согреть. Знаешь, в них ведь немало силы, в этих глазах. Как и красоты.

Ты часто заморгал, встретившись со мной взглядом, и отвернулся, словно занервничал… словно тебе стало неловко, что ты секунду назад пялился на случайную девчонку в аэропорту. Но нет, совсем не случайную, правда? А сыграно было неплохо. Я купилась. Забавно: всегда считала, что голубым глазам можно верить. Думала, их обладатели как-то надежнее, что ли. Все хорошие парни как один голубоглазы. А темные глаза – это для злодеев… Мрачного Жнеца, Джокера, зомби. Сплошь тьма.

С родителями я поссорилась. Мама завелась из-за моего откровенного топика, папа просто не выспался, и его всё раздражало. Так что, когда я увидела тебя – решила: отличное выйдет развлечение. На это ты и рассчитывал, да? Ждал только, пока родители достанут меня, чтобы подкатить? До того как ты подошел, я уже знала, что ты за мной следишь. Я видела тебя раньше… где-то… не могла вспомнить.

Вроде я заметила тебя еще в Лондоне, ты постоянно мелькал где-нибудь поблизости. То в очереди на регистрацию, с этой твоей маленькой сумкой – ручной кладью. То в самолете. И вот теперь – здесь, в аэропорту Бангкока, ты сидел в кофейне, где я ждала заказ.

Пока кофе готовился, я возилась с деньгами. Я не оборачивалась, но знала: ты следишь за мной. Наверное, бредово прозвучит, но я просто чувствовала это, вот и всё. Волоски на затылке вставали дыбом всякий раз, когда ты моргал.

Придерживая стакан с кофе, кассир ждал, когда я отыщу деньги. На бейджике было написано «Кенни»; странно, что это мне запомнилось.

– Мы не принимаем британские монеты, – сказал Кенни, дождавшись, когда я отсчитаю нужную сумму. – Купюры у вас не найдется?

– В Лондоне потратила.

Кенни покачал головой и придвинул кофе к себе:

– Рядом с дьюти-фри есть банкомат.

Кто-то встал у меня за спиной, я обернулась.

– Давай я заплачу, – сказал ты. Голос звучал негромко и мягко, акцент был незнакомым. От твоей рубашки с короткими рукавами пахло эвкалиптом, на щеке виднелся шрамик. Ты смотрел так пристально, что я растерялась.

Купюру ты держал наготове. Иностранные деньги. Улыбался мне. Кажется, я тебя не поблагодарила. За это извини. Ты забрал у Кенни кофе. Стенки бумажного стаканчика немного смялись под твоими пальцами.

– Сахар? Один пакетик?

Я кивнула, смущенная тем, что ты рядом – говоришь со мной. Ну, ты понимаешь.

– Не беспокойся, я сам, – произнес ты и указал туда, где только что сидел. На столик между двумя искусственными пальмами, у окна.

Я мялась: идти или нет. Но ты легонько коснулся моей спины – даже сквозь ткань топика я почувствовала, какая рука горячая.

– Да ладно, всё норм, я не кусаюсь, – мягко произнес ты. – Других мест всё равно нет – если, конечно, не хочешь сесть вон там, с семейкой Аддамс.

Я оглянула пустые места по соседству с большим семейством. Двое младших детей ползали по столу, родители собачились возле них. Интересно, вот если бы я тогда села с ними? Мы, наверное, поболтали бы о детских каникулах и молочных коктейлях с клубникой. А потом я вернулась бы к родителям. Я снова посмотрела на тебя, улыбка обозначила морщинки вокруг губ. В густой голубизне твоих глаз таились секреты. Их хотелось разгадать.

– Я только что сбежала от своих родителей, – сказала я. – И к другим пока не рвусь.

– Ну и правильно. – Ты подмигнул. – Значит, один сахар.

Ты проводил меня до столика. Присутствие других пассажиров придало мне уверенности. До столика пришлось пройти десять шагов. Я проделала их как в тумане и села лицом к окну. Ты вернулся к стойке за кофе. Оглянувшись, я увидела, как ты ставишь стакан и снимаешь крышечку. Как высыпаешь сахар, наклонив голову, и как от этого движения волосы падают тебе на глаза. Ты улыбнулся, когда заметил, что я наблюдаю. Может, в этот момент всё и случилось?

Кажется, я сразу отвернулась и засмотрелась на самолеты, взлетавшие за стеклом. Один реактивный лайнер качнулся, оторвал задние шасси от земли и оставил хвост черного дыма. А в очередь за ним уже пристраивался следующий.

Ловкие у тебя, должно быть, руки, если ты справился так быстро. Интересно, прибегал ли ты к каким-нибудь отвлекающим маневрам, пытался ли скрыть свои действия от посетителей кафе – или всё равно никто не смотрел? Наверное, ты подсыпал в кофе какой-то порошок, совсем немного. Может, он даже выглядел как сахар. И на вкус был сладким.

Я снова обернулась, ты уже шел обратно, легко обходя пассажиров. Ни на одного из них ты даже не взглянул. Смотрел только на меня. Может, поэтому никто тебя не запомнил. Ты двигался как охотник, бесшумно скользя вдоль ряда вазонов с пластиковыми растениями.

Ты поставил на стол два стакана с кофе, один пододвинул ко мне, второй так и остался нетронутым. Взял чайную ложку и небрежно завертел ее в руках – обводил вокруг большого пальца и подхватывал, не давая упасть. Я пыталась разглядеть твое лицо. Ты был красив особой, мужественной красотой и оказался старше, чем я думала. Слишком взрослый, чтобы сидеть там со мной взаправду. Лет двадцать пять, а то и больше. Когда я видела тебя в очереди на регистрацию, мне показалось, что ты тощий и невысокий, как старшеклассники из моей школы, но вблизи, присмотревшись, я заметила, какие у тебя крепкие и загорелые руки и обветренная кожа. Загар был темным, как земля.

– Я Тай, – сообщил ты.

Потом стрельнул глазами по сторонам, снова посмотрел на меня и протянул руку. Теплые шершавые пальцы коснулись тыльной стороны моей ладони. Ты взялся за нее, задержал в руке, но так и не пожал. Ты поднял брови, и только тогда я сообразила, чего же ты ждешь.

– Джемма.

Ты кивнул, будто уже знал мое имя. Вправду ведь знал.

– Где твои родители?

– У гейта, ждут меня. – Вдруг мне стало тревожно, поэтому пришлось добавить: – Я обещала, что быстро вернусь – только сбегаю за кофе.

Уголок рта приподнялся, ты усмехнулся.

– Когда вылет?

– Примерно через час.

– А куда?

– Во Вьетнам.

Ты явно был под впечатлением. И я улыбнулась тебе – кажется, впервые.

– Мама вечно куда-нибудь ездит, – добавила я. – Она куратор в музее – это что-то вроде художника, только она не создает предметы искусства, а собирает по всему миру.

Не знаю, почему я сочла нужным объяснить. Наверное, просто по привычке, потому что в школе многие расспрашивали про ее работу.

– А твой отец?

– Он работает в городе – биржевой брокер.

– В офисном костюме, значит.

– Вроде того. По мне так скукотища – следить за чужими деньгами, а ему нравится.

Я заметила, что заболталась, и глотнула кофе, чтобы на время заткнуться. И, пока пила, следила, как тонкая струйка пота стекает по твоему лбу. Перегреться ты не мог: мы сидели прямо под кондиционером. Я обратила внимание на то, как нервно ты оглядывался по сторонам. Я думала, ты просто застенчив, поэтому дергаешься. И посчитала это милым. Но было еще что-то в тебе смутно знакомое, что я никак не могла вытащить из своей памяти.

– М-да… – пробормотал ты. – А сама чем хочешь заняться? Устроиться на работу, как отец? Путешествовать, как мама?

Я пожала плечами:

– Это им такое нравится. А я не знаю. Как-то ничего не греет.

– Нет… особого смысла во всем этом?

– Ага, наверное. То есть они же просто что-то собирают: папа – чужие деньги, мама – чужие картины. А что они сделали сами?

Я отвернулась. Не выношу разговоров о работе родителей. Весь перелет из Лондона мы только о ней и говорили: мама без умолку болтала о картинах, которые хотела купить во Вьетнаме. Как раз когда я меньше всего хотела это обсуждать.

Ты снова засмеялся, глядя на меня. Чайная ложка балансировала на твоем большом пальце. А я по-прежнему не могла решить, стоит ли мне быть здесь, рядом с тобой. Но, знаешь, странное дело: хотелось рассказать тебе обо всем. И я, наверное, так и сделала бы, если бы не перехватило дыхание. Сколько раз потом я мечтала, чтобы на этом все и закончилось – на твоей улыбке и моих нервах, сплетенных в тугой клубок.

Я огляделась по сторонам, проверяя, не ищут ли меня родители, хотя знала: не ищут. Им и вдвоем неплохо, возле выхода на посадку, за чтением журналов, которые они прихватили с собой, чтобы не заскучать. И потом, мама ни за что не отправилась бы искать меня – это выглядело бы как поражение в споре. Она всё еще злилась из-за топика. Но я почему-то озиралась по сторонам. Туча незнакомых лиц, особенно у прилавков с напитками. Люди, всюду люди. Скрежет и жужжание кофемашины. Визг малышей. Запах эвкалипта от клетчатой рубашки. Я отпила кофе.

– Что именно собирает твоя мама? – Негромкий голос снова завладел моим вниманием.

– В основном что-то оригинальное. Изображения зданий. Особые формы. Знаешь Ротко? Марка Ротко?

Ты нахмурился.

– Ну вот, в таком духе. По-моему, довольно претенциозно. И еще все эти бесконечные квадраты… – меня опять понесло.

Я сделала паузу и посмотрела на твою руку. Только тогда заметила, что она лежала поверх моей. Но с какой стати? Помню, подумала: «он что, клеится ко мне?» В школе никто так не делал. Под моим удивленным взглядом ты поспешно отдернул ее.

– Извини. – Ты огорченно пожал плечами, но в глазах почему-то горел огонек.

Я невольно улыбнулась в ответ и подбодрила:

– Наверное… переволновался.

Ты снова положил руку на стол, на этот раз рядом с моей, на расстоянии пары сантиметров. Стоило потянуться мизинцем, и я дотронулась бы до нее. Обручального кольца не было. Никаких других украшений тоже.

– Чем занимаешься? – решила наконец спросить я. – Ты, значит, уже не в школе?

Сказала и поморщилась: мы оба заметили, как по-дурацки это прозвучало. Ты ведь явно старше любого парня, с которым мне случалось болтать. У тебя мелкие морщинки вокруг глаз и рта и тело взрослого мужчины. Да и держишься ты гораздо увереннее неуклюжих мальчишек из моей школы.

Ты вздохнул и откинулся на спинку стула.

– Можно сказать, что и я занят творчеством, – сказал ты. – Только квадраты не рисую. Путешествую понемногу, работаю в саду… строю. И всё такое.

Я кивнула так, будто тебя поняла. И хотела спросить, что ты делаешь здесь, со мной… и не видела ли я тебя раньше. Хотела узнать, что тебя во мне заинтересовало. Ведь я же не дура, чтобы не заметить, насколько младше тебя. Но не спросила. Наверное, нервничала и ни в коем случае не хотела заставлять тебя изворачиваться. И чувствовала себя такой взрослой, сидя с симпатичным мужчиной в кафе и потягивая кофе, которым он меня угостил. Может, я вовсе и не выгляжу малолеткой, думала я. И хоть из косметики не пользуюсь ничем, кроме блеска для губ, всё равно кажусь старше своих лет. Ты посмотрел в окно, а я тем временем высвободила из-за уха прядь волос. И покусала губы, чтобы они налились кровью и стали ярче.

– Ни разу не бывал во Вьетнаме, – наконец произнес ты.

– Я тоже. В Америку бы лучше съездить.

– Правда? Ту самую, с огромными городами, толпами народу?..

И тут ты остановил взгляд на пряди волос, которая упала мне на лицо. Спустя мгновение ты протянул руку, чтобы заложить ее за ухо, как было прежде. Немного осекся.

– Извини, я… – пробормотал ты и слегка покраснел. И задел мой висок.

Я почувствовала, как шершавы подушечки твоих пальцев. От этого касания ухо вспыхнуло. Твои пальцы скользнули к моему подбородку. Ты придержал его, не сводя с меня глаз, словно изучал при искусственном свете лампы над моей головой. А ведь и вправду изучал… блестящими, как звезды, глазами. Ты почти поймал меня, пригвоздил к этому месту в аэропорту Бангкока, будто я не я, а нечто маленькое, живое, привлеченное светом. Мне даже казалось, что внутри меня трепещут крылья. Шершавые крылья мотылька. Ты легко поймал меня, притянул к себе, точно я уже попалась в сеть.

– А не хочешь в Австралию? – спросил ты.

У меня вырвался смешок – ты так серьезно это произнес. И сразу же отдернул руку.

– Конечно, – затаив дыхание, пожала плечами я. – Кому не хочется посмотреть мир?

Ты молча опустил глаза. Я повела головой, еще ощущая твое прикосновение. Мне хотелось, чтобы ты продолжал говорить.

– Ты австралиец?

Твой акцент меня озадачивал: ты говорил совсем не так, как актеры из «Соседей»[1]. Временами выговор звучал совсем по-британски. А иногда – так, будто ты родом из неведомой страны. Я ждала, но ты не отвечал. Я дотянулась до твоего плеча и тронула его.

– Тай? – Я словно попробовала твое имя на вкус и отметила, что мне нравится, как оно звучит. – Ну и как там, в Австралии?

Тогда ты улыбнулся, и лицо сразу стало другим. Оно озарилось, словно свет выливался изнутри.

– Узнаешь.

* * *

Тут-то всё и переменилось. Я замедлилась, а мир вокруг, наоборот, ускорился. Удивительно, на что способна крошечная щепотка порошка.

– Как себя чувствуешь?

Ты смотрел в упор. Я приоткрыла рот, желая ответить, что в порядке, но слова не получались связными. Выходила какая-то невнятная каша, язык отяжелел и стал настолько толстым, что я не могла им пошевелить. Помню, огни ламп превратились в размытые костры. Помню, как поток воздуха из кондиционера холодил мне руки. Как смешивались запахи кофе и эвкалипта. Ты крепко взял меня за руку. Схватил. Потащил прочь.

Должно быть, я, неуклюже поднимаясь на ноги, опрокинула стакан с кофе. Позднее я обнаружила у себя на ноге ожог – розовое пятно над левым коленом. Он до сих пор не прошел – немного сморщился, как слоновья кожа.

Ты заторопил меня. Я думала, мы идем к гейту, к родителям. Путь был длинным, гораздо длиннее, чем мне помнилось. Когда ты тащил меня по траволатору, казалось, будто мы летим. Разговаривая с какими-то людьми в форме, ты прижимал меня к себе так, будто я твоя подружка. И я кивала им и улыбалась. Потом ты повел меня вверх по каким-то лестницам. Сначала коленки отказывались сгибаться, и я захихикала. Потом словно превратились в зефир. Воздух ударил меня запахами цветов, сигарет и пива. Где-то рядом были другие люди – тихо говорили, смеялись, повизгивая, как мартышки. Ты протащил меня через какие-то кусты, завел за угол неизвестного здания. У меня в волосах застряла веточка. Видимо, где-то поблизости находилась помойка. До меня долетала вонь гниющих фруктов.

Ты снова притянул меня к себе, заставил запрокинуть голову и что-то сказал. Казался размытым, нечетким, словно плавал в испарениях из мусорных баков. Твои губы шевелились, как гусеницы. Я протянула руку и попыталась поймать их. Ты сжал мои пальцы. Прикосновение пронзило меня. Ты сказал еще что-то. Я кивнула. Какая-то часть меня всё поняла. И я начала раздеваться. Снимая джинсы, я прислонилась к тебе. Ты протянул мне новую одежду. Длинную юбку. Туфли на высоких каблуках. И отвернулся.

Видимо, я надела всё это. Не знаю как. Потом ты снял рубашку. И прежде чем надел другую, я коснулась твоей спины. Теплой и твердой, темно-коричневой, как древесная кора. Не знаю, о чем я думала и думала ли вообще, но помню, как мне было необходимо дотронуться до тебя. Помню, какой была кожа на ощупь. Странно помнить прикосновения лучше, чем мысли. Но память об этом до сих пор вызывает покалывание в пальцах.

Сменив рубашку, ты надел что-то колючее мне на голову и темное – на глаза. Я стала медлительной. Мой мозг не поспевал за мной. С глухим стуком что-то упало в мусорный бак. Я почувствовала, что губы стали липкими. Губная помада. Ты дал мне шоколадную конфету. Вкусную. Темную. Мягкую. С какой-то жидкой начинкой.

После этого всё окончательно запуталось. Когда я посмотрела вниз, то не увидела собственных ступней. Мы зашагали куда-то, мне казалось, я передвигаюсь на обрубках ног. И запаниковала было, но ты обнял меня одной рукой. Теплой и твердой… надежной. Я закрыла глаза и попыталась рассуждать здраво. Никак не могла вспомнить, где оставила сумку. Не помнила ничего.

Нас окружали люди. Ты втащил меня в толпу, повсюду были размытые лица и мутные краски. Вероятно, ты всё продумал: билет, новый паспорт, наш маршрут, как пройти мимо охраны. Что это было – безупречно спланированное похищение или просто удача? Как у тебя вышло провести меня через аэропорт Бангкока и посадить в другой самолет – чтобы этого не заметил никто, даже я сама?

Ты по-прежнему скармливал мне шоколадки. Этот насыщенный вкус… я постоянно чувствую его во рту. До тебя я обожала шоколад. А теперь даже от запаха воротит. После третьей конфеты в глазах потемнело. Стало холодно, надо было прижаться к тебе, чтобы согреться. Ты негромко говорил с кем-то обо мне.

– Перебрала с выпивкой, – объяснял ты. – Мы праздновали.

Потом мы втиснулись в туалетную кабинку. Подо мной зашумела вода, вытягивая содержимое унитаза.

А после мы опять шли. Возможно, по другому аэропорту. Снова люди… Запах цветов – сладкий, тропический и свежий, как будто после дождя. Помню, было темно. Ночное время. Но не холодно. Пока ты тащил меня через парковку, я начала приходить в себя. И стала отбиваться. Пыталась закричать, но ты толкнул меня за какой-то грузовик и прижал тряпку ко рту. Мир вновь стал размытым. Я обмякла, завалилась на тебя. Из того, что было дальше, смутно помню рев двигателя. Нескончаемый. И как меня укачало в машине.

Но что я хорошо запомнила, так это пробуждение. И жару. Она словно вцепилась мне в горло, пыталась задушить. Хотела, чтобы я снова провалилась в черноту. А потом накрыла боль… и тошнота.

* * *

Хорошо еще, ты не привязал меня к кровати. За это спасибо. В кино жертв всегда привязывают к кровати. Но сдвинуться с места я всё равно не могла. Всякий раз, стоило мне только шевельнуться, начинало мутить, кружилась голова. Я была укрыта тонкой простыней. Но казалось, я лежу посреди костра. Я открыла глаза. Всё вокруг виделось искаженным, белесым, размытым. Я находилась в какой-то комнате. Стены были из дерева – из длинных досок, скрепленных болтами по углам. Свет резал глаза. Тебя я не видела. Осторожно повернула голову, осматриваясь. Во рту вкус рвоты. Сглотнула слюну. Горло болело и было пересохшим настолько, что стало никчемным.

Я опять закрыла глаза. Попыталась дышать глубже. Проверила: руки на месте, ноги, ступни. Пошевелила пальцами. Все работали. Пощупала живот. На мне была футболка, лифчик врезался в тело. Ноги голые, джинсы куда-то девались. Я нащупала край простыни, потом положила ладонь на бедро. Кожа была горячей, ладонь почти сразу начала липнуть к ней. Часов на запястье не оказалось.

Я провела ладонью по трусам, потрогала тело через них. Не знаю, о чем я думала и чего ожидала. Может, найти засохшую кровь. Или рваную рану. Ощутить боль. Но нет, ничего подобного. Ты снимал с меня трусы? Входил в меня? И если да, зачем удосужился надеть их снова?

– Я тебя не насиловал.

Я вцепилась в простыню. Повернула голову. Попыталась отыскать тебя взглядом. Глаза по-прежнему отказывались работать как следует. Ты был где-то за мной, я определила это по звуку. И попыталась отодвинуться к краю кровати, подальше от тебя, но руки не слушались. Они задрожали, и я упала на постель лицом вниз. В ушах стучала кровь. Я словно слышала, как мое тело просыпается и оживает. Попробовала подать голос, получилось только захныкать в подушку. Я услышала, как ты сделал шаг.

– Твоя одежда возле кровати.

От твоего голоса я вздрогнула. Где ты? Как близко? Я приоткрыла глаза. Их почти перестало резать. Рядом с кроватью на деревянном стуле лежали аккуратно свернутые новые джинсы. Куртки на стуле не оказалось. Моей обуви тоже не было рядом. Вместо нее под стулом я увидела пару коричневых кожаных ботинок. Походных, на шнурках. Не моих.

Я слышала по шагам, что ты приближаешься. Попыталась свернуться в комочек, отпрянуть. Это далось мне тяжело. Тело было слишком медлительным. Но мозг работал, сердце колотилось. Я попала в плохое место. Это я отчетливо понимала. Но не знала, как здесь очутилась. Не знала, что ты сделал со мной.

Половицы скрипнули еще пару раз, и страх, словно волна, пронзил меня от груди до горла. Я увидела светло-коричневые брюки карго. На уровне глаз находилась ткань брюк – от колен до промежности, – и я заметила несколько красноватых пятен на ней. Ты молчал. Я слышала, как учащается мое дыхание. Вцепилась в матрас. Заставила себя посмотреть выше. Пока не увидела твое лицо. На миг перехватило дыхание. Не знаю почему, но у меня оставалась надежда, что это не ты. Не хотелось, чтобы у человека, стоящего сейчас возле кровати, было то самое лицо, которое мне так понравилось в аэропорту. Но это был ты: голубые глаза, светлые волосы и шрамик. И ты уже не казался красивым. Просто злым.

Твое лицо было бесстрастным. Голубые глаза – ледяными. Губы – тонкими. Я натянула простыню выше, оставив на виду только глаза – наблюдала за тобой. Всё во мне заледенело. Ты стоял рядом в ожидании, когда же я заговорю, ждал вопросов. Но не дождался, поэтому начал сам.

– Это я привез тебя сюда, – сказал ты. – Тебя тошнит от препаратов. Некоторое время ты будешь чувствовать себя странно – одышка, головокружение, тошнота, галлюцинации…

Твое лицо завертелось у меня перед глазами. Я зажмурилась. Под веками вспыхивали крошечные искры, целая галактика маленьких вращающихся звезд. Я слышала, как ты подступаешь. Приближаешься. Попыталась заговорить.

– Зачем? – еле прошептала я.

– Пришлось.

Кровать скрипнула, матрас слегка приподнялся подо мной. Я отшатнулась. Попыталась скинуть ноги на пол, но они не слушались. Весь мир будто вращался вокруг меня. А я боялась соскользнуть в бездну. Свесив голову, я ждала, что вот-вот начнется приступ рвоты. Но он не начинался. Я крепко обхватила согнутые ноги. В груди защемило так, что слез было не сдержать.

– Где я?

Перед тем как ответить, ты выдержал паузу. Вдох и выдох. Поерзал на месте, шурша одеждой. Только тогда я поняла, что не слышу никаких звуков, кроме тех, которые исходят от тебя.

– Ты здесь. В безопасности.

* * *

Не знаю, сколько я проспала. Он был неясным, этот промежуток времени, как изощренный кошмар. Кажется, в какой-то момент ты принес мне еды и заставил попить. Но не мыл меня. Я точно знаю, потому что, когда снова проснулась, от меня воняло. Я вся была горячая и потная, футболка прилипла к телу. И хотелось в туалет.

Я лежала, прислушиваясь. Напрягала слух, чтобы хоть что-нибудь различить. Но было тихо. Зловеще тихо. Ни скрипа, ни твоих шаркающих шагов. И никаких признаков присутствия других людей. Ни шума транспорта. Ни отдаленного гула шоссе. Ни грохота поездов. Ничего. Только эта комната. И зной.

Я начала себя осматривать, осторожно подняла одну ногу, потом другую, пошевелила пальцами. На этот раз конечности уже не казались тяжелыми, я понемногу приходила в себя. Так тихо, как только могла, я приподнялась, огляделась. Тебя в комнате не было. Я одна. Двуспальная кровать, тумбочка возле нее, комод и стул с джинсами на нем. Вся мебель была деревянной, простой. Стены пустыми. Слева я увидела окно за тонкой занавеской. Снаружи ярко светило солнце. День. Жара. Прямо передо мной закрытая дверь.

Я выждала еще несколько минут, сосредоточилась на звуках. Потом с трудом повернулась. Голова закружилась, но я все-таки доползла до края. Вцепилась в матрас и заставила себя дышать. Оказалось, до сих пор я задерживала дыхание. Осторожно спустила на пол одну ногу. Потом вторую. Перенесла на ступни весь вес, схватившись за угол тумбочки. В глазах темнело, но я всё равно стояла, прислушиваясь. Однако так ничего и не услышала.

Я дотянулась до джинсов и села на кровать, чтобы надеть их. Плотные и тяжелые, они липли к ногам. Пуговица врезалась в низ живота, писать захотелось еще сильнее. Обуваться я не стала: босиком меня не так слышно. Я сделала шаг к двери. Пол был деревянным, он холодил ступни, между половицами зияли темные щели. Ноги казались негнущимися стволами. Я как-то доковыляла до двери. И опустила ручку.

За дверью было темнее. Когда привыкли глаза, я увидела длинный коридор – опять сплошь дерево – с пятью дверями: две слева от меня, две справа и одна в самом конце. Я сделала первый шаг, и пол негромко скрипнул. Я похолодела. Но за дверями было по-прежнему тихо, ничто не указывало, что меня услышали, и я сделала еще шаг. За какой из этих дверей мой путь к спасению?

Я остановилась возле двери справа и взялась за холодную металлическую ручку. Надавила на нее, затаила дыхание и потянула на себя. Замерла. За этой дверью тебя не было. Только сумрачно-серая комната с раковиной и душем. Ванная. В глубине нее – дверь. Наверное, туалет. Некоторое время я колебалась, размышляя, не рискнуть ли и не сбегать ли пописать по-быстрому. Уж очень хотелось. Но сколько еще мне представится таких шансов? Может, этот единственный. И я попятилась в коридор. Пописать можно и прямо в джинсы. Или попозже, где-нибудь снаружи. Только прежде надо выбраться отсюда. Если получится, тогда всё будет в порядке. Я найду кого-нибудь, кто мне поможет. Найду, куда обратиться.

Тишина не прекращалась. Опираясь о стену, чтобы не упасть, я направилась к двери в конце коридора. Один шаг, другой. При каждом – тихий скрип. Хватаясь руками за обшитую досками стену, я насажала в пальцы заноз. И дышала по-собачьи часто и шумно, глаза бегали, я пыталась хоть как-нибудь сообразить, где нахожусь. Пот струился по шее, стекал по спине за пояс джинсов. Последним, что я помнила отчетливо, был аэропорт Бангкока. Но я ведь летела на самолете, так? И ехала в машине? Или привиделось? А где мои родители?

Я сосредоточила внимание на шагах, чтобы они были осторожными и бесшумными. Но мне хотелось визжать и биться в панике. Только следовало держать себя в руках – это я хорошо понимала. Стоило задуматься о том, где я и что произошло, как страх парализовывал меня.

Последняя дверь легко открылась. За ней была большая, слабо освещенная комната. Я поспешно отступила обратно в коридор, готовая к бегству. Меня мутило, терпеть становилось все труднее. Но и в этой комнате не было никаких признаков присутствия людей. И ни звука. Быстро обведя комнату взглядом, я убедилась, что тебя в ней нет. Я различила очертания дивана и трех деревянных кресел – грубых и примитивных, как мебель в спальне. У одной стены виднелось что-то вроде камина. Стены и здесь сплошь покрывали доски. От задернутых штор на окнах свет в комнате был приглушенным, коричневатым. Никаких украшений. Ни одной картины. Эта комната казалась пустой и неуютной, как и весь дом. А воздух в ней – спертым и тяжелым, плотным, как пальто.

Середину кухни слева по коридору занимал стол, вдоль стен выстроились кухонные шкафы. Здесь занавески тоже оказались задернуты, хотя сквозь матовое стекло двери вливался яркий свет. Дверь наружу. К свободе. По стенке я побрела к ней. Боль внизу живота усиливалась, джинсы были слишком тугими. Но я дошла до двери. Взялась за ручку. Медленно нажала на нее, ожидая, что дверь окажется запертой. Но нет. От удивления я громко вдохнула. Потом опомнилась и потянула дверь. Открыла ее ровно настолько, чтобы проскользнуть в щель. И вышла наружу.

На меня обрушился солнечный свет. Всё вокруг было ослепляющим, до боли ярким. И жарким. Гораздо жарче, чем в доме. У меня мгновенно пересохло во рту. Чувствуя, с каким трудом не дается каждый вдох, я облокотилась о стену у двери. Прислонила ко лбу ладонь, сложенную козырьком, и попыталась не щуриться. Вся эта сияющая белизна резала глаза. Я словно попала на тот свет. Только ангелов не было видно.

С трудом открыла глаза. Кроме дома, откуда я вышла, заметила еще два строения справа. С виду – времянки, наскоро собранные из полос металла и досок. Рядом с ними, под железным навесом, – побитый внедорожник и трейлер. А дальше – всё остальное.

Я поперхнулась. Впереди, насколько хватало взгляда, не было ничего. Только плоская, неизменно бурая земля до горизонта. Песок, опять песок, редкие низкорослые кусты и кое-где – деревья, голые, без листвы. Земля выглядела сухой и бесплодной. Я попала в никуда.

Я огляделась. Здесь не было никаких других строений. Вообще ничего: ни дорог, ни людей. Ни телефонных проводов. Ничего. Одна пустота. Только палящее солнце и горизонт. Я впилась ногтями в ладонь, и боль подтвердила: это не сон.

Едва сдвинувшись с места, я уже осознавала, что это конец. Куда мне бежать? Здесь же всё одинаковое. Теперь-то я поняла, почему ты не стал ни запирать двери, ни привязывать меня к кровати. Вокруг никого нет. Кроме нас.

Я еле переставляла негнувшиеся ноги, мышцы бедер сразу же начали ныть. Жгло босые ступни. Бурая земля лишь казалась голой, а на самом деле на ней было полно колючек и острых камушков, шипов и мелких корней. Скрипя зубами и не поднимая головы, я старалась передвигаться короткими прыжками. Но было больно наступать на раскаленный песок.

Конечно, ты меня заметил. Не успев отойти от дома и на сто метров, я услышала, как завелась машина. Но я продолжала идти, каждый шаг отзывался острой болью в мочевом пузыре. Даже ускорилась. Не сводя глаз с далекой точки на горизонте, я почти бежала. Я задыхалась, ноги отяжелели. Ступни кровоточили. Я слышала, как машина взрывает шинами сухую землю, нагоняя меня.

Попыталась бежать зигзагами, думала, это заставит тебя сбросить скорость. Чуть не сходила с ума, задыхаясь, всхлипывая, хватая ртом воздух. Но ты не отставал, ехал следом так быстро, что машину заносило и двигатель ревел. Я увидела, как ты крутишь руль, чтобы повернуть.

Я тоже изменила направление, но ты, как ковбой с лассо, принялся ездить кругами, преграждая мне путь всякий раз, в какую бы сторону я ни повернула. Ты преследовал меня по пятам, загонял, словно зверя. И знал, что вскоре наступит момент, когда у меня больше не останется сил бежать, – это лишь вопрос времени. А я, как обезумевшая корова, не останавливалась и продолжала убегать от тебя, сужая круги. И не могла в конце концов не упасть.

Машина остановилась и затихла.

– Бесполезно, – крикнул ты. – Здесь ничего не найти. Ничего и никого.

И тут я разрыдалась, вырвались бурные всхлипы, казалось, конца им не будет. Ты открыл дверцу машины, схватил меня сзади за футболку и потащил к себе, а я судорожно цеплялась пальцами за землю. Обернувшись, я укусила тебя за руку. Изо всех сил. Ты чертыхнулся. Я знала, что вышло до крови. Во рту остался ее привкус.

Я вскочила и бросилась вперед. Но ты опять догнал меня, да так быстро. На этот раз ты придавил меня к земле. Губы мазнули по песку. Ты был сверху, прижимался грудью к моей спине, обхватил ногами бедра.

– Угомонись, Джемма. Неужели не поняла еще, что бежать некуда? – прорычал ты мне в ухо.

Я продолжала отбиваться, но ты очень тяжелый. Во рту расплылся земляной привкус, стало нечем дышать.

И я описалась.

* * *

Всю обратную дорогу я кричала и отбивалась. Снова укусила тебя. И еще несколько раз. И плевалась. Но ты меня так и не отпустил, только повторял:

– Там ты сдохнешь. Неужели не дошло?

Я лягалась изо всех сил, била тебя по голеням, промежности, везде, куда только могла дотянуться. От этого ты лишь тащил меня быстрее. А ты сильный. Для тощего с виду парня чертовски силен. Ты волок меня по земле обратно к дому. Я пиналась и визжала, как бешеная. Ты протащил меня через кухню в полутемную ванную. Я размахивала кулаками, орала, пыталась высадить дверь. Но всё напрасно. Ты запер ее снаружи.

Внутри не было окон, которые можно выбить. Я открыла дверь в глубине ванной. Как и думала, за ней оказался унитаз. К нему спускались две ступеньки. Вместо половиц – голая земля, которая опять исколола мне ступни. Окон не было, а стены, видно, наскоро сколотили из толстых занозистых досок с едва заметными щелями между ними. Я попробовала пошатать их, но они не поддались. Подняла крышку унитаза: оттуда, из глубокой черной дыры, несло дерьмом.

Вернувшись в ванную, я заглянула в шкафчик над раковиной. И принялась с силой швырять о дверь всё, что там нашлось. Бутылка антисептика разбилась, разбрызгав повсюду жидкость с резким запахом. Ты вышагивал туда-сюда по другую сторону двери и бормотал:

– Не надо, Джемма. Ты же всё изведешь.

Я звала на помощь, пока не осипла. Толку от этого не было никакого. Немного погодя стала просто голосить без слов в попытках заглушить тебя. Молотила по двери обеими руками, пока они не покрылись синяками до локтей, ободрала кожу на запястьях. Я была в отчаянии. В любой момент ты мог войти сюда с ножом, или с пистолетом, или еще чем похуже. Я поискала хоть что-нибудь, чем можно защититься. Мне попался острый осколок стекла от бутылки антисептика.

Дверь скрипнула – ты привалился к ней с той стороны.

– Просто успокойся, – срывающимся голосом выговорил ты. – Это ни к чему.

Потом, видимо, уселся в коридоре напротив ванной. Я поняла это, потому что видела твои ботинки в щели под дверью. И я села спиной к стене ванной, пропахшей антисептиком и кислой вонью мочи от моих джинсов. Немного погодя я услышала, как тихо звякнул ключ, который ты вынул из замка.

– Оставь меня в покое! – заорала я.

– Не могу.

– Пожалуйста!

– Нет.

– Чего ты хочешь? – Теперь я всхлипывала, сжавшись в тугой комочек. И пыталась стереть кровь со ступней, которые изранила во время неудавшегося побега.

Я слышала, как ты стукнул о дверь ладонью, а может, лбом. Твой голос прозвучал резко.

– Я тебя не убью, – сказал ты. – Не убью, ясно?

Но от этого в горле у меня стало еще суше. Я не верила.

Ты замолчал так надолго, что я задумалась, неужели ты ушел. Лучше уж твой голос, чем эта тишина. Я так крепко сжимала в руке осколок стекла от бутылки, что он начал врезаться в ладонь. Тогда я подняла его, поднесла к свету из трещины в стене. В стекле заблестела крошечная радуга. Я повернула осколок так, чтобы радуга заплясала у меня на руке. Прижала острый край осколка к пальцу, и на нем набухла капля крови.

Я задержала осколок над левым запястьем, гадая, смогу ли решиться, потом медленно опустила стекло. Провела линию сбоку на руке. Начала проступать кровь. Боли не было. Руки слишком онемели оттого, что я долго колотила в дверь. Крови выступило не много. Две капли упали на пол, и я невольно ахнула, не веря глазам, что я все-таки решилась. Позднее ты говорил, что это удалось мне под остаточным действием препаратов, но, по-моему, все-таки нет. В тот момент я была настроена решительно. И, наверное, предпочла бы покончить с собой, чем дожидаться, когда меня прикончишь ты. Переложив стекло в левую руку, я посмотрела на правое запястье.

Тут ты и ворвался. Дверь распахнулась, ты мгновенно выхватил у меня осколок стекла, с силой сжал меня. Я успела ударить тебя в глаз. А ты потащил меня в душ.

И приоткрыл кран. Мутная, коричневатая вода захлестала рывками, застонали трубы. В воде плавало что-то черное. Я отшатнулась подальше. Кровь капала в воду, смешивалась с ней, кружила в водовороте. Но мне нравилось, что нас разделяет вода. В ней я видела союзницу.

Ты достал полотенце из ящика у двери, подставил его под воду, хорошенько намочил. Потом закрыл кран и шагнул ко мне. Вжимаясь спиной в потрескавшийся кафель, я завопила, чтобы ты не приближался. Но ты не слушал. Ты встал на колени в воду и прижал полотенце к порезу. Я резко отдернулась и ударилась головой.

Снова все исчезло.

* * *

Очнулась я на кровати, с прохладной повязкой на запястье. Джинсов на мне уже не было. Ноги, тоже в бинтах, оказались привязаны к столбикам кровати жесткой кусачей веревкой. Я попыталась пошевелить ногой, проверяя, как крепко привязана, и ахнула от боли, пронзившей обе ноги.

А потом увидела возле окна тебя. Занавески были приоткрыты, ты смотрел наружу. Я видела, что ты хмуришь лоб. Вокруг глаза расплылся синяк. Наверное, моя работа. В тот момент твою кожу осветлил луч солнца, и ты перестал походить на похитителя. Вид у тебя был усталый. У меня колотилось сердце, но я запретила себе отводить взгляд. Зачем ты привез меня сюда? Что тебе надо? Если бы хотел что-нибудь сделать со мной, наверняка бы уже сделал, разве не так? А может, ты решил извести меня ожиданием.

Ты обернулся и увидел, что я проснулась.

– Больше так не делай, – сказал ты.

Я заморгала.

– Этим ты только навредишь себе.

– А разве это важно? – У меня получалось только шептать.

– Конечно.

Ты внимательно смотрел на меня. Выдержать твой взгляд я не могла. Эти глаза. Голубые. Смотрят пристально. Невыносимо было видеть в них заботу. Я запрокинула голову и уставилась в потолок. Он был выгнутый, металлический.

– Где я?

Я подумала про аэропорт. Про родителей. Про то, куда исчез остальной мир. Краем глаза я заметила, как ты медленно покачал головой.

– Не в Бангкоке, – ответил ты. – И не во Вьетнаме.

– А где тогда?

– Рано или поздно сама поймешь.

Ты опустил голову на ладони, потом осторожно пощупал кончиками пальцев синяки вокруг глаз. Под твоими короткими ногтями виднелась грязь. Я снова пошевелила ногами. Щиколотки были мокрыми от пота, но недостаточно скользкими, чтобы высвободиться из веревочных петель.

– Хочешь пить? – спросил ты. – Или есть?

Я отказалась. И почувствовала, как по щекам снова текут слезы.

– Что происходит? – прошептала я.

Ты поднял голову и уставился на меня. Блеснули глаза, но на этот раз они не были ледяными. Слегка оттаяли. И казались влажными. На миг у меня мелькнула мысль, что ты тоже плачешь. Ты заметил, что я наблюдаю за тобой, и отвернулся. Потом вышел из комнаты и через несколько минут вернулся со стаканом. Присел рядом со мной на постель, протянул воду и сказал:

– Я ничего тебе не сделаю.

* * *

Я оставалась в постели. Наволочка пропиталась слезами. Простыни – потом. Вся постель провоняла. Я старалась поменьше двигаться. Время от времени приходил ты – сменить повязки на ногах. Я была вялая, плавилась от жара собственного тела.

Позднее ты говорил, что так продолжалось всего день или два. А мне казалось, несколько недель. От слез опухли веки. Я старалась придумать, как сбежать, но мозги тоже будто плавились. Зато я тщательно изучила потолок, занозистые стены и деревянную оконную раму. Привыкла к коричневатой воде с землистым привкусом, которую ты оставлял у постели. Я пила, только когда ты не видел. Однажды погрызла орехов и семечек, которые ты принес в миске, но сначала осторожно подержала их на языке, хотела убедиться, что к ним не подмешано никакой отравы. Ты заходил ко мне, пытался завести разговор. Всякий раз один и тот же.

– Хочешь помыться?

– Нет.

– А поесть?

– Нет.

– А попить? Тебе обязательно надо пить воду.

– Нет.

Пауза: ты задумался, что бы еще предложить.

– Хочешь выйти из дома?

– Только если ты отвезешь меня в город.

– Здесь нет городов.

Один раз после короткого разговора ты не вышел из комнаты, как делал обычно. Вместо этого вздохнул и отошел к окну. Я заметила, что синяк у тебя под глазом посветлел, из густо-лилового сделался грязновато-желтым: так я узнала, что прошло время. Ты посмотрел на меня, на лбу пролегла глубокая морщина. Потом ты вдруг раздернул занавески. Свет хлынул в комнату, я отпрянула и спряталась под простыню.

– Давай выйдем, – сказал ты. – Осмотримся.

Я отвернулась и от света, и от тебя.

– За домом всё не так, – пояснил ты. – Мы сходим туда.

– А ты отпустишь меня там, за домом?

Ты покачал головой.

– Там некуда бежать. Я же тебе говорил. Здесь глухомань.

Наконец ты меня уговорил. Я кивнула. Но не потому, что ты этого хотел. Просто я не верила, что там ничего нет. Должно же быть хоть что-нибудь: городок вдалеке, шоссе, хотя бы столбы с проводами. Никакой глухомани на планете уже не осталось.

Ты развязал ноги. Размотал бинты и приложил ладонь к моим расцарапанным ступням. А я думала, будет гораздо больнее. Ты проверил и рану на запястье. Она шелушилась и была красновато-бурой, но порез затянулся.

Ты хотел поднять меня с постели, но я оттолкнула тебя. И даже от этого прикосновения меня затрясло. Я отползла на другую сторону кровати и встала.

– Сама справлюсь.

– Ну конечно, как это я забыл, – отозвался ты. – Я же пока не отрубил тебе ступни.

И ты хмыкнул над собственной шуткой. Я сделала вид, что не расслышала. Ноги тряслись так, что трудно было стоять. Я заставила себя сделать шаг. Ступню пронзила боль. Я затаила дыхание. Но не сидеть же мне в этой комнате вечно.

Ты отвернулся, пока я надевала джинсы. Они уже были выстираны и высушены, пятна, напоминавшие о том, как я ползала по земле, исчезли. К тому моменту, как я наконец собралась выйти из комнаты, на меня навалилась слабость, и я ждала, что вот-вот отключусь. Надо было соглашаться поесть, когда ты предлагал. Я плелась по коридору, ты следовал за мной. Шагал бесшумно, даже пол ни разу не скрипнул. Я повернула в уже знакомую кухню, но ты удержал меня за руку. От касания я вздрогнула, не решаясь посмотреть на тебя.

– Сюда, – сказал ты.

Я стряхнула с руки твои пальцы, отступила на несколько шагов. Ты повел меня через гостиную, где шторы были по-прежнему задернуты, пришлось поморгать, чтобы глаза привыкли к свету. С очередным шагом что-то вонзилось мне в стопу. Стало больно. На глаза навернулись слезы, я поспешно смахнула их, пока ты не заметил. Подняв ногу, я выдернула из нее маленький золотистый гвоздик вроде тех, на какие вешают картины. И мимоходом удивилась, зачем он нужен здесь, где на него нечего вешать.

Мы прошли что-то вроде крытой террасы с другой стороны дома. Ты открыл дверь, и я прищурилась от яркого света. Вдоль всего здания тянулась веранда. Я дохромала до плетеного дивана, повалилась на него, притянула к себе ступню и осмотрела красную ранку.

А когда подняла голову, увидела валуны. Огромные, гладкие и округлые, метрах в пятидесяти от дома, раза в два длиннее его. Они были похожи на горстку шариков-марблс, оброненных великаном. Два валуна побольше спереди, с глубокими расщелинами, и штук пять поменьше, тесно обступивших большие. Тонкие колючие деревья росли прямо из середины валунов и вокруг них, по краям.

Я глядела во все глаза. Эти камни разительно отличались от остального пейзажа, торчали из земли, будто большие пальцы. День клонился к вечеру, и спустя некоторое время я поняла: камни красные потому, что солнце озаряет их, придавая рыжевато-песчаной поверхности рубиновый оттенок.

– Это Отдельности, – сказал ты. – Так я их назвал. Они такие непохожие с виду… как будто… отделенные от всего остального, по крайней мере здесь, вокруг. Они одиноки, но они хотя бы все вместе.

Ты стоял рядом. Я поерзала, отодвигаясь от тебя, а ты взялся за торчавший из дивана стебель тростника и теребил, пока он не оторвался.

– Почему я раньше их не видела? – спросила я. – Когда бежала?

– Потому что не смотрела. – Ты оставил в покое тростник и поглядел на меня. Не дождавшись ответного взгляда, отошел к одному из столбиков веранды. – В то время ты была не в себе, поэтому мало что замечала.

Я вглядывалась в валуны, искала тропинки, проверяла, нет ли там чего-нибудь сделанного человеком. Какая-то пластиковая труба тянулась от камней до самого дома. И ныряла под дальний конец веранды, вблизи ванной. Возле основания камней виднелись равномерно расставленные деревянные столбы, как будто когда-то там находилась изгородь.

– А что с другой стороны? – спросила я.

– Ничего особенного. Почти то же самое. – Ты склонил голову набок, кивнул в сторону пыльной равнины. – Никакой это не путь к бегству, если ты об этом. Единственный шанс сбежать – это я. Тем хуже для тебя, потому что свой побег я уже совершил, прибыв сюда.

– А труба для чего? – спросила я, думая, что если она ведет к твоему дому, значит, за валунами должны быть и другие трубы, а значит, и другие дома.

– Это я ее проложил. Она для воды.

Ты чуть ли не с гордостью это заявил и похлопал себя по нагрудному карману, нащупывая что-то. Потом сунул руку в карман брюк и достал пакетик с сухими листьями и папиросную бумагу. Я обвела взглядом остальные карманы. В них что-то выпирало под тканью. Может, ключи от машины? Ты свернул длинную тонкую самокрутку и лизнул ее край, чтобы заклеить.

– Где мы? – снова спросила я.

– Везде и нигде. – Ты прислонился головой к столбу веранды и засмотрелся на камни. – Когда-то я нашел это место. Оно мое. – Ты задумался, изучая самокрутку. – Это случилось давным-давно. Я был тогда мальцом, пожалуй, вдвое ниже тебя ростом.

Я взглянула на тебя.

– Как ты сюда добрался?

– Пешком. Шел примерно неделю. Дошел досюда и упал.

– Совсем один?

– Ага. Эти камни дарили мне мечты… и воду, само собой. Оно особенное, это место. Я провел здесь недели две, устроил лагерь среди камней, выжил благодаря им. А когда вернулся домой, все изменилось.

Я отвернулась, не желая ничего знать о тебе и твоей жизни. Высоко в небе над нами кружила какая-то птица – крошечный крестик на бледном фоне из облаков. Я сжалась, чтобы сделаться как можно меньше, обхватила руками колени, притянула их к себе и попыталась удержать внутри страх, не дать ему с воплем вырваться наружу.

– Почему я здесь? – прошептала я.

Ты похлопал себя по карманам, вынул коробку спичек. Широким жестом указал на камни.

– Потому что это волшебство, здесь… красиво. И ты красивая… красивая Отдельность. Всё сходится. – Ты повертел самокрутку, зажав большим и указательным пальцами. Потом протянул мне. – Хочешь?

Я отказалась. Нет, не сходилось. Никто и никогда раньше не называл меня красивой.

– Что тебе надо? – У меня дрогнул голос.

– Ну, это совсем просто. – Ты улыбнулся, самокрутка свесилась с твоих губ, приклеившись к ним. – Компании.

Ты прикурил, и от самокрутки распространился странный запах – не такой противный, как от табака, не настолько резкий, как от травки. Ты глубоко затянулся, потом снова перевел взгляд на груду валунов.

Я проследила за направлением твоего взгляда и заметила среди камней узкий просвет. Он был похож на тропу.

– Долго ты собираешься держать меня здесь? – спросила я.

Ты пожал плечами:

– Всегда, разумеется.

* * *

Дневной свет угас, сменившись серыми сумерками. Ты направился к дому.

– Иди за мной.

На террасе, через которую мы проходили по пути наружу, ты задержался возле здоровенных батарей. К ним были подсоединены провода, уводившие к потолку через несколько выключателей. На полке над твоей головой выстроились шесть керосиновых ламп. Что будет, если я сброшу на тебя одну из них? Оглушит ли тебя удар? Сколько времени я выиграю?

Ты наклонился, что-то проверил и щелкнул выключателем.

– Генератор, – сказал ты, кивнув на батареи. – От него питается вся техника в кухне и несколько лампочек в доме.

Но я по-прежнему смотрела на керосиновые лампы. Ты заметил это, снял с полки одну и сунул мне в руки. Я схватилась за выпуклую колбу, и тонкая металлическая ручка застучала по стеклу. Ты принялся объяснять, как она устроена. Когда отвернулся за другой лампой, я замахнулась своей, но руки так дрожали, что я не решилась ударить тебя. Так я и стояла, с поднятой лампой и глупым видом. Ты оглянулся, все понял, поспешно поставил вторую на прежнее место и протянул руки за моей.

– Так ты от меня не отделаешься.

Ты забрал лампу, заправил ее керосином и зажег. И подтолкнул меня к двери. Подняв лампу в вытянутой руке, повел меня обратно в комнату, где я спала.

– Это твоя комната, – объяснил ты и направился к комоду у двери. – Чистое постельное белье здесь.

И ты показал его мне, выдвинув нижний ящик. Потом открыл два верхних – в них лежали футболки, майки, шорты, брюки и свитера. Я провела пальцами по одной из футболок. Однотонная, бежевая, десятого размера, вроде бы новая.

– Твой размер, верно?

Я не стала спрашивать, откуда ты его знаешь. Только смотрела на вещи. Все они были бежевыми, скучными. Никаких брендов, ничего шикарного. Как будто их купили в дешевом супермаркете. Ты указал на два верхних ящика поменьше.

– Нижнее белье, – сказал ты и отступил. Но заглядывать в эти ящики я не стала. – Есть еще юбки и пара платьев на всякий случай, если тебе понадобится. Они в другой комнате. Зеленые.

Я прищурилась. Зеленый – мой любимый цвет. Как ты всё это узнал? И знал ли вообще? Ты шагнул к двери.

– Пойдем, покажу тебе другие комнаты. – Но, заметив, что я не собираюсь идти за тобой, ты обернулся и придвинулся ко мне вплотную – я уловила запах дыма от самокрутки, въевшегося в одежду. – Джемма, я тебя не обижу, – тихо произнес ты.

Потом отвернулся и вышел. В полутьме я слышала, как стонут доски, отдавая дневное тепло и сжимаясь. На свет лампы я пришла за тобой в соседнюю комнату. Здесь у стены стояла низкая раскладушка с ворохом одеял на ней. Рядом – тумбочка, напротив у стены – платяной шкаф и комод возле него.

– Я сплю пока здесь, – объяснил ты, стараясь не встречаться со мной взглядом. Я же постаралась не думать о слове «пока».

Ванную я уже видела. За следующей дверью находился длинный чулан, где не было почти ничего, кроме пары метелок, швабры и нескольких железных ящиков. Я заглянула за дверь напротив – дверь последней комнаты в коридоре. Она была больше твоей спальни, почти такая же просторная, как комната, которую ты назвал моей. В углу стояли шкаф и кресло. Одну стену полностью закрывали книжные полки, хоть и заняты они были далеко не все. Ты открыл шкаф и показал лежащие в самом низу коробки с играми: «Уно», «Четыре в ряд», «Угадай кто», «Твистер». Игры как у нас дома, те, в которые я играла с друзьями или на Рождество с родителями. Только здесь лежали старые и потрепанные коробки, словно из магазина подержанных вещей.

– Есть еще швейная машинка, гитара… кое-что для спорта, – добавил ты.

Я пригляделась к книгам, аккуратно расставленным на полках. При свете лампы удалось разобрать лишь несколько заглавий. «Грозовой перевал», «Великий Гэтсби», «Дэвид Копперфильд», «Повелитель мух»… всё то, что мы проходили в школе. Никаких современных книг я не заметила, только классику. Я перевела взгляд на следующую полку: здесь были в основном справочники – по растениям и животным пустыни, по змеям. А еще – книги о том, как вязать веревки, строить укрытия, и другие, про камни. Я заметила среди них словарь языков аборигенов. Продолжала читать названия книг, и тут меня осенило.

– Так мы в Австралии, да?

Ты коротко кивнул:

– Наконец-то догадалась.

Неожиданно вспомнилось, как ты спрашивал у меня в аэропорту, где бы мне хотелось побывать… и твой странный акцент. Логично. Вот только я думала, что Австралия – это сплошь пляжи и буш, а не бескрайние красные пески. Но я всё равно ощутила краткий проблеск надежды, у меня мелькнула мысль, что, возможно, скоро всё будет хорошо. Австралия – цивилизованная страна. Здесь есть законы, полиция и правительство. Меня уже ищут, детективы выйдут на мой след. Может, сейчас все в стране подняты по тревоге. А потом слабая искра угасла. Ты же увез меня из Бангкока. Кому придет в голову разыскивать меня в Австралии?

– Кто знает, что я здесь? – спросила я.

– Никто. Никто и нигде о нас вообще не знает. Мы посреди австралийской пустыни. Нас даже на картах нет.

Я с трудом сглотнула.

– Чтобы чего-нибудь не нашлось на картах – так не бывает.

– Бывает.

– Врешь.

– Не вру.

– Как же ты тогда привез меня сюда?

– На машине, ты лежала сзади. Долгий был путь.

– Без карты?

– Сказал же, – прошипел ты. – Ехать пришлось долго.

– Я бы запомнила.

– Я принял меры, чтобы этого не случилось.

С ответом я не нашлась. Ты поспешно отвел глаза, я отступила на шаг. И вспомнила химическую вонь тряпки на моем лице. Туманное оцепенение и тряску в машине. Тошнотворно-сладкие шоколадные конфеты. Порылась в памяти, чтобы выудить еще что-нибудь, но напрасно. Помотала головой, на самом деле ничего не желая вспоминать. Отступила на шаг в темноту и прислонилась к книжным полкам. Голова шла кругом. Я терялась в догадках, что ты скрываешь от меня. Сколько у тебя еще страшных маленьких тайн?

– Кто-нибудь наверняка тебя видел, – шепотом сказала я.

– Вряд ли.

– В аэропортах есть камеры… сейчас везде ведется видеонаблюдение.

– Только в центре Лондона – камер там тысячи. Хотя большинство не работает. – Ты поднял лампу. Резкие тени упали на лицо, залегли под глазами темными линиями.

– Меня будут искать. Родители подадут в розыск.

– Скорее всего.

– Знаешь, они ведь не абы кто.

– Знаю.

– У них есть и связи, и деньги. Они обратятся на телевидение, распространят мои фотографии по всему миру. Кто-нибудь да узнает меня.

– Маловероятно. – Ты поднес лампу ближе ко мне, я ощутила ее жар. – Ты же провела почти всю дорогу в машине, под тентом.

У меня вновь защемило в груди, едва я представила свое тело – согнутое, скорчившееся, брошеное в машину, как багаж. Пошлый ужастик, только до сцены с ножом дело еще не дошло. Я скрестила руки на груди. Как получилось, что я совсем ничего не помню? Если не считать слабых проблесков. Неужели дрянь, которой ты меня напичкал, была настолько сильной? Я невольно попятилась к двери.

– В аэропорту кто-нибудь тебя да увидел. – На самом деле я говорила сама с собой. – И меня тоже. Ты просто не мог пройти все посты безопасности, и чтобы никто…

– Если бы тебя и увидели, то не узнали бы.

– С чего вдруг?

– На тебе был парик, темные очки, туфли на каблуках, другая куртка. Я предъявлял за тебя паспорт на чужое имя. А твой прежний оставил в мусорном баке.

Ты шагнул ко мне. Я вспомнила этот взгляд, выжидающий. Тогда в кофейне я на него купилась. Но на этот раз нет. Я обернулась к полкам: энциклопедия австралийских млекопитающих стояла в нескольких дюймах от моего лица. Мелькнула мысль, не швырнуть ли ею в тебя.

– Твой рюкзак мы тоже выбросили в мусор, – добавил ты. – Не помнишь, как переодевалась, как надевала юбку? Не помнишь, как трогала меня? Тогда всё это казалось тебе забавным.

Во рту стало кисло, словно меня сейчас вырвет. Ты сделал шаг в сторону и очутился между дверью и мной. Я схватилась за талмуд про млекопитающих.

– Ты теперь новый человек, Джем, – бормотал ты. – Прежняя осталась в прошлом. Это твой шанс начать всё заново.

– Меня зовут Джемма, – шепотом возразила я. Книгу я угрожающе держала перед собой. Тоже мне оружие! – Ничего такого я тебе не позволяла.

– Позволила, и тебе это понравилось.

Ты сделал еще один шаг и теперь стоял совсем близко. Я отшатнулась, прижалась к книжным полкам, вдавилась в них спиной. Ты протянул руку и коснулся моей щеки. Я испугалась. И попыталась прикрыться поднятой книгой.

– Ты была такой сговорчивой – помнишь? – шепнул он.

– Нет…

От прикосновения моя щека пылала. Стиснув зубы, я ответила на взгляд. Да, я действительно всё помнила. И от этого было особенно тошно. Я помнила, как рассмеялась, когда ты наклонился и что-то надел мне на голову. Помнила и одежду, и твою спину. Как сильно хотелось поцеловать тебя. Я зажмурилась. Из горла вырвался стон, я вдруг присела на корточки и забилась под книжную полку. Ты приложил ладонь к моей спине.

Я извернулась и накинулась на тебя, целясь в подбородок. Вложила в удар всю силу, чтобы тебя оттолкнуть.

– Ненавижу! – выкрикнула я. – Ненавижу!

Ты сразу же отдернул руку, будто обжегся.

– Может, всё еще переменится.

И унес с собой лампу, оставил меня, скорчившуюся в темноте под книжной полкой.

* * *

Ночью снова не спалось. Но не из-за жары. По ночам у тебя дома никогда не бывало жарко. И не из-за темноты. Я раздвинула занавески, нестерпимо хотелось увидеть лунный свет.

Жара спадала, деревянные стены вокруг меня расширялись и так взвывали, словно в них прятались волки, готовые напасть. Я пыталась различить твое приближение и положила подушку так, чтобы видеть дверную ручку. Не решалась пошевелиться, чтобы не упустить ни звука. Скрип стен немного напоминал твои шаги в коридоре. Я так напряженно вслушивалась, что у меня разболелась голова.

Рядом с кроватью слабо светила лампа. Я могла схватить ее, если понадобится. И швырнуть, как только ты откроешь дверь. Я представляла себе, куда буду целиться. На доске возле дверного косяка было темное пятно – как раз на уровне твоей головы. Я нисколько не сомневалась, что попаду. Но что потом? Двери наверняка заперты, а если и нет, куда мне бежать, где прятаться от тебя?

Ты лежал в соседней комнате, всего в нескольких метрах от меня… за тонкой стеной. Я старалась думать о школе, о чем угодно, лишь бы не о тебе. Силилась вспоминать Анну и Бена. Даже попыталась думать о родителях. Но ничто не помогало. Мысли всякий раз возвращались к тебе. Как ты лежишь там. Как мечтаешь о чем-то. Как думаешь обо мне. Я представляла, как ты валяешься поверх вороха одеял, широко раскрыв глаза и предвкушая, как будешь убивать меня. А может, трогаешь себя и фантазируешь, что это делаю я. Или прижимаешься лицом к стене, заглядываешь в трещину и наблюдаешь. Может, это тебя заводит. Я затаила дыхание – вдруг удастся расслышать шорох ресниц. Нет, только скрип дерева.

В конце концов я уснула, сама не понимаю как. Наверное, это случилось ближе к рассвету, когда организм просто не выдержал напряжения. И мне приснился сон…

Я снова была дома. Только не по-настоящему: я видела, что там происходит, а меня не видел никто. Я прислонилась к стене у окна в углу нашей гостиной.

Здесь сидели мама с папой – рядом на белом диване. Двое полицейских беседовали с ними, неловко пристроившись на стульях, которые мама привезла из Германии. Были и камеры, и операторы. И люди повсюду. И даже Анна стояла за спинкой дивана, положив ладонь на мамино плечо. Один из полицейских подался вперед, поставив локти на колени, и засыпал маму вопросами.

Когда вы в последний раз видели дочь, миссис Тумс?

Джемма не упоминала о побеге?

Вы не могли бы описать, как была одета ваша дочь в тот день?

Мама растерялась, ждала, что за нее ответит папа. Полицейский раздражался и недовольно поглядывал на камеры.

– Миссис Тумс, – снова заговорил он, – исчезновение вашей дочери – это не шутки. Вы наверняка понимаете, что попадете во все газеты.

Услышав об этом, мама промокнула глаза платком. И даже сумела слабо улыбнуться.

– Я готова, – ответила она. – Мы должны сделать всё, что в наших силах.

Папа поправил галстук. Кто-то нацелил на них яркий свет, Анна вышла из кадра.

Мне хотелось закричать, дать им понять, что я здесь, в гостиной, но не удалось издать ни звука. Мой рот был широко раскрыт, но крик застрял где-то в груди. А потом я почувствовала, как что-то тащит меня назад, вытягивает в окно прямо сквозь стекло, будто я призрак. И я очутилась снаружи, в холодном ночном воздухе.

Я прижалась к окну, пытаясь пройти сквозь стекло назад, в дом. Всё во мне изнывало от холода и боли, я отчаянно рвалась обратно. А потом почувствовала, как ты обнимаешь меня и притягиваешь к груди сильной рукой; твое горячее дыхание обожгло мой лоб.

– Теперь ты со мной, – шепнул ты. – Я тебя никогда не отпущу.

Я видела, как мама умоляюще говорит что-то в камеры, как она плачет, а огни разгораются все ярче.

Но мои ноздри уже наполнял твой землистый запах. Тяжесть твоего тела не давала мне дышать. Твои руки укрывали меня, как одеяло, грудь была твердой, как скала.

Я проснулась, задыхаясь и кашляя. Твой запах всё еще витал здесь, в моей спальне. Он вытеснил из комнаты воздух.

* * *

Я лежала и прислушивалась. Но вскоре мне понадобилось в туалет.

Обратно в постель я не вернулась. Вместо этого я тихонько прошлась по дому. Тебя нигде не было. Я принялась искать ключи от машины, от дома, хоть что-нибудь, что могло пригодиться. И заодно какое-нибудь оружие. И конечно, телефон или хоть какое-то средство связи с другими людьми. Должно же здесь быть что-нибудь, хотя бы радио.

Я начала с гостиной. Искала опасливо, постоянно прислушиваясь, не идешь ли ты. Заглядывала в выдвижные ящики, под коврик, в камин. Ничего. Перебралась в кухню. Под кухонным столом увидела четыре ящика. В первых двух не было ничего, кроме матерчатых мешков и нескольких прищепок. В третьем нашлись старые тупые столовые приборы. Пригодится. Я взяла нож – самый острый, какой нашла (проверяла их, делая зарубки на дереве), – и сунула его в карман.

Четвертый ящик оказался заперт. Я подергала его. Ручка была разболтана, но сам ящик не поддавался. Посередине в нем зияла замочная скважина. Я заглянула, но внутри было слишком темно, и я ничего не увидела. Тогда я попыталась отпереть ящик, вставив в скважину острие ножа. Без толку. Потрясла несколько банок с чаем и кофе, но, судя по звуку, ключа в них не было.

Я продолжала обыскивать кухню, осторожно открывая шкафы. Не знаю, на что я рассчитывала – может, найти какое-нибудь орудие пытки или огромный тесак. В любом случае я не нашла ничего, в том числе и ключей. А шкафы были забиты привычными для кухни вещами: миски, тарелки, утварь. Ничего ценного для меня, разве что попробовать врезать тебе по башке сковородкой. Заманчиво.

Потом я открыла большой стенной шкаф у двери. Он оказался кладовкой. Внутри была еда. Банки и пакеты, аккуратно расставленные и разложенные на полках, бочонки с мукой, сахаром и рисом, выстроившиеся на полу. Я вошла. Здесь царил порядок, большинство продуктов располагалось по алфавиту. Консервные банки с грибами, поодаль – пакеты с сушеной дыней, вдалеке – упаковки чечевицы. Привстав на цыпочки, я заглянула на верхние полки. Там хранились лакомства: какао, пакеты с порошковым заварным кремом и желе. В глубине целую полку занимали пакеты апельсинового сока.

В стенном шкафу я задержалась надолго. А когда вышла, ты уже стоял посреди кухни. Я поспешно попятилась. Твои щеки были в бурой грязи, на руках осела красноватая пыль. С серьезным выражением лица ты стоял, поджидая меня.

– Что ты там делала?

– Просто осматривалась, – ответила я и машинально нащупала в кармане тупой нож.

Ты плотно сжал губы, взгляд стал недовольным. Чувствуя, как быстро забилось мое сердце, я сжала нож.

– Если я остаюсь здесь, мне надо освоиться, – нерешительно добавила я.

Ты кивнул. Видимо, удовлетворился объяснением. Отступил в сторону, давая пройти. Я перевела дыхание – осторожно, чтобы ты не заметил то, что у меня в кармане.

– Нашла что-нибудь интересное?

– Много чечевицы.

– Я ее люблю.

– И много другой еды.

– Она нам понадобится.

Я обошла вокруг кухонного стола, остановилась так, чтобы он нас разделял, слегка успокоилась и осмелела.

– Значит, магазинов здесь нет? Чтобы купить еще еды?

– Нет, я же говорил.

Я перевела взгляд на дверь стенного шкафа. Как же ты привез всё это сюда? Что будет, если я уничтожу припасы? Ты поедешь за новыми? Я провела ладонью по спинке одного из стульев, задвинутых под стол.

– Надолго этого хватит?

Разглядывая еду в шкафу, я пыталась произвести подсчеты. По-моему, провизии здесь на год. А то и больше.

Ты пожал плечами.

– В постройках у дома есть другие запасы, – сказал ты. – Намного больше.

– А когда и они закончатся?

– Не закончатся. Еще очень долго.

У меня упало сердце. Я смотрела, как ты медленно поворачиваешь кран, пока оттуда не полилась тонкая струйка воды.

– В любом случае у нас есть куры, – сказал ты. – А когда… – ты умолк и бросил на меня взгляд, подыскивая верное слово, – …когда ты акклиматизируешься, мы сможем бродить по округе и собирать всё, что найдем съедобного. Как-нибудь надо будет поймать верблюда, а может, и парочку. Устроим их возле валунов, обнесем оградой…

– Верблюдов?

Ты кивнул:

– Чтобы было молоко. Или зарежем одного, если захочешь, и будет мясо.

– Верблюжье? Бред какой, – вырвалось у меня.

Я сразу заметила предостерегающий блеск в глазах, увидела, как напряглись твои плечи. И умолкла.

Ты вымыл руки. Вода с них стекала красновато-бурая, как кровь. Я смотрела, как она образует воронку в сточном отверстии. Жесткой щеткой ты вычистил грязь из-под ногтей. Я уже говорила, что в тот день немного осмелела – впервые с тех пор, как очутилась здесь. Не знаю почему, но мне хотелось расспросить тебя еще о чем-нибудь. Тем более что ты, как выяснилось, не следишь за мной постоянно. Я обошла вокруг стола и остановилась возле запертого ящика.

– Почему он заперт? – спросила я.

– Ради твоей безопасности. После фокусов с запястьем… – И не договорил, отвернулся к раковине, продолжил отмывать руки. – Не хочу, чтобы ты снова поранила себя.

– А что там, внутри?

На этот вопрос ты не ответил. Но, когда я задергала ручку ящика, ты метнулся ко мне и схватил за локоть. И потащил через кухню в коридор. Я визжала и лягалась, но ты прошел, не останавливаясь, прямиком в мою комнату. И толкнул меня на кровать. Я торопливо отползла подальше от тебя. Сунула руку в карман за ножом. Но к тому времени, как была готова выхватить его, ты уже отступил к двери.

– Еда будет готова через полчаса, – сообщил ты.

И захлопнул за собой дверь.

* * *

Той ночью я лежала, сжимая в кулаке тупой нож. Лампу оставила у изголовья кровати, занавески раскрытыми. Луна освещала дверь. В одном я была уверена: что бы ты ни задумал, я не сдамся без боя.

* * *

Я внимательно наблюдала за тобой, изучала привычки. Я готовилась к побегу, мне необходимо было узнать как можно больше о здешних местах и о тебе. Я смотрела, что и куда ты кладешь, и искала закономерность в твоих поступках. Я была напугана, от страха несколько дней тупила, но в конце концов заставила мозги работать.

Украденным ножом я делала зарубки сбоку на кровати. Сколько дней уже прошло, я так и не смогла вспомнить, но предположила, что около десяти. И нацарапала десять коротких черточек на дереве. Кто-нибудь другой, увидев их на кровати, мог решить, что это подсчеты, сколько раз мы занимались на ней сексом.

Твой распорядок дня оказался довольно простым. Ты просыпался рано, в самые прохладные часы, когда свет был еще неярким, серовато-сиреневым. Я слышала, как ты умываешься в ванной. Затем выходишь из дома. Иногда я слышала, как ты чем-то громыхаешь у построек, эхо разносило звуки по округе. Иногда не слышала ничего. И напрягала слух, надеясь различить шум двигателя приближающихся ко мне машин или вертолета. Я заметила, что скучаю по гулу оживленных шоссе. Удивительно, какая тишина здесь царила. Я не привыкла к ней. Пару дней я уже думала, что у меня что-то со слухом. Все привычные звуки как будто вырезали и заглушили. После нескончаемого гудения, которым досаждает жителям Лондон, в пустыне я словно оглохла.

Через несколько часов ты возвращался в дом. Готовил завтрак и чай и всегда предлагал мне. На завтрак было что-то вроде овсянки на воде, с каким-то жареным мясом сверху. Потом ты снова уходил на весь день. Я смотрела, как ты идешь к ближайшей постройке, до которой от дома было метров тридцать. Ты входил в постройку и закрывал дверь. Что ты там делал целыми днями – неизвестно. Почем я знаю, может, там ты держал других похищенных девчонок.

Я забиралась в самый темный и прохладный угол дома – в гостиной рядом с камином. Усевшись, пыталась составить план побега. Я просто не могла сдаться. Понимала: если сдамся – всё кончено.

Когда ты возвращался в дом, то пытался заговорить со мной, но без особого успеха. И не тебе меня в этом винить. Всякий раз, стоило тебе взглянуть на меня, я словно каменела, дыхание учащалось. А когда ты обращался ко мне, я еле сдерживалась, чтобы не завизжать. Но я устраивала себе маленькие испытания. Однажды заставила себя ответить на твой взгляд. В следующий раз – задать тебе вопрос. На тринадцатый вечер я уговорила себя поесть вместе.

Сумерки уже сгустились, когда я вышла из гостиной в кухню. От печки, одной из нескольких в доме, исходил слабый свет; к ней слетались мотыльки и мошки. Ты готовил еду. Сутулился над печкой, что-то сыпал в кастрюлю и быстро помешивал. Кухню освещали две лампы и одна-две свечи, отбрасывавшие тени на стены. Увидев меня, ты улыбнулся, но в сумеречном свете улыбка напомнила оскал.

Я села за стол. Ты положил передо мной вилку. Я взяла ее, но рука задрожала, пришлось опустить. Взглянула на черноту за окном. Ты достал миски и разложил еду – старательно, выбирая сначала лучшие куски. Одну миску ты поставил передо мной. Еды было слишком много, она остро пахла белым перцем. Я закашлялась.

В миске лежало мясо; вроде бы куриное, а может, и нет. Много жира, хрящей и обломков костей. Из середины миски торчала ножка. Ясно, что ты сварил тушку целиком, чьей бы она ни была. В поисках овощей я ковырялась вилкой. Нашла что-то вроде гороха, мелкого, сморщенного и жесткого. Рука по-прежнему тряслась. От этого вилка постукивала по краю миски. Я отыскала что-то похожее на кусочек морковки и сжевала его.

К тому времени я уже перестала морить себя голодом. Если бы ты хотел, давно бы меня отравил. Но не могу сказать, что еда пришлась мне по вкусу. И ты, конечно, это заметил. Ты всегда замечал всё, что касалось моего здоровья.

– Ты ничего не ешь.

Я перевела взгляд на дрожавшую в руке вилку. Горло сжалось, сейчас я не смогла бы проглотить ни кусочка. Да еще этот вкус, будто ты всыпал мне в рот содержимое мусорного бака. Но об этом я не сказала. Само собой. Я молчала и смотрела, как ты забрасываешь в рот еду. Ты ел как бродячий пес, пожирал всё подряд, как в последний раз. Схватил кость и вгрызся в нее, отдирая полосы мяса зубами. Я представила, как твои зубы впиваются в меня, рвут тело. И отодвинула кости на своей тарелке.

Уже выглянула луна, тонкий луч света протянулся по полу у моих ног. Снаружи, под стенами дома, сверчки завели однообразные скрипучие песни. Я представила, что я там, снаружи, в темноте рядом с ними… без тебя. Потом проглотила остатки вроде бы морковки и собралась с духом.

– Чем ты занимаешься целыми днями? – спросила я.

Ты удивленно вскинул брови. И чуть не подавился мясом. Жаль, что не подавился.

– Когда ты уходишь из дома, – продолжала я, – и заходишь в постройку, что ты там делаешь?

Ты отложил кость, твои измазанные жиром щеки лоснились в свете ламп. На меня уставился, вытаращив глаза, словно никто и никогда не спрашивал у тебя ничего подобного. Видимо, так и было.

– Ну, я… – начал ты. – Пожалуй, мастерю кое-что.

– Можно посмотреть? – спросила я поспешно, чтобы не струсить. И снова отвернулась к окну. Вот бы мне выйти наружу, побывать хоть где-нибудь… всё лучше, чем изо дня в день торчать в этом доме.

Ты долго молчал. И кончиками пальцев растирал по кости оставшиеся крошки мяса, гонял их туда-сюда. Твои пальцы тоже были в жире.

– Не хочу, чтобы ты снова попыталась сбежать, если пойдешь со мной, – сказал ты.

– Не буду, – соврала я.

Ты прищурился.

– Просто… я не хочу, чтобы ты пострадала.

– Понимаю, можешь не беспокоиться, – снова соврала я.

Ты оглянулся на темноту за окнами, где начинали появляться звезды.

– Мне бы хотелось доверять тебе, – произнес ты и бросил на меня изучающий взгляд. – Можно?

Я сглотнула, силясь придумать, чем бы тебя убедить. И это меня разозлило. Не хотелось ни в чем опускаться до твоего уровня, а уж тем более выпрашивать что-нибудь враньем.

– Я же знаю, что идти некуда, – наконец сказала я. – Понимаю, что попытки сбежать бессмысленны. И даже пробовать не буду, обещаю. – Я не надеялась, что ты в это поверишь, и добавила: – И мне правда хочется посмотреть, что ты делаешь весь день.

Я даже улыбнуться сумела. Только богу известно, как мне это удалось, – должно быть, я наделена некой сверхчеловеческой силой. Но я понимала, что в глазах моя улыбка не отразилась: они буравили тебя взглядом, полным ненависти.

А твои глаза были широко распахнутыми, как у ребенка. Ты резко отщипывал кусочки мяса. Потом кивнул – коротко и быстро, как птица. Видимо, тебе очень хотелось верить мне, считать, что я наконец-то образумилась. Ты снова взглянул в окно. А я, подавив гордость, предприняла еще одну попытку.

– Занимайся тем, что делаешь обычно, – попросила я. – Хочу посмотреть.

* * *

Твое покашливание я услышала еще до того, как открыла глаза. Утренний свет был слабым, сероватым. Ты стоял у кровати с чашкой. Я рывком села, отодвигаясь подальше. Наверное, ты уже некоторое время стоял рядом. С негромким стуком ты поставил чашку на тумбочку.

– Чай, – объявил ты. – Я подожду в кухне.

На этот раз я опустошила чашку. Хотя ты положил сахар по своему вкусу. Было слишком сладко. Я оделась – в те самые бежевые вещи, которые ты купил для меня. От них пахло чистотой и немного травами. Зашнуровала ботинки: пятый размер, точно по ноге. Запах хлеба манил в кухню. Ты ждал на деревянном ящике, которым пользовался как ступенькой, придвинув снаружи дома к открытой двери. Налетел ветер, стало зябко, я поежилась и потерла ладонями руки выше локтей. Зато приятно было видеть в открытую дверь большой мир, пусть даже и совершенно пустой. Солнце подбиралось к горизонту, но пока что едва выглядывало из-за него. Оно освещало пустыню, окружало твою фигуру светящимся контуром… словно аурой.

– Я зольники испек, – сказал ты. – Поешь.

И ты указал на какие-то комки, лежавшие на кухонном столе. Я взяла один. Он был размером с булочку, только странной формы. И настолько горячим, что не удержать. Я попыталась засунуть его в рот целиком, но обожгла губы. Ты принес мне стакан воды.

– Готова?

Я кивнула и вышла на солнце. В такую рань жара еще была не настолько сильной, как днем, но солнце всё равно сразу начало припекать шею. Пошатываясь на ящике-ступеньке, я приставила ладонь ко лбу и огляделась. Какая же она огромная, эта территория. Мне ни за что не запомнить ее во всех деталях. Как вообще можно запомнить такую громадину? По-моему, мозг человека не предназначен для таких челленджей. Телефонные номера или цвет чужих волос – еще куда ни шло. Но не такие сложности.

Ты ковырял ногой крупный песок с камушками возле ящика. Он был темно-красный. Будто выветрился из крови, а не со скал, и не имел ничего общего с привычными желтовато-белыми песчинками. Ты сделал несколько шагов, ведя пальцем по пыли, которую нанесло к дому, нарисовал извилистую линию на стене. Я спрыгнула с ящика и направилась за тобой. Мы прошли пару метров до угла дома, который, как я впервые заметила, опирался на большие бетонные блоки. Под блоками виднелась темная щель, достаточно большая, чтобы туда можно было спрятаться. Ты встал на колени и сунул в щель палку.

– Все еще там. Но слишком далеко, не достать.

– Кого?

– Змею.

Я отпрыгнула от щели.

– Змею? А в дом она заползти может?

Ты покачал головой.

– Вряд ли. Просто не забывай про ботинки, когда выходишь из дома, ладно?

– Почему? Она опасна?

Жмурясь от солнца, ты разглядывал меня.

– Не-а, – отозвался ты, – ничего с тобой не случится. – Потом поднялся, испачканные землей колени стали красновато-бурыми. – Просто ботинки надевай, окей?

Ты прислонился к дому, окинул взглядом стену. Отсюда она выглядела тонкой и неровной, ее словно сколотили из досок, вынесенных на берег морем. Ты подпрыгнул, схватился за край железной крыши и подтянулся на руках, чтобы осмотреть ряд блестящих панелей.

– Наше электричество. И горячая вода.

Я прищурилась.

– Солнечная энергия, – пояснил ты и, видя, что я по-прежнему недоумеваю, добавил: – Здесь же нет никаких коммуникаций.

– Почему нет?

Ты уставился на меня как на дебилку.

– Энергии солнца здесь хватило бы на целый Плутон. Глупо пользоваться другими источниками. Правда, я еще не успел как следует всё подключить. – Ты пошевелил несколько проводов, уходивших в стену, проверяя, что они присоединены надежно. – Но со временем в доме будет больше света, если захочешь, и так далее.

Я чувствовала, как на лбу набухают бусины пота. Несмотря на ранний час, солнце припекало сквозь футболку, вызывало зуд в подмышках. С глухим стуком ты спрыгнул на песок.

– Хочешь посмотреть огород?

И ты зашагал по песку к постройкам. Я следовала за тобой, глядя вдаль в поисках хоть чего-нибудь, кого-нибудь… признаков чужой жизни. Ты приблизился к маленькому огороженному участку возле внедорожника. Земля за оградой была перекопана.

– А вот и он, – сказал ты. – Только плоховато растет.

Я оглядела чахлые стебельки растений. Совсем как те пряные травы, которые мама однажды попыталась вырастить в терракотовых вазонах у нас в патио. Садовник из нее никакой.

– Вообще не растет, – заключила я.

Я присела на корточки и просунула руки между столбиками ограды. И пощупала землю. Она оказалась твердой, как бетон. В конце концов ухаживать за маминым огородом взялась я. Там у меня росли петрушка и мята.

– Глупо было устраивать его здесь, – сказал ты. И равнодушно вырвал несколько ломких потемневших стебельков. С них опали листья. Ты перевел взгляд на валуны за домом. – Сад в Отдельностях гораздо лучше.

Я тоже посмотрела на валуны. Под солнцем они отбрасывали короткие тени.

– А что еще там есть? – спросила я.

– Овощные грядки, зелень, много съестного… туртуйари, минирли, юпуна, помидоры буша…[2] полно всего. Бывает, появляются и перепелки, и ящерицы… куры.

– Куры?

– Кто-то бросил клетку с ними на обочине дороги, а я увидел по пути сюда и забрал. Ты что, не помнишь, как они ехали сзади в машине вместе с нами? – Его глаза блеснули. – Нет, значит? Они были полудохлые, и ты немногим лучше. – Ты достал из кармана плоскую фляжку и плеснул какой-то жидкостью на увядшие растения. – Это просто вода, – пояснил ты.

Мне захотелось отобрать у тебя фляжку и полить ростки как следует.

– Этого им слишком мало, – сказала я.

Ты метнул в меня недовольный взгляд, но не убрал фляжку, и растениям досталось еще несколько капель. Ты поднялся.

– В Отдельностях зелень покрепче, – снова сказал ты. – Там есть тень, понимаешь? И вода.

Мне вспомнилась тропа среди валунов, которую я высмотрела. Я снова задумалась о том, что там, по другую сторону.

– Можно нам туда? – спросила я.

Он окинул меня взглядом, оценивая решимость.

– Пожалуй, завтра.

Отступив от грядки, ты сделал несколько шагов по песку. Посмотрел не на Отдельности, а на бескрайнюю равнину цвета ржавчины. Она простиралась впереди волнами: песчаное море, на поверхности которого там и сям торчали мелкие зеленые кустики.

– На ближайшие сотни километров других людей нет, – сказал ты, – вообще нет. Так лучше во всех отношениях, верно?

Я взглянула на тебя. Ты вполне мог шутить или нарочно пугать. Но нет, вряд ли. Глаза твои затуманились, словно ты заглядывал за горизонт. В этот момент я совсем не боялась. Сейчас ты был похож на путешественника, изучавшего местность и решавшего, куда двинуться дальше.

– Как она называется? – спросила я. – Эта пустыня? У нее есть название?

Ты заморгал. Дрогнули уголки губ.

– Песчаная.

– Что?

Ты сжал губы, чтобы не рассмеяться. Но не сдержался. У тебя задрожали плечи, ты наклонил голову к земле. От твоего раскатистого и низкого смеха я невольно вздрогнула. Твое тело заходило ходуном, ты повалился на песок. Загреб его в горсть и дал утечь между пальцами.

– Название в самую точку, да? – спросил ты, отсмеявшись. – Это Песчаная пустыня, и она из песка. – Ты разжал пальцы, и песчинки рыжей струйкой посыпались с ладони. – Целые горы песка. Сама посмотри.

Я сделала шаг к тебе – всего один. Ты набрал еще пригоршню и протянул мне, песчинки сыпались между пальцев.

– Этот песок – древнейший в мире, – сказал ты. – Даже земле, на которой я сейчас сижу, понадобились миллиарды лет, чтобы сформироваться, выветриться из гор.

– Из гор?

– Когда-то здесь был горный хребет, высотой превосходивший Анды. Это древняя земля, священная, она повидала всё. – Ты придвинул горку песка ко мне. – Ощути жар. Этот песок – он живой.

Я зачерпнула горсть. Крупинки обожгли кожу, я поспешно стряхнула их с ладони. Уже во второй раз за утро я обожглась из-за тебя. Ты провел пальцами по тому месту, куда упал песок, погрузил в него ладонь. Зажмурился и подставил солнцу лицо.

– Этот песок – как материнская утроба, – сказал ты. – Теплый и мягкий, надежный.

И опустил поглубже в песок и другую руку. Плечи расслабились, тело стало неподвижным. Ты был будто под кайфом. Это выглядело дико. Я сделала шаг назад, потом другой. Ты меня не удерживал. Помедлил немного, снял ботинки и погрузил в песок и ступни. Так и застыл, словно пророс из песка. Приоткрыл правый глаз.

– Ты о чем-то задумалась.

Я кивнула на ступни.

– Не жжет?

– Не-а. – Ты помотал головой. – Ноги у меня крепкие, здесь по-другому не выжить.

Солнце обжигало. Я заметила поодаль слева какую-то тень. Может, еще камни или просто знойное марево. Глазам было больно смотреть. Я прошла пару метров, чтобы лучше разглядеть, но вскоре повернула обратно. Что бы ни отбрасывало эту тень, до него невозможно далеко. Понадобилось бы идти несколько часов, а то и дней.

Я присела возле одного из кустиков, которыми пестрела равнина. Издалека эта трава выглядела мягкой и пушистой, как гигантские подушечки мха, но, когда я провела по ней пальцами, колючки оцарапали кожу. Так вот откуда взялись шипы и иголки, на которые я то и дело наступала, пока пыталась сбежать, вот почему мои ноги были все исколоты.

Я услышала, как ты подходишь сзади. Как дышишь. Вспомнила, как мы познакомились в аэропорту. Тогда ты встал так близко, что чуть не задел меня. На этот раз я отстранилась. А когда обернулась, увидела, что твоя рука поднята, словно ты собирался коснуться меня.

– Не надо, – попросила я, – пожалуйста.

И ты дотронулся до растения. Я увидела, как ты легко провел пальцами по его длинным, похожим на иголки листьям. Кажется, они не кололи тебя.

– Спинифекс, – сказал ты. – В сильную засуху его листья сворачиваются. Смыкаются. – Ты оглянулся на меня, глаза при солнечном свете совсем посветлели. – Неплохая тактика выживания, да?

Мне не хотелось смотреть на тебя, поэтому я перевела взгляд на далекую тень. От зноя воздух словно дрожал над землей, всё казалось зыбким и нереальным… до тошноты.

* * *

Ты направился к постройкам возле дома. Я задержалась у машины, заглянула в окно, чтобы проверить, не оставил ли ты в замке ключи. Прислонившись к дверце, я испачкала одежду рыжей пылью. Машина под ней оказалась белой. Вокруг окон кое-где виднелись чешуйки ржавчины, канистра с бензином или чем-то еще валялась на заднем сиденье, скомканная тряпка – на переднем. Под приборной доской торчали два рычага переключения передач. Я приложила ладонь к теплой тугой шине.

Когда я догнала тебя, ты выглядел скучающим.

– Не понимаю, почему ты до сих пор не угомонилась. Выхода нет.

Ты вынул ключ из кармана рубашки и шагнул на ящик-ступеньку перед дверью первой постройки. Ключ лязгнул в замочной скважине. Перед тем как открыть дверь, ты помедлил.

– Не хочу впускать тебя сюда, если ты не готова, – твердым голосом произнес ты.

Открытая дверь повисла на петлях. Внутри было темно и, кажется, пусто. Мне удалось различить лишь несколько смутных силуэтов в глубине. Внезапно расхотелось заходить. Я застыла, дыхание участилось. Помню, как отчетливо представила, что ты убиваешь меня здесь, в этой темноте… и бросаешь тело разлагаться. Ухмылка на твоем лице была жутковатой, ты будто прочитал мои мысли.

– Даже не знаю… – начала я, но ты быстро обхватил меня за плечи и втолкнул в помещение.

– Тебе понравится.

Я завизжала. Ты держал меня всё крепче, сжимал сильными руками. Я отбивалась, пыталась вырваться. Но тиски твоих рук не поддавались, это была хватка удава. Ты оттащил меня от двери. Внутри оказалось темно.

– Не двигайся! – прикрикнул ты. – Стой смирно. Ты всё тут разгромишь.

Я укусила тебя за руку, плюнула в тебя. Каким-то чудом вывернулась из захвата. Упала на пол, больно ударившись об него коленом. Ты схватил меня за плечо и рванул назад.

– Сказал же, не двигайся!

Твой голос взвился, как в истерике. Я скребла по полу ногтями, пыталась уцепиться за что-нибудь и не дать меня оттащить.

– Не смей, мне больно! – визжала я.

Я отмахнулась и попала во что-то кулаком. Ты ахнул. И вдруг отпустил меня. С трудом вскочив, я бросилась туда, где, как казалось, находится дверь.

– Да стой же ты… СТОЙ!

Споткнувшись, я снова ударилась об пол. Под ладонями на том месте, где я упала, ощущалось что-то влажное и липкое. И я поползла будто по луже. Она не кончалась. Мокрым был весь пол. Попадались какие-то странные предметы – твердые, острые, они царапали ноги. И мягкие комки какого-то материала. На ощупь они были как ткань – может, это одежда других девчонок, которых ты успел убить здесь. Локти облепила какая-то склизкая дрянь. Кровь? Неужели ты и мне уже нанес удар, а я не заметила? Я потрогала лоб.

– СТОЙ! Прошу тебя, Джемма, ни с места!

Я вопила и визжала, пытаясь удрать. Ты тоже орал. Я слышала, как ты с топотом несешься за мной. В любой миг нож мог вонзиться в плечо или топор – раскроить череп. Одной рукой я все ощупывала себя, убеждаясь, что не ранена. Схватилась за шею. Где находится дверь, я не знала. Скользила на мокром полу, шарила по нему руками в отчаянных попытках найти хоть что-нибудь, чем можно дать отпор. Ноги разъезжались.

А потом ты отдернул занавески на окнах. И я увидела всё сразу.

* * *

Никаких трупов не было. Никаких мертвецов. Только мы вдвоем в просторном помещении без перегородок. И краска.

По полу были раскиданы земля и пыль, растения и камни. В самом центре сидела я. Мои руки перепачкались в крови. По крайней мере, так мне поначалу показалось. Всюду что-то красное, вся моя одежда заляпана. Я потрогала себя за предплечье. Оно не болело, больно вообще нигде не было. Поднесла ладонь к носу. Пахло землей.

– Это краска, – объяснил ты. – Из камней.

Я поспешно обернулась на твой голос, нашла тебя взглядом. Ты стоял между мной и дверью. И был в бешенстве, смотрел на меня, сжав губы в тугую ниточку. Глаза потемнели. Меня затрясло. Я поползла от тебя, пытаясь нашарить что-нибудь твердое и прочное, чтобы прикрыться, но под руку попадались только какие-то ветки с цветами и иголки спинифекса. Я отползала, пока не наткнулась спиной на стену. Там я затихла в ожидании, всецело сосредоточив внимание на тебе, на том, что ты сделаешь дальше, в какую сторону двинешься. Дыхание сбилось и давалось с трудом. Я прикидывала, смогу ли как следует вдарить тебе ногой. А проскочить мимо тебя к двери?

Ты наблюдал за мной. Таким взбешенным я тебя еще не видела, гнев отражался на застывшем лице. Он повис между нами, как и звук моего дыхания, которое продолжало учащаться. Ты стоял как каменный. Твои пальцы были стиснуты в кулаки. Я видела вены, набухшие на тыльной стороне ладоней, и побелевшие костяшки. Потом снова рискнула взглянуть на тебя.

Ты щурился так, будто вел ожесточенную внутреннюю борьбу. Быстро поднес к щекам кулаки, прижал к глазам белые костяшки. Издал стон – низкий, рвущийся из груди. Но слезы всё равно полились. Тихо заструились, сбегая к подбородку.

Раньше я никогда не видела плачущих мужчин, только по телевизору. При мне у папы ни разу не наворачивались слезы. У тебя на лице они выглядели неуместными. Как будто вмиг улетучилась вся твоя сила. От неожиданности мой страх куда-то исчез. Я перевела дыхание и огляделась. Стены были раскрашены размашистыми мазками. К ним прилипли ветки, листья и песок.

Ты шагнул в мою сторону, и я вновь уставилась на твое лицо. Ты присел на корточки. Но ко мне не приблизился: повсюду были песок и вязкая грязь. Ты держался у самого края этой грязи, просто смотрел и смотрел на меня. Твои пронзительно-голубые глаза по-прежнему светились яростью.

– Ты сидишь на моей картине, – наконец произнес ты. Потом подался вперед и дотронулся до одного из листьев. – Всё это сделал я. – И ты широко взмахнул рукой, задевая песок. – Тут были узоры и фигуры из земли… – Твое лицо снова стало жестким и злым, когда ты оценил масштабы нанесенного мной вреда. Наконец ты пожал плечами, вздохнул, и плечи поникли. – Но у тебя, похоже, получился совсем другой узор… В каком-то смысле даже лучше прежнего. Ты – его часть.

Я увидела широкую полосу, которую оставила, пока ползла по полу и размазывала краску. С трудом поднялась на трясущихся ногах. Пучок каких-то веточек свалился с коленей. Я смотрела на тебя – на красные сосуды в глазах, на мокрые дорожки от слез, на напряженно стиснутые челюсти. В тот момент ты был похож на ненормального, на душевнобольного, который не верит в пользу лекарств и не принимает их. Я подбирала слова, пыталась придумать, что сказать, чтобы выбраться отсюда и не разозлить тебя еще сильнее. Как бы мне пробраться к двери, чтобы мой поступок не стал для тебя последней каплей? Как полагается вести себя с сумасшедшими? Но молчание первым нарушил ты.

– Я не хотел напугать тебя, – сказал ты ровным тоном, снова обретая уверенность. – Просто боялся за картину. Ведь я работал над ней… так долго.

– А я думала, ты хочешь… думала…

Нарисованные воображением картины были слишком ужасными, чтобы выразить их словами.

– Понятно. – Ты провел ладонью по волосам, оставив в них красную полосу от песка на пальцах. Вид у тебя был серьезный. Лицо – усталое, лоб напряжен.

– Просто успокойся, – снова заговорил ты. – Пожалуйста. Успокойся, и всё. Хотя бы сейчас. Так продолжаться не может ни для кого из нас. Просто поверь, что всё это лишь к лучшему.

Выражение лица стало настолько искренним, будто ты и вправду желал мне добра. Я переступила через эти странные рисунки и подошла к тебе – ближе, чем следовало.

– Ладно, – сказала я. Меня снова начало трясти, с трудом удавалось не упасть. И следить, чтобы голос звучал дружелюбно. О сумасшедших я знала достаточно, чтобы понимать, как это необходимо. Если получится найти верный тон…

Я собралась с духом и заглянула тебе прямо в глаза. Они были широко открытыми и уже не такими красными, как мне казалось недавно.

– Просто отпусти меня, – попросила я. – Ненадолго, совсем на чуть-чуть. Всё будет хорошо. – Я старалась, чтобы мой голос успокаивал и утешал, побуждал тебя согласиться. Я посматривала на дверь.

По твоим щекам опять заструились слезы. Ты не выдержал. Уткнулся лбом в ближайшую кучу песка. Красная пыль облепила мокрые щеки. Ты сглотнул, сдерживая слезы. Провел ладонью по песку, оставляя на нем ровную линию и пряча от меня лицо.

– Хорошо, – сказал ты. Так тихо, что поначалу я думала, будто мне показалось. – Я не стану тебя останавливать. Только спасу, когда ты заблудишься.

Слушать дальше я не стала. Сразу обошла тебя, ожидая, что сейчас ты схватишь меня, вцепишься твердыми пальцами мне в бедро. Но ты даже не шелохнулся.

Дверь легко распахнулась. Я отпустила ручку и вышла на жаркий, ослепительно-белый солнечный свет. За моей спиной ты издал звук, похожий на всхлип.

* * *

Я бросилась бежать мимо второй постройки к каменным громадам Отдельностей. На бегу я то и дело оглядывалась, но ты не пытался преследовать меня. Не успев пробежать и нескольких метров, я уже обливалась потом. Перепрыгивала кустики спинифекса, спотыкалась на сухих обнажившихся корнях. И радовалась прочным ботинкам.

У валунов я притормозила. И снова заметила торчащие из земли деревянные столбы, расставленные вокруг них через равные расстояния, и пластиковые трубы, ведущие к дому. Можно было пройти вдоль них. Я заглянула в расщелину, через которую трубы входили внутрь скопления валунов, – эта расщелина с веранды выглядела как тропа. Но ведет ли она куда-нибудь? Можно поступить иначе: обойти вокруг валунов, вообще не выясняя, что там, среди них, и очутиться на другой стороне. Но это означало, что я потеряю из виду трубу. А я по-прежнему считала ее частью большой системы водоснабжения, которая приведет меня к другим зданиям, находящимся за валунами.

Со стороны построек послышался глухой стук, который ускорил мое решение: я пойду вдоль трубы.

Тропа была каменистой, неровной и неуклонно сужалась. Но здесь мне сразу стало прохладнее, будто холод излучал сам камень. К сумеречному свету в тени возвышавшихся над головой валунов глаза привыкли не сразу. Тропа стала такой узкой, что пришлось шагать, переставляя ноги по обе стороны от трубы. Вскоре мне показалось, что каменные стены смыкаются, угрожая раздавить меня, как цветок. Я вытянула руки в стороны, приложила ладони к прохладному сухому камню, отталкивая его. В спешке я споткнулась о трубу и не упала лишь благодаря вытянутым рукам. Тропа стала уже, но впереди виднелся свет. Неужели это и есть другая сторона?

Еще несколько метров – и я вышла из расщелины. Но не по другую сторону от валунов, а на поляну среди них. Здесь свет был ярче; растительность, сквозь которую он просачивался, придавала ему зеленоватый оттенок. Я остановилась. Размерами поляна не превышала большую комнату, по периметру она заросла густым кустарником и деревьями, некоторые растения вскарабкались по каменным стенам и раскинули ветки шатром над головой. Были здесь и другие тропы, уводившие вглубь скопления валунов. От голой пустыни снаружи всё это отличалось так разительно, я как будто попала в совершенно другое место. Казалось, настоящей зелени я не видела целую вечность.

Я сделала несколько шагов к центру поляны. Труба поворачивала вправо, в обход по краю, и ныряла в одну из больших расщелин. Поблизости стояло несколько клеток. Куры! Заметив, что я направляюсь к ним, они раскудахтались. Я присела возле клеток, разглядывая птиц через проволочную сетку. Их было шесть, щуплых и растрепанных, как лоскутные половички. В отдельной клетке сидел петух. Я просунула палец сквозь сетку и погладила его по черным перьям хвоста.

– Бедненький, – прошептала я.

Тугую металлическую крышку клетки с курами я дергала до тех пор, пока она не поддалась. Потом запустила внутрь руку, чтобы поискать яйца и захватить их с собой. Но яиц в клетке не нашлось. Я уже подумывала выпустить птиц, но не стала, чтобы они не бросились к тебе с криками и не подсказали, каким путем я иду.

За клетками я увидела грядку с пышной зеленью. Кое-где на кустиках висели странные желтоватые ягоды, из листвы выглядывали плоды, с виду похожие на миниатюрные яблоки.

Я бросила взгляд на узкую тропу, по которой пришла сюда. Слишком уж я здесь задержалась. Ты мог явиться в любую минуту. И я оставила кур в клетках. Чем скорее я покину эту поляну, тем лучше.

Я опять последовала вдоль трубы. Здесь тропа была широкой и не такой неровной, как прежде, временами приходилось ступать по густой траве. Я вспомнила про змей. Что делать, если я встречу змею? Однажды я видела в фильме, как человек перетянул веревкой руку выше укуса, но перетянул так туго, что потом ему ампутировали руку. Эти мысли я сразу же попыталась отогнать, толку от них в тот момент было не очень-то много. И продолжала идти вперед, надеясь, что двигаюсь в верном направлении. Казалось, я иду прямиком через валуны на другую сторону. Солнце стояло высоко над головой и сильно пекло, но жара была не такой удушливой, как возле дома. Зелень вокруг становилась гуще. Среди валунов казалось, что никакой пустыни рядом и нет. Вскоре тропа привела меня на другую поляну, размерами меньше предыдущей, но заросшую еще гуще. Труба проходила через ее середину.

Деревья и кусты так тесно обступали пруд, что я не заметила его и чуть не свалилась в воду. Но удержалась, вовремя уцепившись за толстую ветку.

Каменный выступ нависал над прудом, защищая его от солнца. В глубине над водой виднелся вход в пещеру, обросший мхом. В этой темной дыре могло скрываться что угодно – змеи, крокодилы… мертвые человеческие тела. Меня передернуло от этой мысли.

Цепляясь за ветку дерева, я разглядывала пруд и прислушивалась к отдаленному щебету птиц где-то над головой. Вода была глубокой и темной, но не мутной. Отчетливо просматривались песок и водоросли на дне. Следовало сразу догадаться, что где-то рядом есть вода. Иначе откуда взялись все эти деревья? Они не выжили бы в ожидании дождя.

Я встала на колени у пруда, попробовала пальцем воду, испугалась и отдернула руку. Вода была холодная, почти как лед. В нее хотелось прыгнуть, нырнуть сейчас же и напиться до отвала. Но я неподвижно сидела на пятках. Какая я глупая. Я смотрела на всё это обилие воды, чувствовала, как с каждой секундой усугубляется мое обезвоживание, и не прикасалась к ней. Понимаешь, я ведь не знала, можно ли ее пить, понятия не имела, что там, в ней. И думала только о том, что видела однажды по телевизору: какой-то путешественник попил из реки, крошечная рыбка попала вместе с водой к нему в желудок и начала пожирать его внутренности, и врачу пришлось извлекать ее с помощью длинной трубки. А вокруг этого пруда врачей я что-то не заметила. И, поскольку не хотела, чтобы рыбка съела мои внутренности, решила не притрагиваться к воде. Я встала и двинулась в обход пруда, высматривая место, где труба выходит из него.

Но так и не нашла. Труба заканчивалась здесь, в пруду, и больше не вела никуда. Оглядываясь по сторонам, я в растерянности провела обеими ладонями по волосам. Видимо, ты сказал правду. Этот водопровод предназначен только для одного дома, других здесь нет.

Я обошла вокруг меньшей поляны, проверяя, нет ли здесь пути наружу, за валуны. Нашлись две тропинки, но они выглядели гораздо уже тех, по которым я пришла сюда, и сильно заросли. Я опасливо двинулась по той, что шире. Если раньше я беспокоилась из-за змей, то теперь почти паниковала. Кое-где трава доходила до колен, в ней кто-то мелькал и шуршал. Едва я успела заметить живность на камне возле руки, как она юркнула в щель. Жужжащие мухи вились над моей головой, застревали в волосах. По этой тропе я шла, пока не уперлась в глухую каменную стену, и была вынуждена повернуть обратно. Тогда я проверила вторую, меньшую тропу, но вскоре оказалось, что она слишком узка, по ней не протиснуться.

Я вернулась на большую поляну, но и там тропы были не лучше. Плутая по ним в лабиринте Отдельностей, я только зря потеряла время. Не знаю, как долго я искала выход. Следить за временем в таком месте ой как непросто. Я беспокоилась, что поиски продолжаются вечно. Наверняка я знала лишь одно: ты за мной не последовал. Пока еще нет. Я отчаянно цеплялась за надежду, что сейчас ты ищешь меня в другом месте. Я попробовала пройти по еще одной узкой тропке, встала боком и попыталась протиснуться между каменными стенками. Но тропка, сделав круг, привела меня всё на ту же большую поляну.

Только тогда меня вдруг осенило, и сердце мое встрепенулось.

* * *

Возле одного из валунов росло высокое дерево со светлой корой и толстыми крепкими ветками. Я взбиралась по нему, радуясь его прочности. Когда была маленькой, очень любила лазать по деревьям, хотя такие случаи представлялись мне нечасто. Мама боялась, что упаду. Я не сразу разобралась, как и куда лучше ставить ноги, но потом немного приноровилась. Обхватив ствол и подтянувшись повыше, я продолжала забираться по веткам, как по ступенькам. И остановилась только однажды, когда увидела перед своим лицом поспешно удирающего бурого паучка. После этого меня гнала только решимость.

Но добравшись до верхушки, я испытала досаду и разочарование. Здесь повсюду были листья, разглядеть не удавалось ничего. Я набрала побольше воздуха, закрыла глаза и рот и попыталась отвести ветки в сторону. При этом на меня посыпалась разная ползучая мелюзга. Какая именно, я не знаю, потому что сразу же смахивала ее, не присматриваясь, но мне всё равно казалось, будто по коже кто-то ползает. Я прямо чувствовала, как мелкие лапки копошатся у меня в волосах. Вцепившись в ветки, я уперлась ногой в валун, чтобы подтянуться выше.

И наконец увидела, что там.

Ничего.

Кроме песка, равнины и горизонта. Хватаясь за ветки, я повернулась в другую сторону, осторожно передвинула ногу по камню. Но и в другой стороне не оказалось ни строений, ни городов, ни деревень… и даже ни единого шоссе. Всё выглядело так же, как возле дома: бескрайняя плоская пустыня. Захотелось завизжать, и я сдержалась лишь по одной причине: из опасения, что ты услышишь меня. Будь у меня оружие, я, наверное, сразу застрелилась бы.

Прямо там, на верхушке дерева, я обмякла, прижалась лбом к одной из веток и потерла глаза кулаком. Потом взялась за ветку покрепче и уткнулась лицом в шероховатую кору. Она оцарапала щеку, но я упрямо жалась к ней, чтобы заглушить всхлипы.

Звучит бредово, но в ту минуту я думала только о родителях, оставшихся в аэропорту. Что с ними было, когда я так и не явилась на рейс? Что они предпринимали с тех пор? Я прижималась щекой к коре дерева и пыталась вспомнить последние слова, которые мы сказали друг другу. Но не смогла. И расплакалась еще горше.

* * *

К тому времени, как услышала шум машины, я почти успокоилась. Торопливо влезла обратно на дерево, уперлась ногой в камень. Схватилась за ветку, чуть не потеряв равновесие. Сначала я смотрела вдаль, за горизонт, потом окинула взглядом пустыню возле Отдельностей. Есть! Твоя машина медленно ползла вдоль валунов прямо подо мной.

Я не сразу сообразила, чем ты занят. Поначалу думала, что ограда здесь была с самого начала. А потом поняла – нет, ты сооружаешь ее прямо сейчас. У меня упало сердце. Значит, вот почему ты не погнался за мной – всё это время ты ездил вокруг Отдельностей, огораживая меня решетками, сажая в клетку, как зверя. А я так увлеклась поисками тропы, что даже не заметила шум двигателя.

Я смотрела, как ты возводишь ограду. Ты вез с собой длинный рулон сетки с мелкими ячейками и, когда подъезжал к очередному столбу из тех, которые я заметила с самого начала, прибивал сетку к нему. Работал споро, на один столб у тебя уходила пара минут, и ты уже ехал к следующему, разматывая сетку за собой. Похоже, с этой задачей ты почти справился. Я попала в ловушку.

Я прислонилась к камню. Здесь, наверху, над деревьями, солнце ярко светило в лицо, и меня вдруг охватила усталость. И бессилие. Я закрыла глаза, желая отгородиться от твоего мира.

А когда снова открыла глаза, ты уже перестал ездить вокруг валунов. И ждал за изгородью, распахнув дверцу машины с водительской стороны и взгромоздив ноги в ботинках на окно с опущенным стеклом. Я видела, как поднимается дым от твоей самокрутки.

Держась за ветки, я перевела взгляд в сторону дома и пустынных земель вокруг него. Легкий ветер шевелил чахлую растительность. Вдалеке я по-прежнему различала всё те же тени, похожие на холмы. До них было так далеко, и все-таки они дарили надежду. Помимо них, горстка валунов, на которой сейчас находилась я, была единственным возвышением во всей округе, куда хватало взгляда. Впервые за всё время я задумалась, как ты нашел это место. Неужели здесь и вправду никогда не жили другие люди? Никого, кроме нас? Может, кто-то из исследователей сдался и повернул на полпути или погиб. Желание жить в подобных условиях представлялось мне безумным. Казалось, это не Земля, а другая планета.

У меня перехватило дыхание, снова захотелось плакать. Но я себе не позволила: я должна была оставаться сильной, иначе с таким же успехом я могла бы просто сидеть на этом дереве, пока не умерла бы от голода или жажды.

Однажды папа сказал, что смерть от жажды – самая мучительная из всех: у человека сначала трескается язык, потом один за другим выходят из строя внутренние органы… при этом они разбухают и лопаются. Этого я точно не хотела.

И я решила вернуться на большую поляну, дождаться темноты, подкрасться к ограде и проверить, можно ли перелезть через нее или пробраться снизу. Сколь трудной может оказаться эта задача? Потом я добегу до дома, прихвачу припасы и одежду, если хватит времени, немного воды и поспешу через пустыню к тем далеким теням. В конце концов я найду дорогу – хоть какую-нибудь. Должна найти.

* * *

Похолодало раньше, чем стемнело. Еще не взошла луна, а я уже дрожала всем телом. Я сжалась в комочек и сидела спиной к камням, выбивая дробь зубами.

Мне не случалось ночевать под открытым небом. Я знала, что ночью здесь холоднее, чем днем, чувствовала, как падает температура, даже когда находилась в доме, но такого холода не ожидала. По ощущениям, было холоднее, чем зимней ночью в Лондоне. Ум за разум заходил оттого, что в пустыне так по-дурацки жарко днем и так же по-дурацки холодно ночью. Но я предположила, что, поскольку облаков нет, тепло удерживать нечему. Оно просто исчезает, как линия горизонта.

Есть чему порадоваться. Это означало, что я легко найду дорогу среди камней. И смогу высматривать на земле тени в форме змей. Я принялась вышагивать туда-сюда, чтобы согреться. Наконец не выдержала и направилась по узкой тропе обратно к краю Отдельностей.

Не выходя из расщелины, я оглядела ограду. Хоть она и была высокой, но прочной не казалась. Я потерла ладонями руки выше локтей. От холода я думала лишь об одном: как бы согреться. Порой до меня доносился рев двигателя – ты в очередной раз объезжал вокруг валунов, патрулировал. Чем особенно хорош был мой план – я узнавала о твоем приближении задолго до того, как ты появлялся вдалеке. Но у меня так громко стучали зубы, что я начинала опасаться, как бы они не выдали меня. Я задумалась о том, что творится у тебя в голове, знаешь ли ты, где именно я нахожусь.

Обхватив себя обеими руками как можно крепче, я засмотрелась на звезды. Если бы не холод и не острое желание сбежать, я могла бы глядеть на них вечно – такой прекрасной и яркой была их частая россыпь. Дома увидеть звезды было везением, мешали загрязненный воздух и городская засветка, но здесь, в пустыне, не обратить на небесные светила внимание было сложно. Они словно притягивали меня. Сотни тысяч крошечных свечей сулили надежду. Пока я глядела на них, меня не покидала мысль, что всё будет хорошо.

Я дождалась, когда ты в следующий раз проедешь мимо, и вышла из-за валуна. Едва перестав прижиматься спиной к камню, я с удивлением заметила, как похолодало. Должно быть, меня согревал камень, за долгие дневные часы пропитавшийся теплом солнца. Я сделала несколько шагов по песку.

И сразу же почувствовала себя голой и беззащитной, а ты будто следил за каждым моим движением. Пригнув голову, я бросилась к ограде. Несколько метров до нее показались мне бесконечными. На бегу я всё время прислушивалась к шуму твоей машины и различала его как глухой рокот из-за валунов.

Я остановилась у ограды. Это была туго натянутая между столбами мелкая сетка, возвышающаяся на несколько футов над моей головой. В ее крошечные ячейки мои пальцы не пролезали. Я попыталась упереться в ограду ботинком, но он не удержался, и я съехала по сетке, ободрав кожу. Еще одна попытка ничего не дала. Всё напрасно. Я пнула ограду. Кинулась на нее, но она только спружинила, отталкивая от себя.

В эту минуту меня начала бить дрожь, не знаю, от холода или от страха… наверное, от всего сразу. Я постаралась взять себя в руки и мысленно сосредоточиться на цели. Перебраться через ограду я не могла, значит, надо было попытаться пролезть под ней. Я упала на колени и стала рыть песок. Но это был не обычный песок, как на пляже. А пустынный песок с камнями, колючками, торчащими корнями растений. Твердый и неподатливый, как всё в пустыне. Стиснув зубы, я не обращала внимания на то, как это грязное и пыльное месиво царапает мне руки, и продолжала рыть. Как в фильме про войну и побег из лагеря для пленных. Вот только у голливудских актеров обычно всё складывалось удачно. А в дыру, которую прорыла я, не проскочил бы даже кролик. Всё напрасно. Я легла на живот и попыталась приподнять нижний край сетки, но он не поддавался. Под него пролезали только пальцы. Сетка была натянута слишком туго.

Я лежала ничком на песке, носом к ограде. Сердце колотилось всё быстрее, дыхание учащалось. Я вскочила и снова попыталась перелезть через ограду. Я почти визжала от досады. Всё вокруг будто обступало меня – ограда, валуны…

И тут я услышала твою машину.

Я бросилась обратно к Отдельностям. Но ты вывернул из-за поворота раньше, чем я успела скрыться в темноте. Я всё равно добежала до камней и застыла в ожидании.

Ты остановил машину и заглушил двигатель. Вышел и прислонился к капоту. Смотрел в сторону валунов, выискивал взглядом меня. Ты видел, как я убегала, – в этом я не сомневалась. И сейчас ты наверняка заметил, как я жмусь к камням в отчаянной и жалкой попытке впитать хоть немного их тепла.

– Джем? – позвал ты.

Подождав немного, ты обошел вокруг машины, приблизился к пассажирской дверце и открыл ее. Достал свитер и, показав его, встал на прежнее место.

– Вернись ко мне.

Я не шевелилась. Возвращаться к тебе я не хотела. Понятия не имела, как ты поступишь. Прижимая ладони к камню, я уговаривала себя не трястись. Кончики пальцев начинали синеть.

– Выхода нет, – продолжал ты. – Я буду ждать здесь всю ночь, если понадобится, и всю неделю. Ты не сбежишь от меня.

Ты похлопал по карманам, достал приготовленную самокрутку и закурил. Запах горящих листьев поплыл в мою сторону, повиснув в холодном ночном воздухе. Я прижалась к камню, спряталась от запаха. Попыталась сжать пальцы в кулак, но они так закоченели от холода, что любые движения причиняли боль.

Опять я попалась в твою ловушку, откуда ты всё равно выманишь меня – это лишь вопрос времени. Я съехала спиной по камню и села на еще теплый песок, зарылась в него руками, в отчаянии силясь добыть хоть немного тепла.

Ты заметил, как я сдвинулась с места. Подошел к ограде вплотную, приложил к ней ладони, пристально наблюдая за мной. Потом сходил к машине и вернулся с кусачками. Луна освещала тебя за работой, граница света и тени проходила точно посередине твоего лица. Ты прорезал в ограде небольшую щель. Потом отогнул часть сетки, сделал дыру побольше, в которую я могла бы пройти, и свернул край сетки завитком, как гребень.

* * *

Я не отбивалась. Совсем. Мое тело обессилело и обмякло. В доме ты закутал меня в одеяла. Дал что-то горячее в руки, заставил попить. Но тело, мозг и всё внутри по-прежнему были промерзшими насквозь. Я соскальзывала вниз – в темную-темную пустоту. Ты что-то говорил, голос звучал глухо. Выныривать на поверхность мне не хотелось. Как и выслушивать суровую правду.

По другую сторону от тех валунов не оказалось ничего – кроме того же самого, что и здесь.

Куда бы я ни сбежала, ты меня догонишь.

Мне не спрятаться.

* * *

Я закрыла глаза. В темноте было спокойнее, я погрузилась в нее. Не шевелилась и не издавала ни звука. Я отступала, отстранялась, уходила сквозь мысли, просачивалась сквозь диван и половицы, пока не попала в темный и прохладный уголок под домом, где свернулась клубком на земле в темноте. Там я ждала, когда змея найдет меня.

Мне не оставалось ничего другого…

…только ждать сновидений.

И я уснула.

Мама была рядом, гладила меня по голове и успокаивала. Что-то тихонько говорила, ее слова звучали как колыбельная. Укрывала чем-то мои плечи, окутывала заботой. Я чувствовала, как ее руки окружают меня, от ее дыхания веяло сладким чаем.

Я была уже старше. Не пошла в школу, потому что заболела. Мама перенесла на кухонный стол ноутбук, положила поближе к себе мобильник. А я, тепло укутанная, лежала на диване. Смотреть мультики не хотелось, а включать ток-шоу мама мне не разрешала.

– Может, поиграем? – спросила я у нее.

Она не ответила.

– В прятки?

Подождав еще немного, я поднялась с дивана и на цыпочках прокралась к сушильному шкафу. Открыла тяжелые дверцы, скребущие по ковролину, шагнула в темноту. Воздух в сушилке был теплый и сырой, точно так же пахло от моего школьного блейзера, когда он намокал. Я нашла в уголке место и стала ждать, представляя себе, что я на морском дне в брюхе здоровенного существа.

Сквозь дыру в стене я слышала, как мама клацает по клавишам. Но в любой момент она могла перестать печатать и пойти искать меня. Я же знала. Совсем скоро она увидит, что меня нет рядом, и задумается, где же я.

Я погружалась все глубже в темноту сушильного шкафа в ожидании…

Потом я очутилась в больнице. Подключенные ко мне приборы тихонько попискивали. Открыть глаза я не могла, но была в сознании. Меня навещали – Анна, Бен, школьные подруги. Папа сидел со мной рядом и гладил по руке. От него пахло дымом – как раньше, в детстве. Здесь же стояла медсестра и объясняла, как важно разговаривать со мной. Другая медсестра вытирала пот с моего лба.

Я потянулась к Анне, уцепилась ногтями за воздух возле ее лица. Но она меня не увидела. Я пыталась кричать, умоляла их остаться – их всех до единого. Но не могла даже рта открыть, ни одного звука не вылетело из моего горла.

Когда я открыла глаза, все они исчезли. Остался единственный человек – ты.

* * *

С тобой я не разговаривала. Молча лежала на кровати в комнате со стенами из обычных досок и разглядывала их. Мой голос скукожился, сжался, исчез, и я не знала, как вернуть его. Про зарубки на кровати я забыла. И старалась забыть обо всем остальном.

Иногда ты сидел рядом. Иногда что-то говорил, но я не смотрела на тебя. Подтянув колени к груди, я обхватывала их обеими руками.

А потом я вспомнила.

Всё началось с того, что я проснулась, с ощущения, будто я по самые плечи укрыта толстым пуховым одеялом и одета в пижаму из мягкой фланели. Прислушавшись, я почти различала рокочущее жужжание из кухни, где мама варила утренний кофе. Ощущала насыщенный горьковатый аромат молотых зерен, проникавший в щель под дверью и долетавший до кровати. Слышала, как потрескивают включенные батареи отопления.

Потом встал папа и постучал ко мне в комнату. За завтраком он всегда читал нотации – о том, как важно получать хорошие оценки, к каким университетам начать присматриваться летом. Я зажмурилась и попыталась вызвать в памяти лицо отца. И ужаснулась, обнаружив, что не могу. Какой формы его очки? Какого цвета его любимый галстук?

Потом я повторила попытку с мамой, но даже ее представить было трудно. Удалось вспомнить красное платье, которое она обычно надевала на открытие выставок, но ее лицо никак не вспоминалось. Я знала, что глаза у нее зеленые, как мои, черты лица тонкие… Но почему-то эти детали не складывались в одно целое.

Меня пугала эта амнезия, я ненавидела себя за нее. Как будто была недостойна называться чьей-то дочерью.

А вот Анну я помнила. Бена тоже. Я часами думала о нем, представляла, что он здесь, со мной, запускала пальцы в его растрепанные, выцветшие на солнце волосы. А когда закрывала глаза, он сидел рядом на постели и сторожил меня.

Он проводил это лето на серфинге в Корнуолле. Анна уехала с ним. Мы с Анной впервые за всё время расстались на лето. Знать бы, чем они занимаются у себя в пляжном хостеле, как сидят каждый день на песке… не таком песке, как у меня здесь, – намного мягче. Известно ли им вообще, что я пропала.

Когда я открыла глаза, ты сидел рядом и грыз заусенцы. Ты почти сразу заметил мой взгляд.

– Как себя чувствуешь?

Я не смогла ответить. Как будто мое тело превратилось в камень. И я потрескаюсь, если попробую хотя бы шевельнуть губами.

– Могу принести поесть, – предложил ты. – Или попить?

Я даже не моргнула. Думала, если надолго останусь неподвижной, тебе придется уйти.

– Может… может, надо постельное белье поменять?

Ты наклонился ко мне. Протянул руку, приложил ко лбу тыльную сторону ладони, но я почти ничего не почувствовала. В тот момент ты находился за миллион миль от меня, существовал в параллельном мире, в сновидении. А я вернулась домой, в свою постель… и в любой момент могла проснуться и начать собираться в школу. Рядом со мной сидел Бен, а не ты. Это просто не мог быть ты. Ты откинулся на спинку стула, наблюдая за мной.

– Я скучаю по твоим словам, – сказал ты.

Я сглотнула, от этого пересохшему горлу стало больно. Ты смотрел на меня, остановив взгляд на губах.

– Я знаю, как это бывает, – продолжал ты. – Однажды я тоже замолчал. – Ты нашел грубый заусенец возле ногтя и теперь теребил его большим пальцем. – Люди думали, что я вообще никогда не говорил, как будто я… как это называется? Немой. А кое-кто считал меня еще и глухим. – Ты отгрыз заусенец. – Это было сразу после того, как я нашел это место.

Моя бровь поползла вверх, ты сразу заметил это.

– Интересно стало? – Ты прислонился затылком к стене. Капля пота стекала по щеке, прямо по еле заметному шраму. – Ага, так и есть. – Ты кивнул, догадавшись, куда я смотрю. – Он тоже у меня с тех времен, когда я молчал. – Ты быстрым движением смахнул пот, задержавшись на сморщенной коже шрама. Потом сложил пальцы вместе и щелкнул ими. От резкого звука я вздрогнула. – Сетка может ударить по коже так же быстро, – пояснил ты, – и легко оставить след.

Ты поднялся и подошел к окну. Я поерзала на кровати и повернула голову, чтобы видеть тебя. Ты заметил.

– Значит, еще не умерла, – пробормотал ты. – Еще не ушла.

* * *

Спустя некоторое время ты положил на тумбочку у кровати тонкий выцветший блокнот. Когда ты вышел, я взяла его и полистала. Страницы были чистые. Рядом на тумбочке лежал карандаш с остро заточенным грифелем. Я с силой ткнула им в мягкую кожу между указательным и большим пальцем. Стало больно. Я ткнула еще раз.

Я пыталась нарисовать их, всех до одного… маму, папу, Анну и Бена. Мне хотелось вспомнить. Но рисование мне никогда не давалось. У меня получились чужие, бесформенные лица, мешанина из линий и теней. И я густо, начерно зачеркала их все.

Потом я попробовала слова. Мама с папой никак не могли понять, как мне удается так хорошо успевать по английскому и совсем не тянуть по математике или изо. Но в тот раз даже слова не поддавались. Смысла от них определенно не прибавилось бы. Всякий, кто прочитал бы их, решил, что я на веществах или что-нибудь в этом роде, такими нелогичными они были.

Я пыталась писать письмо, но никак не могла продвинуться дальше «дорогие мама и папа!». Слишком уж много требовалось сказать. И потом, я не знала, прочтешь ты мое письмо или нет.

И я стала записывать единственные слова, какие приходили в голову: плененная, заточенная, заключенная, жертва, запертая, закованная, похищенная, трофей, увезенная, захваченная, загнанная, принужденная, заставленная, униженная, краденая, добыча…

Эти строки я тоже вымарала.

* * *

Больше я не могла спать. Было больно мочевому пузырю, всё затекло. Мне хотелось двигаться. Я осторожно попыталась согнуть колени. Поджала пальцы ног, провела языком по сухим губам. При попытке приподняться с матраса оказалось, что руки совсем ослабели, ноги тряслись и едва держали меня, когда я встала.

Я достала из ящика новую одежду. Шорты болтались на бедрах, живот похудел. Я дошла до туалета и долго писала. Потом открыла кран. Он закашлялся, оживая, и начал рывками выплевывать горячую воду с какими-то бурыми крапинками. Я умылась, потом наклонилась, чтобы сунуть голову под кран, и чуть не ахнула. В нем, как в крошечном кривом зеркале, я видела саму себя и воду, стекавшую по лицу. Глаза заплыли, нос успел обгореть на солнце и шелушился. Почему-то я стала выглядеть старше.

Ты сидел в кухне. Низко наклонив голову над столом, ты читал какие-то исписанные от руки листы. Ты поднял голову, взглянул на меня и вернулся к своему занятию. Повсюду вокруг тебя были расставлены маленькие стеклянные пузырьки: некоторые с жидкостью, другие пустые. Ты взял один из них и прищурился, читая этикетку. Поднял пузырек, посмотрел на свет от окна и что-то записал на листе бумаги. Ранее запертый ящик теперь был открыт, но что внутри, я не видела, только поблизости на кухонном столе лежала какая-то штука, похожая на иглу.

У меня екнуло сердце. Все предметы вокруг тебя говорили об одном и том же: о наркотиках. Возможно, тех, которыми ты дурманил меня, или тех, которые еще только собирался применить. Я попятилась из кухни. Ты не поднимал головы. В кои-то веки ты был чем-то по-настоящему увлечен.

Я прошла через крытую террасу, мимо батарей и досок, сложенных у стены, и вышла на веранду. В ожидании, когда глаза привыкнут к яркому свету, я смотрела в пол. А когда смогла посмотреть по сторонам, почти не щурясь, сделала несколько шагов вперед и прислонилась к столбику веранды. Загляделась поверх песка на Отдельности. Ограда, которой ты их окружил, была на прежнем месте, валуны за ней оставались неизменными. С того места, где стояла я, нельзя было разглядеть жизнь на поляне среди валунов, никто бы не поверил, что там поют птицы. Эти камни были странными и молчаливыми. Как ты.

Я подняла глаза на безоблачное голубое небо: ни самолетов там, вверху, ни вертолетов. Никаких спасателей. Пока я лежала в постели, мне в голову пришло написать большое слово «ПОМОГИТЕ» на песке, но теперь я осознала, насколько это глупо, – ведь над нами всё равно никто не летает. Я обвела взглядом территорию вокруг: горизонт, горизонт, Отдельности, горизонт, горизонт, горизонт… бежать некуда.

Твои шаги по дощатому полу и скрип двери я услышала задолго до того, как увидела тебя на веранде.

– Встала, – сказал ты. – Я рад.

Я отступила к дивану, который стоял прямо здесь.

– Почему именно сегодня? – спросил ты. Вид у тебя был искренне заинтересованный.

А меня переполняла грусть. Я понимала: стоит открыть рот, и из меня выплеснется всё разом. Я не хотела, чтобы ты добился от меня хоть чего-нибудь, даже этого. Но ты не оставлял попытки.

– Хороший день, – сказал ты, – жаркий и тихий.

Я попятилась к дивану. Схватилась за подлокотник, тростник хрустнул.

– Есть хочешь?

Я смотрела прямо перед собой, разглядывая выбоины в камнях.

– Сядь, – велел ты.

И я села; не знаю почему. Тон у тебя был такой, что я поняла – сопротивляться глупо: ты приказал, и у меня от страха ослабели ноги.

– Может, поговорим?

Я подтянула ноги к себе. Легкий ветерок разносил песчинки. Я наблюдала, как прямо перед нами, на расстоянии всего нескольких шагов, закручивается песчаный смерчик.

– Расскажи что-нибудь, всё равно что – про свою жизнь в Лондоне, про друзей или даже про родителей.

Я не ожидала, что ты заговоришь об этом. Мне не хотелось рассказывать тебе ни о чем, а тем более о своих близких. Я обхватила руками колени. Что делает в эту минуту мама? Сильно они встревожились, когда я исчезла? Что предпринимали, чтобы разыскать меня? Я обхватила колени крепче, стараясь силой вызвать из памяти лица родителей.

Некоторое время ты молчал, только смотрел вдаль. Краем глаза я следила, как ты теребишь бровь большим и указательным пальцами. Ты чувствовал себя неуютно, переминался на краю веранды. Я знала, о чем ты размышляешь: силишься придумать, что бы еще сказать, как заинтересовать меня, выманить из норы. От усилий у тебя вскипели мозги. Наконец ты наклонился, поставил локти на перила и приглушенно вздохнул. И заговорил еле слышно.

– Неужели это настолько плохо? – спросил ты. – Жить со мной?

Я выдохнула. Выждала почти целую минуту.

– Конечно, – прошептала я.

Теперь, когда всё уже в прошлом, кажется, что в этом слове прозвучало тогда нечто большее… потребность установить связь, желание скорее что-то сказать, пока есть такая возможность, пока тебя еще слушают. Потому что именно такое чувство и возникло в тот момент, когда налетел ветер, начал раздувать песок, и мой голос мог улететь прочь вместе с ним. Я исчезала с этими песчинками, развеивалась по ветру.

Но ты услышал меня. И от удивления чуть не свалился с веранды. Нахмурился, оправляясь от неожиданной откровенности.

– Могло быть и хуже, – ответил ты.

В твоих словах чувствовалась недосказанность. Что могло быть хуже – смерть? Мало что сравнится с жизнью в глуши, где даже не на что смотреть… и нет никаких шансов сбежать. Насколько мне было известно, меня в любом случае ждала смерть. Я отгородилась от нее, закрыв глаза, и попыталась представить себе прежнюю жизнь дома. От этого полегчало. Если не спешить, легко можно посвятить несколько часов мыслям о тех мелочах, которые раньше составляли мой день. Но в тот раз ты не дал мне грезить наяву. Вскоре я услышала, как ты пинаешь ботинком столбики под перилами веранды. Ты выстукивал какой-то ритм. Я открыла глаза. На тебя это было непохоже: обычно ты двигался бесшумно, как кошка.

– По крайней мере, городов нет, – наконец произнес ты. – Нет здесь нигде… никакого бетона.

– Я люблю города.

Твои пальцы сжались на перилах.

– В городах все ненастоящие, – отрезал ты. – Все и всё.

Я вздрогнула, удивленная твоей неожиданной вспышкой гнева.

– А я по ним скучаю, – прошептала я. Уткнувшись лицом в колени, я только теперь это по-настоящему осознала.

Ты сделал шаг в мою сторону.

– Сожалею насчет твоих родителей, – сказал ты.

– Сожалеешь – о чем?

Ты заморгал.

– Что они остались там, конечно. – Ты присел на противоположный край дивана, впиваясь в меня взглядом. – Я хотел бы взять их с собой… если бы думал, что так ты будешь счастливее.

Я отодвинулась от тебя как можно дальше.

Ты поскреб тростниковое плетение.

– Уж лучше как сейчас – лишь ты и я. Только так может что-то получиться.

Я снова вгляделась в небо, пытаясь разобраться в мыслях. Страх в себе я подавила.

– Долго ты готовился?

Ты пожал плечами:

– Не очень, года два-три. Дольше пришлось ждать тебя.

– Сколько?

– Около шести лет.

– С тех пор, как мне исполнилось десять? Значит, с того времени ты следил за мной?

Ты кивнул:

– Временами.

– Я тебе не верю, – сказала я. Но что-то внутри настойчиво убеждало задуматься над твоими словами. В дальнем уголке сознания всплыло воспоминание, и я, приложив старания, могла бы во всем разобраться.

Я порылась в памяти, попыталась отыскать в ней твое лицо. Не вспомнила ничего конкретного, только смутные обрывки – вроде того случая, когда мои подруги увидели, как какой-то мужчина стоит за школьными воротами, или другого, в парке, когда мне показалось, что кто-то следит за нами из кустов… или как мама параноила, уверенная, что за домом наблюдают. Неужели это был ты? И в самом деле выслеживал меня так долго? Да нет, вряд ли. Но было еще что-то, чего я никак не могла припомнить.

– Почему я? – спросила я шепотом. – Почему не какая-нибудь другая несчастная девчонка?

– Ты – это ты. И это ты нашла меня.

Я задержала взгляд на твоем лице.

– О чем ты?

Ты посмотрел на меня с любопытством. Но я не дала ответа, на который ты рассчитывал, и ты придвинулся по дивану ко мне. Твой пристальный взгляд пугал.

– А ты не помнишь? Не помнишь, как мы встретились впервые? – В изумлении ты слегка покачал головой.

– С какой стати?

– А я помню. – Ты поднял руку так, словно хотел коснуться меня, и твоя нижняя губа задрожала. – Я прекрасно помню тебя.

Ты широко раскрыл глаза. Я наклонила голову так, что уткнулась подбородком в грудь, прячась от твоего взгляда.

– Этого не было, – сказала я тихо, еле слышно. – Это неправда.

Ты протянул руку и схватил меня за плечо. Пальцы впились мне в кожу, ты вынудил меня поднять голову и взглянуть на тебя.

– Это было, – произнес ты. Твое лицо застыло, глаза не мигали. – Это правда. Ты просто пока еще не вспомнила. – Ты впился взглядом. – Но обязательно вспомнишь.

Я услышала, с каким трудом ты сглотнул. Потом твой взгляд затуманился, ты разжал пальцы. Я обмякла, откинувшись на плетеную тростниковую спинку дивана. Ты встал и отвернулся. Я слышала, как ты ушел в кухню и там захлопал дверцами шкафов. Уткнувшись лицом в колени, я силилась стать маленькой и незаметной. Меня трясло, ноги покрылись гусиной кожей, но не от холода.

* * *

Не знаю, сколько я просидела там неподвижно, погрузившись в мысли. Время от времени я поднимала голову и смотрела вдаль, выискивала что-то… хоть какие-нибудь перемены, которые могли привести к спасению. На небесной синеве начали появляться оранжевые полосы, на горизонте разгоралось розовое сияние.

Ты вышел из дома и прищурился на закат. В каждой руке ты нес по стакану воды. И долго-долго топтался в дверях, поглядывая на меня и ожидая ответного взгляда. Но не дождался и приблизился к дивану. Протянул мне один стакан. Я не взяла его, хотя отчаянно хотелось пить. В конце концов ты поставил стакан на пол возле меня и отошел, мелкими глотками попивая воду из своего. Продолжал наблюдать за мной. Наверное, ждал, что я снова заговорю. Не знаю зачем; впечатление разговорчивого человека ты не производил. А я вместо того, чтобы болтать, следила, как ветер без разбору подхватывает с земли песчинки. И бросает их где вздумается.

– Кто ты? – прошептала я.

Это были скорее мои размышления, чем вопрос. Я даже не сознавала, что произнесла его вслух, пока не увидела, как ты подыскиваешь ответ. Твое лицо стало хмурым, на нем прорезались морщины. Ты вздохнул.

– Просто Тай, – сказал ты, присел на подлокотник дивана и потер кончиками пальцев лоб. В оранжевом закатном сиянии твои глаза казались светлее, чем обычно. В них как будто попали песчинки, принесенные ветром. – И я, можно сказать, родом отсюда.

Ты говорил тихо и нерешительно, совсем не так, как обычно. И был похож на иголку спинифекса, подхваченную ветром. Мне захотелось придвинуться ближе, чтобы успеть расслышать твои слова, пока ветер не развеял их.

– Ты австралиец?

Ты кивнул:

– Видимо. Меня назвали в честь речушки, возле которой меня заделали родители.

Ты взглянул на меня, проверяя реакцию. Я не выдала ее, просто ждала, когда ты снова заговоришь. Казалось, у истории будет продолжение. В тебе чувствовалась накопленная энергия, которую надо было выплеснуть.

– Когда я появился, мать была совсем девчонкой, – продолжал ты. – Вообще-то они с отцом никогда толком не жили вместе. Она выросла в понтовой английской семье. Как только меня отписали отцу, все они подхватились, укатили за океан и думать обо мне наверняка забыли. А отец привез меня на участок в несколько тысяч гектаров земли, с десятком голов скота. Та еще жизнь.

– И что же дальше?

Я смотрела, как ты ерзаешь на подлокотнике, соображая, что ответить. Мне нравилось видеть, как тебе неловко. Хоть какое-то разнообразие. Возникла мысль, что эти ответы я смогу использовать против тебя, когда меня спасут, а тебя упекут за решетку. Ты грыз ноготь на большом пальце, глядя на закат.

– Поначалу отец справлялся, – сказал ты. – Видимо, тогда он был не в полной заднице. Он даже нанимал людей на работу – пастухов, какую-то женщину, чтобы присматривала за мной… Не помню, как ее звали. – Осекся, пытаясь вспомнить. – Миссис Джи или как-то так. – Повернулся ко мне и вскинул бровь. – Да какая разница?

Я пожала плечами.

– Вроде как была у меня за учительницу. И она, и кореша, и пастухи.

– Кореша?

– Местные аборигены, которые трудились у отца на ферме, – настоящие хозяева тех мест. Они и учили меня работе на земле, пока миссис Джи пыталась вдолбить мне в голову математику и еще какую-то хрень, а остальные – приохотить к выпивке. Так себе образование, да? – Ты криво усмехнулся. – Хотя для здешней жизни пригодилось.

Странно было слушать, как ты разговорился: ты отличался немногословностью. Я даже не задумывалась, что и у тебя есть прошлое. До этого момента ты был для меня просто похитителем. Без каких-либо причин и мотивов забравшим мою свободу. Ты был всего лишь безмозглым злым душевнобольным человеком. Только и всего. Но ты разговорился, и всё начало меняться.

– А другие дети там были? Когда ты рос?

Ты с недоверием взглянул на меня. А мне понравилось, как сердито и требовательно прозвучал мой голос и как ты на миг смутился, услышав вопрос. Понравилась власть, которую он дал.

Ты помотал головой. По-моему, тебе не хотелось отвечать, но теперь, когда я наконец снова заговорила с тобой, отмалчиваться ты не мог.

– Не-а. Я не видел ни единого ребенка, пока не уехал оттуда, – наконец признался ты. – Казалось, я один такой во всем мире. То есть миссис Джи объясняла мне, что есть и другие, но я ей не верил. – У тебя дрогнул уголок губ, получилась почти улыбка. – Я привык считать, что это у меня есть особая способность – быть незаметней всех вокруг. Мне даже в голову не приходило, что я младше всех – потому и незаметней.

– И ты никогда не играл с другими детьми?

– Нет, только с землей.

– А как же твой отец?

Ты недовольно фыркнул:

– Он отстранился, когда уехала мать.

Я умолкла и задумалась. Меня в детстве всегда окружали другие дети. А может, нет? В школе – да, само собой, а до того? Если вдуматься, не припомню, чтобы я общалась с ровесниками. Я была болезненным ребенком, мама держала меня при себе. А до меня с ней случилось что-то вроде нервного срыва. Так однажды сказал папа. У нее был выкидыш или, кажется, два; она не хотела потерять и меня. Я нахмурилась, осознав, что это и произошло – в конце концов она меня потеряла.

Я перевела взгляд на тебя, снова переполнившись ненавистью. Ты уже допил воду и теперь смотрел на пустой стакан в руке. И сидел так долго-долго, прежде чем опять заговорил. Твой голос был таким тихим, что мне пришлось придвинуться ближе, чтобы различить слова.

– Немного погодя отец стал уезжать в город. Сбывать скот, но не продавать за деньги, а выменивать на выпивку и наркоту – всё, что помогало ему забыться. С тех пор он переменился. Никогда не обходил свои земли, не присматривал за скотом… и обо мне не заботился.

Ты заглянул в свой стакан. Как будто подумывал сходить и снова наполнить его. Не знаю почему, но вдруг захотелось продолжить разговор. Может, меня наконец одолела скука или просто потребность хоть в каком-то общении… пусть даже с тобой. Не знаю. Или же возникло желание заполнить пробелы в твоем прошлом.

– А ты чем занимался? – поспешила спросить я. – Во время отлучек отца ты наверняка что-нибудь да делал.

Ты нахмурился, пытаясь понять, к чему я клоню.

– Ты не веришь мне? – спросил ты. Задумался, постучал стаканом по тростниковой спинке дивана. Пожал плечами. – Неважно.

Ты достал сушеные листья, бумагу, свернул самокрутку. Сверчки завели песню, ты скурил сигарету почти до половины, прежде чем заговорил вновь.

– Стало быть, хочешь знать, чем я занимался, – сипло произнес ты. – В основном болтался в буше, пытался жить как обычный человек. Отощал, ослабел, спал под открытым небом. Пропадал целыми днями, иногда неделями. Однажды не выдержал и убил одного из отцовских телят; правда, ему так и не сказал. – Ты вдруг усмехнулся, и твое лицо снова помолодело. – А обычно питался одними ящерицами… если повезет. – Ты засмотрелся на небо так, будто выискивал на нем что-то. – Там я мог составлять картины из звезд – настолько хорошо я их знал. Шедевры из звезд, соединенных линиями.

Мне вспомнились звезды, на которые я смотрела той ночью в Отдельностях. Есть места и менее пригодные для сна – вот если бы там не было так холодно…

– Как ты нашел воду? – спросила я.

– Легко. Если сумеешь найти растения, то и воду найдешь. Такую, как родник в Отдельностях.

Я вспомнила маленький прозрачный пруд и то, как боялась пить из него из-за рыбки, пожирающей внутренности.

– Так это питьевая вода? – спросила я.

Ты кивнул на стакан у моих ног.

– А откуда же вот это? Куда, по-твоему, тянется труба? – Ты указал на длинную трубу, ведущую от дома. – Это я ее проложил.

– Я тебе не верю.

– Вечно ты не веришь.

Ты соскользнул с подлокотника на сиденье дивана, уселся ближе ко мне. Я сразу отшатнулась – скорее по привычке, чем по какой-либо другой причине. Увидев это, ты усмехнулся. Откинулся на спинку дивана, не пытаясь придвинуться еще на чуть-чуть. И вскоре заговорил так же тихо, как прежде.

– Как только отец открыл для себя большой город и так далее, всё было кончено… ферма пропала. Он забыл про землю, забыл про меня… Выгнал и пастухов, и миссис Джи. Иногда я видел его – в те ночи, которые проводил дома, но сомневаюсь, что он видел меня, одурманенный выпивкой и наркотой. Так продолжалось некоторое время. Потом отец просто не вернулся из города. – Ты бросил быстрый взгляд на мой стакан с водой и спросил: – Не будешь пить?

Я посмотрела на коричневатую воду с какими-то чернушками, всплывшими на поверхность. Покачала головой. Ты наклонился ко мне, чтобы забрать стакан. Я смотрела, как ты пьешь воду и как кадык ходит вверх-вниз, точно поршень.

– То есть как не вернулся?

Ты почмокал губами, так что обе они стали мокрыми.

– Не вернулся вообще. Исчез. Свалил!

– Сколько тебе тогда было?

– Вообще без понятия, – ответил ты. – Мои дни рождения не очень-то праздновали. Лет одиннадцать, кажется. Все остальные к тому времени давно покинули ферму, там жил один только я. Примерно год прошел, прежде чем кто-то очухался и явился ловить меня.

– Ловить тебя? – повторила я. Ты смущенно пожал плечами. – Неужели ты не хотел, чтобы о тебе заботились?

– Не-а, а с чего вдруг? Я лучше сам. – Ты прищурился. – Я долго не поддавался ни на какие уговоры. Что только они не пробовали: подкуп, даже священника вызывали. В конце концов меня поймали сетью, как зверя. Да еще успокаивали всякими звуками. Поначалу думали, что я не говорю – или не говорю по-английски. Может, приняли меня за аборигена… Я ведь загорел на солнце до черноты. – И ты улыбнулся этим воспоминаниям.

– Что они с тобой сделали?

Твои глаза сразу затуманились, губы сжались, будто ты рассердился на меня за этот вопрос.

– Меня увезли в большой город, запихнули в крытый грузовик – знаешь, в каких возят преступников. Привезли в какой-то приют. Поселили в комнате без окон, где было полно других детей. Хотели узнать мое имя, но я им не говорил – я вообще ничего им не рассказывал. И меня стали звать Том.

– Том?

– Ага, и так несколько месяцев. Сами решили, сколько мне лет и как следует одеваться. Поскольку я с ними не разговаривал, из меня старались сделать другого человека. Лучше бы они вообще меня не поймали.

Я задумалась, что стало бы тогда. Неужели ты так и бегал бы по ферме отца, как самый дикий из ее обитателей? И окончательно забыл бы человеческий язык? А может, для тебя это было бы неважно.

– Когда же ты снова начал говорить?

– Когда ко мне подослали мозгоправа. Я тогда вмиг его раскусил. – Ты пожал плечами. – В том приюте я здорово научился драться.

– Но из тебя все-таки что-то вытянули?

– Вытянули. Мое имя, – отрывисто сказал ты. – А потом узнали, что мать уехала из страны, а отец откинулся в каком-то пабе. К тому времени ферму уже раздербанили за долги. – Ты по-прежнему зло смотрел на меня, сжимая край дивана, пока тростник не захрустел. – Никто не знал, кто я, – добавил ты. – На самом деле. Когда меня привезли в город, вся моя жизнь началась заново, из грязи – и вверх.

Глубокая морщина залегла у тебя посреди лба. Плечи и шея напряглись. Я вдруг поняла, что начинаю считывать твои сигналы – понимать, когда ты взволнован, недоволен или расстроен. Ты провел ладонью по лбу, словно разглаживая морщины. Я слегка придвинулась к тебе.

– Значит и тебя вроде как украли, – тихонько сказала я, собравшись с духом. Я не сводила с тебя пристального взгляда. Твои глаза превратились в щелки. Ты прекрасно понял, что я имела в виду. Тебя украли так же, как ты украл меня. – Я твой способ свести с ними счеты?

Ты долго молчал. Но я упорно буравила тебя взглядом. Как только я поняла, что ты не взбесишься и не сорвешь зло на мне, то осмелела. В конце концов ты первый сдался.

– Нет, – ответил ты. – Не так. Я спас тебя от всего этого. Спас. А не украл.

– Лучше бы ты ничего не делал.

– Не говори так.

В этот момент твой взгляд был почти умоляющим.

– Здесь гораздо лучше, чем на отцовской ферме, – твердо заявил ты. – Никто не покупал эту землю. Никому она и не понадобится. Это умирающая, одинокая земля.

– Прямо как я.

– Да, как ты. – И ты закусил губу. – Вас надо спасать.

* * *

Той ночью мне не спалось. Впрочем, обычное дело. Я пялилась в потолок и прислушивалась к тому, как стонет дом. Как живой. Как здоровенное животное, лежащее среди песка, а в брюхе у него – мы.

Я прикидывала, как разделаюсь с тобой. Представляла, как ты захрипишь и забулькаешь, когда я воткну что-нибудь острое сбоку в твою шею. Представляла, как хлынет кровь, пачкая мои руки и оставляя пятна на дощатом полу. Как твои голубые глаза постепенно застынут.

Но все эти видения меня так и не усыпили. И я задумалась о том, что скажу родителям, если снова увижу их, – в основном я просила прощения.

Простите, что разбила мамину любимую вазу.

Простите, что вы в тот день застали меня навеселе.

Простите, что мы поссорились в аэропорту.

Простите, что меня похитили.

Простите, простите, простите…

И вдруг я очутилась в парке. Я заворочалась, пытаясь выбраться из этого сна, но было уже поздно.

Я быстро шла вперед. В ноздри лез запах теплой прелой земли… всё, что осталось от благоуханного летнего дня. Мошкара вилась вокруг, путалась в волосах, лезла в глаза.

Он тоже был там, всего в нескольких метрах от меня. Догонял. Следовал за мной. Я слышала шорох его джинсов, глухой топот подошв. И ускоряла шаг. Оглядывала деревья и кусты, надеясь узнать знакомые места, но заросли быстро сгущались и темнели, и шелестели, шелестели листьями ветки.

Он был совсем рядом, я слышала его дыхание, тяжелое и хриплое от летней простуды. Я ошиблась поворотом и теперь направлялась к пруду. Он шмыгал носом. Шел за мной, обращался ко мне, уговаривал притормозить. Но я припустила бегом. Глупо вообще-то, ведь этого типа я знала. В любом случае, бежать по этой дорожке оказалось особо некуда – только к пруду. Ноги скользили на мокрых щепках, дыхание учащалось. А вода была уже совсем рядом и приближалась так быстро.

Его тень подкралась ко мне сзади, нависла надо мной, накрыла чернотой мою тень. Я стала оборачиваться, пытаясь придумать, что сказать… про школьные задания, или про Анну, или еще про что-нибудь.

Тогда и он остановился. И я увидела его. Только теперь это был не он, а ты.

Одетый всё в ту же клетчатую рубашку, что и в аэропорту, ты протягивал руки ближе и ближе. Твои пальцы дрожали.

– Прошу, Джемма, – повторял ты, – прошу… не надо.

Но я отвернулась от тебя и бросилась прямиком в пруд. Позволила воде накрыть себя с головой, погружалась вниз, вниз, в холодную темную глубину, и в моих спутанных волосах застревали водоросли.

* * *

Глухой стук доносился с веранды – мерно, отчетливо, как будто там отбивали ритм. Я распахнула обтянутую проволочной сеткой дверную раму и на миг застыла босиком на дощатом полу. В тот день утреннее солнце сияло не так ярко, как обычно. Мне не пришлось ждать, когда глаза привыкнут к свету.

Ты находился слева от меня и был одет в драные шорты и тонкую дырявую майку. Боксерская груша болталась в воздухе перед твоими кулаками. Раньше я ее не замечала – может, ты только сейчас повесил ее. Ты легко скакал на цыпочках и с силой молотил грушу голыми кулаками. Твое тело напрягалось перед каждым ударом, становилось твердым, как камни за твоей спиной. Под майкой выпирали мышцы. В твоем теле не было ничего мягкого, ничего лишнего. Ты кряхтел, молотя грушу, ярко краснели костяшки пальцев, на которых ты ссадил кожу.

Вряд ли ты заметил, что я наблюдаю за тобой. Твое лицо казалось таким сосредоточенным, каждая твоя мышца помогала сделать удар. Я содрогнулась, представив, как ты обрушиваешь удары своих каменных кулаков на меня, как хрустят и ломаются мои ребра… как проступают под кожей темные синяки.

Ты избивал грушу до тех пор, пока твоя майка не поменяла цвет, пропитавшись потом. Потом ты остановил грушу и вытер лоб подолом майки. Мое внимание привлек твой обнаженный живот, рельеф мышц, который напоминал выступы и борозды, оставленные ветром на песке. Ты перешел к железной трубе, укрепленной на веранде. Схватился за нее руками, подтянулся так, что подбородок поднялся выше трубы, и медленно опустился. С каждым подтягиванием твои бицепсы вздувались, натягивая кожу так туго, что она, казалось, сейчас лопнет. Человека сильнее я еще никогда не видела. Ты с легкостью мог бы убить меня, стоило тебе только захотеть. Слегка сжал бы руками шею – и я бы задохнулась, ударил бы кулаком в голову – и вышиб бы мозги. И я ничего не смогла бы поделать. Тупой нож, который я прятала под матрасом, от тебя не защитит.

* * *

Попозже я достала из тайника нож, который забрала из кухни. Проверила его остроту, проведя по своему пальцу. Представила себе, как перерезаю тебе горло. Капля крови сорвалась с пальца и испачкала простыню. Потом я наклонилась к деревянному остову кровати и нанесла на него еще несколько зарубок. По моим подсчетам, прошло дней шестнадцать, но я сделала одну лишнюю зарубку – на всякий случай, вдруг я ошиблась. Семнадцать дней.

Когда я проснулась, ты был рядом.

– Готова увидеть Отдельности? – спросил ты. – Сегодня я возьму тебя с собой.

Я нахмурилась:

– Я уже видела их.

Перекатилась на другую сторону матраса и старалась не думать о неудачном побеге. Ты обошел вокруг кровати и опять встал передо мной. Улыбался, глядя на меня.

– Ты же их толком так и не рассмотрела, – возразил ты. – Вместе со мной – нет.

И вышел. Когда спустя довольно долгое время я встала, ты всё еще ждал в кухне. Увидел меня и распахнул дверь.

– Идем, – позвал ты.

И я последовала за тобой. Сама не знаю почему. Я могла бы сказать, что мне всё равно больше нечем было заняться, кроме как таращиться на четыре стены, или что я хотела снова попытаться сбежать, но дело не только в этом. Когда я торчала одна дома, мне казалось, что я умерла. А когда была с тобой, возникало хотя бы ощущение, будто моя жизнь что-то да значит… Нет, не совсем так: как будто моя жизнь не проходит незамеченной. Понимаю, звучит дико, но я же видела – тебе нравится, когда я рядом. А это гораздо лучше другой альтернативы: тягостного чувства опустошенности, в котором я всё сильнее тонула с каждым часом, проведенным в этом доме.

Ты шел первым, прокладывая путь по песку. У ограды ты остановился, чтобы отогнуть край сетки. И придержать ее, пока пролезала я. Молча мы добрались до начала тропы. Ты остановился, положив ладонь на ствол ближайшего дерева. Я попятилась, не желая подходить к тебе ближе чем на пару метров.

– Не страшно? – спросил ты. – Входить сюда?

– А должно быть? – Я отвела глаза. – Ты что-то задумал?

– Ничего, просто… – Ты поспешно помотал головой. – Просто вспомнил, что слышал как-то раз от одного из отцовских пастухов… Там поблизости тоже были камни, и он рассказал мне, что в них живут духи и что эти камни не просто так существуют, у них есть миссия… Рассказал, что, если я не проявлю к ним уважения, они рухнут и раздавят меня. До смерти напугал этими байками. – Ты сделал пару шагов по тропе. Запрокинул голову и посмотрел на валуны, возвышавшиеся над тобой. – Так что я всегда сначала здороваюсь с камнями, прежде чем войти… Задерживаюсь ненадолго, чтобы они поняли, что я здесь.

Ты провел по камню пальцем, соскреб с него немного пыли. Потом растер ее между большим и указательным пальцами и приложил их к губе. И оглянулся на меня, прежде чем зашагать по тропе.

Через пару секунд я последовала за тобой. Я старалась держаться на расстоянии. Ноги дрожали, когда я оступалась на камнях. Снова пришлось вести ладонями по огромным каменным стенам и переставлять ноги по обе стороны от трубы. Мне не нравился низкий, постанывающий свист ветра в расщелине. Неприятно было думать, что эта тропа – единственный путь наружу. Казалось, я иду прямиком в ловушку.

Ты шагал быстро, и к тому времени, как я добралась до поляны, уже стоял, прислонившись к дереву с шершавой корой. На ладони ты катал какой-то комочек.

– Туртуйарти. Пустынный орех, – объяснил ты.

И протянул его мне. На ощупь он был твердым, как камушек, и выглядел так же. Я постучала ногтем по жесткой скорлупе.

– Когда их готовят, они говорят, – сказал ты. – Скорлупа в огне лопается, вот тогда-то их и слышно… Так люди рассказывают. В первый раз, когда я готовил эти орехи, я уж думал, духи камней пророчат мне смерть.

Ты криво усмехнулся. Забрал у меня орех и положил к себе в карман. Похлопал ладонью по стволу дерева, проходя мимо.

– Туртуйарти… Оно дает сладости, соль, орехи… и укрытие тоже. Если здесь у нас и есть друг, то вот он.

Ты пересек поляну, направляясь к курам. Сдвинул в сторону крышку большой клетки, высыпал в угол горсть семян и ягод, проверил, есть ли в поилке вода. Куры дружно кинулись к еде. Ты поискал яйца, не нашел и сокрушенно поцокал языком.

– Еще не окрепли, – пробормотал ты. – Не отошли после перевозки.

Ты гладил кур, тихонько разговаривая с ними. Я смотрела, как ты осторожно ощупываешь их. Стоило тебе только посильнее сжать пальцы на шее птицы – и ты задушил бы ее. Ты закрыл крышку клетки. Я просунула палец через сетку и погладила по перышкам оранжевую, как апельсин, курицу.

Затем ты обошел растения, убеждаясь, что им хватает воды из подведенных трубок.名

– Минирли, юпуна, помидоры буша… – Ты как будто знакомил меня с друзьями, называя их имена. Заглядывал под листья, осматривал плоды, проверял, нет ли насекомых и признаков болезни.

Выпрямившись, ты последовал вдоль трубы к пруду. Шагал по высокой кустистой траве уверенно и шумно.

– Здесь есть змеи? – спросила я.

Ты кивнул:

– Но если шуметь погромче, они уползают. На самом деле они трусливы.

Я направилась за тобой, хоть мне и не хотелось, и старалась не отставать. Каждая ветка на земле казалась змеей – до тех пор, пока ты не наступал на нее и не ломал с хрустом.

У пруда ты прислонился к дереву, за которое я держалась в прошлый раз. Провел ладонью по его гладкому стволу.

– Рыжий здоровяк, – объявил ты, как будто опять знакомил с друзьями. – Этот малый помогает вымывать всю дрянь из нашей воды.

Ты присел на колени у пруда, окунул руку в воду, провел вдоль трубы. А потом одним быстрым движением стащил с себя футболку.

– Искупнуться не хочешь? Надо проверить родник.

Я поспешно помотала головой, отводя взгляд от твоего торса. Твердого и загорелого. Никогда прежде я не видела такого подтянутого, идеального тела, сильного тела. Но чувствовала недоброе, в этой твоей силе, и у меня колотилось сердце при мысли о том, как ты способен распорядиться ею. Я перевела взгляд на землю. Крупные черные муравьи ползали повсюду, и по моим ботинкам тоже. Я стряхнула одного, который успел добраться до щиколотки.

– Посиди там, – сказал ты. И кивнул в сторону муравьев: – Надеюсь, не укусят.

Ты вошел в воду. Я взглянула на тебя еще раз, прежде чем ты нырнул и скрылся под водой. На твоей прямой загорелой спине при каждом твоем движении перекатывались мышцы.

Один муравей забрался мне на ногу, я сбила его щелчком пальцев. Какая-то птица над головой разразилась скрипучим ведьминским смехом. А в остальном здесь царила мертвая тишина.

На обратном пути я слышала только хруст песка под нашими ногами. Хотелось хоть чем-нибудь развеять тишину, безмолвие этого места.

– Можно мне кормить кур? – спросила я. – Хоть иногда?

Ты не сразу, но посмотрел на меня, вроде как усмехнулся и коротко кивнул:

– Почему бы и нет? Может, ты уговоришь их нестись.

Футболку ты накинул на плечи, твое тело было еще мокрым после купания. Капли воды дрожали на коже. Почти всю дорогу до дома я шла первой, не желая, чтобы ты заметил моих взглядов.

* * *

День восемнадцатый. Ты не дождался, когда я проснусь. Я открыла дверь кухни и села на ящик-ступеньку. Оглядела песок, песок и снова песок. Я ждала, а чего – не знаю. Жара усиливалась. Зудели и жужжали мухи над головой. На фоне неба дрожало знойное марево.

А потом вдруг мимо пролетела стайка крошечных щебечущих пичуг. Они свистели и попискивали, как детские резиновые игрушки, если на них наступить. Я попыталась рассмотреть в этом мельтешении птиц, которые составляли стайку. Каждая была размером со сжатый кулак, с серой спинкой и кроваво-красным клювом. Некоторое время они кружили над домом, а потом унеслись в сторону Отдельностей. После этого я еще несколько часов ждала в надежде, что они вернутся.

* * *

На следующий день ты дождался меня.

– Идем.

Я поплелась следом. Тишина в этом доме начинала вызывать у меня ненависть, как и апатичное уныние, в которое я погружалась. Но к Отдельностям мы не пошли. Вместо этого ты свернул к постройкам возле дома. Я притормозила.

– Не хочу туда, – сказала я, увидев, что ты остановился возле той двери, в которую однажды уже втолкнул меня.

– Заходи, – сказал ты. – Мне надо показать тебе кое-что.

Ты открыл дверь и вошел. Я остановилась на пороге и заглянула внутрь. Пройдя в дальний конец помещения, ты раздвинул занавески. Солнечный свет хлынул в окна, осветил многоцветье комнаты – песок, лепестки, листья и краски. Поначалу всё это казалось беспорядочной мешаниной, мусором, разбросанным повсюду. Я сразу же принялась высматривать то, что могло причинить вред. Но из опасных предметов заметила лишь кучку камней в одном углу. Ты направился к ним, и я напряглась, приготовившись к бегству.

Но ты не стал брать камни в руки. Только откупорил бутылку с водой и обрызгал их. Потом поскреб их мокрую поверхность каким-то маленьким блюдечком, добавил в него воды и замешал темно-бурую пасту.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Краску.

В плетенной из травы корзинке я увидела листья, ягоды и цветы. Ты старательно выбрал из нее несколько мелких красных ягодок. Растер их и замешал в пасту. Ты работал быстро и методично, выбирал кусочки окрашенных в разные цвета природных материалов и превращал их в краску. Солнце припекало мне спину, поэтому я вошла в постройку и прислонилась к стене у двери.

Ты сел, вытянув перед собой голые ноги. Вынул кисточку из-за камней, окунул ее в пасту цвета ржавчины и принялся расписывать свою ступню. Рисовал длинные тонкие линии. Получалось что-то вроде шероховатой древесной коры. Ты сосредоточенно хмурился. И пока сидел, опустив голову, поглощенный своим занятием, я не боялась, но все-таки не спускала с тебя глаз. В эту минуту я почти верила твоим словам – о том, что ты ничего мне не сделаешь.

– Долго ты собираешься держать меня здесь? – тихонько спросила я.

Ты продолжал рисовать, не поднимая головы.

– Я же сказал, – ответил ты. – Я привез тебя навсегда.

Я тебе не верила. А как иначе? Если разрешить себе поверить в такое, тогда хоть сразу умирай. Я вздохнула. Приближался полдень, в такое время жара становилась невыносимой, и даже несколько метров, пройденных пешком, ощущались как олимпийский забег. Я продолжала наблюдать за тобой.

Вскоре были расписаны не только твои ступни, но и щиколотки, и ноги до колена. На голенях ты нарисовал листья, по икрам протянулись красные травинки с колючими колосками. Ты улыбался, замечая, что я по-прежнему слежу за тобой.

– Не помнишь первую встречу со мной, да? – спросил ты.

– С чего вдруг? – отозвалась я. – Не было такого.

Ты закончил рисовать колоски и закрасил промежутки между ними черным углем.

– Это было на Пасху. Весна, солнце проглядывает сквозь ветки. Не холодно, среди живых изгородей появились примулы. Ты пришла в парк с родителями.

– В какой парк?

– В Принсес-парк. Тот, что в конце твоей улицы.

Я съехала спиной по стене, вновь потрясенная тем, что ты знаешь столько подробностей. Ты вгляделся в мои глаза, отказываясь поверить, что я ничего не помню. И продолжал свой рассказ медленно, словно вбивая эти воспоминания мне в голову.

– Твои родители устроились с газетами на скамейке, перед рододендронами. Тебе взяли на прогулку самокат, но ты бросила его на траву. И направилась к ближайшим цветочным клумбам. Я слышал, как ты разговаривала с нарциссами и тюльпанами, шепталась с эльфами, живущими в чашечках из лепестков. Каждый цветок был домом для целой семьи.

Я обхватила подтянутые к груди колени. Про цветы не знал никто. Даже Анну в эти игры я не посвящала. Ты заметил, как я ошеломлена, и продолжил, улыбаясь чуть самодовольно:

– Ты осторожно прошлась по клумбе, здороваясь с каждой «цветочной семьей» – с Мозесами, Пателями, Смитами. Позднее я узнал, что это фамилии твоих одноклассников. Так ты и шла, пока не нырнула под густые ветки рододендрона с тяжелыми бутонами и не очутилась в кустах… в моих кустах. И нашла там меня, приютившегося вместе с пожитками и недопитой бутылкой, наверное, слегка навеселе. Но я наблюдал за тобой и слушал внимательно. Мне понравились твои сказки. – Ты улыбнулся, вспоминая об этом. – Ты спросила меня, может, я ищу пасхальные яйца. Мы разговорились, ты рассказала про эльфов и их цветочные домики. А я тебе – про мин-мин: это духи, которые живут здесь среди деревьев и стараются украсть заблудившихся детей. В отличие от большинства людей, ты меня не испугалась… просто смотрела, как на обычного человека. Это мне понравилось.

Ты умолк, рисуя контуры яйца на бедре, а затем поставил коричневые точки внутри этого воображаемого яйца.

– Это яйцо зарянки, которое я тебе подарил, – объяснил ты, указывая на рисунок. – Я нашел его под дубом. Сверху в нем была дырочка, через которую я раньше в тот день высосал желток. Не знаю, зачем я сохранил это яйцо… Наверное, для тебя. – Под моим взглядом ты закрасил яйцо светло-песчаным цветом. – Злющие птицы, эти зарянки, – добавил ты. – Готовы до смерти защищать свое гнездо.

Я слышала, как бешено колотится мое сердце. Всё это я помнила. Ну конечно же. Но откуда об этом знал ты?

– В тех кустах прятался бездомный, – возразила я. – Тощий, старый, волосатый и, кажется, чокнутый. Это был не ты.

Ты улыбнулся:

– Ты тогда сказала, что розовые цветы у меня над головой – самый красивый потолок, какой ты видела в жизни.

– Нет! Я просто наткнулась на бродягу. Не на тебя. Ты всё не так понял.

Ты погрыз ноготь на большом пальце.

– Удивительно, что способна сделать с человеком жизнь на улицах большого города. – Ты отгрыз кусочек ногтя и сплюнул в сторону. – Правда, ты же была тогда еще ребенком, вот я и показался тебе старым, хоть сам едва считался взрослым.

Я вытерла ладони о футболку. Всё тело вдруг стало липким и влажным. Ты заметил это, но всё равно продолжал, радуясь моей растерянности.

– Ты сказала, что пасхального яйца лучше этого никогда не находила. И держала его на ладошке как самое ценное, что у тебя есть. Это напомнило мне, каким я был раньше, когда жил здесь… Напомнило, как я находил что-нибудь на природе и понимал: это важно и нужно для чего-нибудь. – Ты нарисовал еще один круг у себя на колене, потом заполнил его крапинками. – Так я осознал, где мое место… Не в городском парке с дешевым бухлом, а здесь, на земле, которую я знаю, здесь, где всё настоящее. – Ты продолжал рисовать вокруг коленной чашечки круги, по-прежнему не глядя на меня. – На следующий день я нашел гнездо, откуда выпало то яйцо зарянки. Гнездо выглядело заброшенным, невзрачным. Мои находки, гнездо и ты… это был знак.

– Какой еще «знак»?

Дыхание перехватило, я едва смогла выговорить свой вопрос. Потому что и гнездо зарянки я помнила. Однажды рано утром я нашла его на подоконнике в моей комнате. И не представляла, откуда оно взялось. Я попыталась сглотнуть. Ты наблюдал за мной и почти незаметно кивнул, уловив мысли.

– Знак, что человек может действовать иначе. – Ты продолжал: – Что может подсесть на наркотик гораздо крепче спиртного. Тогда я задумался о том, чего по-настоящему хочу от жизни. А вот чего: рисовать землю, жить здесь, быть свободным… – Ты широким жестом обвел все вокруг. Комочек из краски и песка сорвался с кисточки, отлетел в сторону. – Так что встреча с тобой… видимо, стала первым шагом к тому, чтобы свершилось всё это: я нашел работу, научился строительному делу, вел поиски…

Сдавленный, негромкий крик вырвался из моего горла, остановив тебя на полуслове. Я сжала руку в кулак.

– Ты больной, – прошипела я. – Зациклился на десятилетней девчонке и через шесть лет похитил ее? Это каким же надо быть долбанутым?..

– Нет. – Ты скривил губы. – Всё было не так. Я не зациклился… – Твое лицо стало неподвижным и жестким – лицом убийцы? – Ты не знаешь всей правды.

– И не хочу знать.

Ты уронил кисточку на пол и в три широких шага пересек комнату. Я попыталась отползти к двери. Но ты наклонился и схватил меня за ногу.

– Пусти!

Ты подтащил меня к себе.

– Я тебя не отпускаю, и ты кое-что узнаешь обо мне. – Твой голос звучал ровно и спокойно, но желваки напряглись. Я ощущала кисловатый землистый запах твоего дыхания и прикосновение пальцев, сжимавших мою ногу. – Я не чудовище, – рявкнул ты. – В то время ты была ребенком. Как только я понял это, мне захотелось, чтобы ты пришла, но позже. – Ты заморгал и отвернулся, вдруг смутившись.

Я снова попыталась высвободиться. Пнула тебя в колено. Но ты прижал мои руки к бокам, как крылья птицы, и не дал упорхнуть.

– Я смотрел, как ты растешь.

Подвигав плечами, я убедилась, что ты держишь меня так крепко, что я едва могу пошевелиться.

– Каждый день родители побуждали тебя стать такой же, как они, – продолжал ты, – подталкивали к бессмысленной жизни. Ты не хотела этого, я знаю, что не хотела.

– Да что ты знаешь о моих родителях! – выкрикнула я.

Ты снова заморгал.

– Знаю всё.

Я набрала полный рот слюны. И плюнула в тебя.

– Врешь!

Ты прищурился, чувствуя, как плевок стекает по щеке. Сильнее сжал пальцы. Они так впились в меня, что мне показалось, ребра сейчас хрустнут. Дыхание стало хриплым. Но ты по-прежнему удерживал меня в железных объятиях и сверлил взглядом.

– Я не вру, – ответил ты. – Просто всё так и есть.

Плевок соскользнул на подбородок, и ты отпустил меня, чтобы стереть его. Я мгновенно вскочила и спиной отступила к двери. Но ты отвернулся, будто забыл обо мне. Подобрал кисточку и нанес быстрые сердитые мазки на тыльную сторону руки. В этот момент твои голубые глаза казались нечеловеческими. Во взгляде появилась такая сила, что я невольно сделала шаг к двери. Но разговор был не закончен. Требовалось выяснить еще кое-что. Усилием воли я прекратила дрожь в ногах. Стиснула пальцы в кулак, и разжала их, чтобы подчинить себе страх.

– Как ты узнал всё это? – Я уставилась на тебя так свирепо, словно хотела прикончить на месте силой взгляда. Не выдержав напряжения, я вмазала кулаком по стене. – Ты просто не можешь этого знать!

Слезы навернулись на глаза. Молчание повисло между нами, как удушливый зной. Помедлив, ты поднялся и направился ко мне.

– Я долго наблюдал за тобой, – объяснил ты. – Из любопытства, вот и всё. Просто ты была совсем как я в детстве… Казалось, вечно не вписываешься. – Ты вздохнул и провел ладонью по лбу. – Неужели ты так и не вспомнила меня?

– Нет, конечно! Всё это глупое вранье. – Я снова ударила кулаком по стене и вздрогнула, увидев ободранные костяшки.

– Джем, – спокойно произнес ты, – я знаю тебя, я видел раньше… каждый день.

Я стиснула зубы, не в силах смотреть на тебя. Вспомнилось, сколько раз я разгуливала по дому голышом, думая, что осталась одна. Вспомнилось, как мы с Мэтью Ригони напились в парке и завалились ко мне домой.

– Что ты видел? – пробормотала я. – Как?

Ты пожал плечами:

– С дуба возле твоей спальни, из окна в гараже, из соседского дома, когда его хозяева уезжали в Грецию, а они часто туда ездили. И в парке, конечно. Это проще, чем тебе кажется.

Твое лицо было совсем рядом. Настолько, что появилась возможность вдарить по нему наотмашь. Господи, как же мне этого хотелось. Хлестать тебя по щекам, пинать, дубасить кулаками, пока ты не затихнешь на полу безжизненной кучей дерьма. Хотелось, чтобы ты почувствовал себя так же, как я. Но ты подступил еще ближе. Дотянулся до меня и отвел мою руку от стены. Коснулся большим пальцем ободранной кожи. Моя рука сразу задрожала, я сильнее стиснула пальцы.

– Не трогай меня, – зарычала я.

И ты отступил.

– Я знаю, кто ты, Джем.

Вот тогда я и завизжала, и впечатала кулак тебе в живот. Со всей силы. Размахнулась и ударила опять. Я бросалась на тебя, снова и снова, билась о твою грудь. Плевать, что теперь со мной будет. Мне просто хотелось сделать тебе больно. Но ты как будто даже не замечал моих ударов. Просто поймал руку и, выкрутив, заломил ее за спину. Приблизил губы к моему уху так, чтобы я задела их, если бы захотела шевельнуться.

– Я знаю, каково это, – шепнул ты. – Все эти вечера, когда ты оставалась одна в большом доме, а родители работали допоздна… твои друзья отрывались в парке по полной, а ты не знала даже, можно ли тебе к ним. Джош Холмс стучал тебе в окно в час ночи… – Ты отпустил мою руку, она безвольно повисла. – Неужели ты правда была счастлива в городе?

– Умолкни!

Ты отступил.

– Я ведь просто спросил, – объяснил ты. – Твоя жизнь действительно была идеальной? Ты правда скучаешь по ней… по родителям, по друзьям, хоть по кому-нибудь из них?

Ты смотрел на меня в упор. Я кивнула.

– Ну конечно. – Но слова эти прозвучали как кашель.

Ты вернулся к тому месту в комнате, где рисовал. Я обхватила левой рукой разбитые костяшки правой руки и попыталась успокоиться. Только теперь я заметила, как сильно меня трясет. Ты окунул чистую кисточку в блюдце с зеленой краской и начал расписывать узорами пальцы ног.

– Ты же понимаешь, я дело говорю. Твои родители кретины. Им лишь бы сделать денег побольше, обставить дом как на картинке и попасть в воскресные газеты. И тебя лепили по тому же образцу, чтобы ты стала их уменьшенной копией. А я спас тебя от этой участи.

– Нет! – Я стиснула зубы так сильно, что они могли раскрошиться.

Когда ты увидел, как это задело меня, то пожал плечами:

– А что такого? Я слышал, как ты сама это постоянно им твердила.

– Я их дочь.

– И что?

– Мне можно.

Ты провел по шортам кисточкой, вытирая ее.

– Давай начистоту, Джем: работу, дорогие вещи и влиятельных друзей они любили больше, чем тебя. А тебя замечали, только когда ты вела себя как они хотели.

– Чушь собачья.

Ты вскинул бровь.

– Вместо того чтобы прийти к тебе в школу на церемонию награждения, они ездили забирать новую машину.

– Меня ничем не награждали.

– Но присутствовать тебе всё равно пришлось, и остальные родители были там.

– И судя по всему, ты тоже.

– Само собой. – Ты пожал плечами. На основание большого пальца ноги ты нанес крошечные зеленые точки. – Но я понимаю, почему они так себя вели, – продолжал ты. – Они просто жаждали признания, хотели, чтобы всё у них было как у людей… Этого хотят многие.

– Кроме чокнутых вроде тебя, – огрызнулась я.

Твои глаза ярко блеснули.

– Я хочу свободы, – просто сказал ты. – Будешь вести такую жизнь, как твои родители, – свободы не дождешься, только затухнешь. – У тебя на шее вздувались вены. Ты медленно сглотнул, глядя на меня. – Я видел то, чего не видела ты, – забыла? – Ты произнес это тихо, сжимая в пальцах кисточку. – И слышал разговоры, которых не слышала ты.

Я зажала ладонями уши.

– Ты нарочно травишь меня, – шепотом возразила я. – Хочешь, чтобы я поверила, будто ты знаешь мою жизнь лучше, чем я сама.

– Может, и правда знаю. Рассказать тебе о ней? – Ты поднялся, морщины на твоем лице разгладились, оно словно закаменело. – Прежде всего, мне известно, что родители хотели уехать без тебя… Об этом твоя мать говорила твоему отцу. Сказала, что тебя можно перевести в какую-нибудь закрытую школу.

– Это неправда, – прошептала я.

– Ладно, а как же Бен?

– А что с ним?

– Анна узнала, как ты к нему относишься, ей это не понравилось… И потому она тебе не доверяла.

– Нет.

– А Джош Холмс?

От неожиданности у меня перехватило дыхание.

– Я точно знаю, что он хотел сделать, как далеко хотел зайти… Я видел, как он таскался за тобой, видел его гнусные сообщения.

– Врешь.

Ты впился в меня взглядом.

– Разве до сих пор я был не прав?

Я сделала пару шагов назад и уперлась спиной в стену. Прислонилась к ней, чтобы не упасть. Джоша ты упомянул уже во второй раз.

– Знаешь, ты ведь ему нравилась – то есть нравилась по-настоящему. Он говорил Анне, как хочет тебя.

– Ты и за ним следил?

– Я следил за всеми. – Ты отвернулся, снова начал рисовать. – Но насчет Джоша тебе не стоило беспокоиться. Вообще. Я вышиб бы ему мозги еще до того, как он успел бы расстегнуть ширинку.

Я помотала головой, словно желая, чтобы мысли разлетелись во все стороны. Как жаль, что ты не вышиб Джошу мозги… Тогда ты попал бы за решетку, Джош – в больницу, а я была бы сейчас дома. Замечательно. Я съехала спиной по стене, стараясь осмыслить услышанное. Мне по-прежнему хотелось считать, что ты сам не понимаешь, какой бред несешь. Но всё это, всё, что ты знал, складывалось воедино. Я закрыла глаза, мечтая отгородиться от тебя навсегда.

Тут в голову пришла мысль: интересно, заподозрил ли кто-нибудь Джоша, когда я исчезла. Он мог стать очевидным подозреваемым, хотя вряд ли кто-нибудь подумал бы, что он расстарался так, как ты, чтобы украсть меня. Возможно, его допросили, и полицейские решили, что он мой друг или парень. Или его арестовали? Меня передернуло: даже теперь, когда меня отделяли от Джоша тысячи миль, при мысли о нем становилось жутко… Особенно когда я думала, как он притворяется моим обеспокоенным другом.

– Где ты жил? – спросила я.

– В Кевин-Гроув.

– В приюте?

Он метнул в мою сторону беглый взгляд.

– Ну да, какое-то время.

– Там неподалеку живет Джош.

– Знаю. – На этот раз ты не смотрел на меня. – Как думаешь, стоило ему объединить усилия со мной? – Ты хохотнул. – Может, с моей помощью он был бы удачливее в охоте на тебя.

– Так ты за ним следил?

– Конечно.

– Говорил с ним?

– Один раз.

– И?..

Я невольно замерла, с тревогой думая, что именно ты мог сказать или сделать ему.

– Я назвался твоим ангелом-хранителем.

– Ты правда говорил с ним лично?

У меня в голове стремительно завертелись мысли: если Джош видел тебя, если смог описать, значит, у полиции есть зацепка. По его описанию сделают набросок, как для преступников, и покажут твое лицо в «Криминальном дозоре». Тебя как-нибудь найдут. Отыщут нас.

Я задумалась о Джоше, пытаясь вспомнить, что он за человек. В общем-то размазня вряд ли подлый и бесчестный. Считаться подозреваемым он не захочет. Но станет ли содействовать полиции? По крайней мере, Джош мог бы сообщить твой рост, какой у тебя голос, хоть что-нибудь. В эту минуту он стал для меня единственной надеждой. Странно было думать о том, что вся моя жизнь зависит от ненавистного человека.

– Знаешь, меня всё равно найдут, – сказала я. – Рано или поздно. Навсегда ты меня не удержишь.

Ты наморщил лоб и перестал рисовать.

– А может, просто возьмешь и отпустишь меня? – продолжала я. – Неужели всё это тебе еще не надоело? – Стараясь, чтобы голос звучал почти равнодушно, испробовала другую тактику. – А ведь я могу добиться, чтобы тебе помогли, или раздобыть для тебя денег. У папы есть связи, много знакомых… врачи, юристы…

Договорить ты не дал. Вскочил с места моментально.

– Думаешь, я этого хочу? – Твой голос сорвался. Ты указал на меня кисточкой. – Займись своей рукой сейчас же, – твердо произнес ты. Это была не просьба. Ты подтолкнул ко мне блюдечко с землисто-коричневой краской. Я увидела, как бьется жилка у тебя на шее, как сжимаются челюсти. – Распиши себя. Немедленно.

Я еле заметно покачала головой.

– Нет, – шепотом отказалась я.

Ты приставил кисточку к моей руке.

– Я хочу, чтобы ты разрисовала свою руку, – медленно, подчеркивая каждое слово, произнес ты. – Точно как я.

Я не шелохнулась, тогда ты наклонился и накрыл мою правую руку своей, удерживая кисточку указательным и большим пальцами; твой захват был крепким и грубым. Ты смял мою руку, как ненужный хлам. Сдавил так сильно, словно мое тело состояло из желе. И занес кисточку над тыльной стороной моей левой руки. Капля холодной водянистой краски плюхнулась мне на кожу.

– Нет, – снова отказалась я.

Я сумела вырвать руку из тисков твоих пальцев. Ненароком опрокинула блюдечко с коричневой краской. Она выплеснулась тебе на ступню, краска залила узоры, которые ты на ней нарисовал.

– Ах ты ж…

Ты вскинул руку, но удержался и не произнес «сучка». Я сжалась, следя за поднятым кулаком. Ты пнул опрокинутое блюдце так, что оно разбилось о стену. В твоих глазах мерцало и переливалось безумие. Тебе хотелось ударить меня. Но ты вместо этого улыбался. Или силился улыбнуться. Как будто выражение глаз и улыбка сражались друг с другом. Гнев против сдержанности. Стиснутый кулак трясся.

– Завтра прокатимся? – Твой голос прозвучал неожиданно напевно, жизнерадостно и фальшиво, а взгляд оставался жестким. – Может, ты оценишь всё, что здесь есть. А если повезет, поймаем верблюда.

Ждать ответа не стал. Оставил меня одну в мастерской, в окружении пролитой краски. Я сидела среди этого бурого моря и вся дрожала. Прошло немало времени, прежде чем я вернулась в дом.

* * *

Так всегда поступают убийцы в ужастиках: увозят жертву на длинную прогулку по живописным местам, чтобы потом расчленить каким-нибудь изощренным способом. Это происходит во всех известных фильмах, во всяком случае в тех, где убийцы скрываются в глуши. Когда ты разбудил меня утром на следующий день после того, как чуть не ударил в мастерской, такими были мои первые мысли.

– Мы едем кататься, – объявил ты. – Ловить верблюда.

Было очень рано. Я определила это по розовато-белому уже бледному свету и прохладе воздуха. Одеваясь, я сунула нож в карман шортов. Ты ходил по дому, скрипя половицами. Затем вышел и завел машину. Ударил меня шумом. А я от него уже отвыкла. Собираясь, я не спешила. Я знала две вещи. Во-первых, эта поездка может подарить больше шансов на побег. Во-вторых, из нее я могу не вернуться.

Ты грузил машину, складывал в нее ящик за ящиком припасы и снаряжение. Мне не хотелось, чтобы ты снова взбесился, как вчера. И я решила заговорить.

– Куда ты едешь? – спросила я.

– В самую глушь.

– А я думала, мы и так в глуши.

– Не-а. – Ты покачал головой. – Мы с краю.

Я смотрела, как ты сворачиваешь веревку тугими кольцами и кладешь ее на сумку-холодильник. Потом ты взял вторую веревку и начал так же сворачивать.

– Знаешь, я тебя одну не оставлю.

Ты втиснул в багажник три огромные канистры с водой, крякнув, когда поднимал их.

– Надолго ты туда?

– Всего на день, но здесь никогда не угадаешь заранее… Мало ли – песчаная буря, пожар, что угодно. – Ты похлопал по последней канистре. – В любом случае, верблюду понадобится вода.

– А я думала, они носят ее на спине.

Ты покачал головой:

– Жир.

– Что?

– На спине они носят жир… запасы энергии. А вода им нужна так же, как любым другим животным.

Ты попробовал уместить в багажник ведро, но оно не влезало. Я представила, как лежала здесь на самом дне – искореженная, раздавленная, задыхающаяся. Меня слегка передернуло. Я прошла вдоль машины к дверце. Ты выглянул из-за багажника, внимательно посмотрел на меня.

– На этот раз всё переднее сиденье в твоем распоряжении, – крикнул ты мне вслед.

Я открыла дверцу, но в салон не села. Там пахло затхлостью и плесенью – грязный, застоялый, старый запах. Всё покрывала мелкая рыжая пыль. Как будто машиной не пользовались лет пятьдесят. Я ужаснулась: неужели здесь, в этом доме вместе с тобой, я нахожусь гораздо дольше, чем думала? Пыль осела даже на скомканных обертках от шоколадок, валявшихся на полу. Все мои шорты будут в пыли, когда я выйду из машины… если выйду вообще.

Ключа в замке зажигания не оказалось. Мне подумалось, что он, возможно, спрятан где-то внутри, засыпанный пылью так, что не разглядишь. Я сунулась в машину, пошарила руками в смутной надежде найти его. Повернула зеркало заднего вида так, чтобы следить за тобой. Ты суетливо грузил вещи, потом вытаскивал их и начинал грузить снова, укладывая по-другому. Я слышала, как ты что-то напеваешь себе под нос. Ты выглядел довольным, даже возбужденным.

Закончив, ты подошел ко мне. С улыбкой на губах и морщинками в уголках глаз ты выглядел так же, как в аэропорту три недели назад, – почти красавцем. Я отвела глаза и уставилась на землю. От подобных мыслей о тебе меня мутило.

– Не хочу я никуда, – сказала я.

– Но почему? Думал, ты хочешь побывать еще где-нибудь.

– Не с тобой. И не с таким грузом в багажнике.

Ты прислонился к машине.

– Ну, мы могли бы пойти пешком, если хочешь, но идти пришлось бы несколько недель. И жить на подножном корму – то есть питаться ящерицами, а вместо воды есть лягушек. Ты готова к такому?

Я покачала головой: никаких шансов сбежать. И вообще, думать о том, как я иду с тобой где-то в глуши, было еще страшнее, чем находиться рядом с тобой в доме. Мне вспомнилось, как в школьном лагере учителя объясняли нам: если заблудились, оставайтесь на месте, кто-нибудь вас обязательно найдет. Возможно, у меня будет больше шансов на спасение, если я останусь там же, где и сейчас.

– Я думал, ты хочешь поймать верблюда, – предпринял ты очередную попытку.

– Нет.

– А я хочу.

– Вот ты и поезжай.

Ты рассмеялся:

– Хочу, чтобы твое прекрасное лицо было там, где я могу его видеть. Едем.

Я не сдвинулась с места. Ты вздохнул и побарабанил по крылу машины, решая, как меня уговорить.

– До сих пор боишься, что я тебя обижу?

Я молчала, не сводя глаз с песка. Ты обошел вокруг машины и остановился возле меня.

– Послушай, я думал, ты уже поняла… Я ничего тебе не сделаю, ничего такого. – Ты присел на корточки, чтобы снизу заглянуть мне в лицо. – Что бы ты там ни думала, твое тело – оно… ну, твое, и только тебе решать, что с ним делать.

– Ты же не дал мне убить себя.

– Это совсем другое. Ты ничего не соображала.

– Потому что ты напичкал меня чем-то!

– Мне пришлось. – Ты посмотрел вверх, на солнце, и твое лицо сморщилось. – Послушай, извини. Я не думал, что всё это будет так тяжко.

Ты нахмурился, глядя на горизонт. Хотелось спросить, что ты имел в виду, говоря обо «всем этом». Уточнить, неужели ты считал, что похитить меня будет так же легко, как прогуляться по парку. Но ты обернулся и вгляделся в мои глаза.

– Обещаю, я тебя не обижу, – сказал ты.

– Откуда мне знать, что ты не врешь?

– Думаю, тебе придется довериться мне. Ты ведь теперь со мной, так что вроде как должна сделать это.

Я отвела глаза.

– Ничего я не должна, – шепотом возразила я.

– Это я знаю, – угрюмо подтвердил ты. – Но когда-нибудь могла бы и захотеть. – Ты набрал пригоршню песка. – Особенно если перспективы заманчивые. – Ты разжал кулак и показал песок на ладони. – Смотри, вот этим я клянусь, что ничего тебе не сделаю. Ну, как?

– Бред какой-то – клясться на горстке пыли.

– Этот песок надежный и старый, как ничто другое… на чем еще клясться, если не на нем?

Я фыркнула.

– Он надежнее нас, – тихо добавил ты, ссыпал песок и отряхнул руку об руку. Потом оперся ладонями о землю и поднялся. – Едем, – снова сказал ты. – Найдем верблюда. – Ты задрал край своей майки и вытер пыль со лба. На майке остался красный след.

– Ты подъедешь к городу?

– Там до него будет не ближе, чем отсюда.

Я отмахнулась от мухи, жужжавшей у самого лица.

– Но рядом есть кое-что другое. – Ты прислонился к машине. – Получше.

Еще одна муха ползла по моему колену, под ее лапками зудела кожа.

– И ты ничего мне не сделаешь, – тихо произнесла я.

– Успокойся. Обещаю.

Ты придержал дверцу машины. Благодарно усмехнулся, когда я подобрала ноги. Захлопнул дверцу за мной. У меня закружилась голова. Я принялась опускать стекло в окне, и на меня обрушилась лавина пыли. Ты сел за руль и тоже открыл свое окно. Я отодвинулась так далеко от тебя, как только могла, но старалась не вывалиться при этом из машины.

– Мне, наверное, пристегнуть ремень? Или ты лучше просто привяжешь меня к сиденью?

Ты пожал плечами:

– Без разницы. Если хочешь, в багажнике есть веревки, их там полно.

И ты засмеялся, как смеются обычные люди. Такое случалось с тобой нечасто, и смех тебе не шел. Он получился слишком уж безудержным. Ты и сам, похоже, смутился, потому что резко перестал смеяться. И уставился вперед через ветровое стекло.

Ты завел двигатель, и мы начали удаляться от дома, оставляя за собой следы на земле. У меня почти сразу взмокли ладони, я чувствовала, как пот выступает на шее. Прислонившись головой к раме окна, я глубоко вдохнула сухой ветер, проносившийся мимо. Рот наполнился пылью.

* * *

Дорога была ухабистой, меня растрясло. Ты не прибавлял скорость – наверное, по этой поросшей кустарником мягкой земле было невозможно ехать быстрее. На песчаных участках машина буксовала, ты поддавал газу, чтобы поскорее проехать их. Пару раз ты останавливался, чтобы выдернуть траву из решетки радиатора. Скоро у меня разболелась голова. В глаза и уши набилась пыль. Во рту образовалась маленькая пустыня. Я потянулась к ручке радио.

– Не работает, – сразу же предупредил ты.

Но я всё равно включила его. Слышалось только слабое шипение.

– Сказал же. Придется петь самим. Умеешь петь? – Ты взглянул на меня с неподдельным интересом.

– Я полгода ходила в хор в седьмом классе. Неужели этого не знаешь?

Ты пожал плечами:

– Я же не всю твою жизнь проводил рядом. Мне надо было еще и зарабатывать. И иногда уезжать, подготавливать тут все.

Ты махнул рукой, указывая назад, на горстку строений, едва заметных в клубах поднятой пыли и песка.

– Ты правда построил их все? – спросила я.

– А как же, – гордо ответил ты.

– Я тебе не верю. Здесь с самого начала наверняка что-то было.

– Ничего подобного. – Ты нахмурился. – Всё построил я.

Не удержавшись, я взглянула на тебя с издевкой.

– Ну хорошо, была старая ферма или что-то в этом роде… а я сделал остальное.

– Но как?

– Медленно.

– А как добыл деньги на материалы?

Ты загадочно улыбнулся:

– Быстро.

– Расскажи.

Ты пожал плечами:

– В другой раз.

Ты обвел землю впереди изучающим взглядом.

– Знаешь, сколько я уже пробыла здесь? – спросила я.

– Примерно представляю.

Машина снова затормозила, наткнувшись на еще один пятачок рыхлого песка. Я крепко ударилась затылком о спинку сиденья и вдруг разозлилась.

– Кажется, сегодня мой двадцать первый день здесь, и даже в этом я не уверена…

Я прикусила язык, заметив на твоем лице широкую улыбку, и сразу пожалела, что наговорила лишнего.

– Значит, есть повод отметить, – воскликнул ты.

Я сглотнула и сжалась.

– О чем ты?

Машина соскочила на край участка с твердой почвой. Почувствовав это, ты притопил педаль газа и крутанул руль. И заднюю часть машины сразу же занесло вбок, двигатель взвыл, колеса не находили опоры. Ты рассмеялся, когда меня отбросило к тебе на плечо. Я видела, как мимо проносятся размытые пятна – песок и спинифекс. И лихорадочно пыталась уцепиться хоть за что-нибудь.

– Юх-ху! – завопил ты.

Машину снова занесло на песке, ты завертел руль в другую сторону. На этот раз меня швырнуло на дверцу. Я высунула руку в открытое окно и схватилась за его край. Тучи песка и пыли сыпались мне в лицо, я слышала, как ты хохочешь, дергая ручной тормоз и яростным рывком останавливаешь машину. Ты улегся щекой на руль, твои глаза сияли.

– Ты что творишь?! – закричала я.

– Ну что, весело? Отмечаем? – Ты с усмешкой оглядел равнину, открывающуюся перед нами. – Ну, нас же некому остановить, верно?

Я тоже огляделась и заметила гигантский след торможения, который взрыл землю позади нас.

– Это еще не значит, что надо угробить меня, – отозвалась я и сразу пожалела о неудачно выбранных словах. Когда я решилась снова взглянуть на тебя, твое лицо было задумчивым, глаза грустными.

– Да я только хотел тебя немного повеселить.

Я фыркнула:

– Тогда надо было оставить меня в Англии.

Когда ты тронулся с места, на этот раз мягче, я понаблюдала за тем, как ты действуешь. Левую ногу ты поставил на сцепление и первым делом взялся за ближайший к тебе рычаг. До другого рычага не дотрагивался. Отпуская сцепление, ты нажал на газ. Однажды папа пытался научить меня водить на заброшенной сортировочной станции железной дороги за «Сейнсберис», но после того, как я оцарапала его «мерс» о живую изгородь, наши попытки были прекращены. Ты заметил, что я слежу за тобой.

– Хочешь научиться?

Ты засмеялся, покачал головой и снова вдавил педаль в пол. Моя голова дернулась, ударилась о подголовник, песок взметнулся, через открытое окно обрушился на мои колени. Разогнавшись до сорока, ты крикнул, чтобы я дернула ручник. На твоем лице играла ухмылка безумца, а шины вихляли и буксовали в песке. Я закричала, требуя, чтобы ты остановился.

– Так дерни ручник!

Я взялась за рычаг ручного тормоза и дернула. Машина немедленно сделала крутой разворот. Я даже уверена, что на пару секунд она встала на два колеса. Меня бросило на тебя с такой силой, что я не смогла уклониться. Твое теплое плечо врезалось мне в лоб, от смеха ты трясся всем телом.

* * *

Мы ехали два с лишним часа. Я высматривала признаки населенных пунктов, признаки хоть чего-нибудь. Но за всё это время не увидела ничего. Бред какой-то – ехать на машине так долго и по-прежнему остаться в глуши. Но за время поездки местность за окном немного изменилась и теперь была не просто поросшей кустарником, ровной, как стол, и каменистой: песка стало больше, его красный оттенок – ярче. Вместо кустов спинифекса высотой до колена теперь попадались деревья с хилыми и узловатыми черными ветками. Кое-где виднелись зеленые кляксы эвкалиптов, какие-то острые камни торчали, как наконечники копий. Попадались и другие возвышения, похожие на кривые красные пальцы.

– Термитники, – пояснил ты.

Совсем не то что в Англии: когда папа прошлым летом вез нас на запад, через два часа мы были уже в Уэльсе. А в этой пустыне за два часа езды мы будто углубились дальше в пекло. Чем дольше мы ехали, тем жарче и краснее становилась пустыня и тем сильнее я боялась, что мне никогда не выбраться отсюда.

Ты медленно затормозил неподалеку от чахлой рощицы.

– Видишь их? – спросил ты.

– Что вижу?

– Их! Вон там! – Ты указал на деревья. – Дождись, когда они шевельнут ушами, и увидишь.

Я присмотрелась к деревьям. И вдруг что-то дрогнуло. Ухо. Я перевела взгляд ниже и различила голову и длинный нос. И большие карие глаза, прикрытые на жаре.

– Кенгуру, – сказала я.

Ты кивнул и усмехнулся:

– Вкусные дамочки.

– Что?

Ты выставил указательный и средний палец, как стволы ружья, и, опираясь рукой на руль, изобразил, как целишься и стреляешь.

– Ты будешь стрелять в них?

– Рагу станет вкуснее, если добавить в него одну из этих самок, тебе не кажется?

Я сглотнула. Понятия не имела, что у тебя в машине есть ружье. Стало страшно. Ты поерзал на своем сиденье, придвигаясь ко мне, – наверное, решил, что я расстроилась из-за кенгуру.

– Да ладно, – сказал ты. – Не буду я стрелять в них, ты же понимаешь. Еды у нас полно.

Я снова посмотрела на трех кенгуру. Ближняя к нам самка вылизывала шерсть.

– Это чтобы стало прохладнее, – объяснил ты. – У нее кровеносные сосуды расположены близко к поверхности кожи, и, когда она лижется, температура ее тела снижается. Неплохо, да?

Ты лизнул тыльную сторону ладони, словно тоже решил попробовать, и поморщился. Потом криво улыбнулся. Как раз в эту минуту одна из кенгуру дотянулась до низко свисавшего листа и принялась жевать его.

– Неужели им не хочется пить? – спросила я, чувствуя, как пересохло у меня во рту.

Ты покачал головой:

– Им не нужна вода – по крайней мере, много: жидкость они получают из растений.

Ты улыбался, наблюдая за кенгуру с выражением, которое мне было уже знакомо. Оно появлялось на твоем лице, когда ты чего-то очень хотел.

– Пока, красотки, – сказал ты и потихоньку тронул машину с места.

Мы ехали молча. Время от времени я поглядывала на тебя. Ты непрерывно сканировал взглядом всё, что видел вокруг, не довольствуясь видом песка через ветровое стекло.

– Как ты узнаёшь, куда ехать? – спросила я.

– Я следую туда же, куда наносит песок, ищу ориентиры.

– А ты знаешь, как вернуться обратно?

Ты с отсутствующим видом кивнул:

– Конечно.

– Откуда?

– Она рассказывает, эта земля, она поет.

– По мне, так лучше радио.

– Не-а, Джем, я серьезно. Все эти песни здесь, вокруг, в воздухе. Кореши знают их, и я кое-какие знаю… Они как карты, они помогают находить путь. Их поёшь, а они показывают тебе ориентиры на местности. Всё, что есть здесь, – безмолвная музыка, музыка земли.

Не слушая тебя, я засмотрелась на горизонт. Ты умолк. С такой же легкостью, как о пении земли, ты мог бы думать о чем-нибудь более зловещем: твое лицо ничего не выражало. Никогда раньше мне и в голову не приходило, что там у тебя в мыслях. А кому до них вообще есть дело, до мыслей похитителей? О чем ты размышлял – о своих родных? О местах, где бывал? Что конкретно ты думал обо мне?

У меня свело желудок, когда я предположила наихудшее. Чем дольше мы ехали, чем больше я пыталась представить, о чем думаешь ты, тем быстрее росла моя тревога. Если ты убьешь меня здесь, то есть неизвестно где, никто об этом никогда не узнает. Никто и не подумает искать труп в этой бесконечности. Я песчинка в пустыне.

Ты остановил машину так резко, что ее занесло.

– Верблюды, – сказал ты. И указал на то, что было похоже на пятнышки на ветровом стекле, а не на стадо крупных животных. Я прищурилась. Ты потянулся через меня к бардачку, достал оттуда бинокль и положил мне на колени. – Так будет лучше видно.

Я поднесла бинокль к глазам.

– Всё размыто.

Ты протянул руку и повертел рукоятку сверху. Отшатываться было некуда. От твоей груди слабо пахло потом.

– Сама справлюсь. – Я отвела бинокль в сторону и покрутила, пока изображение не стало отчетливым.

Пять верблюдов, четыре больших и один чуть меньше, медленно шагали на фоне горизонта. Знойное марево, дрожащее за ними, придавало им сходство с движущимися струйками песка, закрученными ветром.

– А я не поверила, когда ты сказал, что здесь есть верблюды.

– Одичавшие, – пояснил ты. – Привозные, как ты. Они понадобились для строительства железной дороги.

– Железной дороги?

– Ага, еще давным-давно. – Ты кивнул. – Да и долго она не проработала. Больше отсюда почти нечего возить.

– Почему?

– Вывезли всё: рудники выработали, животных истребили, даже кореши ушли. И поэтому стало тихо, слишком тихо. Неужели не слышишь?

– Что?

Ты заглушил двигатель.

– Тишину.

Ты приставил ладонь ко лбу и наблюдал за верблюдами.

– Ты ведь собирался поймать одного? – спросила я.

– Они слишком далеко, чтобы пускаться в погоню. Знаешь, как они бегают? Будем надеяться, что им станет любопытно и они подойдут к нам. А если нет, понадобится песок потверже, иначе за ними не угнаться. Подождем, посмотрим, что они будут делать.

– Долго?

Ты пожал плечами.

– Сколько понадобится. Может, несколько часов. – Ты открыл дверцу со своей стороны. – Есть хочешь?

Я помотала головой: меньше всего я сейчас думала о еде.

– Тогда я приготовлю веревки.

Ты вышел, направился к багажнику и чем-то зашуршал там. Я повернулась и стала наблюдать, как ты вытаскиваешь свернутую веревку. И застыла, представив, как она обвивается вокруг моего тела.

Ключи остались в замке.

Я могла бы рискнуть. Могла бы добраться до них потихоньку. Скользнуть через рычаг ручного тормоза на водительское место – легко. А потом – набрать скорость до того, как ты меня остановишь, даже раньше, чем ты сообразишь, что случилось. Наверняка это проще простого, вести машину. Я уже пробовала, я знаю, как переключать передачи. А тебя я могла бы оставить здесь или даже сбить машиной, а потом уехать.

Я наблюдала за тобой в зеркало заднего вида. Наклонившись, ты рылся в багажнике. Я передвинула ногу так, чтобы колено легло на сиденье рядом с ручником. Теперь требовалось только вытянуть ногу, положить ее на водительское сиденье, а потом передвинуться туда же всем телом. Я начала поднимать ногу над ручником. Медленно-медленно, по сантиметру, стала перемещаться на твое место. Ухитрилась не издать ни звука, даже сиденье не скрипнуло. Я слышала только гулкий стук сердца. Наконец я перебралась на твое место. Положила руки на руль. Даже вытянув ноги, я не доставала до педалей. Поэтому сдвинулась на самый край сиденья. Дотянулась до ключей. Тишина. Только теперь я поняла, что не слышу твоей возни. И взглянула в зеркало.

Что-то мелькнуло справа от машины. У меня перехватило дыхание, как только я поняла, что это такое. Серебристая головка лежала на опущенном стекле открытого окна с твоей стороны, на расстоянии ширины ладони от меня. Янтарные глаза-бусинки смотрели в упор, язык высовывался и снова прятался. Она нюхала воздух и меня.

Я убрала руку с ключей, вжалась в спинку сиденья, постаравшись отодвинуться от змеи как можно дальше. Змея замерла. Повернула голову вбок. Она готовилась броситься на меня. Я не смогла взглянуть на нее. И поспешно стала переползать обратно через ручник. Но зацепилась ногой и упала на свое сиденье, больно ударившись головой и плечом о дверь. Ощупала себя. Нигде не болело. Неужели она укусила меня, а я даже не заметила? Серебристо-коричневая головка была на прежнем месте – змея лежала на краю окна и смотрела на меня.

Лишь в эту минуту я заметила твои руки. Они тоже лежали на окне и придерживали змею чуть ниже головы. В раме окна возникло твое лицо – в считаных сантиметрах от змеиной морды.

– Симпатичная змейка, правда? Нашел под колесами. Мы ее чуть не переехали… Хорошо, что не успели.

Не знаю, заметил ли ты ужас в моих глазах. И понял ли, что еще недавно я сидела за рулем, готовясь удрать. Откуда мне знать, может, таким извращенным способом ты наказывал меня?

– Она безобидная, – продолжал ты. – Почти. Если ты их боишься… Другие здесь практически не встречаются.

– Зачем ты ее поймал?

– Чтобы показать тебе.

– Напугать меня?

– Не-а. – Ты ласково разглядывал эту тварь. – Я подумал, что нам стоило бы взять ее домой. Как питомца. Можешь придумать ей имя.

– С ней в машине я никуда не поеду, – единым духом выпалила я.

– Тогда навьючим ее на верблюда. – Ты усмехнулся и убрал змею.

Я услышала, как ты опять чем-то громыхаешь в багажнике. Не хватало еще, чтобы ты засунул туда змею. Мне то и дело приходилось сглатывать, чтобы не дать рвоте подкатить к горлу. Я сделала три размеренных вдоха, втянула воздух так глубоко, как только позволило бешено бьющееся сердце. Потом зажмурилась и представила, что я снова дома, сижу в нашем жарком сушильном шкафу. И не открыла глаза, даже когда услышала, что ты сел в машину.

– Извини, если я напугал тебя, – тихо сказал ты. – Я просто хотел, чтобы ты ее увидела. Совсем забыл, что змеи тебе пока не нравятся. – Ты завел машину. – Ладно, я постараюсь загладить вину.

Ты повел машину вперед. Некоторое время мы оба молчали. Меня пошатывало, голову вдавливало в подголовник, ревел двигатель, а машина боролась с вязким песком.

* * *

После долгой и тряской езды ты остановил машину. Я услышала, как стукнула твоя дверца и открылся багажник. Только тогда я наконец открыла глаза и не увидела впереди ничего, кроме неба: ярко-голубого, безоблачного, и большой птицы, парящей в нем кругами. Я выпрямилась. Мы остановились на какой-то возвышенности. Из машины я видела, что пустыня простирается передо мной, как на карте, напоминая бесконечное ровное коричнево-оранжевое одеяло. Кое-где на нем попадались зеленые штрихи – спинифекс, и ржаво-бурые бугры – камни, а еще – длинные и темные черви пересохших речных русел.

Машину окружали деревья с красно-черными стволами, по которым ползали муравьи. Я слышала где-то над головой птичьи трели – мелкие пичужки щебетали взбудораженно, как младшие школьники на экскурсии. Камни виднелись и неподалеку от нас, их неровности складывались в причудливые узоры, из трещин выглядывали мелкие цветы. Легкий ветер срывал и уносил их лепестки. По сравнению с бесплодной землей вокруг это место могло считаться оазисом.

Ты устроил пикник слева от машины, под одним из деревьев побольше размером. Сидел с краю на выцветшем клетчатом одеяле и резал какой-то фрукт. С ножа стекал сок вперемешку с семенами. Мухи садились на зольники. Ты не отгонял их.

Была здесь и бутылка игристого вина. И показалась мне настолько неуместной посреди песка, что я вытаращилась на нее. Из душной машины я выбралась только ради свежего воздуха. Ты наполнил стакан для меня, потом еще один, поменьше, – для себя.

– Хорошо, что я его захватил.

– Почему?

– Твой двадцать первый день! Это не шутки. Ты наверняка тоже так считаешь, иначе не завела бы об этом разговор.

Я снова пожалела о том, что не сумела промолчать. Перевела взгляд на стакан в своей руке.

– А наркоту уже подсыпал?

В раздражении ты поднес свой стакан к губам и одним махом опустошил его.

– Больше я так не сделаю, я же говорил.

Я покачала стакан в руке, разглядывая его. Часть содержимого выплеснулась через край мне на руку. Жидкость была теплой. Дома родители хранили спиртное в запертом стеклянном шкафу. Так что я напивалась с друзьями в парке за чужой счет. Но здесь не хотелось пить. Я выплеснула жидкость на землю. Ты сразу же налил нам обоим еще по стакану.

И протянул мне хлеб собственного приготовления. Зольник был каменно твердым, ломтик помидора в нем казался растаявшим. Ты перехватил мой взгляд и пожал плечами:

– Чем богаты.

– Если ты рассчитывал поразить меня пикником – ничего не вышло.

– Сам знаю, – серьезно отозвался ты. – Я забыл про клубнику.

Ты стащил с себя футболку и вытер ею лоб. Потом опрокинул второй стакан, улегся, подложив под голову свернутую футболку, и засмотрелся вверх, на ветки дерева. Иногда листья на них вздрагивали, а ты хмурился, будто стараясь понять, что происходит. Бусины пота выступили у тебя на груди, угнездились во впадинах между мышцами. Я отпила глоточек из своего стакана. На вкус жидкость была как горячий газированный чай. Я сняла с себя джемпер и положила его на голову. Солнце пекло сквозь ветки и листья, смягчало очертания всего вокруг.

– Слушай, – велел ты.

– Что? Ничего же нет.

– Есть. Не торговые центры и не транспорт – кое-что другое. Жужжащие насекомые, суетливые муравьи, ветер, от которого поскрипывает дерево, а вверху – медосос, который сейчас упорхнет. И верблюды – они уже приближаются.

– Что?

Ты кивнул в сторону равнины, на твоем лице мелькнула самодовольная улыбка.

– Иди и посмотри.

Я встала и посмотрела вниз, на равнину. И действительно, по ней двигалось несколько размытых черных точек, постепенно увеличиваясь и направляясь к нашему холму. Теперь я и без бинокля видела, что это верблюды.

– Ты их не слышал… для этого тебе понадобился бы слух Супермена, – съязвила я.

– А кто говорит, что я не Супермен? – Ты смотрел на меня одним глазом, прищурив другой от солнца.

Я пожала плечами.

– Будь ты Суперменом, давно бы уже спас меня, – тихо возразила я.

– А кто говорит, что я не спас?

– Всякий скажет, что нет.

– Значит, этот всякий всё не так понял. – Ты приподнялся на локтях. – В любом случае не могу же я одновременно и похищать тебя, и спасать. Так и раздвоение личности заработать недолго.

– Можно подумать, у тебя его еще нет, – пробормотала я.

Я съела хлеб и заставила себя выпить игристого вина. Когда ты снова закрыл глаза, чтобы не слепило солнце, и мне стало некуда больше смотреть, я бросила быстрый и по-настоящему заинтересованный взгляд на твой голый торс. Такие фигуры я видела только в журналах. Интересно, может, так ты и добыл деньги – работая фотомоделью? Я перевела взгляд на собственный живот. Зажала его в пальцах, чтобы посмотреть, насколько жирной получится складка.

– Не волнуйся, – подал голос ты, приоткрывая один глаз и наблюдая за мной, словно крокодил. – Ты прекрасна. – Ты запрокинул голову, продолжая бормотать: – Прекрасна. Совершенна.

– Хорошо тебе говорить. Ты-то сложен как супермодель. – Я прикусила губу, жалея, что у меня вырвался комплимент. – Или стриптизер, – добавила я. – Проститут.

– Мне бы не хотелось вызывать у тебя отвращение, – чуть улыбаясь, заметил ты.

– Поздно.

Ты открыл другой глаз и прищурился, глядя на меня.

– Ты хоть когда-нибудь перестанешь ко всему цепляться?

– Да, как только дашь мне ключи от машины – я буду о тебе самого высокого мнения.

– Исключено. – Ты снова закрыл глаза и положил голову обратно на футболку. – Ты только заблудишься и погибнешь.

– А ты проверь.

– Может, на следующей неделе.

* * *

Еще несколько ленивых минут ты лежал неподвижно. И выглядел почти умиротворенным с закрытыми глазами и слегка приоткрывшимися губами. Муха села тебе на щеку, доползла до нижней губы. Остановилась возле нее и принялась умываться твоей слюной.

Немного погодя ты закончил наш пикник, и мы покатили вниз с холма. Кое-где на спуске машина вставала почти вертикально, несколько раз мы натыкались на камни, отчего руль начинал вертеться. По мере снижения обзор становился все уже, и к тому времени, как мы съехали к подножию холма, я почти забыла бескрайний простор, который открывался с его вершины.

Ты остановился под прикрытием холма. Ждать в машине было слишком жарко, поэтому ты велел мне выйти и встать в тени. Верблюды наконец приблизились. Несколько минут они медленно брели под нашими пристальными взглядами, потом ускорили шаг, увеличиваясь в размерах по мере того, как между нами сокращалось расстояние. Должно быть, они передвигались и впрямь быстро. Ты направил на них бинокль.

Потом повернулся и крикнул:

– Живо в машину! Они нас разглядели. И теперь поворачивают.

Издалека слышался глухой топот копыт по твердому песку.

– Давай! – Ты замахал руками. – Скорее, или я брошу тебя здесь!

Предложение было заманчивым. Но я разволновалась, хоть и делала вид, что мне всё равно. Хотелось посмотреть, как ты будешь ловить таких огромных животных. С визгом машина сорвалась с места еще до того, как я успела захлопнуть дверцу, и ты бросил краткий взгляд на меня, убеждаясь, что я в машине.

– Сиди и держись за что-нибудь!

Стрелка спидометра показала резкое увеличение скорости, мы неслись за верблюдами, на твердом песке машина разогналась сильнее, чем раньше. В багажнике что-то брякало и громыхало. Я надеялась только, что змеи там нет и что она не ударится обо что-нибудь и не отлетит прямо на меня. Чувствовалось, как скользят шины. Машину несколько раз сильно занесло. Твое лицо было свирепо-сосредоточенным.

– Это опасно! – крикнула я. Мы подпрыгнули на песчаной насыпи, я ударилась головой о потолок.

Ты обернулся, услышав, как бинокль, мотавшийся туда-сюда на заднем сиденье, стукнулся о дверь.

– А может, и нет.

Рассмеявшись, ты вдавил педаль в пол. Я цеплялась за дверную ручку так, что сводило пальцы. Стрелка спидометра задержалась на отметке чуть выше сорока. Мы почти поравнялись с верблюдами. Ты был прав: они повернули обратно, не дойдя до нас. И теперь во весь опор удирали в сторону горизонта. Шеи вытянуты и низко опущены, ноги совершают немыслимо длинные прыжки. Раньше я никогда не видела диких верблюдов. Жутко было смотреть, как они возвышаются над машиной. Один точно рассчитанный пинок – и нога попадет прямо в мое окно.

– Достань шест с заднего сиденья! – рявкнул ты. – Живо!

Развернувшись на сиденье, я дотянулась до длинного деревянного шеста с веревочной петлей на одном конце. Но передать его тебе в тесноте машины оказалось непросто. Шест заклинило возле дверцы, просунуть его между спинками сидений не удавалось. Ты бросил быстрый взгляд на шест, затем снова на верблюдов, стараясь вести машину прямо и вровень с ними.

– Он нужен мне сейчас!

– Я же стараюсь.

Ты схватился за шест и дернул к себе. Он ударил тебя в лицо. Машина опасно вильнула вправо, к верблюдам. Я взвизгнула.

Ты хлопнул меня по плечу.

– Заткнись! Ты их напугаешь.

Ты рывком переложил шест к себе на колени, выставив его конец в окно со своей стороны, ближней к верблюдам. На этом конце болталась петля. Ты внимательно следил за верблюдами. Пот струился по твоему лицу. И по моему тоже, хоть внутри машины и гулял ветер.

– Я за молодой верблюдицей, – крикнул ты. – Которая ближе всех к нам. Порулишь минутку?

И ты полез в открытое окно.

– Что ты делаешь?

– Держи руль! – велел ты.

Ты не оставил мне выбора. Выкрикнул свой приказ и исчез за окном, рискованно свесился из машины, которая уже начинала сворачивать в сторону верблюдов. Двигаясь дальше тем же курсом, ты наверняка уткнулся бы головой в зад кому-нибудь из них. Меня так и подмывало это устроить.

– Держи руль, говорю!

Я придвинулась ближе к рулю. Было слышно, как тяжело дышат верблюды на бегу. Я слышала и твое хриплое дыхание. Руль был горячим и липким от твоих рук. Левую ступню ты переместил на педаль газа, вместо того чтобы держать поближе к тормозу. Правой ногой уперся в дверную раму. Теперь ты не смог бы остановить машину в случае необходимости.

– Веди машину прямо!

Я старалась не смотреть на тебя и верблюдов: стоило мне взглянуть в эту сторону, и машина начинала сворачивать туда же. И я уставилась на песок впереди. Объезжая куст спинифекса, я повернула так резко, что ты чуть не вывалился из окна.

– Господи, ты водишь еще хуже меня! – засмеялся ты, перекрикивая ветер.

Зацепив правую ступню крючком за левую ногу, стоявшую на педали, ты высунулся чуть дальше. И сильнее выдвинул шест, подобрав болтавшуюся на нем веревку. Бедром ты упирался мне в руку – наверное, чтобы сохранить равновесие.

– Когда петля окажется у нее над головой, не мешай. Конец веревки будет мотаться по всей машине. Если получится – пригнись. Запутаешься в веревке – она перережет тебя пополам. Без шуток.

Я окинула взглядом свое тело, вытянувшееся между моим сиденьем и над рычагами передач, руки, вцепившиеся в руль, и поняла, что понятия не имею, каким образом смогу пригнуться и не мешать. Машина тряслась и дергалась, ты давил на газ. И уже собирался бросить петлю. Всё твое тело подобралось и напряглось, нога сильнее давила мне на руку.

Я забыла даже, что надо дышать. Ты вскинул руку, готовясь к броску. Высунулся еще дальше, до предела вытянулся длинным торсом с тугими мышцами. Если сейчас толкнуть тебя, ты вывалишься сразу? Ты кругами размахивал шестом над головой, наращивая темп и силу.

А потом сделал бросок.

Я заметила, как мелькнула петля, наброшенная на голову верблюда, как рванулась за петлей веревка. Конец ее со свистом рассек воздух внутри машины, задел мою руку, обжег кожу. Он и тебя хлестнул по голому животу, оставив на нем ярко-красную полосу. А потом машина вдруг начала сдавать в сторону, поворачивать словно сама собой. Я почувствовала, как багажник заносит влево. И в отчаянии попыталась вертеть руль в другую сторону.

– Оставь! – рявкнул ты и упал обратно на водительское место, чуть не придавив меня. Одной рукой ты схватился за руль и завертел его, направляя машину в сторону верблюда.

– Держись!

Ты убрал левую ногу с педали газа и ударил по тормозам. И машина завертелась. Я увидела, как перед ветровым стеклом промелькнул верблюд, повалилась на свое сиденье, пытаясь схватиться хоть за что-нибудь, и зажмурилась.

* * *

Ты вылетел из машины. Верблюдица издавала жуткие звуки, похожие на стоны отчаяния. Они эхом разносились по пустыне.

Я вышла посмотреть.

– Она ранена? – спросила я.

– Только ее гордость.

Верблюдица вертела головой, описывая круги длинной шеей и закатывая глаза от страха. Я протянула руку и коснулась шерсти на ее бедре.

– Бедняжка.

Ты быстро обвил веревку вокруг ее ног. Потом достал из багажника ведро и большую канистру с водой. Негромко крякнул, поднял канистру, прислонив к ноге, и бережно налил воды в ведро.

Ты попытался уговорить верблюдицу попить, бормоча: «Ну-ну, тише, детка». Поглаживал ей шею, старался успокоить. Но верблюдица только смотрела через плечо на удалявшихся сородичей. И непрерывно стонала. Рванулась было за ними, но ты затянул веревку на ее передних ногах. Она лягнула задними, чудом не задев меня.

– Осторожнее, – предостерег ты, подскочил ко мне и обвил веревку вокруг ног верблюдицы выше колен. – Зайди с другой стороны.

Перебросил веревку через горб.

– Тяни, – велел ты. Я стала тянуть. – Сильнее.

Я тянула, ненавидя каждую секунду происходящего. От этих рывков верблюдица кряхтела, постанывала и в отчаянии оглядывалась на меня. Ты тоже тянул со своей стороны. Наконец передние ноги верблюдицы подогнулись, и она встала на колени.

– Хватит! – крикнул ты.

Ты запрыгнул на ее горб, всем своим весом придавливая животное к земле. И цеплялся за него, пока задние ноги тоже не подогнулись и ты не убедился, что ей уже не встать. Тогда ты стянул веревку вокруг коленей верблюдицы так туго, что распрямить ноги она бы не смогла.

– Это жестоко, – сказала я.

– Хочешь кровоизлияние в мозг от удара копытом в голову? – Ты почесал кожу над коленом верблюдицы. – Есть и гораздо более жестокие способы умереть, можешь мне поверить.

Я поверила. Ты наверняка знал более жестокие способы для чего угодно. Стоны верблюдицы становились всё громче и отчаяннее. Казалось, такие гулкие звуки не может издавать она одна – ей вторит вся пустыня. Я задумалась, слышит ли ее кто-нибудь еще. Остальные верблюды вновь превратились в едва различимые точки на горизонте. А она по-прежнему всем телом рвалась за ними.

– Если думаешь, что сможешь убежать, – напрасно, детка, – пробормотал ты.

Верблюдица была стреножена и привязана к машине. Вряд ли она смогла бы убежать. А жаль. Хорошо бы она разорвала путы и галопом умчалась вслед за остальными, громко окликая их на бегу.

– Ты бы взяла меня с собой? – прошептала я, склонившись над ее теплым, высоко вздымавшимся от дыхания боком.

Я обошла вокруг верблюдицы, чтобы заглянуть ей в глаза. Они были прекрасны, несмотря на испуг: темные, карие, с мягкими ресницами. Наконец она взглянула на меня.

– Ты теперь тоже попалась, – сказала я ей. – Не трудись строить планы побега. Он тебя догонит.

Она опустила голову. Но не сводила глаз с меня, наблюдала. Как будто всё поняла. Я кивнула и шепнула ей:

– Ты и я. Ты и я, детка.

В эту минуту затишья к ней подошел ты. Протянул руку, чтобы схватить ее за голову. В другой руке ты держал что-то вроде уздечки. Едва заметив тебя, верблюдица отдернула голову от тебя. И заревела. Это был чудовищный, гортанный звук. Ты положил ладонь ей на шею, заставляя наклонить голову.

– Ну-ну, детка, – бормотал ты. – Ну, красотка, не надо так.

Это вызвало у верблюдицы приступ паники. Она ревела, бешено мотала головой. Но ты упрямо наклонял ее к себе, твоя сила превосходила верблюжью. Она коротко взглянула на меня из-под длинных прелестных ресниц. А потом, повернувшись, плюнула тебе на голову.

* * *

Нет в мире другой такой гадости, как верблюжья блевотина. Это зеленовато-бурое комковатое месиво воняет собачьим дерьмом, стоками и мочой – всем вперемешку. Гадости хуже этой мне не случалось нюхать за всю жизнь. Она хуже, чем пердит папа. Хуже детского поноса. Хуже чего угодно. И эта дрянь облепила тебе всю голову. У меня на виду ты сплюнул то, что попало в рот. Обтер щеку тыльной стороной ладони. Пальцами обобрал с глаз всё, что смог. Потом наклонился, и тебя тоже вывернуло.

Если я и отстала от тебя, то ненамного. Как только до меня долетела вонь твоей рвоты, я тут же избавилась от содержимого желудка. С этим я ничего не могу поделать: когда кто-то блюет, меня тоже начинает рвать. Пришлось сесть на песок и уткнуть голову между коленями, настолько мне было плохо. И от звуков, которые ты издавал, пока тебя рвало, становилось только хуже. Меня выворачивало невыносимо долго, даже дольше, чем тебя. Где-то в разгар этого представления верблюдица перестала стонать. Наверное, потому, что осталась довольна собой и насмехалась над нами. И я ее не виню. А может, как раз в этот момент она лишилась последней надежды, поняла, что навсегда рассталась с остальными и что стонать уже нет смысла.

Я откатилась в сторону и прислонилась к дереву. Рвотой пахло повсюду. На вонь слетались мухи, они неутомимо жужжали, садились на блевотину, потом лезли мне в лицо. От жары кружилась голова. Я смотрела на песок, простиравшийся на мили вокруг, и не могла сосредоточиться.

Обратный путь стал худшим в моей жизни. Даже хуже, чем когда меня притащили сюда в багажнике, тем более что этого я не помнила. Несмотря на то что все окна остались открытыми, машина провоняла насквозь, вонью несло из каждого угла. Подсыхая на нас, рвота смердела еще сильнее. Как заношенные носки в протухшем молоке. Вдобавок за время твоей бешеной погони остатки фруктов от пикника размазались по всему заднему сиденью и тоже попахивали. Мы ехали, высунувшись в окна.

Верблюдица, теперь уже покладистая, рысила за нами. Как будто сведя с нами счеты и воспряла духом. Меня вырвало еще несколько раз в окно – тонкими белыми струйками желчи.

* * *

На следующий день ты обучал верблюдицу в загоне из столбов и веревок, который, должно быть, соорудил накануне ночью. Загон соединялся с другим, более просторным, который получился, когда ты обнес сетчатой оградой Отдельности.

Я вышла посмотреть. Ты уже надел на голову верблюдицы узду, привязал к ней веревку, и теперь она следовала за тобой. Она как будто успокоилась, почти смирилась. Перестала стонать. Ты говорил с ней тихо и ласково, но ни единого слова мне не удавалось ни расслышать, ни понять. А ей, похоже, нравилось.

– Как хочешь назвать ее? – спросил ты, заметив меня.

– Добыча, – ответила я. Первое, что пришло в голову.

– Так себе имя.

– Но она ведь правда твоя добыча, так? – Мне было стыдно за соучастие в этом преступлении.

– Она полюбит нас, – спокойно сказал ты. – Ведь так случилось с тем котом, которого ты взяла из приюта?

– Это другое дело.

Ты подвел верблюдицу ко мне и потянул за веревку. Она опустила голову, чтобы я смогла погладить ее. Ты положил руку ей на живот и задумался.

– Надо бы назвать ее Тошнотик, – заявил ты.

– Дурацкое имя.

– Но точное. Столько времени провозился, отмывая машину. – Твой взгляд смягчился, задержался на моих глазах дольше, чем требовалось. Ты подал веревку. – Вот. Хочешь поводить ее?

Я нерешительно вошла в загон и взяла веревку так, чтобы не коснуться тебя. Похлопала верблюдицу по горбу, стараясь подбодрить. Мысленно повторяла успокаивающие слова, чтобы дать ей понять: я ее не обижу. Она возвышалась надо мной и словно состояла из одних только ног и мышц. От нее до сих пор слабо пахло рвотой и еще чем-то как от земли и пустыни. Пахло песком.

– Просто иди прямо, она пойдет следом.

Я сделала несколько шагов, и верблюдица вместе со мной. Она опустила голову и осторожно понюхала мое плечо. Я почувствовала, как ее губы трогают футболку, как теплое дыхание касается моей шеи. Копыта тяжело ступали рядом с моими ногами.

– Ты прелесть, – прошептала я ей.

Ее нижняя челюсть двигалась туда-сюда, будто что-то пережевывая. Я удивилась ее покорности, готовности сдаться. Даже не верилось, что еще вчера она была дикой.

– Теперь надо научить ее плюху.

– Чему?

– Ложиться. Выйди-ка обратно.

Ты забрал веревку и подтолкнул меня к ограде. Я нырнула под нее, ты опять подал мне конец веревки.

– Просто держи ее, только покрепче. Если будешь стоять за оградой, она не сможет лягнуть тебя.

Другую веревку ты привязал к одной из передних ног верблюдицы и перекинул через горб.

– Надо тянуть обе веревки вниз, – сказал ты. – И скоро до нее дойдет.

Как только мы начали тянуть веревки, верблюдица опять застонала. Я покачала головой, глядя на тебя.

– Это мне не нравится.

– Верблюды просто слишком часто упрямятся. – Ты провел ладонью по ее шее и снова что-то ласково сказал ей. Верблюдица дернула ухом, слушая тебя. – Как только она поймет, что нам надо, то подчинится. Верблюды так устроены.

Я задумалась, неужели то же самое ты думаешь и обо мне.

* * *

Голову начало припекать. Я вернулась на веранду и прилегла на диван. Наблюдала, как ты снова и снова заставляешь верблюдицу ложиться и вставать. Сквозь крышу веранды солнце грело, но не жгло, от приятного тепла веки отяжелели. В полусне явились воспоминания: лицо Анны, когда она впервые сказала, что встречается с Беном; мама входит в дверь с пакетом купленной навынос еды; Джош приглашает меня на свидание.

Я услышала твое монотонное посвистывание. Разом открыла глаза и заставила себя сесть. Ты направлялся ко мне.

Вздохнув, ты прислонился к столбу веранды. Твои щеки слегка покраснели, прядь волос прилипла ко лбу. Ты достал папиросную бумагу и свернул себе сигарету. Быстро лизнул край. В тот день я не спеша изучала твое лицо, задерживаясь взглядом на выступающих скулах и подбородке, на маленьком шраме и отросших волосах.

– Я ведь правда видела тебя раньше, да? – спросила я. – Уже после встречи в мои десять лет.

Ты затянулся самокруткой. В эту минуту в моей голове закружились неясные воспоминания о том, как я видела тебя неподалеку от нашего дома, где-то в парке, а иногда… иногда и в других местах. Я хорошо помнила, каким знакомым показалось мне твое лицо в аэропорту.

– Почему я узнала тебя?

– Я же объяснил: я ходил за тобой следом.

– Жуть какая.

Ты пожал плечами.

Я подалась вперед на диване.

– Но я-то ведь тоже узнала тебя. И это еще жутче. Почему?

Ты улыбнулся:

– Я жил неподалеку.

– Да, но есть кое-что… В тот же момент, как я увидела тебя в аэропорту, я поняла… поняла, что встречала тебя раньше.

От усиленной работы мысли у меня заныла голова. Я стерла пот. Отлепила прилипшую к дивану ногу и передвинула ее на то место, где было попрохладнее. Твои широкие плечи заслоняли солнце, футболка болталась у тебя на талии. Ты сделал еще затяжку.

– Я встречался с тобой в парке, помнишь?

– И часто ты бывал там?

– Постоянно. Как ты уже знаешь, некоторое время я жил неподалеку… в доме номер один по Рододендрон-гарденс. – Ты улыбнулся. – А позднее – работал.

– Работал?

– Да, после того как встретил тебя, я решил заняться делом, потому и нашел подработку на территории парка – копал, поддерживал порядок. И видел тебя там с твоими дружками.

– Давно это было?

– Года три назад, а продолжалось пару лет… с перерывами. Мне нравилось.

Мысленно я вернулась в парк. Я помнила, где находились деревья и клумбы, где стояли скамейки… и где в густых кустах было удобно оставаться незамеченными. Порой казалось, что парк я знаю лучше, чем собственный дом.

Но тебя в парке я не могла припомнить. Или?..

– У тебя тогда были длинные волосы?

Ты кивнул, чуть улыбнувшись. И тут в памяти всплыла картинка: тихий худющий парнишка, всегда чуть в стороне, волосы закрывают лицо, вечно копается в клумбах, поглощенный своим делом.

– Так это был ты?

– В какой-то момент – может быть.

– Мы часто говорили о тебе. Анна считала, что ты симпатичный.

Ты засмеялся:

– А что считала ты? Я ведь за тобой следил.

Я ощутила, как загорелись щеки. Терпеть не могу эту свою способность легко краснеть. Ноги прилипли к дивану, я отклеила их и подтянула колени к груди. И положила на них голову, чтобы спрятать от тебя лицо.

– Дикость какая-то – вот так за мной следить.

– Не всегда. Иногда бывало неплохо.

Румянец исчез. Но меня опять замутило: с тошнотой приходилось бороться всякий раз, когда я думала, как ты обошелся со мной. Мне хотелось знать, чего ты успел насмотреться в парке за эти годы – я ведь натворила немало глупостей, – и вместе с тем знать об этом совсем не хотелось. А тем более спрашивать.

И я вместо этого задумалась о парке, о том, как бывала там раньше. Сначала – вместе с родителями. Мы ходили туда по воскресеньям целый год или еще дольше, во всяком случае, в хорошую погоду. Мама с папой усаживались на скамейку с газетами, я играла рядом. Мама брала для меня игрушки, но мне больше нравилось бродить вокруг цветочных клумб и сочинять сказки о королевстве эльфов. Это были хорошие воспоминания, одни из самых счастливых, какие я сохранила о родителях. В то время мама была еще не так занята работой, папа вел себя как-то спокойнее. Я считала нашу семью нормальной и счастливой. Должно быть, в том году, тем летом я и встретилась с тобой в первый раз.

А ты всё это видел? И тебя притянули ко мне в том числе и редкие моменты блаженства семейной жизни? Я повернулась к тебе. Ты ухватился за гвоздь, торчавший в одном из столбов веранды, и пытался вытащить его из дерева. Я смотрела, как ты расшатываешь его, пытаешься поддеть ногтем. На этом занятии ты сосредоточился полностью. Ссутуленный, ты казался ниже ростом. Я откинулась на спинку дивана и перевела взгляд на небо. На это голубое-голубое небо, такое бескрайнее и пустое. Правда, в тот день на нем виднелись несколько облаков – клочки сахарной ваты на голубом фоне. Я попыталась разглядеть в них лица.

Сколько раз я занималась тем же, валяясь в парке с Анной! Бена мы находили практически сразу же – он был большим облаком с изогнутым, как улыбка, краем. Анна говорила, что однажды видела в небе Джоша, который смотрел на меня.

После этого я стала наблюдать за Джошем. Даже заговаривала с ним, пытаясь решить, действительно ли он такой противный, как я думала. Этим я его только раззадорила. Он начал ходить за мной по пятам, околачивался возле нашей компании. Анна не возражала, и это выглядело странно, потому что всем же было ясно, что Джош помешался на мне. Но она, возможно, хотела, чтобы я встречалась с ним. Тогда Бен достался бы ей одной.

Меня передернуло. Там, в облаках, витала мысль, которую совсем не хотелось развивать. Я опустила взгляд и попыталась сосредоточиться на тебе. Но мысль не уходила. Теплая летняя ночь. Почти два года назад. В том парке. Та самая ночь.

Ты подсунул палец под гвоздь и дернул его.

Джош был там в ту ночь, мельтешил поблизости, как летучая мышь. В тот раз нам досталось бухло, притом крепкое. Каждый принес понемногу, всё смешали в двухлитровой бутыли. Анна смеялась, Бен тискал ее прямо там, в парке, у всех на виду. Я слышала, как вжикнула расстегнутая молния. Слышала, как щелкнула резинка трусиков. Джей и Бет прикалывались, что эта парочка сейчас лишится девственности прямо здесь, прямо при нас, но на самом деле все мы им завидовали. Мы пропускали Анну и Бена, когда передавали бутылку по кругу, а сами продолжали пить. Спустя некоторое время наш разговор оборвался. Затем Джей и Бет скрылись в кустах. И я осталась рядом со своими лучшими друзьями, которые меня и не замечали из-за своей прелюдии.

Но Джош по-прежнему был там, в тени за моей спиной. Я выпила еще. По глупости я считала, что Анна и Бен скоро остановятся и мы вернемся домой все вместе. Анна взглянула на меня поверх плеча Бена, и я поняла, чего она от меня хочет. И я свалила. Спотыкаясь, брела по темному парку к выходу. Не знаю, куда ушли Джей и Бет, я их не видела. В воздухе висел густой запах, землистый и тяжелый. Какие-то крохотные мошки плясали перед глазами.

Джош шел следом.

Поначалу я не видела его, но услышала шаги, когда была на полпути к выходу. Шаги нерешительные, поспешные. Слышно было, как шуршит ткань его джинсов при ходьбе. Я обернулась. И увидела его на расстоянии трех метров, надвигающегося на меня. Он выглядел… мерзким. Будто последние месяцы ждал, когда я достанусь ему одному, да еще пьяная. Всё это время он преследовал единственную цель. Пока я смотрела на него, у меня закружилась голова. Пришлось схватиться за дерево, чтобы не упасть.

Вот тогда-то я и запуталась. Свернула не на ту тропу и не сразу это заметила, потому что Джош заговорил со мной. Я думала лишь об одном: как бы еще прибавить шагу. Он низко и приглушенно хохотнул.

– Джемма, подожди, – повторял он. – Я хочу только поговорить.

Я очутилась в той части парка, где бывала редко, – в самой глубине, среди папоротников. Где-то впереди есть пруд – вот и всё, что я помнила. Для того чтобы вернуться к выходу, надо было идти туда, откуда я пришла. Но этот путь преграждал Джош. Он продолжал приближаться. Стало так темно, что я не могла разглядеть даже, насколько он близко.

– Отстань, Джош, – сказала я. – В другой раз. А сейчас иди домой.

– Но ведь еще рано.

Я огляделась в поисках какой-нибудь ветки или другого предмета, который могла бы выставить перед собой. Пыталась вспомнить, где именно он находится, этот пруд. Тропа ведет вокруг него? А куда потом?

– Слушай, Джош, – предприняла я еще попытку, – ну чего ты? Ты же знаешь, я не хочу с тобой встречаться. – У меня дрожал голос, дыхание перехватило, я едва выдавливала из себя слова. – Просто оставь меня в покое.

– Не хочу.

Джош был всего в нескольких шагах позади меня. А прямо перед собой, чуть поодаль, я видела пруд. Растения окружали его, как строй призрачных копий. Воздух вдруг стал сырым, как и смягчившаяся земля под ногами. Я слышала, как шуршат о траву джинсы Джоша, идущего за мной. Видела тропу, уводящую влево, в обход пруда.

Я как раз свернула на эту тропу, когда всё произошло.

Вспомнив это, я разом открыла глаза. Ты по-прежнему возился с гвоздем, но уже почти выдернул его. Я посмотрела, как ты склонился над ним. Прислушалась к твоему сопению.

– Ты был там той ночью? – тихо спросила я. – Той ночью в парке с Джошем?

У тебя дрогнули губы, ты будто еще дальше ушел в себя, поднял плечи, втянул грудь. Я опять закрыла глаза, всего на секунду.

Я помню этот звук: резкое, быстрое шарканье, как будто Джош поскользнулся на траве. А потом появились тени. Их было две, кроме моей, обе упали на тропу: одна длинная, другая короткая. Я порывисто оглянулась. Рядом появился кто-то. Некто в темно-серой куртке с капюшоном. Этот некто кинулся на Джоша и оттолкнул от меня. Я слышала, как Джош закричал было, но его голос почти сразу заглушил чей-то чужой – низкий, гулкий, звучавший торопливо и настойчиво. Я думала, это кто-то из стремных приятелей Джоша хватал, толкал, тащил его в кусты – курнуть травки или еще за чем-нибудь. А может, это просто Бен или Джей.

Выяснять, кто это, я не стала. Я пронеслась мимо кустов, в которых скрылся Джош. Всю дорогу домой я проделала бегом. И остановилась, только чтобы вставить ключ в замок, отпереть дверь и захлопнуть ее за собой.

Пошатывая гвоздь, ты вытаскивал его из дерева, пока наконец не вытащил полностью. Минуту-другую ты подкидывал его на ладони. Взглянул на меня, и я как-то ухитрилась выдержать твой взгляд.

– Так Джош поэтому исчез? – спросила я. – Тот парень в капюшоне – это был ты, да?

Ты перевел взгляд на гвоздь у себя на ладони, потом поднял голову и посмотрел вдаль. Солнце уже клонилось к горизонту. В его свете камни Отдельностей будто превратились в золото.

– Что ты с ним сделал? После того как затащил в кусты?

На этот раз ты посмотрел на меня. Блеск в твоих глазах сказал мне: ты прекрасно понимаешь, о чем я спрашиваю.

– Ничего, – сказал ты. – Ничего не сделал.

– После этого он оставил меня в покое.

– Знаю.

Я съехала на самый край дивана. Увидела капли пота на твоей шее, но сама не чувствовала жары – меня знобило. Не веря своим ушам, я спросила:

– Ты считаешь, что спас меня тогда?

– А ты? – Ты шагнул ко мне и присел на корточки. Вгляделся в мое лицо, пытаясь прочесть выражение на нем. – Неужели ты не рада, что я оказался там? – Ты положил руку на сиденье дивана, задев мое бедро. Я растерялась и нахмурилась.

– Если что, – добавил ты тихо, – это и был тот самый момент.

– Какой момент?

– Когда я впервые понял, что ты нужна мне… понял, что должен привезти тебя сюда. Не когда тебе было десять, а в ту ночь. С тех пор всё сводилось к тебе. Я работал упорнее, чтобы закончить начатое и спасти тебя как можно быстрее.

* * *

На следующий день я устроилась на песке возле загона. С верблюдицей ты обращался ласково и не спешил. Всякий раз, когда она делала то, что ты хотел, ты давал ей в награду полную пригоршню сушеных листьев, которые она брала упругими губами. Ты постоянно говорил с ней, бормотал нежности, наклонившись к ее шее. А когда она упрямилась, ты просто поднимал руки и шел к ней, словно собираясь ударить. Ты использовал ее страх. Она сразу же уклонялась, шарахалась в сторону. Но вскоре возвращалась к тебе, склонив голову и медленно двигая челюстью, будто пережевывая что-то. Казалось, в этой битве верблюдица уже признала поражение.

Я сидела, откинувшись назад и опираясь на локти. Мои руки загорели, как никогда прежде. Я клала их на землю, они почти сливались с ней по цвету. Мизинец защекотало: большой муравей заполз на него. Я даже не удосужилась его смахнуть. Странно, еще пару недель назад я, скорее всего, растоптала бы его. Муравей прополз через три следующих пальца и скрылся где-то под моей спиной. Я не шевелилась, чтобы ненароком не раздавить его.

Я смотрела, как ты подманиваешь верблюдицу к себе ветками, как, дождавшись, когда она приблизится, накидываешь веревку ей поперек спины. Сперва она в испуге отпрянула, и ты дал веревке соскользнуть с нее. Но не отступился, и вскоре она привыкла.

– Я приучаю ее ходить под седлом, – крикнул ты мне.

Я приподнялась на локтях. Верблюдица заметила мое движение и на этот раз шарахнулась вбок. Веревка глухо стукнулась о песок.

– Хочешь ездить на ней верхом? – спросила я.

– А как же. – Ты отвернулся от верблюдицы, прервал зрительный контакт, и вскоре она сама направилась к тебе. – Когда кончится бензин, нам может понадобиться съездить куда-нибудь.

– И когда он кончится?

– Еще не скоро, его хватит надолго, но надо подготовиться. В любом случае эта детка пригодится нам не только как транспортное средство, но и для многого другого.

Я обвела взглядом постройки возле дома, задержалась на той, что соседствовала с сараем, в котором хранились краски, – в ней я пока не бывала. Может, там бензин? Мне представилось, как я запираю тебя в доме, обливаю его со всех сторон бензином, поджигаю веранду и смотрю, как ты сгораешь внутри. Уже в миллионный раз я внимательно осмотрела твою одежду. Если я не узнаю, где ты держишь ключи, мои шансы на побег или хотя бы твое сожжение равны нулю. Вторая постройка была заперта – я видела на двери висячий замок. Задумавшись, я посмотрела на высокую спину верблюдицы. Выглядела она не слишком удобной.

– А когда ты сможешь ездить на ней верхом? – спросила я. – Сегодня?

– Не-а! – Ты почесал верблюдице шею. – Без шансов. Но с верблюдами всегда так… мало-помалу. Постепенно, понемногу, пока она не научится подчиняться.

Ты пытался удержать веревку поперек ее спины – с каждым разом всё дольше. Верблюдица легко сбрасывала поводья. Но иногда не шевелилась, и веревка оставалась на месте.

– Ты заставляешь ее делать то, чего хочешь? Чтобы сломить ее дух?

– Не совсем так. – Ты пощелкал языком и двинулся прямо на верблюдицу. На этот раз, когда ты забросил веревку ей через спину, она не попятилась. Только повернула голову на длинной шее и понюхала веревку. – Я вселяю в нее доверие, – объяснил ты. – Как только она примет меня и станет доверять, ей же будет лучше. Знаешь, верблюды ведь живут табунами. Она почувствует себя увереннее, если у нее появится вожак, тот, за кем она будет следовать. Тогда ей больше не придется беспокоиться и бояться.

Объясняя всё это, ты не сводил глаз с верблюдицы. Ты приложил ладони к ее боку, прильнул к ней телом, побуждая признать тебя. Она не шевелилась. Только жевала листья, которые ты ей дал.

– Умница, – сказал ты. – Умница и красотка. Вот это нам и нужно.

Ты перестал давить ей на бок. Потом убрал веревку с ее спины, взял еще одну ветку с листьями и повторил урок. Пройдя тем же путем несколько раз, ты огладил верблюдицу, начиная с шеи и скользя ладонями по ее ногам. Она тихонько бурчала, ты что-то бормотал в ответ.

– На сегодня достаточно, детка, – заключил ты. – Завтра сделаем побольше.

Пока верблюдица жевала очередную ветку, ты увеличил отверстие в ограде из сетки между загоном и Отдельностями, сделал его шире, в самый раз для крупного животного. Потом указал верблюдице на прорезь в сетке, побуждая идти к валунам.

– Ты же ее потом не поймаешь… – начала была я.

Но она побрела за тобой, доставая головой тебе до плеча. Ты нырнул под веревки, ограждавшие загон, подошел ко мне, плюхнулся рядом и растянулся на песке, жмурясь от солнца. Ты лежал совсем рядом, но на этот раз я не отодвинулась. Я всё еще помнила, что где-то подо мной ползает муравей, и не хотела, чтобы он меня укусил или я его раздавила. И потом, было слишком жарко. Ты украдкой приоткрыл один глаз и взглянул на меня.

– Вот так и добиваемся своего. – Ты вздохнул. – Мало-помалу.

* * *

Немного погодя ты сел и вытер лоб ладонью.

– Пойдем попьем, – сказал ты. – Здесь слишком жарко.

Я последовала за тобой на веранду, но в дом не вошла. Хотелось подумать немного о нашем вчерашнем разговоре, о том, действительно ли ты был в парке той ночью. Иногда это казалось мне вполне вероятным, иногда – нет.

Ты оставил дверь открытой, и я слышала, как ты в кухне жадно глотаешь воду прямо из-под крана. Ты вернулся с двумя полными стаканами. Один протянул мне. Я взяла, но пить не стала. Смотрела, как напряжены твои плечи, пока ставила стакан на пол. Я присела на край дивана. Ростом ты был примерно с того парня в капюшоне. Но этот твой рассказ, объяснение, как ты узнал обо мне… это уж слишком, чересчур бредово. Вдобавок оставалось еще много деталей, которые никак не складывались. Почему именно тогда? Зачем понадобилось следить за мной все эти годы? Почему за мной?

– Почему ты покинул Австралию? – спросила я. – Зачем вообще приехал в Британию?

Ты не ответил. Медленно подошел к столбу веранды и прислонился к нему. Закрыл было глаза. Но я не унималась, желая разоблачить твою ложь.

– Зачем?

Ты покачал головой, крепче обхватывая пальцами стакан. Потом быстро обернулся ко мне.

– Я получил письмо, – сказал ты. – Ясно?

– Какое письмо? – Я увидела, как кончики твоих пальцев побелели от напряжения. – Что в нем говорилось?

Ты открыл рот, словно для того, чтобы ответить, но вместо этого сделал резкий вдох.

– Не знаю… – Ты сжимал стакан так крепко, что я думала, он сейчас треснет. Заметив, куда я смотрю, ты тоже перевел взгляд на пальцы. – Не знаю, как она нашла меня.

Вдруг заинтересовавшись, я поерзала на диване.

– Кто тебя нашел?

Ты стукнул стаканом по перилам так сильно, что он разбился у тебя в кулаке. При виде зазубренных осколков на ладони ты широко раскрыл глаза.

– Моя мать, ясно? – шепотом ответил ты. – Она нашла меня.

Струйка крови побежала по запястью. Ты посмотрел на нее, уронил осколки стакана на пол, и они глухо звякнули. Я ошарашенно поглядела на четыре куска стекла одинакового размера, потом на твою руку. Ты сжал пальцы, но кровь просачивалась между ними. Ты по-прежнему растерянно смотрел во все глаза. Наклонившись за осколками, ты заметил, что я наблюдаю за тобой, отдернул руку и быстро убрал ее так, чтобы я не видела. И отвернулся, спрятал от меня лицо, напряженно подняв плечи. Еще слово – и ты мог взорваться. Я выждала время, а потом нерешительно произнесла:

– Ты ведь, кажется, говорил, что твоя мама исчезла вскоре после твоего рождения?

– Так и было. – Ты ссутулился над порезанной ладонью, разжал пальцы, осмотрел рану. – Но она нашла меня, – продолжал ты шепотом. – Не знаю как. И вскоре после того, как мне исполнилось семнадцать, она прислала письмо.

– Зачем?

Этот вопрос прозвучал тише вздоха. И повис между нами. Твоя спина казалась твердой, как столб, к которому ты прислонился. Ты застыл.

– Она писала, что хочет увидеть меня. Дала свой адрес – Лондон, Элфингтон-стрит, 31а.

– Это неподалеку от меня.

– Знаю.

– И ты приехал, чтобы увидеться с ней.

– Я попытался. Приемные родители одолжили мне денег.

– И что дальше?

– Они были только рады отделаться от меня.

– Я про твою маму.

Ты обернулся. Твое лицо исказилось от чувств, с которыми ты боролся.

– Ты правда хочешь знать?

Я кивнула. В три шага ты пересек веранду и хлопнул за собой дверью. Я услышала, как ты тяжело шагаешь по дому, выдвигаешь ящики. И напряженно ждала. Дверь снова распахнулась, с грохотом ударившись о стену дома. Ты что-то сунул мне в руки. Конверт.

– Прочти ее письмо, – бросил ты.

Я завозилась с конвертом, руки вдруг задрожали, пока я извлекала из него тонкие листы бумаги. Вместе с ними выпала фотография, спорхнула мне на колени. Я подняла ее.

Снимок был выцветшим и старым, слегка помятым и потрепанным по краям. На нем девочка примерно моих лет крепко прижимала к груди младенца. И смело смотрела в объектив, будто бросала фотографу вызов. Разглядывая ее длинные темные волосы и зеленые глаза, я невольно затаила дыхание: она немного походила на меня. Крошечный младенец был туго завернут в больничное одеяло. Его глаза голубели, как вода в океане, а единственная прядь волос была золотистой.

Я бросила на тебя взгляд, задержав его на светлой челке, падающей на лоб.

– …Ты?

Ты хлопнул ладонью по столбу веранды с такой силой, что содрогнулось всё строение.

– Я хотел, чтобы ты прочитала его! – Ты схватил страницы с моих колен. – Не хочешь – отдавай обратно.

Ты забрал и снимок, но осторожно, чтобы не помять его. Бережно положил в карман рубашки, туда же отправил письмо. И заговорил тихо, словно сам с собой.

– Она предлагала мне пожить с ней, – объяснил ты. – Сказала, что слишком долго была одна.

– И что же? – еле слышно шепнула я.

Ты наклонился, осторожно разжал пальцы, протянул руку к моему лицу. Я увидела на ладони темную, уже запекшуюся кровь. И отвернулась было, но ты заставил смотреть на тебя. Провел кончиками пальцев по моим волосам.

– В доме 31а по Элфингтон-стрит был сквот, – вздохнул ты. – Стены в говне, дохлые воробьи в камине. Какой-то наркодилер чуть не убил меня, когда я постучался.

– А твоя мама?

Ты держал мой подбородок так крепко, что трудно было говорить.

– Ее там не было. Видимо, ушла за неделю до моего приезда. – Ты задумался, припоминая тот день, твой взгляд стал отсутствующим. – Я пытался разузнать новый адрес, но никто мне его не дал… Говорили, она по уши влипла во всякое дерьмо, никто ее больше знать не хотел.

Я попыталась высвободиться. Ты не отпустил меня. Только сжал пальцы сильнее, приблизил губы к моему лицу, обдавая его кислым запахом самокруток.

– В конце концов я добыл номер, по которому мог связаться с ней. Несколько дней я носил этот клочок бумаги в кармане, прежде чем собрался с духом и позвонил, и к тому времени выучил номер наизусть. Ответила какая-то старуха, спросила, есть ли у меня деньги, я сказал, что нет, и она заявила, что понятия не имеет, кто мне нужен. Но ее голос… – ты перевел дыхание, – …он звучал жутко, будто она была пьяна в хлам, обкурена или еще что… иногда отец говорил так же. – Ты помолчал. – Знаешь, я часто гадал, на самом ли деле это была она, ее голос.

Я смотрела на тебя в упор. Потом медленно попыталась отстраниться, высвободить голову.

– Но искать мать я не перестал, – продолжал ты, не замечая моего движения. – Обходил один за другим сквоты и приюты. Пипец! До приезда туда я ни разу не видел снега и в первый же день возненавидел его до отвращения. У меня не было ни денег, чтобы вернуться домой, ни других дел, никого, так что…

Ты осекся и наконец отпустил меня. Я подвигала туда-сюда челюстью, проверяя, цела ли она. А когда подняла глаза, твое лицо выглядело озабоченным. Ты потянулся пальцем к моей щеке, словно хотел опять дотронуться до нее.

Я покачала головой. Нет. Ты скорчил гримасу. Я отодвинулась к спинке дивана. Ты с силой хлопнул ладонью по месту рядом со мной. Мы оба уставились на твою руку. Она лежала сантиметрах в тридцати от меня и дрожала. Немного погодя ты отдернул ее и сунул в карман. И отошел обратно к своему столбу, глядя вдаль.

– Тогда ты и нашел меня? – тихо спросила я. – В Лондоне, когда не смог найти маму?

Ты не ответил. Протопал по веранде, спрыгнул на песок. Ударил боксерскую грушу, пригнулся, ударил еще несколько раз. Зарычал, задев порезанную руку. Затем вмазал по груше обоими кулаками и бросился в сторону Отдельностей. Я прислушивалась к ритму, с которым груша качалась из стороны в сторону, постепенно замедляя движения, пока наконец не остановилась. Чуть позже откуда-то из валунов донеслось эхо, которое могло быть твоим воем.

* * *

День клонился к вечеру, пришло время, когда ты обычно кормил кур, а ты всё не возвращался. Я взяла на веранде коробку с семенами и орехами и отправилась кормить их сама. До Отдельностей пришлось идти через верблюжий загон. Я впервые вошла туда в твое отсутствие. Верблюдица лежала, подогнув под себя ноги. Когда я вошла, она подняла голову.

– Ну-ну, тихо, детка, – сказала я, пытаясь подражать тебе.

Рядом с ней, такой огромной, трудно было не побаиваться. Я осторожно ступила на тропу, которая вела по расщелине среди камней. Там ли ты еще? И если да, то где? Меня не покидало ощущение, что ты за мной следишь.

Я вышла на поляну. Там оказалось шумно, дикие птицы уже начали предвечернюю перекличку. Ящерица, которая грелась на камне, поспешно юркнула в тень, когда я приблизилась, направляясь к клеткам. Сначала я подошла к курам, оставив петуха напоследок. Он вышагивал по клетке так, словно разминался перед боем. Я сдернула крышку с клетки кур и насыпала им корма. Они теснились вокруг моей руки, касались ее мягкими и теплыми перьями. Мне нравилось слушать, как они квохчут. Почти как две старушки, с которыми я иногда встречалась в автобусе по пути из школы: они тоже щебетали и кудахтали, обсуждая любимые телепередачи. Я скучала по этим попутчицам. Интересно, заметили ли они, что больше не встречаются со мной в автобусе.

Я решила дать курам имена. Двух толстых сереньких назвала Этель и Гвен – в честь автобусных старушек. Худенькую рыжую – Мамуля. Рыжую потолще – Анна. Крупную оранжевую – Бен (ага, хоть это и мальчишечье имя!), а хилую грязно-белую – Элисон, бабушкиным именем. Петуха я окрестила Хреном в твою честь.

Некоторое время я гладила кур, потом вернула на место крышку их клетки и перешла к петуху. Он совал клюв в ячейки сетки, пытаясь клюнуть меня. Я бросила комочек земли в его сторону, чтобы отвлечь, и попыталась открыть засов. Он отвлекся лишь на миг, но тут же подскочил и вонзил клюв мне в пальцы. Я бросила засов и отскочила.

И услышала со стороны деревьев твой смех. Ты прислонился к камню и, упираясь ногами в ствол ближайшего дерева, наблюдал за мной. Ты казался неподвижным, как каменные глыбы за твоей спиной.

– Когда он вытворяет такое, надо его схватить, – сказал ты. – И держать на руках, пока не угомонится. Или взять за ноги и поднять в воздух.

– Ну попробуй, я бы поглядела.

Ты пожал плечами и подошел. Когда ты присел на колени, Хрен попытался клюнуть и тебя. И подпрыгнул, стараясь ударить острыми шпорами в сетку рядом с засовом.

– Курониндзя, да? – Ты усмехнулся, взглянув на меня и засучивая рукава. – Сейчас проверим.

Ты полез в клетку. Хрен сразу же налетел на твою руку, раздирая ее когтями и клювом.

– Ах ты, скотина!

Ты попытался отмахнуться от него, но Хрен не отставал. Я отвернулась, пряча ехидную усмешку. Несмотря на все твои попытки стряхнуть его, петух впивался когтями в твою руку, словно ради спасения собственной жизни. И оставил глубокую рваную рану у тебя на пальцах. Твои попытки снять его другой рукой ничего не дали: Хрен продолжал отбиваться. Упоенный схваткой, он пронзительно вопил и клекотал. Ты орал в ответ. Это была настоящая битва – как показывают по телевизору в передачах о дикой природе, когда сходятся в поединке альфа-самцы. Я болела за петуха и радовалась каждой царапине, которую он на тебе оставлял.

Наконец ты сумел обхватить другой рукой крылья Хрена и отодрал его от себя. Я ждала, гадая, сожмешь ли ты его сильнее, будешь ли брать реванш. Но ты только бросил его в клетку, швырнул туда же корм и быстро захлопнул крышку. И пнул ботинком сетчатую стенку. Хрен взлетел под потолок клетки, ударился об него и рухнул на пол, не переставая истошно голосить.

Все руки у тебя были в крови и распухли от царапин, ты ошеломленно таращил глаза.

– Ты права, он бандит, – сказал ты. – Проблемный петух.

Ты покачал головой, наверное, удивляясь тому, что птица так тебя отделала. Израненные руки ты держал перед собой на весу, как ребенок. Кровь сочилась из ран у тебя на пальцах, стекала на запястья. К царапинам прилипли мелкие перышки. Ты попытался стереть кровь руками, но только растревожил царапину на тыльной стороне одной ладони.

– Ох. – Ты поднял на меня большие голубые глаза. – Похоже, без твоей помощи мне их не промыть.

* * *

Я налила воды, специально погорячее. Ты сидел на пыльном полу гостиной и ждал, когда я принесу таз. Окунув в него руки, ты скривился от боли. Я улыбнулась. Простая радость, мелкое возмездие. Я прихватила с раковины старую царапающую губку, которой ты драил посуду.

– Эта подойдет? – невинным тоном спросила я.

– Хочешь, чтобы я остался вообще без кожи? – Ты закатил глаза. – Нет, отвечать не обязательно.

Но я всё равно принесла губку. И присела на корточки по другую сторону от таза. Ты полоскал в нем руки, вода постепенно становилась красной.

– Больно, да? – спросила я.

– Ага.

– Как же ты терпишь?

– А я упертый. – Ты усмехнулся. – Как пустынная акация. И потом, боль означает исцеление.

– Не всегда.

Кровь не останавливалась, закручиваясь в спирали и расплываясь вокруг твоих пальцев.

– Сволочной петух, – пробурчал ты.

Руками выше запястий ты пока не занимался. На них тоже имелись царапины, некоторые доходили до локтей. Ты вздохнул, вынул ладони из таза и положил их на его бортики. Руки были розовые и пухлые, как зефирки.

– Тебе придется помочь, – сказал ты. – Пожалуйста, а?

Я ответила тебе холодным взглядом.

– С чего вдруг?

Ты нахмурил лоб.

– Потому что если я останусь без рук, мы оба будем в заднице. – Ты быстро и раздраженно выдохнул. – А я не могу промыть их как следует. – Уголок твоего рта растянулся в улыбке, глаза снова стали умоляющими. – Это больно, Джем.

Ты неловким жестом показал руки так, как раньше. Розовые капли срывались с них на пол. Одна упала мне на колено, сбежала с него, оставляя тускло-коричневый след.

– А что сделаешь для меня ты? – спокойно спросила я.

Ты тоже смотрел, как капля соскальзывает с моего колена, и молчал.

– А чего ты хочешь?

– Ты знаешь чего.

– Никуда ты не уедешь. – Ты перевернул правую руку и стал смотреть, как струится по ней водянистая кровь. – Я спрашиваю, чего ты хочешь прямо здесь и прямо сейчас?

Ты перевел взгляд на меня. Твои волосы упали на лоб. Выбеленные солнцем пряди отросли и доставали почти до рта. Ты сдул их, они прилипли к губам.

– Пожалуйста, – продолжал ты, – что угодно, но не побег отсюда. Ну, давай, только попроси. Я охотно соглашусь. – С кошачьим любопытством ты подался вперед. Я отстранилась. – Но сначала, – шепотом сказал ты, – не принесешь мне полотенце? Оно в ящике, в ванной.

– Знаю.

Я открыла побитый жестяной ящик у двери ванной и вынула полотенце. На обратном пути я думала обо всем, что хотела узнать о тебе… сотни подробностей. Но расспрашивать о них было бы всё равно что предать себя. В задумчивости я присела, положив полотенце на колени. Я была готова подать его тебе по просьбе, но ты положил ладони на полотенце прямо на моих коленях. Я ощутила, как ткань становится влажной и теплой от смешанной с кровью воды. Твое лицо оказалось совсем близко, но я смотрела не на него, а на твои руки. Ноги мои напряглись, как у животного, готового броситься наутек.

– Я хочу знать, как ты всё это построил, – наконец произнесла я. – Где взял деньги. Если, как ты говоришь, много лет назад в тех кустах был ты… Как же тогда ты справился?

Я обвела взглядом комнату, заметив паутину под крышей. Она тянулась к занавескам тонкими нитями, непрочными жизненными тропками. Ты покатал руки по полотенцу и кивнул на губку.

– Вымоешь? Ну пожалуйста! А я тогда расскажу.

Я окунула губку в воду и провела ею по царапинам. Они открылись, стали шире, кожа разошлась. Ты вздрагивал, когда коричневые края кожи загибались, обнажая розовый нежный слой под ней. Я стала сильнее нажимать на губку. Ее клочки прилипали к ранам. Ты кусал нижнюю губу, пересиливая боль.

– Деньги я добывал разными способами, – сказал ты. – Поначалу воровал: я научился здорово таскать сумочки из пабов. Но однажды попался, и мне пригрозили тюрьмой.

Ты перехватил мой взгляд. И понял: будь моя воля, ты уже сейчас сидел бы в тюрьме. Ты сделал вид, будто ничего не заметил.

– Я даже побирался какое-то время, – продолжал ты. – Ставил стаканчик из «Макдональдса» на пол, как все остальные, и мне становилось дерьмово.

Я перестала тереть тебе руки.

– Но попрошайничеством столько не насобираешь. – Я снова оглядела комнату. Всё в ней было простым, но наверняка стоило дороже той мелочи, которую бросают побирушкам… гораздо дороже. – Чем-то еще?

Ты кивнул:

– Продажами.

– Продажами чего?

– Что у меня было. – Ты сильно поморщился, но не от боли в руках – в тот момент я даже не прикасалась к ним. – Ради этого дома я продавал себя.

– То есть… как проститутки?

– Как тот, кто продает душу. – Вспоминая об этом, ты скривился. Потряс головой, отгоняя видения прошлого. – Я просто делал то же самое, что и все в том городе. – Твой взгляд стал отрешенным. – Я гонялся за деньгами и ради них выдавал себя за того, кем не был. Чем дольше я этим занимался, тем проще становилось… Но в том-то и ловушка. Когда эта мерзость дается тебе легко, понимаешь, что погружаешься всё глубже и глубже, сам становишься мертвецом. – Ты начал промакивать руки полотенцем, прижимая его к царапинам, чтобы остановить кровь. – А потом я урвал жирный кусок.

– Стал элитным проститутом? – съязвила я.

– Почти. Работал в «Стране фантазий».

– Кем – изображал персонажей Диснея?

– Мог и кого-нибудь из них, если требовалось. – Ты невесело улыбнулся. – Я был фэнтези-эскортом. Профи, который ходит на свидания. Выходил куда-нибудь с теми, кто выбирал меня, и сам притворялся тем, кем меня хотели видеть: Джеймсом Бондом, Брэдом Питтом, Суперменом… – Ты сделал паузу, оценивая мою реакцию. – Видишь, я же говорил тебе: могу быть и Суперменом.

– Бред какой-то.

– Да, но таков большой город – там все обожают притворяться. Особенно богачи. В любом случае быть тем, кем хотят тебя видеть эти люди, легко: дай им поглазеть, кивай и улыбайся, восхищайся ими. – Ты изобразил свою самую обаятельную улыбку и продолжил: – Три ступеньки к деньгам.

И снова улыбнулся. Но на этот раз уже не обаятельно. Не так широко, грустно.

– А деньги? Они до сих пор у тебя?

Ты широким жестом обвел комнату.

– Всё вложено в это дерево, в этот дом… А на что еще их здесь тратить?

– Значит… – начала я, – когда ты покинешь это место, у тебя не будет ничего? Ни денег, ни семьи, ни будущего?..

Твоя улыбка исчезла.

– Это место я не покину. Никогда.

Ты встал. Исцеление завершилось.

* * *

В ту ночь я опять не спала. Мешали вопросы, с которыми было слишком тесно в одной постели. Незадолго до рассвета я услышала, как ты что-то бормочешь. На цыпочках прокралась в коридор, прижалась к твоей двери и прислушалась. Но больше ты не издал ни звука. Может, просто увидел сон.

* * *

Я застала тебя в кухне, при свете утреннего солнца, льющегося в окно. Ты окунал тряпки в таз с каким-то темно-бурым месивом, от которого пахло эвкалиптом и землей. Твои руки распухли и покрылись коростой. Вынув из таза тряпку, ты попросил меня помочь. Пока я бинтовала ею твое запястье, ты посматривал в окно, тебе не терпелось чем-то заняться.

– Жарко будет, – сказал ты. – Может, даже пойдет дождь – в такие дни это случается, если повезет… если продолжит расти… как сейчас.

– Что продолжит расти?

– Давление. Когда воздух становится тяжелым, как сейчас, всё и меняется. Это неизбежно. Без этого никак.

Я тоже ощущала давление. Последние пару дней воздух, казалось, ожил: льнул к ушам, пытаясь забраться внутрь, обрушивался на меня зноем. Иногда мелькала мысль: если я просто выйду наружу и встану с широко распахнутыми руками, может, воздух так и будет гнать меня до самого дома?

Ты притянул к себе перевязанную руку, проверил, как туго я наложила повязку.

– Хорошо, – пробормотал ты. Потом выдвинул ящик и принялся рыться в нем.

– Как ты сюда доставил всё это? – спросила я. – И доски, и инструменты?

Ты вынул маленький металлический зажим.

– У меня был грузовик.

– И только?

– И время. – Ты жестом велел скрепить свежую повязку зажимом, чтобы она держалась надежнее.

– И больше ничего?

Натянув резинку зажима, я захватила повязку его металлическими наконечниками. И продолжала держать тебя за запястье, пока ты не взглянул на меня.

– Ну ладно. – Ты вздохнул. – Было еще кое-что… по сути, перевалочная база неподалеку отсюда, старый рудник. Там я держал вещи до того, как они мне понадобились. А потом просто начал строить. Несколько лет назад, когда у меня впервые возникла такая мысль, задолго до того, как я понял, что хочу привезти сюда и тебя.

– А можно нам туда? – быстро спросила я. – На этот рудник?

– Там ничего нет.

– Наверняка есть больше, чем здесь.

Ты покачал головой:

– Там вся местность истерзана и расхищена, мертва.

От твоих слов сердце сжалось.

– Я серьезно, Джем. Это просто дыра в земле, которая всё съела. Омерзительно. – Ты открыл дверь. – Идешь?

Я покачала головой. От того, что я сейчас услышала, у меня участилось сердцебиение. Добыть бы только ключи, и я разыскала бы ту «перевалочную базу», о которой ты упомянул. Если там и правда рудник, значит, должны быть и люди… хоть что-нибудь. Уже неизвестно сколько раз я обыскала кухню. С каждой попыткой я всё больше убеждалась, что ключи от машины ты держишь при себе.

Я прошла в твою комнату. Провела пальцем по корешкам книг, вытащила несколько. В них не было ни карт, ни других подсказок, где я нахожусь. Заметив книгу под названием «История Песчаной пустыни», я пролистала ее и нашла несколько фотографий: пейзажи, снимки аборигенов, которые, по твоим словам, когда-то жили здесь. Я обвела пальцем смуглые лица, жалея, что теперь их здесь нет.

Вытащила следующую книгу – энциклопедию австралийских растений. Потом меня вдруг осенило. Может, удастся выяснить, где я, определив, какая растительность нас окружает. Я пропустила под большим пальцем несколько страниц. Некоторые растения выглядели знакомо – например, в главе про спинифекс. Я прочла строчку: «Spinifex triodia преобладает среди растительности на более чем 20 % территории Австралии и встречается во всех штатах, кроме Тасмании». Блеск, я могу находиться в самом деле где угодно… только не в Тасмании.

Я открыла шкаф. На нижней полке – гитара без струн и сдутый футбольный мяч. Я отодвинула их, и что-то черное и многоногое метнулось в сторону и скрылось в темных глубинах шкафа. Тонкая ниточка паучьей жизни тянулась из угла. Смотреть дальше я не стала.

Грязная швейная машинка на средней полке была, судя по виду, старше меня. Покрутив рукоятку сбоку, я увидела, как игла медленно движется вверх и вниз. Жаль, что она не вышила, как по волшебству, какую-нибудь карту, чтобы подсказать мне, как добраться до дома. Я попробовала кончик иглы пальцем. Он был ржавый, но всё еще острый – удивительно для такого древнего агрегата. Я сгибала иглу, пока она не обломилась у меня в пальцах, потом провела ею по ладони, по линии жизни. Остановилась точно в центре, проверяя себя. Смогла бы я проткнуть руку насквозь? Насколько было бы больно? Можно ли серьезно навредить себе таким способом?

Я услышала, как хлопнула дверь кухни и по коридору загрохотали шаги. Зажала иголку в кулаке, сунула ее в карман шортов, поспешно захлопнула дверцы шкафа и вернулась к книжным полкам. Вытащив «Приключения Гекльберри Финна», я ждала. Ты вошел в комнату. С недавних пор ты перестал спрашивать меня, чем я занимаюсь всё время, и этот день не стал исключением. Ты лишь взглянул на меня и начал вышагивать по комнате, как по клетке. И вскидывал перевязанные руки в воздух, будто призывая какое-то божество.

– Я не в состоянии делать хоть что-нибудь такими руками, – мрачно сообщил ты. – Хочешь, сходим погулять? Или еще чего-нибудь?

Я кивнула, думая про тот рудник. Иголку я взяла с собой.

* * *

Ты прихватил корзину. Старую красную пластиковую корзину из супермаркета, с поблекшей надписью «Собственность Коулз». Шагая, ты размахивал корзиной. Когда мы проходили через загон, ты поздоровался с верблюдицей. В тени валунов ты остановился и присмотрелся к растительности у самых камней. Дотронулся до листьев кустика, похожего на спинифекс. Я вспомнила про справочник, который листала, и задумалась, не подскажут ли мне что-нибудь эти серо-зеленые листья. И спросила у тебя, как называется это растение.

– Соляной куст, – ответил ты. – Он растет повсюду.

– Жаль. – Я дотронулась до ромбовидных листьев. – А я думала, он какой-нибудь особенный.

– Он и есть особенный. – Ты прищурился. – Об этом приятеле можно написать несколько книг: если правильно приготовить его, он хорош на вкус, помогает при отеках, зубной боли, несварении… – Ты взялся за тонкие чешуйчатые листья, оборвал несколько веточек, сложил их в свою корзину. – Это одно из немногих растений, которое не только терпит всю соль, какая есть в этой почве, но и пышно разрастается на ней, – добавил ты. – Поэтому он очень полезен.

– А для чего он тебе? – Я провела пальцем по листу.

– Вот для чего! – Ты поднял перевязанные руки. – И мы, пожалуй, могли бы приготовить его на ужин.

Я попыталась сорвать лист, но он раскрошился в моих пальцах.

– С виду он какой-то мертвый.

– Слышишь, соляной куст? – Ты обращался к растению. – Ты мертвый. Как асфальт. А ну-ка, быстро воскресни! – Ты рассмеялся, поворачиваясь лицом ко мне. – Здесь растения только прикидываются мертвыми, Джем. Это их тактика выживания, под маской они сочатся жизнью. Почти всё в пустыне растет под слоем почвы. – Ты забрал у меня крошки листа и коснулся одной из них языком. – Видимо, почти так же, как мы существуем в большом городе или как существует он сам… Снаружи посмотришь – мертвый, а чуть копнешь – двигается, живет. Вот, гляди. – Ты остановился, чтобы указать на какой-то корень, торчащий из трещины в камне. – На первый взгляд и смотреть-то не на что, да?

– Мертвый, как всё остальное.

– А он просто спит, готовый вновь ожить. – Ты провел пальцем по корню. – Когда у нас в следующий раз пойдет дождь, этот корень разрастется и зацветет. И через несколько недель даст плоды – это разновидность пустынного изюма[3]. Удивительно, да? Для корешка, который так долго лежал себе втихомолку?..

Вглубь Отдельностей ты не пошел, просто продолжал обходить их по краю. Собрав еще несколько листьев в свою корзину, ты сел и прислонился к матово-черному стволу довольно большого дерева. Протянул руку за спину и погладил его.

– А этот – пустынный дуб[4], – пробормотал ты, – самый большой и трагичный из всех тут.

Соляной куст, пустынный изюм, пустынный дуб… в этих простых названиях наверняка скрыты подсказки. Я мысленно повторила их, стараясь получше запомнить. Подняла упавший лист, иссушенный солнцем, затолкала его в карман, где лежала иголка. Присела напротив тебя. Иголка уколола мне бедро, когда я согнула ноги в коленях. Я сунула руку в карман и снова попробовала на пальце ее ржавый кончик. Пока ты гладил ствол дуба, я катала в пальцах иголку. И смотрела на твое горло. Когда ты сглатывал, твой кадык казался мишенью. Протянув руку, ты собрал несколько шуршащих листьев дерева.

– Кое-кто считает, что это дерево наделено духом динго, – продолжал ты. – Или что на самом деле это дерево – древнее существо со струящимися белыми волосами… А некоторые верят, что при подходящем ветре он выпрастывает корни из земли и передвигается по ней. Но для того, чтобы дать потомство, оно вынуждено сначала умереть само. – Ты раскрошил листья, погонял их на ладони, как ведущий телепередачи, рассказывающий о злаках или семенах. – Понимаешь, его плоды раскрываются только в огне. После пожара находящиеся внутри плодов семена с тонкими крылышками разносит ветер, и площадь распространения дерева увеличивается. – Ты ссыпал листья на землю и похлопал дерево по стволу. Улыбнулся, довольный тем, что я слушаю, думал, что мне интересно. – Я видел, как горят такие деревья, – тихо продолжал ты. – Горят, как факелы, в хаосе уничтожая всё, что есть вокруг, и вместе с тем рождая новую жизнь. – Ты прислонился к коре, чернота которой осталась на твоей шее и волосах. Жучок упал тебе на плечо.

Иголка была такой крохотной, что я едва находила ее на ощупь в кармане. Я сжимала ее в кулаке, пока не убедилась, что она хоть и тонкая, но прочная, стальная. Снова взглянула на твое лицо, на злые и одновременно прекрасные глаза. Я знала, что хочу сделать. Наклонилась в твою сторону, прикидывая расстояние до тебя. Метр? Два? Мое движение ты расценил как интерес к твоим словам, поэтому продолжал говорить, по-мальчишески усмехаясь:

– Когда при пожаре в буше почти всё живое погибает, дуб выживает… на свой лад. Пройдя сквозь пламя, он выигрывает – вернее, его дети.

– А остальные растения? – спросила я, чтобы выиграть время на раздумья.

– Огонь губит их все, чтобы дубы могли жить. Это умно и в каком-то смысле гуманно… дождаться, когда пламенем будет истреблено всё остальное, и занять территорию.

Ты крепко зажмурился, завел руки назад и обхватил ствол дерева за собой, прижался к нему спиной. Я разжала кулак и посмотрела на ладонь. Игла блеснула на солнце. Я смотрела, как лучи играют на твоем лице, нагоняя на тебя дремоту. Этот момент я и выбрала для того, чтобы метнуться к тебе. Мое колено громко хрустнуло. Я замерла, припала к земле, как зверь. Но ты не шелохнулся.

– Может, когда всё кончится, мы и пустынные дубы… – бормотал ты, – …вступим в битву.

До тебя осталось всего несколько сантиметров. Ты наверняка слышал меня, но глаз не открывал. Может, решил, что я наконец изменила мнение о тебе. Или фантазировал, что сейчас откроешь глаза и увидишь меня рядом, готовую дотронуться тебя поцелуем. Ты даже облизнул губы, увлажнил пересохшие складки и впадинки, чтобы они были наготове.

Я перекатывала иглу между указательным и большим пальцам. Острие я направляла вниз, на тебя, и моя рука дрожала. Но я донесла ее до твоего века. Затаила дыхание, чтобы игла не тряслась. Выровняла руку. И стала опускать острие иглы до тех пор, пока она не коснулась твоей тонкой кожи.

Ты сразу замер.

– Одно движение – и я ее воткну, – предупредила я. – Она вонзится через глаз прямо тебе в мозг.

– Что это? – Ты нахмурился. – От швейной машинки, да? – Уголки твоих губ дрогнули, ты засмеялся. – Ты что, пришить меня задумала?

Я ткнула иглой тебе в глаз – не сильно, но так, чтобы ты понял: я не шучу. Этого хватило, чтобы оборвать твой смех. Ты дернул головой и ударился затылком о дерево.

– Мне нужны ключи от машины, – сказала я. – Дай их сейчас же, и больше я не стану тебя колоть.

– Ну конечно, ты же хочешь сбежать. А я думал, это для нас уже в прошлом. – Ты вздохнул. – Разреши поехать с тобой.

– Нет.

Ты осторожно открыл другой глаз. Встретился со мной взглядом.

– Ты погибнешь, Джем. Разреши поехать.

– С какой стати мне брать тебя с собой? Я хочу уехать от тебя.

Ты все еще наблюдал за мной одним глазом. Думал напугать меня, пригрозить расправой, если я не подчинюсь? Я продолжала давить острием иголки на твое веко.

– Говори, где находится рудник.

– Поверь мне, – прошептал ты. – Туда нельзя.

– Можно. Говори, где он, где люди?

Свободной рукой я ощупала твою рубашку, проверила нагрудные карманы. Потом перешла к шортам. Ты не сопротивлялся. Может, тебе нравилось, что я дотрагивалась до тебя, а может, в тот день у тебя не было сил на споры. Я нашла единственный ключ от машины, прижатый к левому бедру в нижнем углу кармана. Выхватила его, крепко зажала в кулаке, а что делать дальше, не знала. Держать иголку возле глаза и заставить тебя идти к машине? Ткнуть иголкой посильнее? Или просто броситься бежать?

В конце концов решение за меня принял ты. Ты снова рассмеялся. Схватил меня за руку, и я опомниться не успела, как ты отвел иголку от своего глаза. Теперь ты смотрел на меня обоими глазами, крепко стиснув мое запястье.

– Не делай такое несчастное лицо, – сказал ты невозмутимо. – Если и вправду настолько отчаялась, Джем, – поезжай. Посмотрим, далеко ли ты доберешься.

* * *

Я сорвалась с места еще до того, как ты договорил. Изо всех сил сжимая в кулаке ключ, я думала, что ты в любую секунду бросишься за мной, толкнешь, придавишь к земле сильными руками. Я не оглядывалась. Бежала прямо через соляные кусты, колючие листья которых царапали мне ноги. Веточка зацепилась за мои шорты, и я унесла ее с собой. Даже не заметила. Через маленький термитник я перепрыгнула. Я видела твою машину, припаркованную рядом с постройкой, где ты рисовал, – капотом в сторону пустыни. И надеялась, что ты оставил в багажнике хоть что-нибудь – воду, еду, бензин. Через дыру в сетке я вылетела в загон с верблюдицей. Она встала и рысью двинулась ко мне. Но я пронеслась мимо.

– Пока, детка, – задыхаясь, выпалила я. – Прости, что не беру тебя с собой.

Она пробежала рядом, делая один длинный скачок на каждые три моих шага. Хотелось выпустить ее, но тратить на это время я не рискнула.

Подбежав к машине, я вставила ключ в скважину замка на дверце. Он не поворачивался. Был слишком тугим. Или мне достался не тот ключ. Я дергала его из стороны в сторону, чуть не сломала в замке. А потом обнаружила, что дверь не заперта. Я распахнула ее, и она громко скрипнула тугими петлями.

Я оглянулась. Напрасно. Ты шел от Отдельностей в мою сторону, размахивая руками и красной корзиной. Не спешил. Наверное, думал, что я не умею водить, и был убежден, что я никуда не денусь. Но я знала, что уеду. Я рывком села за руль. Захлопнула дверь. Воткнула ключ в замок зажигания. Ноги едва доставали до педалей, рычаг под сиденьем забился песком и не работал. Я сдвинулась на самый край. Руль так нагрелся, что невозможно стало держаться за него. В этой машине воздуха не было. Только жара. Я пыталась вспомнить, что говорил папа: поверни ключ, ногу на сцепление, передача на нейтралке. Или на первой? Я оглянулась на тебя. Ты зашагал быстрее, что-то кричал мне, но я не различала слов. Ты был уже в верблюжьем загоне.

Я повернула ключ. Машина разом ожила и двинулась вперед. В тот момент, когда она рванулась с места, у меня мелькнула мысль: получилось. Я уезжаю! А потом нога соскользнула, и машина остановилась. Заглохла. Я ударилась грудью о руль.

– Давай, давай! – закричала я, стуча по нему. Ты был уже в десяти метрах или даже ближе. – Да поезжай же!

Ты тоже что-то кричал. Я давила ступней на педали без разбору, налегала на них телом, чуть ли не усилием воли посылала машину вперед. Какая-то влага стекала по щекам – возможно, пот, слезы или кровь. Ты протягивал ко мне руки, словно в мольбе.

– Почему, Джемма? – повторял ты. – Почему ты так поступаешь?

Но я знала почему. Потому что это мой единственный шанс, потому что я не представляла, когда мне снова представится случай сбежать отсюда. Я перевела рычаг обратно на нейтральную передачу. Повернула ключ. Не знаю, как я вспомнила всё это. Может, просто одержала верх другая моя сторона – взрослая, прагматичная, запоминающая такие вещи. Я выжала газ, но не слишком сильно. И машина не заглохла, двигатель выжидательно заурчал. Когда я наблюдала за тобой в тот раз, ты отпускал сцепление медленно. Я попыталась сделать то же самое, одновременно сильнее нажимая на газ другой ногой. Машина взревела. Я вцепилась в руль, балансируя на краю сиденья. Ты приближался.

Внезапно ты понял, что я могу справиться. И ринулся ко мне, твое лицо исказилось от сердитого крика. Ты швырнул в машину красную корзину, она загрохотала по крыше. Листья и ветки высыпались на ветровое стекло. Но машина всё равно ревела, как пес на поводке, в ожидании побега. Я отпустила сцепление. Хоть я и старалась сделать это осторожно, в точности как ты, у меня не вышло. От испуга я завизжала на все пески, обжигаясь о руль, так пронзительно, что мной загордились бы все друзья. Завопила так, что удивительно, как меня не услышали поисковые группы.

Зато услышал ты. Твое лицо появилось за окном, ладони прижались к стеклу, пальцы царапали дверь, взгляд стал жестким. Я надавила газ сильнее, и машина по-кроличьи прыгнула по песку. Я чувствовала, как вертятся колеса. Ты метнулся вдоль машины, дотянулся до бокового зеркала, уцепился за него.

– Джемма, не делай этого! – решительно приказал ты. – Так нельзя.

Я вильнула в сторону, но ты удержался. Рванул ручку, дверца приоткрылась. Я захлопнула ее и защелкнула замок. В досаде ты ударил ладонью по окну. Я снова нажала газ, и ты побежал рядом с машиной, держась за зеркало. Тянул за него, будто надеялся силой остановить машину. Я вдавила педаль в пол. Этого было достаточно. С криком ты покатился по земле, боковое зеркало осталось болтаться на каких-то проводах и биться о бок машины. Я слышала, как ты вопишь вслед мне хриплым и отчаянным голосом.

А передо мной вдруг открылось огромное, широкое пространство. Я повернула руль и повела машину к холмам на горизонте, при повороте машина слегка забуксовала. Двигатель взревел от натуги, ехать по рыхлому песку стало труднее.

– Не надо! – шепотом взмолилась я. – Только не застрянь, пожалуйста!

Я поддала газу, чтобы поскорее выбраться на твердую почву, и взглянула в зеркало заднего вида. Ты уже поднялся, но продолжал кричать и протягивать ко мне руки. Потом помчался за машиной, молотя кулаками воздух как сумасшедший.

– Нет! – орал ты. – Ты об этом пожалеешь, Джемма!

Ты сорвал с себя шляпу, швырнул ее вслед машине, потом стал наклоняться, подбирать камни, палки – всё, что попадалось под руку, и тоже кидать в меня. Я слышала, как камни глухо ударялись о багажник. Твои вопли были свирепыми, как у дикого зверя… будто ты потерял всякую власть над собой. Стиснув зубы, я давила на педаль. Потом камень отскочил от шины, и машина вильнула на ходу. Я взглянула в зеркало. Склонившись к земле, ты бросал камни, целясь в колеса, будто надеялся пробить их. Но я упрямо вдавливала педаль в пол, и машина, вихляясь, удалялась все дальше от тебя.

Я ни за что бы не позволила меня остановить.

* * *

Машину трясло, под колеса попадали камни и кусты спинифекса. Мне как-то удавалось вести ее по прямой к далеким теням, которые я считала заброшенным рудником. Следовало бы переключить передачу, но я не решалась. Сначала надо дождаться, когда ты и твои постройки останутся далеко-далеко позади, а уж потом рисковать. Машина надрывно стонала. Ты тоже наверняка слышал эти звуки, и от каждого отчаянного стона сцепления твое сердце обливалось кровью.

Строения удалялись, становились всё меньше, наконец я перестала видеть тебя в зеркало. Тогда-то я и расплакалась, но, Бог свидетель, я повторяла: у меня получилось! Я уехала далеко, одна… без тебя. Совсем одна. Я свободна. Я вопила, визжала на всю пустыню. И рулила в никуда… где был остальной мир.

Несколько раз колеса так взрывали песок, что машина начинала буксовать. Я газовала что есть мочи, как делал ты, и снова набирала скорость. Всякий раз машине хватало сил выбираться из рыхлого песка. Передачу я переключила, когда из-за запаха подумала, что двигатель горит. Получился самый стремительный в мире экспресс-курс вождения. Если бы со мной в машине сидел папа, его хватил бы инфаркт. Я взглянула на датчик топлива: бак наполовину полный, точка посередине; и вместе с тем наполовину пустой. Датчик температуры не внушал оптимизма, показания мало-помалу приближались к красной секции. Я догадывалась, что это означает: машина перегрелась. Одно я знала наверняка: твою машину я точно раздолбаю.

Стараясь не обращать внимания на приборную доску, я ехала дальше. Смотрела вперед, сосредоточив взгляд на тенях в мареве на горизонте. Пустыня всё тянулась и тянулась, ей не было конца. Ни следов шин. Ни столбов с проводами. Никаких признаков того, что когда-то здесь побывали люди. Только я.

* * *

В конце концов я добралась до тех теней. Только они, вопреки моим надеждам, оказались не заброшенным рудником и даже не грядой заросших холмов. А длинными высокими песчаными насыпями. Дюнами, созданными ветром и скрепленными скудной растительностью. Я разглядела это задолго до того, как машина приблизилась к ним, но всё равно продолжала ехать вперед. Не знаю почему; наверное, решила, что это лучше плоской, как стол, равнины везде, куда ни глянь. Думала, что по другую сторону дюн найдется хоть что-нибудь. По мере приближения дюны становились выше, нависали надо мной. Проехать по ним на машине не представлялось возможным. Машина и без того уже буксовала, она могла увязнуть в любой момент. Надо было двигать в объезд. Я отерла рукой лицо, но лишь размазала по нему пот. Каждый дюйм тела горел и был липким, несмотря на открытое окно. Футболка на спине стала мокрой насквозь, будто я нырнула в ней в бассейн.

Высунув голову в окно, я сосредоточенно продолжала рулить. Песок под колесами становился всё мягче. Я газовала, и шины швырялись песком мне в лицо. Машина двигалась с трудом, колеса оседали в песке слишком глубоко. Я попыталась повернуть руль, надеясь, что по соседству песок окажется не таким рыхлым, но просчиталась. В свежем песке на краю образовавшейся колеи шины завязли окончательно, машина намертво встала. Я вернула руль в прежнее положение и повторила попытку. Безуспешно. Сколько я ни давила на газ, машина не двигалась с места. Только уходила глубже в песок. Газовать я продолжала, пока вновь не уловила запах гари. Тогда я вышла и попробовала вытолкнуть машину. Но она оказалась тяжелее слона. Я застряла.

Всё вокруг стало размытым, словно я смотрела сквозь воду. Спинифекс клубился, будто водоросли. Я закрыла глаза. Голова кружилась. Я прислонилась к горячей машине и съехала по дверце на песок. В голове пульсировала боль, язык распух и высох. Я скорчилась у шины, руки покалывало от прикосновения разогретой черной резины к коже. Солнце жгло меня, выжимало досуха. Капли пота стекали по лицу на колеса. Я протянула руку под машину, в самую густую тень. Подумала, не заползти ли под нее. Я хотела бы стать сейчас мелким насекомым, чтобы зарыться в горячий песок и докопаться до прохлады. Мне нужна была вода.

В этот момент меня вырвало – тонкой струйкой, сбоку на шину. Тошнить продолжало, но рвота не повторялась. Перед глазами всё кружилось и кружилось.

* * *

Когда я открыла глаза, положение солнца слегка изменилось. Всё вокруг уже не казалось таким размытым. Я присмотрелась к деревьям неподалеку – их было три. Слышался шорох сухих листьев и зудение мух.

Я дотащилась до багажника. Прежде чем открыть его, сложила руки и помолилась. Вообще-то я никогда не верила в Бога, но в тот момент была готова пообещать ему что угодно. Я была готова возлюбить Бога как никто другой в целом мире, только бы в багажнике нашлась вода и еда и что-нибудь еще, что поможет мне вытащить машину из песка.

– Пожалуйста, – прошептала я. – Пожалуйста.

Я нащупала замок и открыла его. Вода внутри была. Двухлитровая пластиковая бутылка лежала посреди багажника на боку. Я схватила ее, кое-как скрутила крышку и стала лить жидкость себе в рот, запрокинув голову. Вода оказалась горячей, но я жадно глотала ее. Часть пролилась мне на лицо и шею. Я впитывала ее, как губка, всем телом. Пришлось взять себя в руки, чтобы остановиться, несмотря на то что хотелось еще. Я и так выпила почти половину.

Кроме воды, в багажнике почти ничего не было. Полотенце. Жестяная канистра – судя по запаху, полная бензина. Какие-то инструменты для починки машины. Но никакой еды. И ничего, что помогло бы мне вытащить машину из песка. Я поняла, что Бога все-таки нет.

Вернувшись за руль, я снова завела двигатель. Но колеса уходили глубже в песок, тонули в нем. Я ударила кулаками по рулю. Потом вспомнила про деревья: может, удастся подложить под шины ветки. Если у машины появится твердая опора, этого хватит, чтобы выбраться. Но деревья были высокими, ветки росли далеко от земли. Я попыталась оборвать с них кору, но она отходила мелкими клочками.

Я увидела кровь. Или, по крайней мере, то, что поначалу показалось мне кровью – загустевшая, рубиново-красная, она каплями стекала по коре ближайшего дерева. Я торопливо огляделась по сторонам, но рядом ничего и никого не было. Неужели кровью истекает само дерево? Я поковыряла эту кровь ногтями, и она стала отваливаться, крошиться, пачкать мне пальцы. Я принюхалась. Эвкалипт. Просто древесный сок.

Я полезла на гребень дюны. Ноги вязли в рыхлом песке, напрягались мышцы. Какая-то живность шуршала в кустах спинифекса, когда я проходила мимо. Остановившись на вершине, я приставила ладонь ко лбу и огляделась. С другой стороны было всё то же самое. Ни рудника, ни людей. Только опять песок, опять камни, опять деревья, а в отдалении – опять дюны, похожие на тени. Насколько я видела, здесь был только один человек – я. Обхватив себя обеими руками, я подула на них. Если я умру прямо здесь, на этой дюне, об этом никто не узнает. Даже ты. Я вернулась к машине. Решила поспать немного. Было слишком жарко, чтобы думать.

* * *

Когда я проснулась, уже вышла луна. Лежа на заднем сиденье, я глазела на нее в окно. Она была пухлая и желтая, как те большие круглые головы сыра, которые папа приносил с работы каждое Рождество. Я мысленно нарисовала на ней мужское лицо: два глаза, под ними – ленивую ухмылку, а кратеры немного напоминали щетину. Луна была дружелюбная, но бесконечно далекая. Небо окружало ее глубоким чистым озером; будь сейчас на луне какой-нибудь астронавт, я наверняка разглядела бы его. А может, и он посмотрел бы сверху вниз и тоже увидел меня… единственный из всех людей.

Я укрылась полотенцем, найденным в багажнике, но всё равно мерзла. Зябко потирала руки. Они были розовыми, обгоревшими на солнце, выше локтя шелушились. От холода мне больше не спалось, и я пролезла между передними сиденьями и села за руль. Дотянулась до полотенца и укрыла им ноги.

Я повернула ключ зажигания – так, чтобы включить фары. Пески простирались передо мной серые, призрачные, столб света уводил вперед. Он чем-то напоминал предсмертные видения, туннель на небеса. Я заметила какое-то шевеление. Маленький длинноухий зверек рылся под корнями дерева. Он уставился на свет, на миг ослепленный им, затем ускакал в темноту.

Я поворачивала ключ до отказа, пока машина не закашлялась. Давила газ, пока кашель не сменился ревом. Таким гулким в ночной тишине. Наверняка его слышал еще кто-нибудь, кроме меня, – или нет? Я отпустила сцепление, чуть ли не усилием воли посылая машину вперед. И она сдвинулась с места – слегка. Секунду или две колеса, погруженные в песок, цеплялись за призрачную опору, а потом машина снова съехала в развороченную ими яму. Я ударила по педалям.

– Тупая железяка!

Мой голос прозвучал так громко, что я вздрогнула. Положив голову на руль, я без слов запела какой-то церковный гимн, который мы учили в школе. Но некому было поддержать мое пение. Тишина настороженно притаилась вокруг, опасная, как волк. Я задумалась, что там, в этой черноте. Меня затрясло, всё поплыло перед глазами. Только немного погодя я поняла, что плачу.

* * *

Я собрала всю растительность, какую только смогла найти и оборвать, не повредив руки, подсунула ее под шины, но так и не сумела сдвинуть машину с места. Колеса лишь перемешивали ветки и листья с песком, но зацепиться им было не за что. Я повторила попытку, на этот раз с мелкими камнями, но стало только хуже, колеса глубже ушли в песок. Если бы кто-нибудь толкал машину, пока я газую, я могла бы вывести ее из ямы, но рядом не было никого, и мои попытки оказались безнадежными. Я выскочила из кабины и пнула шину, хотя понимала, что это дохлый номер.

К тому времени, как я бросила машину, уже начинало светать. Я взяла с собой бутылку с водой и нахлобучила на голову твою шапку. Она была великовата и то и дело съезжала на глаза. Я понимала, что по жаре идти будет трудно, но у меня не оставалось выбора. Сидеть в машине было бессмысленно – так меня никто не найдет. И потом, час еще довольно ранний. Пока прохладно.

Я тащилась по песку, держась левее дюны. Вскоре у меня заныли мышцы бедер. Поначалу я шла быстро, стараясь пройти как можно больше до того, как начнется жара. Но жара уже началась. Я заметила это, когда стало трудно делать глубокие вдохи и когда с каждым шагом ноги словно наливались свинцом. Опустив голову, я сосредоточенно смотрела на них… переставляла вперед сначала одну, потом другую ногу. От меня начинало пованивать, свежий пот смешивался с засохшим, вчерашним. Я глотнула воды. С каждым глотком казалось, что его одного слишком мало, но выпить сразу много я не могла себе позволить.

Так я шла некоторое время, как вдруг поняла, что не вижу деревьев. Ни единого. Самым высоким ориентиром на этой ржаво-красной равнине был кустик спинифекса. Я остановилась, обернулась и оглядела бесконечность, окружающую меня. Ничего, кроме песка. Как здесь найти хоть что-нибудь? Я села на теплый песок. Сжалась в комочек, стала такой маленькой, какой только смогла, и закачалась из стороны в сторону. Расплакалась, потом возненавидела себя за это… за то, что зря потратила столько жидкости на слезы. Песчинки липли к щекам и царапали их. В отдалении слышался свист ветра, он разносил песчинки, закручивал их вихрем. Пыль оседала у меня во рту, облепляя зубы и язык. Эта земля словно выветривала меня, как камни. Мне предстояло умереть. Глупо было даже надеяться, что я куда-нибудь доберусь.

Но что-то не давало мне сдаться. Еще нет. Не теперь. Я заставила себя встать. Продолжала идти. Старалась думать о доме. Представляла, как Анна идет рядом, подгоняя меня. Но всякий раз, когда я поворачивалась посмотреть на нее, она исчезала. А ее голос – нет, он вился вокруг меня, как легкий ветерок.

Я допила жалкие остатки воды. Потом облизала верх бутылки, ныряя языком в бороздки для крышки. И бросила пустую бутылку на песок. Снова переставляла одну ногу за другой. Продолжала идти. Какое-то время шла довольно бодро. Но потом солнце поднялось выше, и весь его жар обрушился с небес прямо на меня. Я начала спотыкаться. Падать. С трудом заставляла себя снова встать. И продолжала идти вперед, волоча ноги по песку. Руки я вытянула перед собой, хваталась за воздух, пыталась хоть как-нибудь двигаться дальше. Земля хотела меня себе, ее руки уже были наготове для захвата. Я не смогла бы держаться на ногах вечно. Опять споткнувшись, на этот раз я уже не сумела встать. И поползла дальше на четвереньках.

Я разорвала на себе футболку, сбросила ее, пытаясь охладиться хоть как-нибудь. Следующей пришла очередь ботинок. Я оставила их позади на песке. Потом шорты. Ползти в одном белье было удобнее. Я даже умудрилась встать и сделать несколько шагов, но снова упала. Потом лежала на песке лицом вверх, к солнцу, и пыталась дышать. Всё вокруг было таким слепящим и белым. Я перевернулась. Надо двигаться дальше. Просунув пальцы под резинку трусов, я спустила их по ногам. Еще через несколько метров расстегнула лифчик.

Я ползла вперед. Песок царапал кожу, но терпимо. Без одежды стало прохладнее. Я снова уговаривала себя встать, и наконец мне это удалось. Но я едва держалась на ногах. Я качалась, голова описывала круги в воздухе. Муха залетела мне в ноздрю, отчаянно разыскивая хоть какую-нибудь влагу. Я почувствовала, как она заползает всё дальше. Затем налетели другие мухи. Они роились вокруг, садились на меня, словно я уже стала трупом. Лезли и в уши, и в рот, и между ног. Отмахиваться от них означало бы тратить слишком много сил. И я вместо этого сделала еще один шаг. Мир завертелся. На миг небо стало красным, песок – синим. Я зажмурилась. Сделала очередной шаг. Сосредоточилась на ощущении от песчинок под ногами, горячих, но не жгучих. Так я и шла, голая, ослепшая, облепленная мухами, ориентируясь только по ощущениям. Я не знала, куда направляюсь. И вообще мало знала. Только то, что я еще двигаюсь.

Спустя какое-то время я снова рухнула. На этот раз я поняла, что не смогу подняться, как бы ни старалась. Я перекатилась по песку, уткнулась в него лицом. Мне хотелось быть зверем, зарыться глубоко-глубоко. Я рыла песок, стараясь втащить себя в нору, добраться до прохлады. Но все мои силы покинули меня вместе с потом. Иссякли. Песок впитал всё. Я лежала, наполовину зарывшись в кучу песчинок. Отгородившись закрытыми глазами от солнца, я провалилась вниз.

* * *

Сначала – пальцы ног, потом ноги, тело и, наконец, голова… вниз, вниз, я погружалась глубоко в песок. Проваливалась между песчинками. Прошла сквозь землю и камни, мимо звериных нор, древесных корней, крохотных роющих землю насекомых, и так до тех пор, пока не вышла наружу с другой стороны.

Я лежала в постели у нас дома. Глаз я не открывала, но слышала голоса. Телевизор был включен. Я узнала голос одного из дикторов новостей.

– Сегодня на Лондон обрушилась невероятная погодная аномалия, – говорил он. – Еще одна волна экстремальной жары.

Я оказалась укрыта пуховым одеялом до самого подбородка. И не могла сбросить его. Как будто оно было пришито к подушке и укутывало меня, душило жаром. Я чувствовала, как пот струйками стекает по спине, как пропитываются им волосы.

Чем-то запахло. Кофе. Мама дома. Я прислушалась. Она гремела посудой на кухне и мурлыкала себе под нос глупую песенку. Мне хотелось к ней, но я не могла выпростать ноги из-под одеяла. Только беспомощно пинала его, чувствуя себя под ним как в ловушке. Глаза по-прежнему оставались закрытыми, будто их заклеили. Я закричала:

– Мама! Подойди сюда!

Она не отзывалась. Только мурлыкала громче. Но я знала, что она меня слышит. Кухня находилась по соседству, стены были тонкие. Я позвала еще раз:

– Мама, помоги!

Она перестала греметь посудой, словно услышала меня. Потом включила по радио классику, заглушив любой шум. Я заметалась, пытаясь выбраться из постели. Но ни за что не могла уцепиться. Тумбочки на привычном месте не оказалось. Рядом с кроватью не было ничего. Я продолжала звать маму на помощь. Но она только прибавляла громкость радио. А потом я вдруг поняла, почему она не идет ко мне. Это она зашила мои глаза, и она же зашила меня в одеяло. Она хотела держать меня в плену.

А потом я ощутила, как ко мне тянутся руки. Они появились с обеих сторон, обхватили меня поперек живота, сцепились пальцами. Это были сильные, до черноты загорелые руки, сплошь в царапинах. Они потащили меня из зашитых простыней сквозь матрас, поволокли дальше, сквозь набивку матраса, а затем – сквозь половицы комнаты, бетонный фундамент дома и мягкую темную землю под ним. И там они просто обнимали меня и убаюкивали.

* * *

Когда я проснулась, было прохладно. Почти холодно. Я лежала, укрытая мокрой тканью. По обе стороны от меня гудели вентиляторы. На лбу – компресс, вода с него стекала на щеки. Я слегка повернулась. От этого движения заныло всё тело, одна из тряпок упала с руки, и я увидела, как сильно обожжена кожа на ней. Она была ярко-красной, пятнистой, кое-где в волдырях. Без мокрой тряпки кожа мгновенно запылала, как в огне. Твоя рука дотянулась до тряпки, подняла ее и снова накрыла мою руку, слегка прижимая, чтобы выжать воду на кожу.

– Спасибо, – шепнула я, еле вытолкнув это слово из распухшего горла. Ты даже представить себе не мог, с какой болью оно мне далось.

Ты кивнул и положил голову на кровать, на расстоянии нескольких дюймов от моей руки.

И я снова уснула.

* * *

Когда я проснулась в следующий раз, ты поднес к моим губам чашку.

– Пей, – велел ты. – Так надо твоему телу.

Я отодвинулась от тебя и закашлялась. Боль пронзила конечности. Казалось, кожа лопается при каждом движении, на ней открываются бесчисленные язвы. Я оглядела себя: меня укрывала тонкая простыня. Под ней я была голой, или так мне показалось. Кожа потеряла чувствительность, и я не могла определить, одета я или нет. Но прохладных мокрых тряпок на мне уже не было. Я попыталась пошевелить ногами и обнаружила, что они подняты и привязаны к кровати мягкой тканью. Я попыталась подтянуть их к себе.

– Ты же сказал, что не будешь меня связывать, – прошептала я.

Ты выжал сложенную тряпку над моим лбом, вода закапала на него.

– У тебя сильные ожоги, – объяснил ты. – Мне пришлось поднять тебе ноги, чтобы отеки спали. – Ты подошел к моим ногам, приподнял простыню на них и присмотрелся. – Если хочешь, могу развязать. Ты быстро поправляешься.

Я кивнула. Ты бережно положил ладонь на мою правую ступню. Отвязал ее, потом опустил на матрас. То же самое ты проделал с другой ногой и укрыл их обе простыней.

– Хочешь, снова принесу холодные тряпки? – спросил ты. – Тебе больно?

Я кивнула. Ты прошлепал к двери, твои босые ступни липли к доскам пола. Глядя в потолок, я проверила одну за другой разные части моего тела, выясняя, где больнее. Попыталась собраться с мыслями. Я убежала. Провалилась в песок. А потом?

Ты был там. Я чувствовала, как ты обнимал меня, подхватывал на руки, прижимал к себе. Ты что-то шептал, твое дыхание касалось моей шеи, ладонь лежала на лбу. Ты поднял меня – осторожно, как листок, который не хотел повредить. Куда-то понес. Я свернулась у тебя на руках, крошечная, как камушек. Ты брызгал на меня водой. А потом, после этого, – ничего. Чернота. Сплошная чернота.

Ты вернулся с тряпками и тазиком воды.

– Хочешь сделать это сама или лучше я? – Ты выжал тряпку и приподнял простыню.

– Сама.

И я отняла у тебя простыню, подняла ее и оглядела свое тело. Почти вся кожа была красной и лоснящейся, кое-где сильно облезла. Я дотронулась до волдыря на груди. Вокруг него кожа выглядела сморщенной. Я положила мокрую тряпку, которую ты выжал, на те места, которые были особенно сильно обожжены, и мне сразу стало легче. Как будто кожа начинала дышать, едва ее касалась тряпка, и дышала прямо сквозь нее, впитывая воду. Трудно было добраться до ожогов внизу на теле, не показывая тебе наготу, но ты, видимо, к этому времени уже и сам всё увидел. Я передернулась, вспоминая, как ты нес меня на руках. Как ты прикасался ко мне, когда я была в таком виде? Хватит ли мне смелости спросить об этом?

Наконец я разложила все тряпки. И откинулась на подушку.

– Долго я здесь? – спросила я. – В таком состоянии?

– Сутки или чуть больше. Через несколько дней ты полностью поправишься. Хорошо, что я вовремя тебя нашел.

– Как ты сумел?

– Шел по твоим следам. Легко. – Ты уперся локтями в матрас. Вплотную ко мне. Но отодвигаться было мучительно. Ты держал в руках чашку с водой. – Я взял Добычу.

– Как?

– Поехал на ней. – Ты еле заметно улыбнулся. – Она быстро бегает.

Что-то прилипло к уголкам моих губ. Я облизнула их. Разрешила тебе налить воды мне в рот.

– Скоро тебе полегчает, – спокойно пообещал ты. – Если повезет, даже следов не останется.

Вода покалывала горло. Я глотнула еще. Сейчас эта вода была для меня не коричневатой жидкостью, а изысканным шампанским. Последнему глотку я дала пролиться мне на шею. Внезапно вспомнилась машина, застрявшая глубоко в песке.

– Как мы вернулись?

– Сначала я нес тебя на руках, потом посадил на верблюдицу. Мы шли ночью. – Ты кивнул на чашку. – Хочешь еще?

Я покачала головой.

– А что с машиной?

– Я до нее не добрался. Ты направлялась обратно ко мне, когда я отыскал тебя.

– Обратно?..

Ты кивнул.

– Как я понял, машина где-то застряла или сломалась, и ты просто возвращалась домой.

– Домой?

– Ага. – У тебя дрогнули губы. – Обратно ко мне.

* * *

Как ты и обещал, очень скоро мне стало легче. На следующий день ты дал мне горсточку орехов и ягод. Ягоды были горьковатыми, орехи – мучнистыми и сладкими и ничем не напоминали обычные, которые я ела раньше. Но я всё равно сжевала их. Потом пошарила между матрасом и каркасом кровати. Нож был на месте. Я сосчитала зарубки на дереве. Двадцать пять. Но сколько дней прошло с тех пор? Сделала еще четыре зарубки.

* * *

На следующий день, нанеся тридцатую зарубку, я задумалась о месячных… о том, почему они до сих пор не начались. Может, я просто высохла, как земля вокруг, и моему организму для месячных нужна влага.

Я встала и оделась, но ткань жалила обгоревшую кожу. Скрипя зубами, я доковыляла до веранды. Даже половицы ранили ступни, и мне приходилось на ходу оттягивать футболку от груди.

– Надо было идти голышом, – сказал ты, увидев меня. – Это не так больно.

Я отпустила перед футболки.

– Да ничего.

– Держи. – Ты протянул мне полупустой стакан воды.

– Я принесу себе другой, – сказала я.

Вернувшись, я налила воды и через дверь кухни вышла из дома с противоположной стороны от тебя. Я прислонилась к стене, держась в тени. Со своего места я видела Добычу, лежавшую в углу загона. Она опустила голову, узда свободно охватывала ее голову ниже ушей. Верблюдица выглядела такой смирной, словно ты высосал из нее всю дикость. Я приставила ладонь ко лбу, обозревая горизонт, пока не нашла тенистые дюны – те самые, которые приняла за рудник. Они казались страшно далекими.

Я опустилась на ящик у двери, ко мне пришло осознание. До сих пор я берегла крохотное зернышко надежды. Надеялась сбежать. Но теперь вдруг кое-что поняла. Вот эта панорама бесконечности из песка… это и есть она, моя жизнь. Если только ты не отвезешь меня обратно в город, больше я ничего и никогда не увижу. Ни родителей, ни друзей, ни школы. Никакого Лондона. Только тебя. Только пустыню.

Я приложила стакан ко лбу, покатала его, слизнула каплю воды с его стенки. Оставила на мгновение язык прижатым к стакану, впитывая прохладу. Может, я в конце концов возьму тебя измором. И ты отвезешь меня обратно. Я же слышала – случается, что похищенных девчонок отпускают спустя много лет. А спасения – разве их не бывает? Но на сколько всё это затянется?

Слева от меня что-то зашевелилось.

Ты присел возле дома, под окном моей спальни. Протянул куда-то вперед и вниз руки, потом отскочил назад и вбок. Я присмотрелась. Там была змея. Ты тянулся к ней, пытался схватить, но она кидалась на тебя, и ты отпрыгивал. Она поднимала голову, бросая тебе вызов. Всё это чем-то напоминало брачный ритуал.

Но ты оказался проворнее. Метнувшись к змее, ты застал ее врасплох. Схватил и быстро повернул ей голову. Она извивалась, пыталась обратить широко разинутую розовую пасть к тебе. Но ты вцепился в нее крепко. Подняв с песка, ты держал ее перед собой. Шевелил губами, что-то говорил в зубастый рот, разинутый на расстоянии считаных сантиметров от твоего лица. Потом куда-то направился, унося змею.

Ты прошел мимо меня прямо ко второй постройке. У двери ты повернулся и, когда змея попыталась обвить хвостом твое запястье, шагнул внутрь спиной вперед.

* * *

Я задремала на диване в гостиной и проснулась, только когда слепящий белый свет сменился приглушенным золотистым. В скользящем по полу солнечном луче половицы темного дерева меняли цвет на медный, а я смотрела на них. Потом побрела по дому. Тебя нигде не было. Я переоделась, отыскав в шкафу скомканную мешковатую футболку с надписью «Спасай Землю, а не себя». Она была настолько свободной, что почти не задевала ожоги. Затем я вышла, села на ящик возле кухонной двери и стала ждать.

Муравьи проложили путь по моим щиколоткам, сверху слышались пронзительные крики какой-то птицы. От жары обожженную кожу слегка покалывало. Я подтянула повыше ворот футболки, пытаясь прикрыть шею сзади. Выпрямила перед собой ноги. Посидела еще немного и побрела к постройке, возле которой видела тебя в последний раз. Приближаясь, я заметила, что ты оставил дверь приоткрытой, а не запертой на висячий замок. Я попыталась вглядеться в темноту за дверью, но различила только тусклые тени. И ничего не услышала. Я толкнула дверь, впуская солнечный свет. Комната была заставлена аккуратными штабелями коробок. Между ними посередине остался проход.

– Тай? – позвала я.

Ответа не последовало. Я прислушалась. Мне показалось, я уловила тихий шорох откуда-то из-за коробок.

– Тай, это ты?

Я шагнула внутрь. Прохладная темнота была приятна коже. Я сделала еще шаг и смогла различить надписи на некоторых коробках: «еда (банки)», «еда (сушенная)», «интструмменты», «электраправада»… Надписи были сделаны карандашом, нетвердым почерком, похожим на паутину. Видимо, твоим. Ты писал со множеством ошибок. Я огляделась. Всё здесь казалось таким неподвижным, походило скорее на театральные декорации, чем на реальность. Я провела пальцем по другим коробкам, стирая с них пыль и продолжая читать: «Мидикоменты, одияла, пирчатки…» Я следовала по проходу между коробками. Любопытно было читать надписи и узнавать, что ты приготовил, считая необходимым для нашей жизни здесь. «Виревки, интструмменты, садовый инвинтарь, шитье, женская гегеена…» – ты всё предусмотрел. Чем дальше я шла, тем отчетливее слышался шорох. Он был нерешительным, напоминал животного.

– Эй! – снова позвала я. – Тай?

Проход между коробками вел в открытое пространство. Встав боком, я протиснулась в узкую щель. Шорох усилился, он будто окружал меня со всех сторон. Я огляделась. От пола до головы стояли шкафы. И застекленные, и сетчатые. Внутри что-то шевелилось, издавая тихие звуки. Какие-то живые существа? Я наклонилась посмотреть на них.

И встретилась взглядом с крохотными глазками. Свернувшаяся кольцами черная змея лениво подняла головку, паук размером с мою руку отполз в угол своей клетки. Я попятилась обратно к проходу между коробками. Тяжело дыша, заметила, что все шкафы заперты, и стала разглядывать их издалека. Скорпион предостерегающе поднял хвост. У меня вдруг ослабели и затряслись ноги. Вокруг насчитывалось самое меньшее двадцать клеток и прозрачных ящиков, а в них – в основном змеи, пауки, несколько скорпионов. Некоторые клетки на первый взгляд казались пустыми. Зачем все они здесь? Почему ты не предупредил меня? Я остановила взгляд на серебристо-коричневой змее – совсем как пойманная тобой тем утром. Она наблюдала за мной и сердито дергала хвостом, ее язык вылетал из пасти, как кинжал, и снова прятался.

Я не сразу вспомнила о том, что надо дышать. Дверцы клеток заперты. Все эти твари до меня не доберутся. Но я всё равно слышала, как они скреблись, скользили, пощелкивали хвостами. От этих звуков замирало сердце. Придерживаясь рукой за коробки, я побрела по проходу, нащупывала обратный путь. «Садовый инвинтарь, одияла, спертное…»

У этой коробки я помедлила. Встала на цыпочки, заглянула. Липкая лента еле держалась, была приклеена небрежно, едва скрепляла картонные боковины. Я оглянулась на открытую дверь, готовая выскочить на солнце, если понадобится… если какая-нибудь тварь поползет ко мне. В коробке, которую я притянула к себе, тяжело качнулись и звякнули бутылки. Я потянула за боковину, и она отклеилась. С замиранием сердца я сунула внутрь руку. Пальцы дрожали. Было страшно, что в коробке окажется что-то еще, кроме бутылок. Каждую секунду я ждала, что сейчас по моим пальцам побегут маленькие лапки. Схватив первую попавшуюся бутылку, я вытащила ее и чихнула от взметнувшейся пыли.

Ром «Бандаберг». Литровая стеклянная бутылка. Ею можно ударить. Так или иначе вывести из строя одного из нас. Я прихватила ее с собой и вышла наружу, вздохнув с облегчением. Дверь я аккуратно прикрыла, замок остался незапертым. На полпути к дому я свернула к верблюдице. Ее не оказалось ни в загоне, ни возле Отдельностей. Наверное, зашла за камни. Солнце уже садилось, закат окрасил всё вокруг в персиковые тона. Совсем скоро должно было стемнеть.

Я прошла прямиком к себе в комнату и спрятала бутылку под подушку. Потом некоторое время сидела и прислушивалась. Но различала только скрип дерева, отдававшего накопленное за день тепло. Я еще раз обошла комнаты в поисках тебя, затем вышла на веранду. Солнце уже скрылось за горизонтом, темнеть стало быстро, как всегда. В угасавшем свете я прищурилась, глядя, как песок медленно меняет цвет с лилового на серый и черный. Очертания вблизи дома были по-прежнему различимы: постройки, трейлер, Отдельности. Но нигде я не увидела ни тебя, ни Добычу.

Как включать генератор, я не знала, поэтому вышла на крытую террасу за фонарем. Я сняла стеклянную колбу, как делал при мне ты, понюхала ватный фитиль. Он пах так, словно недавно был вымочен в чем-то горючем, поэтому я зажгла его и вернула колбу на место. Свет! Я даже немного загордилась победой. Покрутив ручку сбоку, чтобы пламя усилилось, я понесла фонарь в гостиную.

Сидя на диване, я ковыряла его обивку через дыру в чехле. Тихо, напрягаясь всем телом и прислушиваясь к малейшим шорохам. И в глубине души продолжала гадать, неужели к этому моменту всё и шло, неужели ты наконец решил осуществить главную из своих фантазий и убить меня. Может, ты просто ждешь, когда полностью стемнеет, чтобы начать действовать. Я прислушивалась, рассчитывая различить шаги на веранде, покашливание в темноте. Будь я в фильме ужасов, прямо сейчас зазвонил бы телефон, и я узнала бы, что ты снаружи и следишь за мной.

Но вместе с тем я беспокоилась по иному поводу. И задавалась вопросом, не случилось ли что-нибудь с тобой вдали от дома.

– Не дури, – сказала я себе вслух.

Я ждала – казалось, целую вечность, – прежде чем ушла к себе в спальню, забрав мерцающий фонарь. Закрыла дверь и забаррикадировала ее комодом. Занавески я не закрывала, чтобы наблюдать за тенями снаружи. Но луна еще висела низко, вокруг было темнее, чем обычно по ночам. Я подсунула подушку под спину, полулегла, опираясь на нее. И стала разглядывать тени, которые свет фонаря отбрасывал на стену, – они напоминали бугристые, кривые лица. Достала бутылку рома, взвесила в руках. Потом взяла ее за горлышко, прикинула, как замахнусь, если понадобится. Прикоснулась бутылкой ко лбу, представляя, каким получится удар. Ощутила ее тяжесть. Немного времени я убила, свинчивая и снова завинчивая крышку и нюхая ром. Затем сделала глоток.

Ром оказался горьким, проглотить его было трудно. Но я привыкла к крепкой выпивке, когда проводила ночи в парке с друзьями. И так наловчилась притворяться, будто мне нравится вкус спиртного, что захотела сделать еще глоток.

Глотнула снова. Горло словно обожгло солнцем, только на этот раз не снаружи, а изнутри. Я скорчила рожу, как в кино, и сделала очередной глоток. Выглянула в окно. Пустыня была неподвижной и тихой, как всегда. Убийственно тихой. Поразительно, какой пугающей способна быть полная тишина, как она давит на психику, стоит только ей позволить. В Лондоне я привыкла к шумным ночам, к сигналам автомобилей, крикам, гулу большого города. Ночью Лондон болтлив, как мартышка. А пустыня, в отличие от него, обвивалась вокруг меня змеей. Плавно, безмолвно и опасно… и так тихо, что глаза приходилось держать широко открытыми.

Зубы стукнули о горлышко бутылки. Я продолжала пить, пока комната не закружилась перед глазами, а я не перестала думать, станет ли эта ночь последней для меня на этой Земле и увижу ли я еще хоть что-нибудь, кроме этого дома. Вскоре я уже перестала следить за тенями, выглядывая в окно. И вспоминать о темноте. И о тишине.

Тогда-то я и поняла, почему мои друзья так любили напиваться… Чтобы забыть. Ради сладостного незнания.

* * *

Меня разбудил скрежет. Я открыла глаза. Комод отъезжал в сторону вместе с дверью. Кто-то рвался в комнату. Я попыталась сесть и обнаружила, что почти съехала с кровати, а бутылка по-прежнему лежала у меня в руке. Ром еще не кончился, но, судя по мокрым простыням и застоялому запаху спиртного, почти весь он пролился на постель. Я завозилась, выбираясь со своего места. Схватила бутылку за горлышко, готовясь замахнуться.

Комод наконец отодвинулся в сторону, за край двери ухватилась твоя рука. Я опустила бутылку, ты протиснулся в щель. Слишком ослабевшая от выпитого, я только и смогла что застыть на месте. Свет был серым, как ранним утром. Ты окинул меня взглядом, задержал его на бутылке, поморщился от запаха, нахмурился. Я отвернулась.

– Мне надо было съездить кое за чем, – объяснил ты. – Времени понадобилось больше, чем я думал.

Потом ты пытался подхватить меня на руки, но я завизжала, велела отпустить, стукнула бутылкой тебя в грудь. И ты остался стоять у постели. Подождав немного, ты вынул бутылку из моих пальцев и укрыл меня простыней.

– Я приготовлю тебе завтрак, – наконец произнес ты.

И я уснула.

* * *

– Он на веранде, – сообщил ты.

Я покачала головой, и боль пронзила виски. Пройти расстояние до веранды тем утром казалось мне такой же невыполнимой задачей, как побег. Но поесть все-таки следовало.

– Давай я тебя отнесу.

Я снова покачала головой, но ты уже обнял меня и поднял, прежде чем я успела вырваться. Я закрыла глаза, голова кружилась, из желудка поднималась тошнота. Ты нес меня так, как собранные ветки – бережно, широко обхватив руками. И мне показалось, что я такая же легкая, как эти ветки.

Ты уложил меня на диван, стоявший на веранде. При этом я заметила, что глаза у тебя красные и усталые, под ними – темные круги. Но в сиянии раннего утра твоя кожа светилась. Тем утром свет сделал сияющим всё вокруг. Он озарял пейзаж, каждая песчинка от него искрилась, как леденцы, пузырящиеся газом во рту.

Только я от него не сияла. Казалось, что я скорее выцветаю и мир уже забывает обо мне. Уставившись на мерцающий песок, я задумалась, попало ли мое исчезновение в газеты. Интересно ли оно кому-нибудь до сих пор? Я знала, что газеты перестают публиковать подобные истории, когда не могут сообщить ничего нового. А что может быть нового в моей истории, если за всё это время менялось лишь направление ветра?

Я пробыла в твоем доме больше месяца. Неужели кто-нибудь продолжает искать меня? Насколько усердно вели поиски мои родители? Они всегда отличались практичностью. «Экономическая целесообразность» – два самых употребительных слова в папином лексиконе. И он, возможно, задался вопросом: целесообразно ли с экономической точки зрения продолжать искать меня? Хорошее ли я вложение? В эту минуту лично я не стала бы вкладывать деньги в мои поиски.

Ты подал мне тарелку с мелкими желтыми плодами. Взял один и показал, как разорвать его ногтями и съесть, высасывая мякоть. Я попробовала. Плод был сначала кислым, но стал слаще, когда я пожевала его. Семечки прилипли к зубам и деснам. Ты высосал еще один, потом заговорил:

– Значит, ты видела тех приятелей в сарае?

Я вспомнила уставившиеся на меня глаза, чешую и множество ног. Меня передернуло.

– Зачем ты их там держишь? – спросила я.

– Чтобы помочь нам выжить.

Ты потянулся за следующим желтым плодом. Я отдала тебе всю тарелку. Мой желудок был слишком слаб для такой еды, хоть есть и хотелось. Ты чмокал губами, въедаясь в кислую часть плода, потом облизнул семена с зубов.

– Они помогут приготовить противоядие.

Я покачала головой:

– От змеи ты противоядие не получишь – только яд.

Уголки твоих губ приподнялись.

– А ты правда соображаешь, не просто прикидываешься, – сказал ты. – Так я и думал. – Ты смотрел на меня чуть ли не с гордостью. – Да, правда твоя. – Ты сплюнул семечки на пол. – Эти ребята все до единого ядовиты. А противоядие получается, если вызвать иммунную реакцию на яд… Вот еще одна причина, по которой нам понадобится верблюд. Скоро я использую этих тварей, сделаю верблюдице инъекцию яда и соберу антитела – ее иммунную реакцию. Всё это я профильтрую, и получится противоядие… По крайней мере, так задумано. Понадобится время, я до сих пор не знаю, выйдет ли у меня что-нибудь, но попытаюсь. Так у нас всегда будет свежий запас.

Я нахмурилась:

– А верблюдица умрет?

– Не-а, у нее иммунитет, как у многих живых существ в этих местах. А мы, люди, слабаки. – Ты разорвал кожуру еще одного плода и принялся выгрызать мякоть. – Но что нам надо сделать прежде всего, так это понизить твою чувствительность. Если мы впрыснем тебе немного яда, то сможем укрепить твой иммунитет.

– Ничего ты мне не впрыснешь.

Ты пожал плечами:

– Тогда давай сама, это несложно. Просто проколоть кожу и ввести немного яда. Я постоянно так делаю.

– А если я не хочу?

– Значит, рискуешь.

– Чем?

– Умереть, остаться парализованной… Знаешь, яд – это ведь не шутки. – Ты оглядел меня и криво усмехнулся. – Но ты, видимо, уже понимаешь это – еще бы, выпила вчера ночью столько рома. Этой бутылки должно было хватить на год.

Я смутилась. Ром ты упомянул впервые. Я собралась с силами, ожидая строгого внушения за напрасную трату запасов. Но ты заговорил о другом.

– Наверное, в любом месте есть опасности, – бормотал ты. – По сути дела, все они одинаковы – отравления, травмы, болезни… Только причины разные. Вся разница в том, что в городе их чаще вызывают люди, а здесь – сама земля. Я знаю, что бы я предпочел.

У меня снова закружилась голова. Перед глазами стояли твари в клетках, ждущие случая, чтобы убить меня своим ядом… или спасти.

– Давно они там сидят? – спросила я. – В этих клетках?

Ты отложил плод и вытер руки о колени.

– Я ловлю их с тех пор, как мы прибыли сюда. Уже нашел почти всех, вот только некоторые паршивцы никак не попадаются… а нам бы еще парочку.

– И все они ядовиты?

Ты кивнул:

– Конечно. Иначе я не держал бы их здесь. Далеко не все смертельно опасны, но их укусов лучше избегать.

– А почему тебя не покусали?

– Кусали, но обошлось. Видимо, я просто наловчился обращаться с ними, знаю, как себя вести. Живые существа не настолько опасны, если их понимаешь. – И ты снова пододвинул мне тарелку с плодами. – Ну, давай, поешь. – Ты усмехнулся. – Полечи похмелье.

* * *

После этого ты внимательно заботился обо мне, в самом деле заботился вовсю. Следил, чтобы тряпки оставались холодными, хлопотал вокруг меня, как маме и в голову бы не пришло. Даже приготовил еду, которая, как ты думал, мне понравится… точнее, попытался (понимаю, это непросто – сварганить мороженое, когда до ближайшего морозильника несколько сотен миль). И вместе с тем ты не спускал с меня глаз. Как будто непрестанно выяснял, что приемлемо, а что нет, что можно сказать или сделать, а что нет, при этом не рассердить меня. Скоро я заметила это. И начала выяснять, как далеко могу зайти, оказывая на тебя давление. И ты позволял мне это.

На следующий день я отправилась кормить кур. Ты сопровождал меня, объяснив, что надо проверить родник. Когда мы дошли до загона верблюдицы, я сбавила шаг, чтобы ты нагнал меня. Дождалась, когда мы пойдем рядом. Ты убедился, что я не против твоей компании.

– Ты, наверное, по-настоящему ненавидишь меня, – сказала я.

– Ты о чем?

– Ненавидишь так сильно, что тебе нет дела, умру я или нет… Иначе ты просто отпустил бы меня.

Ты повернулся так быстро и порывисто, что споткнулся о камень.

– Мои чувства прямо противоположны.

– Так почему бы тебе не отпустить меня? Ты же знаешь, что я этого хочу.

Ты молчал, пока мы не прошли четыре или пять шагов.

– Но я же тебя отпускал, – спокойно возразил ты. – Ты чуть не погибла.

– Только потому, что твоя машина – барахло и я не знаю, как выбраться отсюда. А ты знаешь. Если бы ты не ненавидел меня, то отвез бы в город. И отпустил.

– Пожалуйста, не начинай опять.

– Но ведь это правда, разве нет? Ты мог бы отпустить меня, если бы хотел, – просто ты не хочешь. Значит, ты меня ненавидишь.

Я врезалась в какой-то кустик, продралась сквозь него, сминая листья ботинками. Ты остановился, чтобы расправить их.

– Всё не так просто.

– Куда уж проще.

Я тоже остановилась. Ты закончил возню с растением и обошел вокруг него. Нерешительно шагнул ко мне.

– Просто подожди немного, Джемма, прошу тебя. Несколько месяцев – и ты научишься ценить эту жизнь, и тогда…

– Что тогда? Ты меня отпустишь? Не верю.

– Поверь, пожалуйста. Хотя бы раз. – Ты почти умоляюще вскинул руки.

– И что тогда сделаешь ты? – Я подбоченилась, пытаясь казаться выше ростом, чем на самом деле. Но моя голова всё равно не доставала до твоего плеча. Ты вздохнул.

– Ладно, – наконец зашептал ты. – Подожди шесть месяцев. Всего шесть. Больше не понадобится. Если и после этого тебе будет ненавистно это место, тогда я отвезу тебя обратно. Обещаю. Я сам доставлю тебя в город.

– И все-таки я тебе не верю.

– А ты попробуй.

Я сверлила тебя взглядом. Ты не выдержал и потупился, сунув руки в карманы.

– Я серьезно, – сказал ты дрогнувшим голосом. – В любом случае что для тебя сейчас значат полгода? Что ты теряешь?

Ты пнул ком земли. Глухой стук ботинка стал единственным звуком в тишине. Я вытерла пот со лба, по-прежнему сомневаясь в том, что тебе можно доверять. Ну кому придет в голову поверить похитителю? Чем ты заслужил мое доверие к тебе?

– Даже если ты говоришь серьезно, – продолжала провоцировать я, – даже если ты в самом деле отвезешь меня обратно, что помешает тебе поступить с какой-нибудь другой девчонкой так же, как со мной?

Ты пригладил ладонью волосы.

– Нет никаких других девчонок. Без тебя я буду жить здесь один.

– Ну ты и дрянь.

От этих слов ты вздрогнул. Я шагнула к тебе.

– Ты просто пытаешься меня умаслить, чтобы я поступила так, как тебе хочется. Ничего не можешь с собой поделать. Какая-нибудь другая девчонка найдется всегда. Как это говорят про собак?.. Как только они узнают, каково это – убивать…

– Я не убийца.

– Но всё равно пес.

Ты смотрел на меня широко раскрытыми глазами. И вправду как пес, который ждет, что я брошу кость… Ждет то, чего я никогда тебе не дам.

– Я люблю тебя, – просто сказал ты. И продолжал смотреть, не моргая. Ждал, когда до меня дойдет смысл твоих слов.

Он не дошел. Просто отскочил от меня. Я не желала даже думать о них.

– Мразь, – выпалила я.

И зашагала дальше. Ты сказал мне в спину, повысив голос, пока я продолжала идти:

– Эта земля хочет, чтобы ты была здесь. Я хочу, чтобы ты была здесь. – Ты почти кричал. – Неужели тебе всё равно?

Не веря своим ушам, я обернулась.

– Думаешь, мне есть до тебя хоть какое-нибудь дело после того, что ты натворил? Ты в своем уме?

– Ты нужна нам.

– Ничего тебе не нужно, кроме помощи врача.

Ты уставился на меня. Твои глаза увлажнились, налились слезами. Я встряхнула головой, отказываясь поддаваться.

– Всё это лажа, – сказала я негромко, скорее себе, чем тебе. Ты пытался заговорить, но я продолжала, уже не чувствуя страха: – Ты серьезно влип, ясно тебе? Мне самой отсюда не выбраться. Пока ты не отвезешь меня в город.

– Я не хочу.

– Зато я хочу.

От моих слов ты вздрогнул, как от удара. Спрятал глаза, явно стыдясь своей реакции.

– Значит, не такой уж ты крутой, – спокойно заключила я.

Повернувшись, я быстрым шагом направилась к Отдельностям. Меня начинало трясти. В тот момент я чувствовала себя хрупкой, еле держалась, как и ты. И не хотела, чтобы ты видел это. За мной ты не пошел, застыл на месте, уставившись в землю. Я спотыкалась на камнях и радовалась, что тебя нет рядом. Пока ты был крутым и сильным, ты казался мне почти нормальным, я представляла, чего ждать. Но в таком состоянии?.. Я не знала, что и думать.

* * *

Тем вечером ты был тише и задумчивее, чем обычно. Мочил тряпки для компрессов в настое каких-то растений, пахнущем больницей. После ужина застыл у кухонной раковины, глядя в темноту за окном. Твое тело подобралось, как у охотника в засаде. Фонарь бросал тени на твою кожу. Я собрала посуду со стола и отнесла ее тебе. Ты обернулся и схватил меня за запястье, отчего я чуть не выронила свою ношу.

– Знаешь, я ведь не шутил, – сказал ты. – То, что я говорил сегодня, – это правда. Прошу, дай этому месту шесть месяцев. Ты сможешь продержаться такой срок?

Я отступила, вырвав руку из твоих пальцев. Поставила посуду на кухонный стол. Глубокая морщина пролегла у тебя по лбу, пересекая его, как узкое ущелье. Под ним ярко блестели твои голубые глаза.

– Так ты сможешь?

В тебе опять появились знакомая настойчивость и серьезность. Будь ты кем-нибудь другим, я бы не колебалась. Я слегка дернула головой. Не согласилась и не отказалась.

– Три месяца, – поправила я.

– Четыре, – у тебя дрогнуло лицо. – Только, пожалуйста, больше не пытайся сбежать, – продолжал ты. – В одиночку, пока я не отвезу тебя. Ты еще не знаешь здешние места. – Ты перенес тарелки поближе к раковине, сделал паузу, чтобы развязать повязку, которую до сих пор носил на правой кисти, и открыл воду. – Просто… чтобы выжить на этой земле, надо любить ее. А для этого требуется время. Пока что тебе нужен я.

– Знаю.

Ты уставился на меня, удивленный этим ответом не меньше моего. Но мне ведь и вправду нужен был ты, разве нет? Я уже пыталась сбежать одна, и ничего не вышло.

Ты вздохнул, отворачиваясь к темному окну.

– Если за четыре месяца не передумаешь уезжать, я сам довезу тебя до окраины города. Только не заставляй меня провожать тебя дальше.

– Я и не собиралась, – ответила я и нахмурилась. Можно подумать, в моих силах заставить тебя сделать хоть что-нибудь.

Ты начал мыть посуду, твои плечи поникли. Пальцы мелькали в воде. Я видела, как быстро бьется венка на твоей шее – крошечная частица жизни под упругой загорелой кожей. На ней вокруг ключицы рассыпались веснушки.

– Знаешь, мне ведь незачем сдавать тебя. – Я сама не ожидала, что заведу такой разговор. – Если ты об этом беспокоишься. Можешь просто довезти меня до города, высадить и исчезнуть, вернуться в пустыню. Я скажу, что ничего не помню, что у меня был тепловой удар, или амнезия, или еще что-нибудь. И я не помню даже твоего имени.

Ты метнул в меня взгляд, но твои глаза были полны печали, готовой пролиться наружу.

* * *

Той ночью поднялся ветер. Лежа в постели, я слушала, как он подхватывает песок, швыряет его в доски и оконные стекла, словно стреляет им в меня. Или обрушивается ливнем. Я закрыла глаза, и мне почти удалось представить себе, что это звуки английского дождя и он льет, как среди зимы, утоляет жажду садов и полей, наполняет Темзу и водосточные желоба моего дома. Я и забыла, как уютно стучатся в окно дождевые капли, какое чувство защищенности они вызывают.

Тем вечером ты ушел к себе раньше. И был таким тихим – разочаровавшимся во мне, как я думала. Вся эта твоя авантюра складывалась совсем не так, как ты рассчитывал. Может, ты уже раскаивался? И думал, что выбрал не ту девчонку? Или же впервые за всё время понял, что я самая обычная, нисколько не особенная, и я стала для тебя таким же разочарованием, как и для всех остальных. Я перевернулась и взбила подушку, раздосадованная, что до сих пор не сплю, и раздраженная своими мыслями.

И тут я услышала твой крик. Он рассек тишину, заставив меня подскочить на постели. Это был отчаянный, звериный вопль, он исходил откуда-то из глубины. Такого громкого звука я не слышала уже давно.

Сперва я подумала, что в доме есть кто-то чужой. Что кто-то пришел спасти меня, но сначала решил избавиться от тебя. Тебе всадили в спину нож и повернули его. Но мысль была дурацкой. Так никого не спасают, разве что в кино. И уж конечно, не в пустыне. Сюда спасатели прилетят на самолете, окружат нас, ослепят прожекторами. Мы услышим их приближение еще на расстоянии нескольких миль.

И всё же я прислушивалась к звукам снаружи, подождала, не раздадутся ли шаги на веранде. Но не было ни стука, ни грохота, ничто не указывало на присутствие людей. Кроме меня. И тебя. Единственным, что я слышала, был твой крик.

Ты выкрикивал и слова, и отдельные бессвязные звуки, но я не могла ничего разобрать. В промежутках между криками, кажется, ты всхлипывал. Я вскочила с постели. Схватила нож. На цыпочках, медленно и беззвучно, подкралась к двери. Когда ты снова закричал, нажала дверную ручку, чтобы крик заглушил ее скрип. Выскользнула в коридор. Там не оказалось ни теней, ни людей. Только крики слышались громче, эхо разносило их по дому. Твоя дверь была приоткрыта. Я прижалась ухом к щели и прислушалась.

Молчание длилось несколько секунд, а может, даже минуту или две. Оно звенело у меня в ушах. Потом раздались всхлипы. Они стремительно нарастали и вскоре стали отчаянными и неудержимыми – так иногда плачут дети. Я заглянула в приоткрытую дверь, в темноту. Что-то тряслось на твоей кровати. Ты. Больше ничто не двигалось. Я открыла дверь.

– Тай?..

Ты продолжал всхлипывать. Я шагнула к тебе. Узкая полоска света из окна падала на твое лицо. На щеках блестела влага. Глаза были закрыты и крепко зажмурены. Я сделала еще шаг.

– Тай, ты не спишь?

Кулаками ты месил свернутый джемпер, который служил тебе подушкой. Простыня сбилась, открыла твою спину на фоне голого матраса. Ты казался слишком большим для этой кровати. Спина у тебя была длинной и прямой, мощной, как древесный ствол. Но в эту минуту она дрожала, как тростинка.

Оставив дверь широко распахнутой, я оглядела комнату. Окно было закрыто, ничто не указывало, что здесь появлялся кто-то еще. Вероятно, ты кричал во сне.

Твои всхлипы стали тише, ты уткнулся лицом в джемпер. Я стояла, глядя на тебя. Ты всхлипывал так, как я сразу после приезда сюда, тихо и отчаянно, и казалось, что не успокоишься никогда. Это выглядело странно, я чуть не разрыдалась сама, но только тряхнула головой. Ты сильный, упрямый и опасный. Может, ты просто притворяешься.

У меня на глазах ты подтянул колени к груди. И начал раскачиваться из стороны в сторону. Потом снова закричал. Крик был пронзительным, пришлось зажать уши ладонями. Я бросилась к тебе. Это требовалось прекратить. Не думая, что делаю, я схватила тебя за плечи. Встряхнула. Твоя кожа была липкой. Горячей.

Ты разом открыл глаза, но увидел не меня. Кого-то другого. Оттолкнул меня, шарахнулся на кровати, ударился спиной о стену. Твой дикий взгляд метался из стороны в сторону, ты пытался сосредоточиться. Потом начал выкрикивать слова вперемешку с невнятными звуками.

– Не забирай меня, – повторял ты. – Пожалуйста, оставь меня.

Я попыталась поймать твой взгляд, заставить успокоиться.

– Это я, Джемма, – сказала я. – Я никуда тебя не забираю. Тише.

– Джемма?

Ты произнес мое имя так, словно едва помнил его. Схватился за простыню и стал теребить ее.

– Ты видел сон, Тай, – сказала я.

Но ты не слушал. Подполз ближе и вцепился в мою футболку. Я отступила на шаг.

– Прекрати, Тай!

Я шлепнула тебя по рукам, оттолкнула их. Но на твоем лице отразилось отчаяние.

– Не забирай меня, – всхлипнул ты, голос прозвучал по-детски. – Мама здесь, деревья, мои звезды… я не хочу уезжать.

Ты кинулся на меня, распахнув руки, обнял за талию. Продолжал всхлипывать, уткнувшись мне в живот. Твои глаза были открыты, но не видели ничего. Ты мял мне спину пальцами, натягивал на ней футболку. Я погладила тебя по голове, и плач немного утих.

– Это Джемма, – сказала я. – Просыпайся.

Мой живот стал мокрым от слез, твои пальцы крепко сжались у меня на талии, ты не желал разжимать объятия. Я не стала настаивать и дождалась, когда плач прекратится совсем.

– Не знаю, где я, – прошептал ты.

– Ты здесь, – объяснила я, – в пустыне. Больше вокруг никого нет.

Ты вытер лицо о мою футболку, поднял глаза. На этот раз ты меня узнал. Твое лицо посветлело.

– Джемма, – сказал ты.

Я кивнула.

– Спасибо.

– Тебе что-то приснилось, я просто разбудила тебя.

– Спасибо.

* * *

Подождав еще немного, я отстранилась. Ты сел по-турецки на матрасе и уставился в пол. И крутил один вокруг другого большие пальцы – как мне показалось, смущенно.

– Что тебе снилось? – спросила я.

Ты покачал головой, не собираясь отвечать. Я стояла и ждала. Вокруг скрипели доски, ветер бился о железную крышу. Ты взглянул в окно, словно проверяя, что ты на самом деле здесь.

– Детский приют, – тихо сказал ты. – Поездка в фургоне, расставание с землей. – Ты засмотрелся на ночное небо и звезды. Я тоже на них взглянула. И подумала, что, может быть, смогу различить прямую линию горизонта, отделяющую черную землю от светлеющего неба. Ты вздохнул, провел ладонью по лицу. – Теперь, наверное, ты считаешь меня психом?

Я видела, как ты замыкаешься в себе.

– Все мы видим сны.

Твои глаза блестели в темноте, как у ночного хищника.

– А твои о чем? – шепнул ты.

– В основном о доме.

– О Лондоне? – Ты задумался, что означает для меня это слово, «дом». – Как можно видеть такое место во сне? – спросил ты и снова посмотрел в окно. – Как тебе удается так любить его?

– Люди любят то, к чему привыкли.

– Нет. – Ты покачал головой. – Люди должны любить то, что нуждается в любви. Чтобы тем самым спасти его.

Долгое время после этого ты молчал, смотрел в окно и думал. Я тихо направилась к двери.

– Прости, – наконец прошептал ты.

* * *

Когда я встала, в твоей спальне было пусто. Я сходила покормить кур. На обратном пути ко мне подошла верблюдица и перегородила дорогу. Я почесала ей уши, подергала мягкие волоски внутри них, как показывал ты, объясняя, что верблюдам такое нравится. Она ткнулась носом в мою руку.

– Знаешь, ты ведь останешься с ним, – пробормотала я. – Когда через несколько месяцев я уеду, тебя всё равно не отпустят. – И я погладила меховую щеку, мягкую, как плюшевый мишка. Верблюдица жевала, вращая челюстью, ее резиновые губы касались моей руки. – Как вышло, что ты стала такой покладистой? – спросила я. – Ты же должна быть дикой.

Я коснулась кончиками пальцев ее длинных прелестных ресниц. Она моргнула.

Я отошла от нее, но она двинулась следом. Пришлось обойти дом, и всё это время меня сопровождало глухое постукивание копыт. Я остановилась и обернулась, мне захотелось кое-что попробовать.

– Плюх, – скомандовала я.

Я подняла руку так, как делал ты, и верблюдица, покряхтывая, наклонилась вперед, подогнув под себя ноги. Из-под ее тяжелого тела, коснувшегося земли, взметнулось облачко пыли.

– Умница, – похвалила я.

Я встала на колени перед ней. Так мы были почти одного роста, я и верблюдица – с огромным носом и больными зубами. Я отчетливо ощущала острый, чуть затхлый запах. Она повернула голову в сторону построек у дома и зажмурилась от солнца. Я придвинулась ближе и положила руку на ее широкое мускулистое тело. Она прижалась шеей к моему боку. Можно было бы забраться ей на спину, сесть на горб и поехать верхом. И мы умчались бы галопом в сторону солнца.

Я положила голову на ее пушистую шерстку и тоже закрыла глаза. Под моими веками плясали огненные шары. Прямо сейчас, в этот момент мне хватало просто возможности сидеть здесь.

* * *

Ты весь день провел в своей постройке с красками. Лишь ближе к полудню я набралась смелости проведать тебя. Накануне ночью ты был совсем другим, почти беспомощным… И мне хотелось посмотреть, как ты поведешь себя со мной сегодня.

Дверь осталась приоткрытой. Я толкнула ее.

В комнате было светло и жарко, мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к слепящему свету. Занавески сорвало, и они ворохом ткани валялись под окнами. Солнечный свет вливался в комнату: я заметила, что поблекшие стены заново расписаны яркими точками и завитками, с ними соседствовали красные, черные и коричневые мазки. Кое-где к краске были прилеплены листья, песок и ветки, придающие стенам текстуру. Немного отступив, чтобы увидеть картину в целом, я различила узоры. Волна желтых точек растянулась по полу, как песок, синие круги на дальней стене стали лужицами. Комната выглядела дико и напомнила сказку, которую давным-давно читала мне мама: в ней детская спальня превратилась в глухие дебри.

Ты находился в центре комнаты, стоял на деревянном табурете, запрокинув голову, и расписывал потолок. На тебе были только тонкие шорты, рваные и задиравшиеся на бедрах. Твоя кожа почти в точности совпадала по оттенку с землисто-бурой краской на стене. Ты наносил на участок потолка над своей головой тысячи крошечных оранжевых точек. Немного погодя ты вынул другую кисточку из-за уха и принялся заполнять промежутки между точками белыми завитками. И остановился, только когда у тебя кончилась краска.

Ты обернулся. Грудь блестела от пота и была перепачкана всё той же краской цвета земли. Я вгляделась в твое лицо, проверяя, свежи ли еще в твоей памяти мучения предыдущей ночи. Но ты выглядел спокойным и довольным. Ты спустился с табурета и направился ко мне.

– Нравится картина? – спросил ты.

– А что это?

– Всё, что нас окружает, земля. – И ты усмехнулся. – Она не закончена. Еще всю стену доделывать.

– Зачем?

– Хочу передать всю эту красоту, найти общий язык… Хочу, чтобы ты увидела всё таким, какое оно есть на самом деле, до того как… как уедешь.

У тебя сияли глаза. Я повернулась на месте, охватывая взглядом все краски, линии и текстуры. Задержалась на группе ярко-белых точек на черном фоне в одном из углов потолка. Они выглядели почти как звезды – крошечные комочки ослепительного света. Так ты и задумал? Ты сделал еще шаг ко мне, и я увидела, что твои плечи и грудь до половины облеплены песком. Я протянула руку, чтобы коснуться их. Твоя кожа была шероховатой и теплой, как земля снаружи этой комнаты.

– Неужели не чешется?

– Это только нижний слой, – объяснил ты. – Когда он высохнет полностью, я нанесу узоры.

– Какие такие узоры?

Ты улыбнулся моей растерянности. Взял мою ладонь, прижал к своей груди и удержал в этом положении.

– Узоры земли. – Ты кивнул на рисунки вокруг нас. – Подожди, вот начнется закат, и тогда вся эта комната оживет.

– То есть?

– Увидишь.

Моя ладонь, накрытая твоей, ощущала гулкий стук твоего сердца. Я поспешно отдернула пальцы. Ты тоже убрал руку с груди и поправил волосы. Песок лавиной посыпался на пол. Ты потряс головой, и песка ссыпалось еще больше.

– Песчаная буря, – сказал ты. Ты вертел головой, мотая золотистыми волосами, и вокруг тебя разлетался песок.

* * *

Я направилась за тобой к двери, от увиденного у меня слегка кружилась голова. Ты приложил мою руку к своей спине. Кожа на ней была теплой и влажной, позвоночник тянулся под ней, как корень.

– Разрисовать себя спереди я смогу, но до спины мне не дотянуться, – сказал ты.

Я торопливо убрала руку.

– Не хочу я рисовать на тебе.

– Тебе и не придется. – Ты обернулся. – В Отдельностях возле пруда есть листья, длинные такие. Ты не принесешь мне один? И заодно прихвати мха.

Ты отступил, оставив меня в дверях. Я постояла на ящике за дверью, качая его ступнями туда-сюда.

– Возвращайся, когда начнется закат, – сказал ты мне вслед. – К тому времени я буду готов.

Ты закрыл дверь. Я побрела к Отдельностям, притворяясь сама перед собой, что не собираюсь выполнять твою просьбу. Шла медленно, останавливаясь, чтобы поглядеть по сторонам, делая вид, что крошечный лиловый цветочек, который я приметила среди песка, и есть истинная цель моей прогулки. Высокую траву я шевелила палкой, как делал ты, чтобы вспугнуть змей.

У пруда я нырнула под ветку эвкалипта и ползком добралась до воды. Окунула в нее пальцы, наслаждаясь внезапной прохладой. Дошла по берегу пруда до нависающего над ним камня, где в тонкой темной щели рос мох. Вокруг меня каких только существ не было, но я не шарахалась от них. Мной овладело странное спокойствие, я просто радовалась полуденной неге, заставшей меня в этом уголке. Камень в тени оставался прохладным, некоторое время я сидела, положив на него голые икры. Потом нащупала в щели мох, потянулась глубже в темноту и вырвала клочок. И дождалась, когда крохотный паучок переползет через мои пальцы.

Пригнувшись, я двинулась в обратный путь вдоль пруда, нашла листья, о которых ты говорил, – крупные и сочные, они выглядели слегка неуместными здесь, в окружении других растений, как будто иссушенных солнцем. Я сорвала один лист, и на стебле выступил млечный сок. Чтобы он больше не вытекал, я вытерла стебель.

Перед уходом я задержалась возле кур. Хрен сидел в дальнем углу своей клетки, но, когда я заговорила с ним, подошел поближе. Он просунул клюв в ячейку сетки и проделал треугольную дыру в листе, который я только что сорвала.

– Тай будет недоволен, – упрекнула я.

Но Хрен только горделиво нахохлился и выплюнул кусочек листа. Я посидела возле его клетки, слушая, как осуждающе квохчут куры. Вскоре заквакали лягушки – вразнобой, хриплыми, будто заржавевшими голосами, и их хор стремительно набирал силу.

А потом начало садиться солнце. Пора идти. Извилистым путем я двинулась обратно к постройке с красками.

* * *

Я толкнула дверь. Оранжевые и розовые лучи заходящего солнца вливались в окна, задерживались на расписанных тобой стенах. Крошечные песчинки пыли отражали эти лучи, переливались и мерцали в них. Меня повсюду окружали яркие краски, их, пожалуй, было чересчур много. Ты работал быстро, преображая окружающее пространство. Стоял в самой середине комнаты, и твое разрисованное тело тоже отражало свет. Нераскрашенной осталась только твоя спина. Пахло травами, почти как от твоих самокруток. Аромат был сильным и дурманящим.

Ты подошел ко мне за собранными растениями. Одежды на тебе не было, но тело твое сплошь покрывали краска и песок, цветы и листья, и я не сразу заметила, что ты голый. Они стали твоей одеждой. Твое лицо было светло-красным с оранжевыми и желтыми точками и завитками по всему фону. Губы ты выкрасил в темно-коричневый цвет. Ноги стали серыми, приобрели сходство с гранитом. Твой пенис, выкрашенный в темный цвет, окружали лиловые и зеленые пятна и серые веточки с листьями. Я быстро попятилась, перевела взгляд на твои ступни. Они были охристо-коричневыми с белыми линиями, похожими на вены. Я отступала к двери, не зная, стоит ли оставаться здесь. В таком виде ты казался безумцем и вместе с тем был прекрасен.

– Вот это я и хотел показать тебе, – объяснил ты. – Красоту нашей природы. Тебе надо увидеть, что ты вписываешься в нее.

По сравнению с оранжевым лицом твои голубые глаза выглядели особенно яркими. И неуместными, слишком похожими на море.

Ты встал на колени рядом с блюдом красных лепестков. Истолок их, добавил воды, чтобы сделать краску. Окунул в нее клочок мха, завел руку за спину и стал прижимать мох к спине, как губку, оставляя отпечатки везде, куда только мог дотянуться. Часть краски стекала на пол длинными тонкими струйками.

Я оглядела комнату. Здесь не было ни веревки, чтобы связать меня, ни чего-нибудь похожего на оружие. За моей спиной дверь осталась открытой. Я легко могла бы уйти. Но мне почему-то уже не хотелось.

– Свет быстро уходит, – сказал ты.

Затем схватил лист, обмакнул толстый черенок в какое-то крошащееся черное вещество, полностью облепившее его. Этим листом ты начал оставлять отпечатки на коже спины. Вздохнул, не сумев дотянуться туда, куда хотел, и протянул лист мне.

– Нарисуешь узоры? – спросил ты. – Вот этим?

– Не хочу. – Я оттолкнула твою руку.

– Но свет уже угасает. Я хочу закончить до захода солнца, чтобы ты увидела, как всё это выглядит. – Твой голос звучал нетерпеливо и твердо.

Ты взял меня за руку. Подержал ее в сухом тепле своей ладони, оставляя следы размазанной краски. Мои пальцы, испачканные красным и черным, казались ободранными на костяшках.

– Пожалуйста, – тихо попросил ты. – Просто сделай это для меня. Ты же знаешь, я отвезу тебя обратно. Я обещал.

Твои глаза поблескивали на свету, пальцы сжимались на моей руке. Я высвободила ее и взяла лист. Встала на колени за твоей спиной и окунула черенок листа в черную пасту.

– Что надо нарисовать?

– Что угодно, всё, что ты думаешь о здешних местах.

У меня дрожала рука, и капелька краски сорвалась с листа и упала на колено. Конец черенка был острым и неровным. Я приставила его к твоей коже, надавила и оставила точку. Ты чуть вздрогнул. Луч света, заглянувший в окно, упал прямо на твою спину. Я прищурилась, перед глазами всё расплылось.

– Ничего не вижу.

– Значит, рисуй вслепую.

Я снова окунула черенок листа в черную краску. Нарисовала длинную прямую линию поперек твоих лопаток, черенок оцарапал кожу при попытках сделать линию пожирнее. От нее в беспорядке отходили короткие иголки – спинифекс. Потом я нарисовала человечка из палочек, с неровным кругом вместо головы. Обозначила на лице глаза и закрасила их. Пририсовала к голове похожие на пламя волосы. Посередине туловища поместила маленькое темное сердце. Ты дотянулся до моего колена, коснулся его.

– Закончила?

– Почти.

Я нарисовала птицу, летящую по твоей лопатке. Потом – черное солнце у основания шеи, с лучами поверх всех остальных рисунков. Ты повернулся ко мне, наши колени соприкоснулись, твое лицо очутилось на расстоянии меньше полуметра от моего.

– А сама не хочешь? – Ты окунул палец в лужицу кроваво-красной глины и провел линию по моему лбу. – Я мог бы разрисовать тебя. – Ты оставил красный мазок и на моей щеке. – Красная охра, – шепотом добавил ты. – Она всё усиливает.

Ты забрал у меня лист, потянулся к моей шее, но я отстранилась.

– Нет, – сказала я.

Ты пожал плечами, глаза опечалились. Потом ты взял меня за руку и рывком поставил на ноги. Я почти не сопротивлялась. Мы вышли на середину комнаты.

– А теперь ждем, – приказал ты.

– Чего?

– Солнца.

Ты усадил меня на кучу песка и листьев прямо в центре всего этого буйства красок. Солнце светило в окна так ярко, что трудно было держать глаза хоть немного приоткрытыми. Здесь и запах стоял сильный – запах листьев, трав, земли и плоти.

– Повернись вон в ту сторону, – сказал ты.

И повернулся лицом к дальней стене, а я сделала то же самое. Теперь, когда солнце светило нам в спину, я смогла разглядеть, как его лучи оттеняют светлые завитки и точки росписи, придавая ей объемность. Ты потянулся за горсткой сушеных листьев, раскрошил их в кулаке, затем достал из-под камня папиросную бумагу. Из другой кучки ты взял немного пепла, смешал с листьями, высыпал полоской на бумажку. Туго свернул и быстро провел по ее краю языком. А когда прикурил, я унюхала тот же сильный травянистый запах горящих пустынных листьев, которым в тот день пропиталось всё в этой постройке. Ты сделал длинную, глубокую затяжку и передал самокрутку мне.

Она была чем-то похожа на крохотное дерево, сгорающее у меня в пальцах. Я повертела ее, разглядывая светящийся красный кончик. И на этот раз попробовала затянуться – не знаю почему. Может, в тот день я чувствовала себя спокойнее обычного, питала больше надежд на то, что ты меня отпустишь. Горящие листья не были резкими на вкус, как обычный табак, но и не имели пряного запаха травки. Изысканный травянистый привкус вскоре расплылся у меня во рту, я почти не заметила, как понемногу выдохнула дым и расслабила плечи.

Ты откинулся назад, оперся на локти. Чем сильнее снижалось солнце, тем сочнее становились краски. Красный цвет оттенял остальные, придавал яркость темным участкам росписи. Широкие столбы света озаряли пол и миллионы разноцветных точек и цветочных лепестков на нем. Оттенки красного, оранжевого и розового подчеркивали цвета всего, что нас окружало, до такой степени, что казалось, будто мы сидим в самом центре ямы, полной огня… или посреди самого заката.

– Как будто мы в центре земли, да? – шепотом спросил ты. – Прямо среди углей.

Я чувствовала жар спиной, к которой прилипла футболка. Чтобы краски не расплывались, я часто моргала, но черные линии и фигуры всё равно танцевали перед глазами, как языки пламени. Потом солнце опустилось еще ниже. Его лучи дотянулись до твоего разрисованного тела, позолотили кожу… сделали ее сияющей. Заблестели песчинки на твоих руках. Я чувствовала солнце и на своей коже, которая становилась от него персиково-оранжевой, нежной и мягкой. Вся комната купалась в солнечном свете.

Ты не сводил с меня голубых глаз, окруженных золотом света. Я заметила черные отметины на левой щеке – крошечные следы какого-то насекомого, проложившего путь к твоим волосам прямо через шрамик на лице. Протянув руку, ты дотронулся до моей руки, твои пальцы цвета песка легко скользнули по ней. Именно там меня касалось солнце, там моя кожа была теплее всего. Ты провел по ней кончиками пальцев.

– От тебя тоже исходит свет, – сказал ты. – Ты сияешь.

Я попыталась охватить взглядом всю роспись сразу. У меня кружилась голова, не знаю от чего – от красок, света, твоей самокрутки. Эта комната так отличалась от всех других картин, которые я видела благодаря маме, выглядела такой настоящей. И да, соглашусь: она была прекрасна. Дико прекрасна. Ты рисовал пальцами узоры на моей руке – круги и точки. Их прикосновения больше не пугали меня.

* * *

А потом солнце быстро-быстро спустилось ниже окна, и краски погасли. Ты снова передал мне самокрутку, по стенам поползли тени. Мы посидели еще немного, пока цвета не поблекли совсем. Я заморгала, отдавая самокрутку тебе. В комнате стало мрачно, было не разглядеть то, что находилось на полу. Я встала и, оступаясь, побрела к двери.

– Сейчас, я тебя проведу к выходу, – сказал ты.

Взял меня за руку и зашагал уверенно, как будто видел в темноте. Уже в дверях тело стала пощипывать вечерняя свежесть. Я обхватила себя руками, ты вернулся за своей одеждой. И протянул мне дырявый шерстяной джемпер, который надевал утром.

– Надень его, – сказал ты. – Будет теплее.

Надевая джемпер через голову, я вдохнула запах твоего пота, эвкалипта и мокрой земли, шерсть заколола мне руки. Когда я обернулась, ты был уже в шортах. Ты снова взял меня за руку повыше локтя и повел дальше.

Звезды ярко сверкали на темнеющем сером небе. Луна напоминала кривую усмешку. Я разрешила тебе вести меня за руку. Мы молчали. Слышался только глухой стук и шорох моих ботинок и твоих голых подошв по песку. Где-то далеко-далеко раздался жуткий вой, точно вопль банши[5] в потемках.

– Динго, – шепнул ты.

В голове теснилось столько мыслей, столько чувств. Твоя рука, крепко обхватив мой локоть, вела и направляла меня. Где-то в глубине души мне это почти нравилось. Я заморгала и встряхнула головой, не желая признавать очевидное. Но ведь это правда, разве нет? Отчасти я уже начинала примиряться с тобой. Интересно, если я поддамся, если отвечу тебе взаимностью, к чему это приведет?

– Есть хочешь? – спросил ты.

Я покачала головой. Остановилась и посмотрела на небо. Прямо сейчас здорово было бы посмотреть на эту черноту. После недавнего буйства красок она успокаивала.

– Просто хочу посидеть немного, – сказала я. – Здесь, снаружи.

– Одна?

– Ага.

– Я принесу одеяло.

Ты босиком зашлепал к дому. Я смотрела, как скрывается в темноте твоя спина. И потирала локти, чувствуя, что вдруг озябла. Потом побрела от построек дальше в пески. Нашла гладкий пятачок без растений и камней, уселась там. Песок был теплый. Я зарылась в него пальцами, ощутила, как жар, сохраненный песчинками, проникает в меня. Прижала к песку запястья. Еще один вой разнесся по округе, и на этот раз не одинокий – ему ответил другой скорбный вопль в темноте. Я смотрела вверх, на звезды. Их становилось больше, они теснились на черном фоне, будто там, на небе, начался час пик. Наверное, так и было – для звезд. Казалось, их так же много, как песчинок вокруг меня. Я погрузила пальцы глубже в песок, сверчки завели за моей спиной нестройный хор.

Я поняла, что ты возвращаешься. Услышала шаги. Ты кутался в серое одеяло и нес второе, перекинув через руку. Песок и краску с тела ты не смыл. Она слегка размазалась вокруг твоих рта и глаз и на руках…

Ты закутал меня в одеяло и подал чашку.

– Что это?

– Просто травы и вода. Они тебя согреют.

– Мне не холодно.

– Скоро будет.

Чистый и свежий запах чайного дерева витал над чашкой вместе с паром. Чай оказался слишком горячим, чтобы пить его сразу, но держать чашку в ладонях было приятно. Я наклонила голову и сделала вдох. Втянула аромат буша в себя, когда запрокинула голову к звездам. Ты тоже смотрел вверх, водил взглядом по небу, словно читал карту. И слегка кивал, но почему, я не поняла.

– У тебя есть всё что нужно? – спросил ты.

Ты повернулся к дому, но помедлил, прежде чем сделать шаг. Задержался на мгновение, ждал, что я скажу что-нибудь… и хотел этого. Сцепил руки и нервно крутил большими пальцами. Я не выдержала.

– Что ты видишь там, вверху? – спросила я и указала на небо.

Ты благодарно улыбнулся.

– Я могу увидеть что угодно.

– А рисунки знаешь?

– Ты про созвездия? – Ты пожал плечами. – Я знаю свои рисунки.

– О чем ты?

Ты быстро присел рядом.

– Знаю только те изображения, которые я там вижу. Могу разглядеть там человеческие лица, рельеф местности… да в самом деле всё. Если подолгу смотреть на звезды, они расскажут тебе всё, что ты хочешь узнать: направление, погоду, время, истории…

Ты не ушел обратно в дом. А сел рядом со мной и погрузил руки в песок. Усмехнулся, увидев, что я закопала в него ботинки. И тоже зарылся в него ступнями. Это напомнило мне, как мы с Анной ложились в одну постель и укрывались одним и тем же ватным одеялом. Казалось, с тех пор прошли миллионы лет.

Мы сидели тихо, а ночные мотыльки порхали вокруг нас. Протянув руку, я поймала одного; он затрепетал у меня в кулаке. Я разжала пальцы, и он, слегка помятый, не улетел сразу, а некоторое время сидел у меня на ладони. Мотылек был под цвет моей кожи, загорелой, оттенка персика. В лунном свете стал виден изящный узор на его крылышках, извилистый и неброский. Усики покрывал нежный пушок. Мотылек подергивал лапками, щекотал меня. Как выживают здесь эти создания? Они же такие хрупкие. Я подбросила мотылька на ладони, он затрепыхался и упал на песок, а когда я подтолкнула его – улетел, чуть неуклюже, готовый снова виться вокруг нас.

– Это ранний мотылек, – сказал ты. – Обычно они появляются через несколько недель. Тебе повезло.

Ты улыбался, в уголках глаз разбегались морщинки. Я быстро отвернулась: встречаться с тобой взглядом не следовало, как бы мне ни хотелось. Одни звезды словно подмигивали, другие сияли ровно. Я услышала тоненький свист, который издавали летучие мыши, темными силуэтами на беззвучных крыльях рассекающие бархатное небо. В этот момент мне казалось, что мы – единственные люди, какие только остались во всем мире. Не хочу, чтобы это прозвучало шаблонно, но именно об этом я и думала. Слышалось только пение сверчков, посвистывание летучих мышей, далекий шорох ветра в песках и порой – вой динго. Ни сигналов машин. Ни шума поездов. Ни биперов на пешеходных переходах. Ни газонокосилок. Ни самолетов. Ни сирен. Ни сигнализаций. Ничего человеческого. Если бы ты сообщил мне, что спас меня от холокоста, я бы тебе поверила.

Ты лег на песок, лицом к звездам. И был таким тихим и неподвижным, словно уснул или умер. Я толкнула тебя.

– Что? – Ты почти улыбался. – Я думал о звездах.

– Что именно?

– Какое всё вечное и преходящее.

– О чем ты вообще?

Ты говорил, не сводя глаз с ночного неба:

– Я о том, что вот она, звезда далеко вверху, справа от меня, сейчас мигает мне изо всех сил, но сколько это продлится? Час, два или следующий миллион лет? И долго ли мы просидим здесь вот так? Еще минуту или всю оставшуюся жизнь? Я бы предпочел…

Пропустив последние слова мимо ушей, я сама засмотрелась на звезды.

– Если помнишь, это я пришла посидеть здесь, а ты просто присоединился ко мне.

Ты приподнялся на локтях.

– Хочешь, чтобы я ушел?

Твое лицо оказалось на расстоянии ладони от моего. Я могла бы наклониться к тебе или ты – ко мне. Мы могли бы поцеловаться. Ты смотрел на меня, я ощущала кожей твое горячее дыхание с запахом листьев. Твои губы были слегка приоткрыты, они пересохли и потрескались. Им требовалось немного влаги, чтобы смягчиться. Я протянула руку и стерла пятнышко краски с твоей щетины. Ты удержал мою руку на своем лице. Я замерла, чувствовала тепло твоей руки ладонью и колкость бороды – кончиками пальцев. О чем я только думала? Я перевела взгляд на звезды. Вскоре ты дал моим пальцам выскользнуть из твоих.

– Я просто хочу посидеть здесь, – дрогнувшим голосом выговорила я. – А ты – как знаешь.

– Я хочу остаться.

Я по-прежнему смотрела на небо, не решаясь взглянуть на тебя. Скопление особенно ярких звезд редело к горизонту. Они походили на маленький город из мерцающих огней. К ним уводило шоссе из сияющих звезд. Ты увидел, куда я смотрю.

– Сестры[6], – сказал ты. – Так называют их в народе.

– Почему?

Ты выпрямился, удивленный моей готовностью поддержать разговор.

– Эти звезды когда-то были прекрасными женщинами, – объяснил ты. – Первыми женщинами на этой земле. Они проходили здесь, и за ними вырастали деревья и цветы… появлялись камни. Их следы наливались водой рек. А потом, когда эти женщины купались в реке, их увидел дух-мужчина. И решил взять в жены. Он погнался за ними, женщины бросились наутек, в единственное убежище, которое считали надежным, – на небо. Они превратились в звезды. Но он последовал за ними и туда, и сам стал звездой, и с тех пор всегда гонится за ними. – Ты поднял руку и указал на одну из самых ярких звезд. – Видишь? Вон там. – Ты провел линию от этой звезды до скопления, которое назвал сестрами. – Видишь их? Он всегда преследует сестер, вечно гонится за ними… но никак не настигнет.

Меня вдруг передернуло.

– Значит, сестрам никогда от него не убежать?

– Верно. – Ты плотнее укутал одеялом мои плечи. – Но они никогда и не достанутся ему. Он просто всегда рядом, всегда следит за ними… жаждет их. Бежит вслед за ними вокруг всей Земли. Если бы ты знала, куда смотреть, то заметила бы его и в Лондоне.

– Знаешь, в Лондоне вообще-то звезд не видно, – сказала я.

Ты снова улегся на песок.

– Может быть. Но он всё равно там. За тучами, за светом… следит.

* * *

Мы еще долго сидели; я пила чай, который ты принес, слушала твои рассказы о звездах. Насчет чая ты оказался прав. Он словно растекался у меня под кожей и согревал изнутри. Ты спросил, не хочу ли я развести костер, но я только покачала головой, не желая, чтобы хоть что-нибудь испортило световое шоу у нас над головами. Ты показывал мне рисунки, которые видел в небе: несколько звезд, которые казались тебе похожими на валуны Отдельностей, затем две звезды поярче – постройки возле дома, еще одна – сам дом и, наконец, две голубоватые звезды, про которые ты сказал, что это мы. Я прищурилась, тоже пытаясь увидеть всё это. Но видела только звезды.

– А Лондон ты видишь? – спросил ты. – Там, вверху?

– То есть?

– Ты видишь большой город? Панораму на фоне неба? Мосты? Можешь нарисовать их, соединив линиями звезды?

Я вгляделась в небо. Сколько звезд, и с каждой секундой их всё больше. Слишком много, чтобы отчетливо увидеть хоть что-нибудь. Я соединила несколько звезд прямой линией, попыталась нарисовать Биг-Бен так, как ты рисовал Отдельности. Ты перевернулся и уставился на меня.

– Забавно, правда? – тихо заговорил ты. – Как ты смотришь в небо и находишь большой город, а я смотрю на Лондон и вижу бесплодную местность.

Я нахмурилась, переведя взгляд на тебя.

– Какую еще местность? Что это значит? – Иногда тебя было сложно понять.

– Да просто всё, что там, под этим городом, скрыто. – Ты задумчиво поскреб бороду. – Всю землю, всю жизнь, которая заперта под бетоном, готовая пробиться сквозь тротуар и в любой момент отвоевать город. Всё живое, скрытое под мертвым.

– Лондон – это не просто нагромождение бетона, – сказала я.

– Может быть. – Ты прищурился в темноте. – Но без людей он снова одичает. Понадобится лет сто, чтобы природа опять победила. Мы ведь не вечны.

– Но мы всё равно есть, – возразила я. – Нельзя пренебрегать людьми, зданиями, искусством и всем остальным, что есть в большом городе. Этого у него отнять нельзя. Иначе действительно не останется ничего…

Я осеклась, вспомнив, что оставила там; задумалась о поездках в школу на двухэтажном автобусе, мимо музеев и чугунных ворот парков. О двух старушках, которые садились передо мной и обсуждали «Жителей Ист-Энда». Крепче обхватила обеими руками колени, представляя, что происходит дома. Начались занятия в школе, Анна и Бен вернулись с каникул, лето кончилось. Зеленые листья пожелтели, опали, усыпали школьную площадку. В школьных коридорах еще не включили отопление, в гулком, похожем на пещеру спортивном зале по утрам стоит холод. Скучает по мне кто-нибудь или нет? Продолжает ли интересоваться мной? Или меня уже забыли? Я уткнулась подбородком в колени, слезы заструились по щекам. Не желая, чтобы ты заметил их, я спрятала лицо. Но ты всё равно заметил, сел и придвинулся ближе.

Ты положил ладонь на мою вздрагивающую от рыданий спину. Ладонь была теплой и твердой.

– Ты права. – Твое дыхание согрело мою шею. – Может, и в большом городе иногда находится что-то хорошее… прекрасное.

И ты притянул меня к себе. И сделал это так ласково и мягко, сначала обняв меня за плечи, а потом опрокинув назад. Я упала к тебе на руки, и это было падение как в замедленной съемке. Ты укрыл меня теплыми руками и одеялами, свил вокруг кокон уютной темноты. Мне вспомнился мотылек, которого я поймала, – невредимый, но плененный в темнице моих пальцев.

– Прости, – сказал ты. – Я не хотел тебя напугать.

Я почувствовала, что ты тоже дрожишь. Ты обнял меня крепче, прижал к своему вздрагивающему телу, к песку, земле и краске на нем. Я прильнула к тебе, на этот раз с готовностью ответить. Твой землистый запах оставил на мне след. Ты склонился, прижался к моим щекам, стер влажную краску, скользнув лицом по моим волосам. Я не шевелилась, свернувшись в тепле твоего тела, под одеялами, точно мягкая сердцевина раковины. Твои руки, обнимавшие меня, были твердыми, как камень. Я чувствовала, как ты касался губами моих волос. Ощущала твое теплое дыхание на кончиках ушей. И замерла, но не отстранилась. Я тщательно обдумала слова, которые мне захотелось произнести.

– Если бы мы сейчас были в Лондоне, – начала я, – и ты знал бы меня, как знаешь сейчас… то всё равно украл бы?

Ты долго молчал, окружая меня теплом своего неподвижного тела.

– Да, – наконец прошептал ты. И отвел мои волосы за уши. – Я просто не могу тебя отпустить.

Ты плотнее укутал меня одеялами. Я чувствовала твои теплые сухие ладони на плечах, твои пальцы охватывали их. Немного погодя ты откинулся на песок, увлекая за собой и меня. У меня больше не осталось сил с тобой бороться. И ты был теплым, таким теплым. Ты лежал на песке, а я – положив на тебя голову, прижавшись скулой к твоей груди. Я чувствовала, как расслабляется и становится мягче твое тело. И сама вдавливалась боком в песок, все еще теплый даже теперь. Ты обнимал меня одной рукой и гладил по голове другой. И говорил. Нашептывал истории о том, как пением духов земли была сотворена пустыня. Объяснял, что всё взаимосвязано и что весь мир вокруг меня держится на крылышке мотылька. Я закрыла глаза, не мешая твоему голосу убаюкивать меня. Я словно слышала журчание ручья. Я чувствовала, как шевелятся твои губы, трепещут, касаясь моего лба. Они были мягкими, а не сухими. А твои руки увлекали меня к тебе, глубоко в землю.

Так мы и уснули.

* * *

Меня разбудила розовая прохлада. Рассвет. Еще до того, как я открыла глаза и увидела, что тебя нет, я ощутила пустоту рядом – тепло куда-то исчезло. Мне недоставало его. Я потрогала песок: место, где ты лежал, было теплым на ощупь. Наверное, ты ушел недавно, вот песок и хранил твое тепло. В нем остался отпечаток твоего тела. Я обвела пальцами впадины, где помещались голова, широкие плечи, спина и ноги. Там, где спал ты, песок стал твердым, уплотненным. На некоторых песчинках остались следы краски.

Я завернулась в одеяла, преграждая путь утренней свежести. Но свет уже был слишком ярким. Даже когда я закрывала глаза, под веками разгоралось оранжевое зарево. Я села. И оказалось, что я вся в песке. Видимо, за ночь его нанесло ветром. Забавно, а я даже не почувствовала. Я стряхнула песок. Ряд камушков вел к разглаженному участку песка в нескольких метрах от меня. Я прошла по указателю.

На песке было написано несколько слов. Я встала рядом и прочла:

«Ушел ловить змею. До встречи. Тай х».

Я встала рядом на колени и провела пальцами по крестику. Стерла его, потом нарисовала заново. Ты не производил впечатления парня, способного написать на песке «х» – поцелуй. При этой мысли у меня екнуло в животе, но страшно уже не было.

Я поднялась. Стало зябко, требовалось подвигаться. Я оглянулась на дощатый дом, но идти туда не захотела. Пока еще нет. Чего мне по-настоящему хотелось, так это прикосновения твоих крепких горячих рук. Я жаждала твоего тепла. Обняв себя обеими руками, я попыталась растереться пальцами. Наверное, порой людей так же, как насекомых, тянет к теплу. Назовем это инфракрасным влечением. Мой взгляд блуждал в поисках человеческого тепла. Одного конкретного человека.

Я заморгала и потерла глаза. Глупо, но я ничего не могла с собой поделать. Мне хотелось и вместе с тем не хотелось быть рядом с тобой. Какая-то бессмыслица. Недолго думая, я зашагала в сторону Отдельностей.

Возле верблюдицы я задержалась. Она лежала, вид у нее был сонный. Протянув руку, я почесала ее между глаз. Она заморгала, щекоча ресницами мое запястье. Я села рядом с ней, зарылась лицом в теплую пыльную шерсть и поглядывала на розово-серый рассвет. Утро выдалось идеально тихим. Издалека доносился щебет птичьих стаек, слетавшихся в Отдельности на утреннее купание. Я стащила ботинки, погрузила пальцы ног в песок. Потерла ступнями о него, чувствуя покалывание песчинок. Попыталась посидеть неподвижно, расслабиться наедине с верблюдицей и утренней тишиной. Но мне не терпелось разыскать тебя.

Дальше я направилась босиком. На цыпочках осторожно пробиралась между колючих растений, переступала с одного камня на другой, огибая Отдельности. Потом заметила свежие следы на песке. Твои. Поставила ступню в один из них: в отпечатке твоей ноги с запасом хватало места для моей.

Я проводила пальцами по камням и деревьям, медленно пробираясь вглубь Отдельностей. Поверхность валунов на моем пути меняла текстуру от гладкой до шершавой. Я коснулась волнистых линий на камне, оставленных древними ручьями. Черная птица каркнула на меня с высоты дерева – в тишине ее крик прозвучал резко, предостерегающе. Может, птица сообщала своим сородичам о том, что я, неуклюжее человеческое существо, вторглась на их территорию.

А я всё шла и шла. На пути попалась зазубренная глыба, отвалившаяся от основания одного из валунов. Что за ней, я не видела. Зато заметила путь в обход – несколько крупных плоских камней, по которым легко пройти. Приложив ладонь к валуну для равновесия, я стала переступать с камня на камень. Их прохлада была приятна ступням. Между камнями росли мелкие белые цветочки, похожие на растрепанные ромашки.

Уже собираясь выйти из-за отвалившейся глыбы, я услышала шорохи с другой стороны от нее. Кто-то хмыкнул – раз, другой. Потом стало тихо. Это мог быть только ты. Я помедлила, держась за валун, вдруг участилось дыхание. Выйти сразу и показаться? Или подождать и послушать? Я напрягала слух, пытаясь уловить новые звуки. Различила тихий шорох листвы. Приглушенную брань. И снова тишина. Держась за камень, я потихоньку выглянула из-за него.

– Джемма?

Ты окликнул меня так неожиданно, что я чуть не свалилась с камня. Но удержалась и вышла из-за глыбы. Ты стоял лицом ко мне, раскинув руки. На секунду показалось, что так ты ждешь меня – с распростертыми объятиями, чтобы сразу прижать к себе, как прошлой ночью. Солнце било тебе прямо в грудь, от него светилась кожа. На тебе всё еще сохранились следы краски, в волосах и на теле. Мне хотелось броситься к тебе, но что-то в твоих глазах меня остановило.

– Где твои ботинки? – шепотом спросил ты.

Я нахмурилась. Потом вспомнила:

– Змея!

Ты кивнул.

– Я чуть не поймал ее, но услышал, что ты идешь. Не думал, что ты пойдешь за мной. – Твой взгляд смягчился, ты с любопытством смотрел мне в глаза. И улыбался. – Все хорошо, – продолжал ты шепотом. – Эта змея не из агрессивных. Ей незачем тебя кусать. Просто стой тихо… там, где стоишь, и не наступай на песок, ладно?

– Да? – У меня вдруг дрогнул голос. Я кашлянула, не желая выдавать нервозность. – Может, мне вернуться домой?

– Нет, лучше постой смирно. Она где-то рядом; не хочу, чтобы ее отвлекли твои движения. – Ты выглянул из-за меня. – Просто посиди вон там, на камне, не двигайся и смотри в оба. А я буду дальше высматривать ее. – Ты откинул прядь волос со лба. – Не волнуйся, Джем, я их достаточно переловил.

Я сделала как ты велел – осторожно опустилась на колени на камень. Ты медленно сошел с места, боком, как краб. Выставил вперед одну ногу, осторожно ощупал песок и перенес на нее вес тела.

– Что ты делаешь?

– Эта змея прячется. Зарывается в песок, чтобы ее никто не увидел. Она пугливая и умная. Добыча сама приходит к ней – ей вообще незачем охотиться.

Пока ты подступал ко мне, черный кончик хвоста высунулся из кучи сухих листьев рядом с моим камнем. Я отшатнулась от змеи.

– Она здесь, – шепнула я.

– Не двигайся.

Я напряглась всем телом, больше всего на свете желая броситься к дому. И не сводила глаз с того места, где показался хвост. Рядом с листьями была гладкая кучка песка. Змея пряталась в нем. Ты присел, подкрадываясь ко мне, как ниндзя, и не сводя глаз с песчаного пятачка передо мной.

– Все хорошо, она смотрит на меня, – сказал ты. – Знает, что я опасен.

Ты подобрался к кучке песка, замер меньше чем в полуметре от нее. Змея подняла голову, сбросив маскировку. У меня сбилось дыхание. Длиной она была с мою руку, под цвет песка, с тонкими желтыми полосками вдоль всего тела. Застыла, глядя на тебя. И ты замер, глядя на нее… И каждый из вас ждал, чтобы посмотреть, что станет делать другой.

– Осторожнее, – шепнула я.

Услышав это, ты взглянул на меня. Змея всё заметила. И воспользовалась случаем, чтобы уползти. Увы, путь к бегству лежал через камень, на котором сидела я, и змея быстро заскользила в мою сторону. Я увидела ее плоскую морду, крупный треугольник головы, мечущийся язык. Когда она повернулась ко мне, ты улучил момент и приблизился к ней на два шага. Но змея почувствовала дрожь земли под твоими шагами и остановилась. Ее язык высовывался и прятался непрестанно, она высматривала угрозу. И когда обнаружила тебя, то приподнялась всем телом, готовая к броску. Ты выставил вперед раскинутые руки. От змеи тебя отделял всего один шаг. Одно движение – всё что требовалось. Змея слегка покачивалась, наблюдая за тобой. Ты был готов сорваться с места. Но змея застала врасплох нас обоих. Отвернувшись от тебя, она опять быстро заскользила ко мне. Ты ринулся на нее, схватил за черный кончик хвоста. Но она легко просочилась у тебя между пальцами. И набрала скорость, делая рывки из стороны в сторону по песку.

– Пытается удрать, – крикнул ты, пока змея приближалась. – Не двигайся. Оставайся, где сейчас. Она просто испугалась.

Но я ничего не могла поделать. Змея была уже в считаных сантиметрах от меня. Ее голова слегка подрагивала, розовый язык показывался и исчезал в пасти. Я отскочила назад и бросилась к валуну, пытаясь уцепиться за него ногтями и влезть повыше. Мне удалось найти опору для правой ноги.

Но и змея ползла в том же направлении. Я почувствовала, как ее толстое тяжелое тело скользит по моей ноге, взглянула вниз, взвизгнула и потеряла равновесие. Нога съехала по поверхности камня. Я попыталась подтянуться, избежать падения. Змея в это же время устремлялась к трещине снизу на камне. Но недостаточно быстро. Мгновение спустя моя нога тяжело опустилась на хвост змеи, она извернулась. Я увидела ее огромные треугольные клыки в широко разинутой пасти, угрожающей мне, отклонилась, пытаясь увернуться, но змее это не понравилось. Она сделала бросок и вонзила клыки в мою ногу.

А потом скрылась в трещине под камнем.

Ты мгновенно очутился рядом.

– Цапнула? – Ты взялся за мою ногу, повернул ее. – Я видел, как змея бросилась на тебя.

Ты бережно держал мою ногу и ощупывал ее, слегка нажимая на кожу. Прощупал кожу до колена и обратно. А потом нашел то, что искал: маленькие царапинки выше щиколотки, словно я поранилась острым шипом. Ты провел большим пальцем по ним, затем по коже вокруг них. Посмотрел на меня.

– Мне нужна твоя футболка, – сказал ты.

– Что?.. Зачем?

– Или твоя футболка, или мои шорты – выбирай. Надо остановить яд, чтобы он не распространился вверх по ноге.

Я посмотрела в твои серьезные голубые глаза.

– Бери футболку.

– Не волнуйся, – прошептал ты. – Я знаю, что делать. У меня есть противоядие. – И попытался улыбнуться, но вышло натянуто.

Я только смотрела на тебя – наверное, была все еще в шоке. Ты придвинулся ближе, сел так, чтобы я могла прислониться к тебе.

– Ну же. – Ты потянул за край футболки.

Я скрестила руки, снимая футболку через голову. Ты сразу же забрал ее. Я обхватила себя руками поверх лифчика, но ты ни разу не взглянул на меня, только нашел длинную прямую палку и приложил ее снизу к моей икре.

– Придержи вот здесь, – велел ты.

Я прижала палку к ноге, ты разорвал мою футболку посередине. Потом быстро обернул ею ногу, привязывая к ней палку и туго натягивая ткань.

– Я ничего не чувствую, – сказала я. – Ты уверен, что змея меня укусила?

– Укусила. – Ты нахмурился. – Но, возможно, яд не выпустила. Будем надеяться, хорошо? Но если бы на меня наступили с такой силой… – Ты снова вымученно улыбнулся и не договорил. Протянул обе руки и сжал ладонями мою голову, вдруг стал серьезным. Провел большим пальцем по моей щеке. – С этого момента обязательно рассказывай мне обо всем, что чувствуешь… про головные боли, тошноту, онемение, какие-нибудь странности – про всё. Это важно.

У тебя на лбу высыпали бусины пота. Я дотянулась и стерла их.

– Ладно, – согласилась я. – Но сейчас со мной всё в порядке.

– Хорошо. – Ты взял меня за руку. – Но тебе надо сохранять спокойствие и неподвижность, шевелись как можно меньше. Независимо от того, попал в рану яд или нет, нам надо, чтобы ты расслабилась.

Я кивнула. Серьезность твоего тона мне не нравилась. Я взглянула на перевязанную ногу: мне показалось, что щиколотка начинает неметь. Закрыв глаза, я попыталась удержаться от паники.

– Держи ногу прямо и поменьше шевели ею, – сказал ты.

Ты бережно подвел руку под мои колени, другую закинул мне за спину ниже плеч. Медленно поднялся вместе со мной. Ты держал меня на весу, чуть в стороне от своего тела, стараясь, чтобы я лежала ровно и так прямо, как только могла. Я видела, как подрагивают от усилий мышцы твоих рук.

– Я отнесу тебя в дом, – сказал ты.

Ты шагал быстро, осмотрительно выбирая путь между камнями и спинифексом. Поморщился, наступив на кучу веток.

– Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, – шептал ты.

Ты быстро прошел мимо верблюдицы, твое дыхание становилось всё тяжелее. Я чувствовала, как напряжены твои мышцы, как ты устал держать меня на весу. Прикрыла глаза от солнца. Его лучи были такими яркими и пронзительными. Я повернулась к твоей груди, уткнулась в нее лбом.

– Что-то не так? – спросил ты вполголоса. Я услышала, как слова отзываются рокотом в твоей груди. И шепнула в ответ:

– Голова болит.

Ты судорожно вздохнул, продолжая идти вперед.

– Я всё улажу. Обещаю, я всё улажу. Только не паникуй.

Я промолчала. Тупая боль в щиколотке постепенно поднималась выше по ноге. Я думала только о ней.

* * *

Ты вошел в дверь спиной вперед и быстро внес меня на кухню. Осторожно положил на стол. На миг исчез, и я услышала, как ты открываешь шкаф в коридоре. Вливающийся в дверь свет так слепил глаза, что на блестящую кухонную утварь я не могла смотреть и отвернулась. Ты вернулся с парой полотенец. Скатал одно и положил мне под голову.

– Как себя чувствуешь?

– Немного странно.

– Странно – как именно?

– Просто странно. Не знаю. Будто у меня начинается простуда или что-то вроде.

Ты сглотнул.

– Больше ничего? Щиколотка болит? Онемела?

Я кивнула:

– Немного.

Ты пощупал пульс на моем запястье, коснулся лба тыльной стороной ладони. Слегка надавил на кожу вокруг щиколотки. Встряхнул второе полотенце и нахмурился, накрывая им мою грудь.

– Может, принести тебе футболку, а?

– Что?..

Ты кивнул на мой лифчик, слегка покраснев.

– Не хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко. – Ты поднял бровь, потом неловко улыбнулся. – Да и мне вообще-то лучше не отвлекаться.

Ты ушел за футболкой. В открытую дверь доносились пронзительные вскрики хищной птицы, видимо, летающей кругами высоко над домом – где-то там. Я ощупала свое бедро. Насколько опасен змеиный укус? Я так и не поняла, чем вызван твой шутливый тон – то ли тем, что беспокоиться незачем, то ли твоей попыткой замаскировать страх.

Вскоре ты вернулся, протянул мне футболку, поддержал меня, пока я ее надевала, чтобы не пришлось слишком сильно двигать ногой. Потом ушел и вернулся с металлическим ящиком. Рывком открыл его, достал бинт и начал обматывать им ногу поверх футболки. Забинтовал ее от ступни до самого бедра, закатав повыше мои шорты. Твои прикосновения приятно волновали. Ты туго затянул повязку.

– Вот дурак, самому не верится, – бормотал ты.

– Ты о чем?

– Я ведь допустил, чтобы тебя укусила змея, так? – Ты поставил металлический ящик на пол и шумно рылся в нем. Из него выпадали пластыри, бинты и резиновые перчатки. – Надо было поймать эту змею несколько дней назад, – продолжал ты. – Или хотя бы выработать у тебя иммунитет. Но… меня же никогда не кусали змеи, и я, видно, надеялся, что обойдется… думал, нам еще хватит времени…

Ты умолк, наконец найдя то, что искал. Вынул руку из ящика, разжал пальцы, и я увидела, что они дрожат. На ладони лежал ключ. Когда ты поднялся, я увидела, как ты бледен. Мне вспомнилось, как ты выглядел, когда тебе приснился страшный сон. Нестерпимо захотелось дотронуться до твоего лица. Я протянула к тебе руку.

– Я украл противоядия из исследовательской лаборатории, – объяснил ты. – С тобой всё будет в порядке.

Ты прошел к запертому ящику под раковиной и вставил ключ в замочную скважину. Выдвинул ящик, долго рылся в нем, загораживая его спиной и не давая мне увидеть, что там, внутри. Вынул несколько маленьких стеклянных пузырьков и пластиковый пакет, полный прозрачной жидкости, положил их на кухонный стол, достал жгут и что-то вроде иглы. Не задвигая ящик, повернулся ко мне. Взял меня за руку, похлопал по коже, чтобы выступили вены. Я смотрела на пузырьки. Те же самые, которые я уже однажды видела перед тобой на кухонном столе.

– Ты знаешь, что надо делать? – шепотом спросила я.

– Конечно. – Ты потер лоб. – С тобой всё будет хорошо. И вообще, эта змея не настолько опасна…

– А насколько?

– Я справлюсь. – Ты обвязал мою руку жгутом, затянул его выше того места, где проступили вены. – Отвернись, – настойчиво попросил ты.

Я посмотрела в сторону открытого ящика. Услышала треск: ты что-то вскрыл. Почувствовала, как проникает сквозь кожу острие иглы, потом толчок – ты закрепил тот пластиковый пакет… И наконец, как ты распустил жгут на моей руке. А потом жидкость хлынула прямо мне в вену.

– Что это? – спросила я, не сводя глаз с ящика.

– Физраствор, тоже из лаборатории. Я смешал его с противоядием от укуса смертельного аспида. Он сразу же начнет впитываться в кровь, и тебе станет легче.

Я повернулась к тебе, осознав смысл твоих слов.

– Смертельного аспида?..

Ты погладил меня по щеке.

– Не так страшен укус, как название змеи.

Я перевела взгляд на пакет с жидкостью, медленно вливающейся в меня по трубке, торчащей из моей руки.

– Откуда ты знаешь, как это делается?

Ты отвел глаза.

– Тренировался на себе. – Ты постучал сбоку по пакету, проверяя, насколько быстро утекает жидкость.

– И что теперь?

– Теперь – только ждать.

– Долго?

– Минут двадцать… кто знает. Пока не опустеет пакет.

– А потом?

– Потом посмотрим.

Ты выдвинул стул из-под стола, скрипнув ножками по полу, и уселся рядом со мной. Легко провел пальцем поверх иглы в моей руке.

– После этого мне полегчает? – спросила я, кивнув на пакет.

– Более-менее.

Я снова увидела пот на твоем лбу. И быстро бьющуюся жилку на виске.

– Ты тревожишься, – прошептала я. – Ведь правда же?

Ты покачал головой.

– Не-а. – Твой голос срывался, улыбка на губах казалась приклеенной. – С тобой всё будет в порядке. Если понадобится, у меня есть еще лекарство. Скоро ты поправишься. Просто расслабься и жди.

Но взгляд, обращенный на меня, был беспокойным, уголки твоих глаз дергались. Ты сделал преувеличенно медленный выдох и прижал пальцы к глазам, сдерживая тик.

– Что со мной будет? – спросила я шепотом. – Что ты скрываешь?

Я чувствовала, как ускорилось мое дыхание и сжалось горло.

– Ничего, – поспешил ответить ты. – Только не паникуй, сейчас это нам совсем ни к чему. В случае паники кровь бежит быстрее, разнося яд по всему телу. – Ты помассировал мою затекшую шею. – Расслабься, – велел ты.

Но успокоиться по-настоящему я не могла. Как и отогнать мысли, что умру здесь, на кухонном столе, в окружении миллиардов песчинок. Я дышала всё чаще, ты приложил руку к моим губам, чтобы утихомирить меня. И погладил по голове.

– Не волнуйся, всё хорошо, – то и дело повторял ты. – Я тебя уберегу.

Я закрыла глаза. Под веками было темно. Может, скоро я уже не увижу ничего другого. Может, онемение, расползающееся по ноге, завладеет всем моим телом, потом разумом, этим всё и кончится. Сердце остановится, онемеет навсегда. И я окажусь глубоко под песком, и снизу, сверху и со всех сторон от меня будет только песок. Я схватилась за край стола, вдавливая ногти в мягкое дерево.

– Успокойся, – бормотал ты.

Я столько раз думала о смерти. Но она представлялась мне другой – насильственной, мучительной, связанной с тобой, а не укусом змеи, онемением…

– Ты не умрешь, – говорил ты. – Надо просто подождать. Я здесь, я знаю, как тебе помочь. Только не паникуй. – Ты гладил меня по лицу. – Джем, я не допущу, чтобы что-нибудь случилось, только не с тобой.

* * *

Ты отвел с моего лба прилипшие пряди.

– Ты горячая. Слишком горячая.

В меня уже влилось полпакета прозрачной жидкости, а в ноге возле укуса по-прежнему ощущалась тупая боль. От змеиного яда или слишком тугой повязки? Ты снова проверил мой пульс.

– Не тошнит? – спросил ты.

– Вообще-то нет.

– Живот не болит?

– Нет.

Ты приложил пальцы к губам и задумался. Внимательно посмотрел на мою перевязанную ногу.

– Всё еще больно?

– Да.

Мне казалось, теперь я чувствую ту же тупую боль возле колена и она медленно подползает к бедру. Я протянула руку и коснулась того места, где ощущала ее особенно сильно.

– Здесь, – сказала я. – Здесь больно.

На секунду ты зажмурился. Возле одного глаза снова задергалась венка. Ты приложил ладонь к моей ноге, затем провел пальцами вниз до щиколотки.

– Яд быстро распространяется, – прошептал ты – как мне показалось, говорил сам с собой. – Всё отекло. – Ты посмотрел на пакет с жидкостью, наклонил его, проверяя, сколько там осталось. – Ввожу еще дозу.

Я смотрела, как ты набираешь в шприц противоядие. Ты влил его в пакет и поболтал жидкость в нем.

– Будет тебе кайф, – пообещал ты и попытался усмехнуться, но вышла только кривая гримаса.

– Это ведь последняя, да? – спросила я.

Ты кивнул с застывшим лицом.

– Ее должно хватить.

Ты снова принялся вытирать мой лоб, но я остановила твою руку. Наверное, в ту минуту мне не хотелось быть одной. И не хотелось одиночества для тебя. Ты широко раскрыл глаза, почувствовав прикосновение моих пальцев. Обвел взглядом лицо, щеки и рот, скользнул вниз по шее. Как будто в жизни не видел ничего прекраснее меня. Он так порадовал меня – твой внимательный взгляд в ту минуту.

– Голова кружится? – спросил ты.

– Чуточку. Немного похоже, будто я плыву.

Я крепко вцепилась в твою руку, желая, чтобы в меня перетекла часть твоей силы. Ты не сводил с меня глаз. В них читались вопросы и вызванные ими беспокойные мысли.

– Противоядие уже должно было подействовать, – сказал ты. – Не понимаю, почему этого не случилось.

– Может, нужно время.

– Может быть.

Я ощутила напряжение в твоих пальцах. Ты посмотрел на пакет с жидкостью. Потом быстро встал и отошел к открытой двери. Моим пальцам сразу стало холодно. Я моргнула. Контуры кухонных шкафов расплывались перед глазами. Всё стало размытым. Я плыла в какой-то дымке. Ты вышагивал из угла в угол.

Потом собрал пустые пузырьки, прищурился, читая этикетки.

– Что это?

Ты вздохнул и раздавил пузырек в ладони.

– Могу предположить лишь одно: они не действуют как должны были. Там, где я хранил их… так я и думал, что там слишком тепло.

– И что это значит?

Ты подошел ко мне, споткнувшись по пути о табурет. Положил влажную ладонь на мое плечо и серьезно произнес:

– Это значит, что перед нами стоит выбор.

– Какой?

– Или остаться здесь и выкарабкаться – у меня есть другие, натуральные средства, которые могут помочь тебе, – или…

– Или что?

Ты отер свой лоб ладонью.

– Или вернуться.

– Вернуться – куда? Ты о чем?

Ты прерывисто вздохнул. Заговорил медленно, глядя поверх меня на кухонные шкафы и явно не желая вдумываться в смысл своих слов.

– Есть один рудник недалеко отсюда. Я однажды рассказывал тебе о нем. Там у них амбулатория, они смогут стабилизировать твое состояние. Я мог бы доставить тебя туда прежде, чем ты…

– Но с какой стати? – перебила я. – Я думала, ты не хочешь меня отпускать.

– Не хочу. – Твой голос дрогнул.

Я смотрела, как ты глядишь на меня. Видела в твоих глазах отражение своего лица.

– Ты же говорил – четыре месяца?

Прежде чем ты смог ответить, тебе пришлось побороть в себе эмоции.

– Не мне решать. Я сделаю так, как ты захочешь.

– Ты говорил, до ближайшего города сотни миль?

– Так и есть… до ближайшего города.

– А как же?..

– Я повезу тебя на рудник – там только мужчины и большая яма. Но у них есть амбулатория и маленький аэродром. Там тебе помогут.

– Далеко это?

– Далеко. – Ты улыбнулся мне, улыбка получилась грустной. – Но я знаю короткую дорогу.

Твое лицо вновь исказилось, отразив страдания.

– Ты правда отвезешь меня обратно? – прошептала я. И застонала, почувствовав резкий укол боли где-то в животе.

Ты кивнул и провел ладонью по моей щеке.

– Пойду готовить верблюдицу.

* * *

В ожидании, когда ты вернешься, я приложила ладони к гладкому прохладному столу. Покосилась на пакет с жидкостью, уже пустой, сдувшийся и отцепленный от моей руки. Еще недавно я шагала по песку, горя желанием найти тебя. А теперь глазела в потолок кухни, а внутри по венам расплывался яд. Мне хотелось закрыть глаза. И я почти позволила им закрыться. Было бы так легко взять и провалиться в туман, который угрожал окутать меня. Я сосредоточила внимание на боли в животе, краем уха слушая, как ты разговариваешь снаружи с верблюдицей. Я не знала, как ты увезешь меня отсюда, до сих пор не знала, увезешь ли вообще. Комната начала медленно вращаться, к горлу подступала тошнота. Я повернулась набок и сплюнула. Прижала ладонь к груди. Ощутила, как бьется сердце. Бум, бу-бум, бу-бум. Оно колотилось прямо о ребра, ломая их. Я попыталась дышать помедленнее. Но сначала определить, где именно у меня сердце. Слева или справа? Когда-то мы проходили это в школе. Я ощупала себя, пытаясь определить наверняка, но казалось, что вся моя грудь занята сердцем. И всё тело колотится. Быстрее и быстрее. Как будто я вот-вот взорвусь.

Я посмотрела на шкафы, желая сосредоточиться на чем-нибудь другом… на чем угодно, кроме смерти. Зацепилась взглядом за выдвинутый ящик. Роясь в нем, ты высыпал какие-то бумаги. Я заморгала, чтобы разглядеть их. Там была та самая фотография. Которую я уже видела, с девушкой и ее малышом. Она выглядывала между бумагами.

– Джем?

Твой голос рывком вернул меня в реальность. Ты вошел в дверь с какой-то ношей в руках. Бросил на пол то, что нес, и вокруг меня разнесся грохот. Ты подошел ко мне, понял, на что я смотрю, и поднял снимок. Прежде чем ты сунул его в задний карман шортов, я успела в последний раз мельком увидеть длинные волосы твоей матери и крохотного тебя.

Помедлив, прежде чем задвинуть ящик, ты вытащил оттуда что-то еще.

– Я сделал его, – угрюмо сказал ты, – для тебя.

И ты надел его мне на палец – кольцо, грубо вырезанное из холодного переливчатого материала… целиком из цветного камня. Оно было прекрасно. Сверкало на фоне моей кожи изумрудно-зелеными и кроваво-алыми сполохами, а на свету в нем мерцали золотистые искры. Я не могла наглядеться на него.

– Зачем? – спросила я.

Ты не ответил. Только нежно коснулся кольца, испытующе глядя на меня, словно не решаясь задать важный вопрос. Потом повернул мою кисть, проверил пульс, прижав пальцы к запястью. Твоя кожа была влажной от пота, а мне стало раза в два жарче, чем еще минуту назад.

– А теперь послушай, – сказал ты твердым голосом, уже овладев собой. – У меня есть план.

Я попыталась сосредоточиться, но твое лицо быстро становилось размытым. Ты что-то подобрал с пола. Я заморгала, увидев, что это – длинная железная пила. С ржавыми и острыми с виду зубьями.

– Зачем она тебе? – спросила я и встревожилась за свою перевязанную ногу.

Ты заметил это.

– Не беспокойся, твоя нога будет цела. – Ты кивнул в сторону стола. Уголки твоих губ приподнялись в полуулыбке.

Вынув из железного ящика еще несколько бинтов, ты начал накладывать их поверх прежних. И перевязал мне живот. Потом отступил, глядя на меня так, будто измерял в ширину и длину.

– Что теперь? – спросила я.

– Привяжу тебя к столу, – сказал ты. – А стол привяжу к верблюдице. Потом мы дойдем туда, где ты бросила машину, и заведем ее.

Возражений у меня нашлось слишком много, поэтому я остановила свой выбор на пункте о машине.

– Ты ни за что ее не найдешь.

– Найду.

Мне вспомнилось, как я в последний раз видела машину, глубоко увязшую в песке.

– Ты ее не заведешь, – не унималась я. – Она застряла.

Ты пожал плечами:

– Так я и думал.

– Не хочу умереть прямо там, – прошептала я.

Но ты, кажется, не слышал меня. Ты быстро ходил по комнате, собирал в ящик разные стеклянные пузырьки, бутылки с водой и еду. Потом быстрым движением подхватил меня на руки и бережно положил на пол.

– Полежи так, но только пока буду отпиливать ножки, – виновато улыбнулся ты.

В щелях между половицами гулял сквозняк, от него взвивалась пыль и щекотала мне ноздри. Ты взялся за пилу и начал отпиливать первую ножку. Вибрация от нее передавалась моему телу через пол, пила превратилась в размытое пятно оттенка меди. Одна ножка отвалилась. Ты взялся за следующую. Работал быстро. Но мне хотелось, чтобы получалось еще быстрее.

Вскоре рядом со мной на полу уже лежал безногий стол. Ты поднял меня и положил на него. Крепко привязал к нему бинтами, приготовленными заранее.

– Слишком жарко и туго, – пожаловалась я.

Ты промокнул мне лицо, потом положил полотенце поперек моего тела. Подал стакан воды и заставил попить.

– Будет жарче, – предупредил ты.

* * *

Я расплакалась, пока ты тащил меня на импровизированных носилках наружу, – живот сводило от тряски. От солнца я зажмурилась, потянула полотенце на лицо. Под тканью мое дыхание стало тяжелым и горячим, щеки налились жаром, как угли.

Пока ты ставил стол на песок, я напрягалась всем телом. Верблюдица лежала рядом. Я слышала, как она жует, ощущала жар, исходящий от нее. Протянула руку и коснулась шерсти на ее животе кончиками пальцев. Ты находился по другую сторону от верблюдицы. Я слышала, как ты что-то привязываешь – наверное, ящик, в который недавно складывал припасы. Потом ты перекинул веревку через горб на мою сторону. Провел ее над и под столом, привязывая меня и импровизированные носилки к боку верблюдицы. Ты с силой потянул за веревку, и стол поехал по песку к верблюжьему животу, так что теперь я лежала вплотную к ней. Так близко, что чувствовала затхлый запах пыли от шерсти и слышала, как урчит у нее в животе. Я прижала руку к ее боку, и какое-то насекомое переползло на меня.

Потом ты приказал верблюдице встать. Я услышала ее жалобный стон, окутавший меня. Откуда-то издалека доносились твои слова – ты подбадривал и торопил ее. И вдруг она выпрямила передние ноги, и меня резко качнуло назад. Я вскрикнула, хватаясь за ее шерсть. Боль усилилась, когда верблюдица выпрямила и задние ноги. Но каким-то образом стол остался в горизонтальном положении вместе со мной, лежащей на спине и крепко привязанной к верблюдице, как тяжелая седельная сумка.

– Ты держись, Джем, – сказал ты, кладя руку мне на плечо. – Будет немного больно.

Верблюдица сделала несколько нерешительных шагов. Я сжалась, вцепилась в край стола. Меня мотало туда-сюда, по телу разбегались вспышки боли. И мы двинулись в путь. Верблюдица сразу как будто забыла о тяжести, которую несла, и легко шагала вперед. Я выглядывала из-под полотенца. Ты держал в одной руке повод, тянущийся к уздечке верблюдицы, в другой – длинную палку. И быстро шел рядом с нами, почти бежал трусцой, подстраиваясь к широким верблюжьим шагам. Пот струился по твоему голому торсу, смывая последние следы краски.

– Давай, детка, давай, – торопил ты, – быстрее…

Твои слова напоминали пение, верблюдица глухо отбивала копытами ритм. Звуки сливались у меня в ушах, слышались все тише, тише…

Я старалась дышать медленно, прислушиваясь к спазмам в животе. Свет ослеплял, выжигал глаза. Я накрыла их полотенцем. Ты положил бутылки с водой по обе стороны от моей головы, и я прижалась щекой к одной из них, она слегка холодила кожу. Но вскоре бутылки стали горячими, как я, громкий плеск воды в них бил по ушам. Всё мое тело вздрагивало и ныло с каждым шагом животного. Голова раскалывалась.

Один раз ты придержал верблюдицу, чтобы сунуть что-то мне в рот.

– Пожуй, – сказал ты. – Это поможет от боли.

То, что ты дал, было мягким, как жвачка, но на вкус горьким, как листья. Землистый запах забивал ноздри. По губам и вокруг них распространилось онемение. Я слушала, как плещется вода, топает верблюдица и тяжело дышишь ты. Где-то рядом летала муха, зудела над полотенцем. Жара душила меня, заставляла дышать часто и неглубоко. Кажется, я задремала.

Я снова была дома, шла по улице. Стоял теплый весенний день. На газоне у соседского дома какие-то дети брызгались в бассейне-лягушатнике. Я обошла дом сбоку, перебралась через ограду и направилась к окну спальни. Если встряхнуть оконную задвижку особым способом, она откроется. Но она не открылась. На этот раз нет. Я продолжала дергать окно, стараясь открыть его силой. Ударила по нему кулаком. По стеклу побежала тонкая трещина. Я поднесла руку ко рту, высосала из ранки кровь, проверила, нет ли в ней осколков стекла. Потом заглянула через окно в комнату.

В моей постели лежал ребенок. Девочка лет десяти, с рыжевато-каштановыми волосами и зелеными глазами. Она прижимала к себе моего розового кролика. Крепко цепляясь пальцами за край одеяла, она широко раскрыла глаза. И посмотрела на меня. Потом девочка взглянула на дверь спальни – прикидывала, далеко ли бежать до нее. Она могла успеть. До двери было всего пять шагов, и еще десять – до кухни. Она потянулась к радионяне, и я заранее поняла, что сейчас произойдет. Детская рука задела стакан с водой на тумбочке у постели, сбила его на пол. Девочка уже открывала рот, чтобы завизжать, когда я прижала палец к ее губам. И покачала головой.

– Нет, – почти беззвучно выговорила я. – Всё хорошо. Это же я.

Девочка замерла с приоткрытым ртом, уставилась на меня, как на инопланетянина. Я улыбнулась ей. Потом вынула что-то из кармана – птичье гнездо – и положила на подоконник снаружи спальни.

И тут я поняла. Я была тобой, когда клала на подоконник птичье гнездо. И я же видела это из комнаты. Я была нами обоими.

* * *

На лоб упали капли воды, придавили полотенце, оно прилипло к коже. Я заставила себя открыть глаза. Выпростала руку из-под полотенца, и на нее тоже упала капля. Мне подумалось, что я всё еще сплю. Схватившись за полотенце, я сдернула его с лица. Вода закапала на щеки и в рот, холодная и свежая. Почти шипела, ударяясь об меня. Я высунула язык, подставила его каплям. Небо надо мной было серым, не таким обжигающим, как раньше. Я смогла дышать.

Меня трясло и мотало сильнее, чем прежде. Верблюдица ускорила шаг. Повернув голову, я вскрикнула от боли, пронзившей шею. Ты бежал трусцой рядом с нами, вытягивая ноги, чтобы угнаться за верблюдицей, то и дело поглядывая на меня. Увидел, что я на тебя смотрю. Мне хотелось спросить, долго ли нам еще идти, но горло отекло, голос стал никчемным.

– Уже недолго, – ответил ты, задыхаясь от бега.

Я посмотрела вверх, на капли, падающие всё чаще. Ты усмехнулся, раскинув руки и крутанувшись на бегу.

– Дождь, – сказал ты. – Небо плачет для тебя.

Ты прищелкнул языком, легонько ударил палкой по задним ногам верблюдицы, и она ускорила бег. Я заездила вперед-назад по столу еще сильнее и поморщилась. Больно стало впервые с тех пор, как ты дал мне пожевать те мягкие листья. Ты заметил это и придержал верблюдицу. Повернув голову, я посмотрела в ту сторону, куда мы направлялись. Мы были уже недалеко от камней с деревьями. Дождь припустил быстрее. Прибил и приклеил полотенце к моему телу. Вода стекала с тебя ручьями, от нее потемнели волосы. Ты отряхивался, при этом на меня попадало еще больше капель.

– Придется ждать, когда он закончится, – задыхаясь, выговорил ты.

Стук дождя по песку напоминал аплодисменты крошечных ладошек или легкую барабанную дробь. Я старалась вслушиваться в этот звук, а не в боль, усиливающуюся в ноге. Живот опять сильно скрутило. Но мы наконец добрались до деревьев. Ты быстро заставил верблюдицу лечь и разгрузил ее. Наскоро соорудил укрытие из накинутого на ветки брезента и веревки. Потом осторожно перенес меня туда. Положил на расстеленное одеяло. Снял мокрое полотенце, укрыл вместо него чем-то теплым и сухим, присел рядом.

– Ты вся горишь, – сказал ты.

И подтянул закрепленный между деревьями брезент, пытаясь отгородиться от косо хлещущего дождя. Я ощутила на себе вес еще одного одеяла. Веки стали тяжелыми. Мне показалось, что я слышу гром, низкий рокот с неба. Ты приподнял мою голову и положил к себе на колени.

– Открой глаза, – сказал ты. – Будь со мной.

Я пыталась. Но казалось, что требуются усилия всех мышц, чтобы держать глаза хотя бы приоткрытыми. И все-таки я справлялась. Я видела над собой твое перевернутое лицо – твои губы над моими глазами, твои глаза над моими губами.

– Поговори со мной, – попросил ты.

Горло словно сдавили, как будто кожа распухла, превратив его в твердый комок плоти. Я вцепилась в твою руку.

– Тогда продолжай смотреть на меня, – сказал ты. – И слушать. – Ты взглянул на небо, проверяя, не меняется ли погода. – Это не настоящая гроза, а всего лишь результат другой грозы, которая идет ближе к побережью. Надеюсь, скоро она закончится.

Я нахмурилась, думая о том, что дождей в пустыне вообще не бывает. Ты разгадал выражение моего лица.

– Обычно не бывает, – подтвердил ты невнятно. – Только когда они нужны.

Ты всё говорил, а твое лицо расплывалось передо мной. Глаза будто плавали в круглом коричневом пруду. Я хватала воздух ртом, и в него попала еще одна капля дождя. Ты отвел мокрые волосы от моего лица.

– Я расскажу тебе одну историю. Расскажу тебе про дождь. – И ты влил мне в рот немного воды. Почти вся она выплеснулась обратно вместе с кашлем. Ты сам сделал глоток и продолжил. – Здесь дождь священный, – начал ты. – Гораздо желаннее денег или драгоценных камней. Дождь – это жизнь.

Ты прижал пальцы к моим вискам. Стало легче смотреть на тебя, легче держать глаза открытыми.

– Когда в здешних местах идет дождь, – продолжал ты, – он смешивается с песком, и появляются красные реки. Речные русла, которые месяцами оставались сухими, наполняются, по ним стремительно бежит кроваво-красная вода, оставляя прожилки в песке… творя новую жизнь. Как будто эти места снова оживают, и их жизнь, как кровь, вливается во всё, что здесь есть.

Ты высунул руку из-под брезента, подставил под дождь, потом приложил к земле. А когда снова показал мне, она была вся в красной глине. Ты погладил меня по лбу, по щекам, провел пальцами по губам. Я чувствовала, как песчинки липнут к моей коже, как от них пахнет железом, землей и дождевой водой. Почему-то это помогало мне оставаться в сознании.

– Когда здесь идет дождь, – снова заговорил ты, – животные, которых никто не видел месяцами, а иногда и годами, выползают из-под земли. Растения пробиваются сквозь песок. Корни разрастаются.

Твои пальцы касались моих горячих щек. Я чувствовала, как ты задеваешь кожу короткими ногтями, постукиваешь по ней, как дождь, не даешь мне провалиться в забытье. В следующий раз ты заговорил шепотом. Мне пришлось напрячь слух, чтобы различить твои слова, прежде чем их заглушит барабанный бой ливня.

– Есть один обычай, связанный с дождем, – сказал ты. – Женщины танцуют, плещутся у берегов красных рек. И в танце кровь струится по их ногам… и дождевая кровь, и их собственная. Не только земля истекает здесь кровью… но и мы тоже.

Твои пальцы скользнули ниже, задели мои губы. У них был соленый привкус. Песчинка попала мне в рот. Ты разровнял мазки красной глины на моей шее и ключице, втирая ее в кожу. Капля упала мне на лоб, и вдруг почудилось, что она принесла с собой красную глину, скатившись по щеке. Самой себе я казалась тем истекающим кровью деревом, которое увидела, заблудившись в дюнах, – деревом с потеками рубинового сока на моей коже.

Опять вдалеке послышался рокот, словно где-то разверзлась земля. Ты быстро повернулся на звук. Бросил взгляд на брезент, убедился, что он надежно закреплен.

– Так что, как видишь, – продолжал ты вполголоса, – дождь для пустыни – способ измениться. Для всего, что есть вокруг нас: растения разрастаются, насекомые спариваются… всё снова живет.

Твое лицо расплывалось, кружило в водовороте. Ты рассказывал что-то еще, но я уже не разбирала слов. Твои губы шевелились, как гусеницы. А я ускользала, кожа моя стала тяжелой и распухшей, как у личинки, тупая боль блуждала по мышцам. Мне нужен был дождь, чтобы он оживил и меня.

* * *

Потом ты снова переложил меня на стол, привязал бинтами и веревкой. Боль скручивала внутренности, словно кто-то сгреб в кулак мой желудок и теперь выворачивал его.

– Открой глаза, – повторял ты. – Открой.

Твои волосы свисали надо мной. Пряди роняли дождевую воду мне на нос. Ты приказал верблюдице встать. Она протестующе зарокотала, как гром. Ты шлепнул ее палкой, и я почувствовала, как она подается вперед, выпрямляет сначала передние ноги, затем задние.

– Ну, давай же, дамочка, – подгонял ты.

Дождь продолжался, но заметно утих; капли искрились, будто кто-то включил летнюю поливалку на газоне. Я открыла рот, почувствовала воду на языке. Наверное, только он один и не дал мне уйти, этот дождь. Каждая капля была как лекарство, исцеляющее меня… поддерживающее во мне сознание. Верблюдица бежала.

Спустя некоторое время – не знаю, насколько долгое, – мы добрались до машины. Ты велел верблюдице лечь под соседними деревьями и отвязал меня. Потом увел верблюдицу. Я слышала вой и рев двигателя – ты пытался сдвинуть машину с места, – слышала стоны верблюдицы. И в отчаянии пыталась держать глаза открытыми. Смотрела в небо – снова голубовато-серое, смотрела на деревья. Кровавые потеки всё еще были видны на коре, как прежде. Насекомые кормились здесь, пили красный сок. На меня тоже садились мухи, жужжали, разгуливали по мне. Я чувствовала сырой запах свежей после дождя земли. Машина ревела, взбивая колесами песок. Ты кричал на верблюдицу. Щелкала палка.

Ты вернулся ко мне с одеялами и водой. Заставил попить. Постоянно говорил что-то, но слова были как белый шум, как ветер в песках, как статические помехи по радио. Потом ты схватил меня за руку и уколол ее чем-то острым. После этого я немного пришла в себя.

– Нам надо спешить, – повторял ты.

Ты поднял меня на руки и понес к машине. Весь в машинном масле, в поту и грязи. От тебя несло бензином. Машина, словно в ожидании, урчала. Ты помедлил, прежде чем уложить меня на сиденье.

– Хочешь попрощаться? – спросил ты.

Ты поцокал языком, и верблюдица подошла к нам. Ее огромная голова всплыла надо мной, она понюхала мою щеку. Узды на ней уже не было. Я протянула руку и погладила ее бархатистый нос, но почти не почувствовала этого, поняла только, когда всё закончилось.

– Вот и конец, – пробормотал ты.

– Как же ты снова найдешь ее? – попыталась выговорить я. – Как она найдет тебя?

Ты не ответил. Наверное, не понял, что я сказала. Ты долго смотрел на верблюдицу, и твои глаза блестели.

– Пока, детка, – тихо произнес ты.

Потом снова цокнул языком, и верблюдица забурчала в ответ. И попятилась от машины. Ты усадил меня на заднее сиденье, спиной к окну, чтобы мне не пришлось сгибать ногу. Захлопнул дверь. Я увидела, как ты в последний раз потрепал верблюдицу по шее, проходя мимо.

Ты поддал газу, чтобы тронуть машину с места, понажимал на педаль. Шины крутанулись на песке. Я смотрела в окно на верблюдицу. Машина повернула, верблюдица перешла на рысь. Ты прибавил скорость, и она помчалась галопом. Бежала вровень с нами. Прислонившись щекой к стеклу, я мысленно обращалась к ней. Мне не хотелось, чтобы она осталась здесь, снова жила сама по себе. Найдет ли она свой табун? И как ей теперь искать тебя?

Наконец ты вырвался вперед. Верблюдица оступилась на песке, попыталась догнать нас, бежала всё медленнее, отставала сильнее. Наклонив голову, она застонала нам вслед. И мне тоже хотелось застонать. Будь у меня силы, я бы так и сделала. Я смотрела на нее, пока она не превратилась в крошечную точку вдалеке. А она всё стояла и глядела на нас.

– Пока, – шепнула я.

* * *

Машину трясло и заносило на песке. Камни разлетались из-под колес, ударяли в стекло. Я крепко цеплялась за сиденье. С каждым поворотом, на каждом ухабе мои мышцы пронзала острая боль.

– Держись там, – сказал ты.

Но это было трудно. Немного погодя мои глаза снова закрылись. Я почувствовала, как сползаю на сиденье. Яд распространялся вверх по моему телу, бесшумно отравлял меня. От него конечности стали неуклюжими, неповоротливыми. Яд навевал мне сны о том, как мои ступни прорастают сквозь дверь машины и уходят в песок. Как кожа превращается в сухую кору, руки становятся ветками. А пальцы – нежными шелестящими листьями.

Я смутно отметила неприятную тряску. Тело двигалось туда-сюда, но я сама не понимала как. Тряска продолжалась. Что-то обращалось ко мне. Ветер, или песок, или еще что-то звало меня по имени.

– Джемма… Джем, – говорило оно, – мы почти приехали.

Но мое тело не реагировало. Я пыталась открыть глаза. Не получалось. Кожа была жесткой, пальцы подрагивали. Потом я ощутила прикосновение твоей прохладной сухой ладони к моей щеке.

– Очнись, Джем, – говорил ты. – Очнись, пожалуйста.

Я снова попробовала напрячься, заставить работать мышцы лица. На этот раз мне удалось. Я приоткрыла глаза. Совсем чуть-чуть. Но больше и не понадобилось. Я увидела тебя. Ты обернулся на переднем сиденье, одной рукой держал руль, другой касался меня. Сквозь ветровое стекло видна была огромная земляная гора.

– Рудник, – сказал ты.

* * *

Ты снова сунул мне в рот комочек мягких листьев, на этот раз они горчили гораздо сильнее, чем в прошлый.

– Жуй, – велел ты. – И не засыпай.

Ты отвернулся, и машину вдруг перестало так сильно трясти. Мы выехали на грунтовую дорогу. Твердую, хорошо укатанную. Я ударилась затылком о стекло, едва ты вдавил педаль в пол, а за нами столбом поднималась пыль. По сравнению с пересеченной местностью, к езде по которой я уже привыкла, сейчас машина словно летела. Мы подъезжали ближе, я различала гигантские грузовики вверху на горе и какие-то башни, желоба и огромные металлические цистерны рядом с ней. У подножия горы виднелось несколько строений, в воздухе висела белая пыль. И красная пыль тоже была повсюду, и остальные краски… бурые и белые, оранжевые и черные. И груды камня. Ни единого дерева.

Я жевала, ощущая горечь листьев. Моргала, старалась не закрывать глаза. Этот момент позже снился мне неделями – первый проблеск жизни за пределами твоего пустынного обиталища. Но сейчас всё вокруг казалось нереальным. Строения, столбы, грузовики и камни сливались в единое целое, оно вертелось и расплывалось красным пятном за окном машины. Всё выглядело горячим и опаленным.

Ты круто свернул к строениям у подножия горы. Я ахнула, когда от резкого поворота боль подобралась к плечам. Будто колючая проволока под кожей. Ты пронесся по улице с небольшими квадратными строениями по обе ее стороны. Жилые дома? Мне становилось трудно дышать. Жара здесь была сильнее, воздух – плотнее и тяжелее от рудничной пыли. У меня снова начали закрываться глаза.

Мы влетели на подъездную дорожку. Еще одно квадратное, какое-то непрочное с виду здание. Я снова охнула от боли. Закрыла глаза и прижалась щекой к прохладному стеклу. Каждый вдох давался труднее предыдущего. Ты выскочил из машины, не удосужившись заглушить двигатель. Завопил что-то, повернувшись к строению, но слов я не разобрала. Мой слух тоже угасал. Жизнь вокруг меня замедлялась и утихала. Организм прекращал работу. Перед глазами всё виделось размытым, как во сне. И совершенно нереальным.

Я услышала другой голос – опять крик. Дверца, к которой я прислонялась, открылась, я повалилась из салона. Твои руки подхватили меня. Что-то прижали к моему рту и носу. Запахло чем-то медицинским. А потом вдруг дышать стало чуть легче. Ты склонился надо мной, подхватил меня на руки. Но я почти ничего не чувствовала. Только как твоя рука трется о кончики моих пальцев. В них чувствительность еще сохранилась.

Ты внес меня в какую-то комнату. Положил на стол. Надо мной нагнулся незнакомый мужчина. Я видела его, когда он оттягивал мне веки. Он что-то сказал. Потом приставил какой-то предмет к моей руке. Откуда-то издалека до меня докатился слабый укол боли. На мое лицо легла маска. И я снова смогла дышать.

* * *

Потом мы ехали очень быстро. В окно я видела небо – голубое, с только начинающими появляться оранжевыми закатными полосами. Ты резко затормозил. Дверца открылась. Ты снова поднял меня на руки. Ты бежал, мое тело тряслось у тебя на руках. Но боли не было. Как издалека, я слышала топот твоих ног по асфальту. И еще один звук. Ритмичный, рокочущий. Как механический гром. Нас ждал человек во всем белом.

– Имя? Возраст? – услышала я женский голос, доносящийся издалека, будто из другого мира.

Ты внес меня в самолет, положил на что-то мягкое. Хотел было отстраниться. Я дотянулась и схватила тебя за руку, сомкнула на ней пальцы. Я не хотела уезжать. Не хотела оставаться одна среди чужих людей. Я подняла взгляд, нашла твои глаза. Ты медлил, выглянул наружу на асфальт, на ровную дорогу и красную пустыню за ней… и снова посмотрел на меня. Еле заметно кивнул и сел. Заговорил со мной. Не знаю о чем. Но в глазах у тебя стояли слезы.

У меня заложило уши, кабина, в которой я находилась, задвигалась. Вернулся человек в белом. На мое лицо снова легла маска. Воздух. Опять какие-то уколы в руку. Я не сводила глаз с тебя. Только ты был способен удержать мои глаза открытыми. Но я уже проваливалась вниз – сквозь мягкий матрас, сквозь днище самолета… Лавина погребла меня под собой. Небо вокруг нас стало оранжевым, земля под нами покраснела. Мы летели на солнце.

* * *

Потом самолет нырнул вниз, запрыгал, меня вытащили из него. Покатили по асфальту. Было темно, но вдалеке мерцали огни. Маску сняли с моего лица. Ты бежал рядом. Бежал, как по песку рядом с верблюдицей. На этот раз ты держал меня за руку, крепко сжимая пальцы. И не сводил с меня глаз. Появилось какое-то здание. Меня провезли в раздвижную дверь.

Потом мы остановились. Незнакомый мужчина в костюме о чем-то расспрашивал тебя, не давая пройти. Ты закричал, показывая пальцем в мою сторону. И смотрел на меня… смотрел по-настоящему. Твой взгляд был отчаянным, жаждущим… ищущим. Наверное. Глаза твои увлажнились слезами, ты скользил взглядом по мне. Я пыталась заговорить, но не могла. Ты повернулся к мужчине в костюме и что-то закричал ему. Потом шагнул к моим носилкам. Наклонился надо мной. Коснулся моего лица.

– Пока, Джем, – прошептал ты. – С тобой всё будет хорошо.

Ты дотронулся до кольца на моем пальце и начал отступать.

Нет. Я замотала головой. Нет.

Я схватилась за тебя. Вцепилась в локоть. Вонзила пальцы в кожу. Со всей силой, какая у меня осталась, потянулась к тебе. Потянула тебя к себе. Ты не сопротивлялся. Поддался легко. А потом вдруг очутился совсем рядом. Я провела пальцами вверх по твоей руке до обнаженной груди, ощутила твое тепло. Обхватила тебя за шею.

И в последнем порыве притянула к себе твое лицо. Приподнялась с подушки – чуть-чуть, чтобы достать до тебя. Оставалось несколько сантиметров. Наши губы были совсем близко. Мои губы дотронулись до твоей щеки. Я ощутила твой вкус – вкус земли, соли и пота. Почувствовала колкость щетины. Уловила тепло дыхания, кисловатый эвкалиптовый запах. Твои губы так нежно коснулись моей кожи.

А потом тебя оттащили от меня. Схватили и не отпускали. А я упала на подушку. Пока меня увозили, я смотрела на тебя, искала взглядом твои глаза. И все еще чувствовала твой соленый привкус на губах.

Ты не плакал. Не шевелился. Только стоял как скала и смотрел на меня, а больничная охрана смыкала вокруг тебя кольцо. Теперь ты пойман. Мне хотелось поднять руку, сказать тебе спасибо. Но я могла лишь смотреть на тебя, пока меня увозили по хлопающим плиткам пола. Пластиковые расходящиеся шторки ходили ходуном возле моих рук, пока меня провозили через них. Я приподнялась, не желая упускать тебя из виду. Ты поднес ладонь ко рту. Раскрыл пальцы и сдул что-то в мою сторону. Похоже на поцелуй. Но я увидела, как в воздух взметнулся песок – прежде чем упасть на пол.

А потом пластиковые шторки сомкнулись, и другие, холодные пальцы коснулись моего лица. Еще одна маска закрыла рот. Пластиковые ремешки врезались в щеки. Дышать стало легче. Но это уже не имело значения. Мир вокруг всё равно почернел.

* * *

Я проваливалась вниз. Всё вокруг было холодным, и темным, и страшно далеким. Меня окутывало приглушенное гудение машин и далекий гул голосов…

– Да кто она такая, эта девушка?

– Угасает на глазах…

– В реанимацию ее…

А потом – ничего.

* * *

Острая химическая вонь. Царапающие кожу простыни, тяжким грузом лежащие на груди. Провода, подключенные к моим рукам. Что-то попискивает. При попытке выяснить, что именно, оно запищало быстрее. Мне было холодно. Тело не столько онемело, сколько изнывало от боли. И какой-то опустошенности. Вокруг меня – четыре размытые стены. Ни одного окна. Когда я смотрела на одну стену, казалось, что остальные смыкаются вокруг меня.

Такая крохотная комната. И тебя в ней нет.

Только я.

* * *

В следующий раз я ощутила, как чужие холодные пальцы чем-то укрывают меня.

– Где Тай? – спросила я.

– Кто? – Женский голос, немолодой.

– Где Тай?

Пальцы замерли. Вздох.

– Тебе больше незачем беспокоиться о нем, – успокоил голос. – Он уехал.

– Уехал – куда?

Пальцы скользнули к моему запястью, сжали его холодными, как лед, подушечками.

– Твои родители уже в пути.

* * *

Я спала.

* * *

Кровь между ног: наконец-то пришли месячные. С запозданием на несколько недель. Говорят, от страха они иногда пропадают. Я лежала, слишком оцепеневшая, чтобы стесняться случившегося, и смотрела, как сестра перестилает простыни.

* * *

Я снова спала и ждала снов.

* * *

Сначала я услышала мамин голос – высокий, пронзительный, эхом отдающийся в коридоре и приближающийся ко мне.

– Мы выехали сразу же, как только смогли, – говорила она. – Где Джемма?

Ее каблуки быстро цокали – всё ближе… громче.

Тихий папин голос на этом фоне и третий, незнакомый.

– Она была в коме, вызванной ядом, – говорил этот голос. – На некоторое время у нее сохранятся дискомфортные ощущения.

И вдруг все они очутились в моей комнате: мама, папа и врач в белом халате. В дверях стоял полицейский. Мама вцепилась в меня, задушила своим мягким шерстяным кардиганом и дорогим парфюмом. Она всхлипывала, уткнувшись мне в плечо. Папа стоял за ее спиной и что-то приговаривал. И улыбался, отчего всё его лицо пошло морщинами, и это на мгновение озадачило меня, ведь папа никогда не улыбался вот так. По крайней мере, мне. А потом все они говорили, задавали вопросы, глазели… Я переводила взгляд с мамы на папу и врача. Слишком много шума. Я смотрела, как открываются и закрываются их рты, но слов не понимала. Потрясла головой.

А потом почти одновременно все умолкли. И уставились на меня – в ожидании реакции.

Мама отстранилась и вгляделась в мое лицо. Я открыла рот. Хотела поговорить с ними. Всё рассказать. В самом деле хотела. Какая-то часть меня, и немаленькая часть, так радовалась им, что так и подмывало разрыдаться. Но я не смогла ни заплакать, ни заговорить. Ничего не вышло. Не получилось даже поднять руки, чтобы их обнять. В тот раз – нет. Не сразу.

Зато мама старалась за двоих, лила слезы ручьем, от них вся моя шея стала мокрой и липкой.

– Ох, Джемма, какой же это был ужас для тебя! – всхлипывала она. – Но теперь мы здесь, и всё будет хорошо, я обещаю. Больше ни о чем не волнуйся. Ты в безопасности.

В ее словах сквозила какая-то неуверенность, будто она убеждала в сказанном саму себя. Я силилась улыбнуться в ответ. Честно старалась. До мучительных спазмов во всех мышцах лица. Во лбу отдавалась пульсирующая боль. Свет в комнате казался слишком ярким.

Пришлось закрыть глаза.

Позднее мама вернулась одна. Ее глаза стали красными, лицо – усталым. Она переоделась в персиковую рубашку, свежевыглаженную и сладко пахнущую.

– Не надо было нам являться всем сразу, – сказала она. – Наверное, тяжко тебе пришлось… так долго не видеть никого, ни одной души, кроме…

Она не могла выговорить твое имя, ее лицо болезненно кривилось при одной только мысли о тебе. Я кивнула, показывая, что всё поняла, и она продолжила:

– Врачи рассказали мне, как порой бывает трудно людям вновь адаптироваться к нормальной жизни. Понимаю, нельзя ожидать, что ты…

На ее лице отразился целый спектр эмоций, которые я не смогла прочитать. Я нахмурилась.

– Не знаю даже, что он сделал с тобой, – шепотом продолжала она. – Ты какая-то другая. – Она отвернулась, прикусила губу. Глубоко дышала, пока не взяла себя в руки. – Мы так беспокоились, Джемма, – вновь зашептала она. – Думали, что мы уже никогда… что ты никогда…

По ее лицу снова потекли слезы, смывая тушь с ресниц. Раньше, в прежней жизни, она терпеть этого не могла. Я смотрела, как по ее щекам сбегают черные полосы. Она потянулась ко мне, я позволила взять себя за руку. Пальцы мамы были холодными и тонкими, ногти длинными. Под руку ей попалось кольцо, которое дал мне ты. Я застыла, глядя, как она вертит его у меня на пальце, любуясь переливами цветов.

– Давно оно у тебя? – спросила она.

Я кивнула.

– На улице купила, – соврала я. – Это подделка.

– Не помню такого.

Между нами повисло молчание. Мама покусала губу. Наконец выпрямилась, переплела пальцы на коленях. Я убрала руку под простыню. Другой рукой стащила с пальца кольцо. Мама внимательно следила за мной и озабоченно хмурилась.

– Сестра говорила, ты спрашивала о нем, – сказала она.

– Я просто хотела узнать…

– Да, это вполне понятно. – Она наклонилась и провела ладонью по моей щеке. – Но тебе об этом больше незачем беспокоиться, дорогая, ни к чему даже вспоминать о нем.

– То есть?

– Его забрали, Джемма, – шепотом объяснила она. – Он сам явился в больницу. Вскоре полиции понадобятся твои показания.

– А если я не захочу?..

– Ты обязана. Так будет лучше всего. – Она плотнее укрыла меня. – Как только ты дашь показания, полиция предъявит ему обвинения. И мы окажемся на шаг ближе к тому, чтобы упрятать это чудовище за решетку. Ведь ты этого хочешь, правда? – Ее вопрос прозвучал нерешительно.

Я покачала головой.

– Он не чудовище, – тихо возразила я.

Мамины руки замерли на простынях, она резко вскинула глаза на меня.

– Этот человек – злодей, – прошипела она. – Иначе зачем он отнял тебя у нас?

– Не знаю, – шепнула я. – Но он… не такой. – Я не смогла подобрать верные слова.

Вглядываясь в меня, мама побледнела, ее губы сжались, стали тонкими.

– Что он с тобой сделал? – спросила она. – Что он сделал, чтобы заставить тебя так считать?

* * *

На следующий день пришли двое полицейских: худой мужчина и довольно молодая женщина. Оба несли свои головные уборы в руках. Их бейсболки выглядели не так официально, как фуражки британских полицейских. Рубашки на них были с коротким рукавом. Мои родители держались у двери. Врач тоже был здесь. Собравшиеся смотрели на меня оценивающе. Мне казалось, я играю в пьесе и все только и ждут, когда я произнесу свои реплики. Худой полицейский вынул блокнот и придвинулся так близко, что я разглядела прыщ у него на подбородке.

– Мы понимаем, как вам трудно, мисс Тумс, – начал он. Голос его был тонкий и гнусавый, и я мгновенно невзлюбила этого человека. – Те, кто побывал в плену, часто проходят стадию молчания и отрицания. Ваши родители говорят, что вы почти ничего не рассказываете о пережитом испытании. Не хотелось бы настаивать, но…

Я молчала. Он сделал паузу и оглянулся на маму. Она кивнула, призывая его продолжать.

– Просто видите ли, мисс Тумс… Джемма… – снова заговорил он. – Мы содержим под стражей одного человека. У нас есть основания полагать, что это ваш похититель. Нам нужны ваши показания, чтобы подтвердить свои догадки.

– Кто он? – спросила я. Моя голова затряслась сама собой.

Худой полицейский сверился со своими записями.

– Обвиняемый Тайлер Макфарлан, рост шесть футов и два дюйма, блондин, голубые глаза, шрамик с краю на…

Мой желудок вывернулся. Буквально. Пришлось схватиться за судно, и меня вырвало.

* * *

Полицейские продолжали донимать меня. Каждый день они приходили с вопросами, каждый раз формулировали их немного иначе.

– Расскажите мне о человеке, с которым вы познакомились в аэропорту.

– Он удерживал вас против вашей воли?

– Он применял силу?

– Наркотики?

Я держалась, сколько могла. В конце концов пришлось заговорить. Мама всегда была рядом, уговаривая и упрашивая меня продолжать. Спустя какое-то время мне стали показывать фотографии. И твои, и других мужчин.

– Вот этот – он? – спрашивали они раз за разом, переворачивая снимки. Они не унимались.

Узнать тебя оказалось проще простого – единственный мужчина с огнем в глазах. Единственный, на кого я могла смотреть. Как будто ты глядел в объектив только для меня, как будто знал, что позднее я буду разглядывать эти фотографии, искать тебя. На этих снимках ты выглядел гордо. Так гордо, как только можно выглядеть на фоне грязной стены в полиции. Под глазом у тебя я заметила рану, которой раньше не было. Мне хотелось оставить эту фотографию себе. Но полицейские, само собой, сунули ее в коричневый пакет вместе с остальными.

Дело затягивалось. Как минимум еще на пару дней. Но в конце концов я дала им показания. Мне пришлось.

Моя жизнь превратилась в череду уколов и допросов. Я будто стала общественной собственностью. Любой мог расспрашивать меня о чем угодно. Запретов не существовало. Женщина-полицейский даже допытывалась, был ли у нас секс.

– Он заставлял вас трогать его? – спросила она.

Я помотала головой:

– Никогда.

– Вы уверены?

Я беседовала с психологами, психотерапевтами, консультантами, врачами такими и сякими. Какая-то медсестра каждый день приходила брать кровь. Какой-то врач проверял, нет ли у меня сбоев в работе сердца. Меня лечили от шока. Ни один из этих людей не оставлял меня в покое. Особенно психологи.

Однажды днем к моей кровати подсела женщина с коротким каре, в темно-синем костюме. Близился вечер, я прислушивалась к дребезжанию колес тележки, на которой развозили еду.

– Я доктор Донован, – сообщила женщина. – Психиатр-клиницист.

– Еще один мозгоправ мне не нужен.

– Логично, – ответила она, но не ушла. Только дотянулась до планшета с зажимом, который лежал на моей кровати, и принялась листать страницы. – Вы знаете, что такое стокгольмский синдром? – спросила она.

Я не ответила. Она бросила на меня короткий взгляд и сделала в планшете запись.

– Это когда у жертвы возникает эмоциональная связь с мучителем, – объяснила она, продолжая писать. – Эта связь проявляется как механизм защиты: вы ощущаете себя рядом с мучителем в большей безопасности, если ладите с ним, к примеру, или может случиться так, что вы начинаете сочувствовать ему… Может, в какой-то период ему пришлось нелегко в жизни, и вы хотите возместить этот ущерб… входите в его положение. Возможны и другие причины: например, если вы очутились вместе с ним в изоляции; вам пришлось налаживать отношения, чтобы не известись от скуки… Или же он сделал так, что вы почувствовали себя особенной, любимой…

– Не понимаю, к чему вы клоните, – перебила я. – Но ко мне всё это не относится.

– А я и не говорила, что относится. Просто интересовалась, известно ли вам об этом.

Она внимательно посмотрела на меня, вскинув бровь. Заинтересовавшись ее рассказом, я ждала продолжения.

– Но что бы он ни сделал, – мягко заговорила она, – что бы ни делал мистер Макфарлан и ни обещал вам, вы ведь понимаете, что он поступил неправильно, – так, Джемма?

– Вы прямо как моя мама, – сказала я.

– А это плохо?

Я не ответила, она тяжело вздохнула и вынула из портфеля тонкую книжицу.

– Скоро вас выпишут, – сообщила она. – Но врачи будут наблюдать за вами, пока вы не поймете, пока не осознаете, что совершил мистер Макфарлан…

– Я знаю, что Тай поступил неправильно, – тихо прервала я. Ведь и правда знала, да? Но что-то во мне как будто не желало верить ей. Эта часть меня понимала, почему ты так поступил. Как только поймешь кого-то, ненавидеть его уже трудно. Мне казалось, я совсем запуталась.

Доктор Донован помолчала; в ее взгляде, обращенном на меня, не читалось недовольства.

– Может быть, вам нужна помощь, чтобы разобраться в своих мыслях?

Я молчала, уставившись в бледно-серую стену. Доктор Донован положила книжицу на тумбочку у кровати. На обложке было что-то про стокгольмский синдром. Я не вчитывалась.

– В какой-то момент вам понадобится с кем-нибудь поговорить, Джемма, – убеждала меня доктор Донован. – Вскоре вам предстоит разобраться в своих истинных чувствах… понять, в чем правда.

Она оставила на тумбочке свою визитку. Я взяла ее и сунула в ящик, к твоему кольцу. А когда она ушла, засмотрелась в потолок. Подтянула выше одеяло – мне вдруг стало зябко. Я чувствовала себя голой… будто в пустыне я сбросила с себя кожу, как делают змеи. И оставила где-то позади часть себя.

Я задумалась, допрашивают ли и тебя. Передернулась и укрылась одеялом с головой, радуясь темноте.

* * *

Журналистов взяли на себя мама с папой. Они часто появлялись в новостях и в газетах. За это я была им благодарна. В то время от одной только мысли о камере, нацеленной мне в лицо, начинался приступ гипервентиляции.

Когда оба они уехали на пресс-конференцию, я выбралась из постели. Ходила по комнате, в которой меня держали, вышагивала из угла в угол, пока постепенно не заставила работать конечности. Укушенная нога по-прежнему плохо сгибалась и болела. Но ходить было приятно.

Я попыталась пройти по коридору, выяснить, как далеко сможет унести меня нога, прежде чем боль станет невыносимой. Смогу ли я покинуть больницу? Два пожилых пациента вытаращились на меня, пока я проходила мимо. Они знали, кто я такая. Под их взглядами я чуть не убежала обратно в палату. Казалось, я вдруг прославилась. Судорожно сглотнув, я заставила себя переставлять ноги и идти дальше.

Я дошла до вестибюля, до расходящихся пластиковых шторок, через которые в последний раз видела тебя. Потрогала их твердые края, прошла через них. В вестибюле ждала беременная женщина. Она тоже уставилась на меня, но я сделала вид, что не заметила этого. Направилась к раздвижным застекленным дверям на выходе из больницы. Постояла перед ними, двери с механическим жужжанием разъехались. Снаружи было жарко и солнечно. От яркого света я заморгала. Увидела и машины, и уличные фонари, и людей, и птиц, щебечущих в листве деревьев. Прямо передо мной расстилался асфальт парковки. А за ним – ровная красная пыль.

Я сделала шажок вперед. Но почти сразу же рядом очутилась медсестра, взяла меня за руки и не отпустила.

– Вас еще не выписали, – шепотом напомнила она.

Потом развернула меня обратно и повела в палату. В эту маленькую-маленькую комнату… как клетка с толстыми стенами и почти без света. Она уложила меня под одеяло и плотно укутала им.

* * *

Позже пришла мама с пластиковым пакетом. В нем были сотни статей, аккуратно вырезанных из газет.

– Не знаю, отдаешь ли ты себе отчет, какой поднялся шум, – сказала она. – О тебе знает весь мир. – Она положила пакет на кровать и провела большим пальцам по страницам, полным слов. – Здесь только вырезки, которые я собрала с момента отъезда из Великобритании. Дома есть еще. Я просто подумала… – Она помедлила, подбирая слова. – Подумала, что ты захочешь войти в курс дела, убедиться, что людям не всё равно.

Я придвинула к себе пакет, чувствуя ногами вес бумаги. Вытащила пачку вырезок. И сразу же увидела свою фотографию. Последнюю из школьных, крупным планом, – огромную, на первой полосе The Australian. Волосы, собранные в хвост, наглухо застегнутый воротник школьной рубашки. Я терпеть не могла этот снимок. Перебрала несколько вырезок. Эта фотография попадалась почти везде.

– Зачем ты дала им эту фотку? – недовольно спросила я.

Мама нахмурилась, придвигая ее к себе.

– Ты на ней симпатичная.

– Я на ней как ребенок.

– Милая, полиции понадобился недавний снимок.

– А обязательно было давать школьный?

В ту минуту я думала о тебе, сидящем в камере. Ты тоже видел все эти статьи? И фотографию?

Я выхватывала взглядом обрывки статей.

«Шестнадцатилетняя Джемма Тумс, похищенная из аэропорта Бангкока, поступила в больницу в провинциальном городке Западной Австралии, по-видимому, привезенная туда человеком, который держал ее в заточении…

Обезумевшие от беспокойства родители Джеммы Тумс вылетели чартерным рейсом из Лондона, чтобы быть рядом с дочерью…»

На снимке рядом мамино лицо было все в пятнах и зареванным, папа обнимал ее. Анна в толпе за их спинами встревоженно смотрела в камеру.

Статьи лились нескончаемым потоком, в большинстве говорилось одно и то же. Я стала ограничиваться заголовками.

«Джемма нашлась!»

«Джемма Тумс спаслась от пустынного бродяги!»

«Это и есть лицо чудовища?»

Над последней вырезкой я помедлила. Вчерашняя газета. В центре статьи – ты, нарисованный карандашом. Склонив голову, сидел в зале суда, закованный в наручники… Твои голубые глаза на рисунок не попали. Я пробежала взглядом статью в поисках подробностей. В ней говорилось, что это было предварительное слушание по твоему делу и продолжалось оно всего несколько минут. За всё это время ты ни разу не поднял головы. И произнес всего два слова: «Не виновен».

Дочитав до этого места, я переглянулась с мамой.

– Да уж. – Мама покачала головой. – Должно быть, он спятил. Ему не выкрутиться. У полиции есть свидетели, видеозаписи из аэропорта и ты, конечно. Как у него только язык повернулся заявлять, что он не виновен! – Она снова с досадой покачала головой. – Это доказывает, что он не в себе.

– Что еще он говорил?

– Пока ничего. Придется ждать суда. Но полиция считает, что он скажет, будто бы ты уехала по своей воле, захотела сбежать вместе с ним.

Она вдруг осеклась, явно испугавшись, что наговорила лишнего. Мама не знала, как я отреагирую. По ее глазам я видела, что она до сих пор не представляет, в какой мере я осталась под твоим влиянием.

Я улыбнулась, поблагодарила ее, попыталась успокоить.

– Ты права, это безумие, – спокойно согласилась я.

И мама засуетилась, стала собирать вырезки, не дожидаясь, когда я дочитаю их.

– А ты не хочешь обратно в Лондон? – спросила она. – До суда? Тогда и мы сможем подготовиться. Вероятно, тебе нужно время, чтобы разобраться в своих мыслях, побыть среди друзей?

Я неуверенно кивнула.

– Я просто хочу, чтобы всё закончилось. Всё сразу.

* * *

В Перте нам предстояла пересадка на рейс до Лондона. А там, дома, – ожидание суда. До тех пор полиция должна была собрать доказательства против тебя, а я – поработать над своими показаниями. Мне предстояло снова ходить в школу, если я буду в силах, и продолжать посещать психотерапевтов. Мама открыто заявила об этом в разговоре со мной.

– А через несколько месяцев жизнь наладится, – пообещала она. – Вот увидишь. Всё утрясется.

О тебе удалось разузнать немногое. Тебя содержали в заведении строгого режима где-то в Перте. В одиночной камере. Тебя не выпустили под залог до суда, ты ни с кем не общался. Вот и всё, что смогли сообщить мне полицейские. По всей видимости.

До Перта я летела, сидя у окна. Самолет был маленький, только для нас, на взлете он трясся и дребезжал. Странно очутиться на борту единственными пассажирами. Наверное, рейс оплатило британское правительство. Я позвала стюардессу и попросила стакан воды. Его принесли сразу же.

Пока мы набирали высоту, я приложила ладонь к пластиковой оконной раме. Папа взял меня за другую руку и крепко сжал ее. Его гладкое золотое обручальное кольцо холодило мне пальцы. Он говорил о том, как мы снова заживем в Лондоне, о моих друзьях, которые присылали сообщения и с нетерпением ждали меня… об Анне с Беном.

– Можем пригласить их всех, – предложил он. – Устроим что-то вроде… вечеринки?

Его голос прозвучал вопросительно, и я кивнула, но на самом деле не слушала. Мне хотелось, чтобы папа умолк, хоть я и понимала, что он старается ради меня. Я закрыла глаза, и до меня вдруг дошло кое-что. Видимо, никто не имеет ни малейшего представления обо мне, о том, что я на самом деле думаю. Я как будто существовала в параллельном мире, где у меня были свои особые мысли и чувства, которые больше никто не понимал. Может, кроме тебя. Но даже в этом я не могла быть уверена.

Я прислонилась головой к окну, самолет содрогался под моим виском. Я смотрела на землю внизу. Сверху пустыня выглядела такой многоцветной… с таким обилием оттенков коричневого, красного и оранжевого. С белыми вкраплениями пересохших рек и соляных озер. С темной рекой, извивающейся по-змеиному. С чернотой пожарищ. С завитками, кругами, линиями и текстурами. С крошечными точками деревьев. С темными мазками скал. Всё это раскинулось на земле бесконечным узором.

Понадобилось два часа, чтобы преодолеть сотни миль, пролететь над этими миллиардами песчинок, над всей этой жизнью. Отсюда, сверху, земля казалась картиной, одной из твоих картин. Выглядела как твое разрисованное тело. Прищурившись, я могла почти вообразить, что эта земля – ты… гигантский, растянувшийся подо мной.

А потом я поняла еще кое-что. Я догадалась, чем ты занимался всё это время в своей постройке среди пустыни. Ты рисовал землю такой, как она видна сверху, с высоты птичьего полета, или духа, или меня сейчас… Твои завитки, точки и круги повторяли рисунок этой земли.

* * *

Журналисты уже ждали. Откуда-то они знали, что нам предстоит пересадка с внутреннего рейса на международный, знали, что до нашего рейса домой остается три часа. И обступили толпой, придвинулись ко мне, сверкая вспышками фотоаппаратов.

– Джемма, Джемма! – кричали они. – Можно пару слов?

Ко мне обращались как к давней знакомой, к школьнице, живущей по соседству с ними, на той же улице.

Папа загораживал меня, пытался оттеснить их, но они не отходили. Даже обычные люди в аэропорту, другие пассажиры, таксисты, продавцы в кофейне, – даже они знали меня. Я видела, как кое-кто из них фотографирует меня. Какая глупость. Наконец мама сняла с себя жакет и накинула мне на голову. Папа разозлился – вернее, разозлился так, как он обычно не делает… Кажется, даже послал кого-то. Я удивилась, присмотрелась к папиному лицу. Он и вправду беспокоился, на самом деле хотел уберечь. И прижимал меня к себе, пока мы проходили мимо съемочной группы с телевидения.

Но одно было ясно: я больше не обычная школьница. Я стала знаменитостью. Мое лицо продавало газеты. Миллионы газет. Оно заставляло людей включать новости. Но прямо сейчас, с наброшенным на голову жакетом и в окружении орущих мужчин в кожаных пиджаках, я чувствовала себя скорее преступницей. А их считала пиявками, готовыми высосать из меня все до единой мелкие подробности того, что произошло между мной и тобой в пустыне… желающими знать всё. Ты сделал меня знаменитой, Тай. Заставил весь мир влюбиться в меня. И это вызывало отвращение.

Мы пробрались к другому терминалу. Там тоже были и репортеры, и зеваки, и полиция, и шум, шум, вспышки и снова шум. У меня участилось дыхание. Я старалась думать об огромном самолете на взлетной полосе, который ждет, чтобы увезти меня обратно в Англию, в холод, в большой город, в серость… ждет, чтобы увезти меня прочь от тебя. По моей коже струился пот, одежда липла к телу.

Я не выдержала. Вырвалась от мамы и папы. И бросилась бежать. Мама схватила меня за кардиган, но я сбросила его, оставив ее держаться за пустые рукава. Пронеслась мимо репортеров с их вспышками и галдежом. Промчалась мимо магазинов и других пассажиров прямиком в туалет. Нашла пустую кабинку. Заперлась за засов. Попинала дверь, убедившись, что она крепкая. Села на унитаз и положила голову на рулон туалетной бумаги. Прижалась к ней ртом, чтобы не расплакаться, не разнести тут всё в слезах, с визгом и воплями. Я вдыхала меловой, фальшиво-цветочный запах бумаги. И просто сидела там. Не могла смотреть им в лицо, никому из них. Все ждали ответов, которые я не была готова дать.

Меня нашла мама. Встала за дверью кабинки пятками врозь и носками красных туфель вместе.

– Джемма? – позвала она. Голос был дрожащий и слабый. – Ну же, дорогая, просто открой дверь. Никто больше сюда не войдет. Я сказала папе, чтобы никого не впускал. Здесь только мы.

Она еще долго стояла за дверью, прежде чем я открыла задвижку. Она вошла и обняла меня – неловко, я же сидела на крышке унитаза, а она – рядом, встав на колени на грязный, в клочках туалетной бумаги и засохших брызгах мочи пол. Она притянула меня к себе, и я впервые с ее приезда ответила на объятия. Прислонившись к унитазу, она укрывала меня своим жакетом, и я вдруг встревожилась. Эта мама, обнимающая меня, была нисколько не похожа на ту маму, о которой мне рассказывал ты. Впервые за всё время я задумалась, правда ли то, что ты рассказывал мне в пустыне, – все эти подслушанные разговоры моих родителей, которые якобы хотели уехать одни и разочаровались во мне. Неужели ты мне врал?

Мама ласково гладила меня по голове. Я зашептала ей в плечо:

– Я не могу вернуться. Пока нет. Не могу уехать.

Она крепко прижала мою голову к своей груди, обхватила обеими руками.

– Тебе и не придется, – сказала она, словно убаюкивая меня. – Не понадобится делать то, чего ты не хочешь, – уже нет.

И я расплакалась.

* * *

Все мы ехали в такси по городу и молчали. Я по-прежнему пряталась в маминых объятиях. Голова гудела от воспоминаний, я слышала, как ты рассказываешь мне про мою жизнь. Ты говорил, что моим родителям всё равно, что они заняты только собой и деньгами, говорил, что они хотели уехать. И это выходило у тебя так убедительно.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы отключиться от этих мыслей. Не знаю, что я натворила бы, если бы не прервала их. Может, выскочила бы из такси прямо на ходу и погибла бы. Папа возился с багажом и подыскивал, где бы нам остановиться. Я не сводила глаз с бетона, который проносился мимо… тротуары, здания, снова тротуары, изредка деревья. Сосредоточилась на слабом сладком запахе от маминой блузки.

Водитель подрулил к целому кварталу из темно-серых высотных зданий.

– Апартаменты с обслуживанием, – буркнул он. – Новые. Еще никто не знает, что они открылись. – Он ждал чаевых.

Мы вошли в здание; безучастным выражением лица я маскировала то, что творилось в душе. Мама взяла ключ и повела меня через вестибюль. Папа остался что-то объяснять консьержу. У меня подгибались ноги, мама помогала мне подняться по ступенькам.

Не успев войти в апартаменты, я сорвалась. Ударила кулаком в дверь, схватила первое, что увидела, – какую-то лампу – и запустила ее в свежевыкрашенную бежевую стену. Фарфоровое основание лампы от удара брызнуло осколками во все стороны. А я швырнула в стену вазу. Мама пригнулась, прикрывая голову. Ее глаза стали огромными от потрясения, она шагнула было в мою сторону, но я выставила перед собой руку, в которой сжимала первое, что попалось, – маленький вентилятор, еще включенный в розетку и работающий. Лопасти вращались, шнур туго натянулся. Я была готова разбить и его.

– Что-то не так? – Мама не сводила с меня глаз.

Я покачала головой, заливаясь слезами.

– Скажи мне, – шепотом потребовала я, – вы правда хотели в следующем году куда-то уехать без меня? Ты говорила об этом с папой?

– Что? – Мама недоуменно вскинула брови. – Нет, конечно, нет! Кто тебе такое сказал?

Она шагнула ко мне, но я отгородилась вентилятором, подняла его, готовая бросить ей в лицо. Вилка едва держалась в розетке. По моим глазам мама поняла, что подходить не следует. Меня всю трясло, я сходила с ума.

– Ненавижу, всё ненавижу, – завизжала я срывающимся голосом. – Даже его ненавижу, даже его!

Из моей груди вырвался отчаянный всхлип.

Я сказала правду. В ту минуту я ненавидела тебя за всё: за то, что из-за тебя я чувствовала себя такой беспомощной всюду, куда бы ни направилась, за то, что не владела собой. Ненавидела за все мысли и чувства у меня в голове, за смятение… за то, как я вдруг стала сомневаться во всем. Ненавидела тебя за то, что ты перевернул мою жизнь с ног на голову, а затем разбил вдребезги. Ненавидела за то, что ты вынудил меня стоять с жужжащим вентилятором в руке и орать на маму.

Но я ненавидела тебя и за другое. В тот момент и каждую минуту с тех пор, как ты меня оставил, я думала лишь об одном – о тебе. Я хотела, чтобы ты был здесь, в этих апартаментах. Хотела, чтобы твои руки обнимали меня, чтобы я видела рядом твое лицо. Хотела чувствовать твой запах. И понимала, что этого не может быть – не должно. Вот что мне было особенно ненавистно. Твоя неопределенность. Ты похитил меня, подверг мою жизнь опасности… Но я ведь тебя любила. Или думала, что люблю. Теперь всё это не имело смысла.

Я зарычала, злясь на себя. Мама осторожно шагнула ко мне.

– Такая путаница – это нормально, – прошептала она. – Порой мы… дорожим… теми, кем не следует… – Она нахмурилась, не зная, верно ли выразилась.

Тогда-то вопль и прорвался сквозь мои зубы, зародившись глубоко в груди.

– Не говори ничего! – рявкнула я. – Больше никаких слов!

Я выдернула вилку вентилятора из розетки, выставила его в вытянутой вперед руке, по-прежнему держа маму на расстоянии. Сделала выпад в ее сторону, и она отскочила, задев журнальный столик.

– Но, Джемма! – шепотом ахнула она. – Я же люблю тебя.

И я метнула вентилятор в ту же сторону, что и лампу, и он, вращая лопастями, разбился об стену.

* * *

Мы остались в Перте. Нас не выселили из апартаментов, несмотря на разбитые мной вещи.

До суда оставалось еще больше месяца, хоть судьи и согласились рассмотреть твое дело вне очереди. А хозяева апарт-отеля не смогли отказаться от денег, которые папа предложил им, чтобы они не поднимали шума.

Меня болтало на эмоциональных качелях. Бывали дни, когда легче становилось просто от сознания, что ты здесь, в этом же городе, совсем рядом. А бывало, что те же мысли наполняли меня страхом. Но так или иначе, каждую ночь я думала о тебе и твоей камере. У меня по-прежнему сводило живот, когда мама открывала окна и с улицы в них проникал эвкалиптовый запах.

Наши апартаменты с обслуживанием тоже немного напоминали тюрьму – обилием серых тонов и стерильностью, а также тем, что я шагу не могла ступить из них, чтобы кто-нибудь не сфотографировал меня. Я разглядывала город в окно… бетон и здания, машины и люди в костюмах. Иногда представляла лежащую под всем этим городом землю, красную и дремлющую; землю, которую ты любишь. В моем воображении она в один прекрасный день снова оживала. И тогда я мыслями уносилась обратно в пустыню, к открытым пространствам с яркими красками и узорами. Я тосковала по ней, по этой бесконечности.

Полицейский, которому было поручено дело, уже дважды навещал меня. После случая с вентилятором мама позвонила и доктору Донован. Та приходила почти каждый день, я не отказывалась от разговоров с ней. Она не настаивала, не давила, просто не мешала мне говорить, когда хотелось… когда я могла говорить.

* * *

Она-то и предложила мне написать всё это – доктор Донован. Только, конечно, не для тебя. Само собой, нет. Просто дала мне ноутбук. Посоветовала писать.

– Если не можешь говорить о том, что с тобой случилось, пиши, – сказала она. – Выплесни мысли любым доступным тебе способом, начни вести дневник… неважно, в какой форме, – как будет проще для тебя. Тебе необходима возможность осмыслить то важное, что случилось с тобой.

И я пыталась, можешь мне поверить. Я была бы рада понять суть произошедшего. Но могу только одно – писать этот дневник, это письмо к тебе. Ведь только ты один был там со мной… Ты единственный из людей знаешь, что произошло. А что-то и вправду произошло – разве нет? Нечто важное и… странное. То, чего я никогда не смогу забыть, как бы ни старалась.

Доктор Донован считает, что у меня стокгольмский синдром. Все они так думают. Я знаю, маме страшно, когда я говорю что-нибудь хорошее о тебе, когда заявляю, что ты не так плох, как думают окружающие, или что в газетах не пишут о тебе всей правды. А если я говорю что-то подобное в присутствии доктора Донован, она только строчит свои записи и кивает самой себе.

И я научилась удерживаться от таких слов. Вместо этого я говорю всем то, что они хотят слышать. Говорю им, что ты и впрямь чудовище, больной на всю голову. Говорю, что не испытываю к тебе никаких чувств, кроме ненависти. Соглашаюсь на всё, что должна сказать, по мнению полицейских. Я дала показания, которых от меня ждали. И стараюсь верить им.

Вот бы со мной случилась амнезия, чтобы я забыла, какой ты внешне. Вот бы мне порадоваться, что тебя засадят на десять-пятнадцать лет, и согласиться помочь суду. Вот бы поверить во всё, что пишут газеты. Или что твердят мне родители. Или что говорит доктор Донован. Не то чтобы я совсем не понимала, откуда что берется. Ведь мне тоже хотелось тебя убить.

Но давай начистоту: ты меня похитил. И вместе с тем спас. А между этими двумя событиями показал место настолько необычное и прекрасное, что я никогда не сумею его забыть. И тебя – вытеснить из памяти. Ты у меня в голове так же глубоко, как кровеносные сосуды.

* * *

Я только что устроила себе маленькую передышку, чтобы пройтись по саду за апарт-отелем. Не сад – одно название: замощенные дорожки, несколько растений в вазонах да кусты. Я сидела на плитках, запрокинув голову, и смотрела на небоскребы вокруг. И знаешь, почти чуяла тебя где-то в этом городе, совсем недалеко. Слышала, как ты негромко покашливаешь. Наверняка ты тоже думал обо мне. Закрыв глаза, я попыталась представить, как это будет. Испугаюсь я, увидев тебя, или испытаю другие чувства?

Ты будешь в наручниках, с неподвижными сильными руками. Ты не сможешь ни причинить мне боль, ни коснуться меня. Будет ли твой взгляд умоляющим – или вопьется в меня с яростью? Как там обращаются с тобой? Не мучают ли тебя опять кошмары? Ясно одно: при нашей следующей встрече меня будет отделять от тебя не просто решетка, а целая система правосудия.

Я думала, к тому времени, как дойду до этого места в письме, я что-нибудь да пойму. Осознаю, почему случилось всё это, почему ты вошел в мою жизнь… почему выбрал меня. Иногда мне кажется, что ты такой же, как во время нашей первой встречи в парке, – потерянный, запутавшийся. А иногда я думаю о твоих планах на жизнь среди жары, бесконечного песка и красоты и гадаю, могло ли хоть что-нибудь из этого получиться. Но чаще я не знаю, что и думать.

Но польза от всей этой писанины всё-таки есть. Когда я пишу, лежа в постели, то почти слышу эхо ветра над песком или стоны дощатых стен вокруг меня. Почти ощущаю пыльный запах верблюдицы и горький вкус соляного куста. А когда засыпаю, меня обнимают за плечи твои теплые руки. Ты нашептываешь истории, и голос твой напоминает шорох спинифекса. Знаешь, я ведь до сих пор ношу то кольцо… по ночам, когда никто не видит. Сейчас оно у меня в кармане. Я спрячу его сегодня днем, перед приходом полицейских.

Они хотят обсудить то, что я скажу в суде, со свидетельской трибуны. И мне, наверное, следует подумать об этом. Просто… я еще ни в чем не уверена. У этого дня в суде ведь возможны два разных финала… но начало будет одно.

* * *

Наступит утро понедельника, почти девять часов. Соберется пресса. Я, шагая между мамой и папой, буду держать голову низко опущенной, нам придется проталкиваться сквозь толпу репортеров, прохожих и просто зевак. Некоторые станут хватать меня за рукава, совать мне в лицо микрофоны. Мама вцепится в мою руку так крепко, что ее ногти вонзятся в кожу. Папа наденет деловой костюм. Мама выберет что-нибудь черное и практичное, и для меня тоже.

Мы войдем в здание Верховного суда, и шум сразу утихнет. В этом большом, величественном холле, заполненном людьми в деловых костюмах, мы как-то сразу стушуемся. Найдем мистера Сэмюэлса, обвинителя. Он спросит, была ли у меня возможность перечитать показания. Потом проводит моих родителей в зал суда, в большой зал, и прежде, чем дверь закроется за ними, я услышу голоса и шаги. А потом я останусь за дверью, в холодном кожаном кресле, и со мной не будет ничего, кроме моих мыслей.

Спустя некоторое время, которое покажется мне слишком долгим, дверь снова откроется. Значит, моя очередь. Мои показания. Воздух завибрирует, как трамплин в ожидании, когда же я прыгну. Все станут глазеть на меня. Даже если считают, что это неприлично. Судебный художник начнет набрасывать мой портрет. Но я буду смотреть только на одного человека.

На тебя, сидящего на скамье подсудимых, с наручниками на сильных руках. Ты тоже станешь вглядываться в меня распахнутыми широко глазами, которые всегда напоминали мне океан. Я нужна тебе сейчас. И я приму решение. А потом отвернусь от тебя.

Всё начнется так, как и полагается. У меня спросят имя, возраст, адрес. А потом – кое-что поинтереснее. Меня спросят, как я познакомилась с тобой.

В первом случае я скажу им именно то, что они хотят услышать. Объясню, как ты следовал за мной, как… выслеживал меня… с моих малых лет. Расскажу, как ты приехал в Великобританию искать свою мать, а вместо этого нашел выпивку, наркотики… а потом меня. Сообщу, что ты везде был чужим, бредил пустыней и считал меня своим единственным спасением.

Потом адвокат спросит про аэропорт, и я отвечу, что ты подсыпал мне что-то в кофе. Расскажу, что ты затолкал меня в багажник своей машины и удерживал у себя против моей воли. Расскажу о долгих одиноких ночах в дощатой хибарке, о том, как ты запер меня в ванной… как я ждала, что ты убьешь меня. Расскажу про твои вспышки ярости, про неуравновешенность, про твою ложь, а еще расскажу, что иногда ты хватал меня так крепко, что из глаз брызгали слезы и краснела кожа. Расскажу, что ты украл меня.

И ни разу не взгляну в твою сторону, пока буду давать показания. Просто скажу то, чего они ждут.

«Он чудовище, – наконец произнесу я. – Да, он меня похитил».

И судья ударит молоточком, приговорит тебя годам к пятнадцати, и всё – всё-всё – наконец закончится.

* * *

Но есть и другой путь.

Я могла бы рассказать суду о том, как мы познакомились в парке давным-давно, когда мне было десять лет, а тебе – почти девятнадцать. Когда я нашла тебя под кустом рододендрона, и ты был окружен со всех сторон листвой, а над твоей макушкой распускались розовые бутоны. Могла бы рассказать, как мы стали друзьями, как ты разговаривал со мной и беспокоился обо мне. Как в тот раз ты спас меня от Джоша Холмса.

Конечно, мистер Сэмюэлс попытается прервать мой рассказ. Его лицо побагровеет, глаза выпучатся от удивления. Он может заявить судье, что мои показания ненадежны, объяснить, что у меня стокгольмский синдром. Но я буду вести себя сдержанно, спокойно, сумею четко объяснить, что со мной всё в порядке. Я подготовилась. Я точно знаю, что надо сказать, чтобы мне поверили.

И судья позволит продолжать, но недолго. А потом я по-настоящему удивлю всех. Я расскажу суду, как мы полюбили друг друга. Не в пустыне, конечно же, нет, а еще два года назад, на улицах и в парках Лондона, когда мне было четырнадцать лет и я внешне так напоминала твою маму.

В зале поднимется ропот и гул. Мама, наверное, расплачется. После следующего заявления мне будет трудно смотреть на нее, и я не стану – посмотрю на тебя. Я скажу, что сама захотела убежать с тобой.

Ты кивнешь мне, твои глаза снова станут живыми. А я расскажу всем про твой план.

Ты говорил, что знаешь идеальное место для побега. Место, где нет ни людей, ни зданий, и оно далеко-далеко. Где повсюду кроваво-красная земля и спящая в ней жизнь ждет своего часа. Место, которое жаждет снова стать живым. Самое подходящее место, чтобы исчезнуть, говорил ты, чтобы затеряться… и что-то обрести.

Я увезу тебя туда, говорил ты.

И я смогу сказать, что согласилась.

* * *

Я печатаю это, а руки трясутся. Слезы градом катятся по щекам, экран расплывается перед глазами. Щемит сердце, я еле сдерживаю всхлипы. Потому что всё это надрывает мне душу настолько, что об этом тяжело даже думать.

Я не могу спасти тебя, Тай.

То, что ты сделал со мной, вовсе не было блестящей мыслью, как тебе казалось. Ты увез меня – от моих родителей, друзей, нормальной жизни. Ты привез меня к песку и жаре, изоляции и грязи. И ты рассчитывал, что я полюблю тебя. Вот оно, самое трудное. Потому что так и вышло: я полюбила то место.

Но я возненавидела тебя. Забыть об этом невозможно.

Снаружи так темно, ветки деревьев стучат в окно… как пальцы. Хоть мне и не холодно, я заворачиваюсь в простыню и пристально смотрю в темноту за окном. Знаешь, может, если бы мы встретились, как обычно встречаются люди, когда-нибудь… может, жизнь сложилась бы иначе. И я могла бы полюбить тебя. Ты такой дикий, ни на кого не похожий. Когда ранним утром твоя кожа золотилась под солнцем, казалось, что никого прекраснее тебя я никогда не видела. Посадить тебя в клетку – всё равно что раздавить птицу танком.

Но что еще мне остается, кроме как умолять тебя вот так? Кроме как записать мою историю, нашу историю, показать, что ты натворил… заставить тебя осознать, что ты поступил нечестно, был не прав.

Когда меня спросят на суде, я скажу правду. Мою правду. Конечно, я скажу, что ты меня похитил. Ведь похитил же. И объясню, что ты подсыпал мне что-то в кофе, и расскажу, как менялось твое настроение. Я не стану обходить молчанием зло, на которое ты способен.

Но я расскажу и о другой твоей стороне. Той, которую я иногда видела, когда ты тихо разговаривал с верблюдицей, ласково трогал листья соляного куста и обрывал ровно столько, сколько тебе требовалось. И о том, сколько раз ты спасал меня. Расскажу, как ты выбрал тюрьму, лишь бы не дать мне умереть. Потому что ты в самом деле так и поступил, верно? Ты знал, с самого начала, как только змея укусила меня, знал, чем всё закончится. И, когда в самолете я просила тебя остаться со мной, ты понимал, на что себя обрекаешь. И я благодарна, Тай, не пойми меня превратно. Но и я тоже однажды отдала тебе свою жизнь… еще в аэропорту Бангкока. И выбора у меня не было.

Судья приговорит тебя. Помешать этому я не смогу. Но, может, мои показания учтут и тебя отправят… куда-нибудь поближе к твоей земле, на этот раз в камеру с окном. Может быть, это письмо поможет тебе. Я хочу, чтобы ты понял: человеком, которого я видела бегущим рядом с верблюдицей, спасающим мою жизнь, – вот кем ты можешь стать. Я не могу спасти тебя так, как ты хочешь. Но могу объяснить тебе, что я чувствую. Это не бог весть что. Но у тебя, возможно, появится шанс.

Однажды ты объяснил мне, как растения дремлют, пережидая засуху, как ждут, полумертвые, глубоко под землей. Они ждут дождя. По твоим словам, ждут годами, если понадобится, почти убивают себя, прежде чем снова вырасти. Но, едва упадут первые капли влаги, эти растения просыпаются и пускают корни. Они пробиваются сквозь почву и песок, устремляются на поверхность. И тогда у них снова появляется шанс.

Когда-нибудь тебя выпустят из сухой пустой клетки. Ты вернешься к Отдельностям без меня и снова почуешь запах дождя. И вырастешь – на этот раз прямым, устремленным к солнцу. Я знаю, ты сможешь.

* * *

Мои веки отяжелели, как каменные. Но стоит мне уснуть, и я снова увижу всё тот же сон. Я еще ни разу не рассказывала тебе о нем – до сегодняшнего дня.

Я окажусь в Отдельностях, буду рыть землю голыми руками. Когда вырою яму настолько глубокую, что можно посадить дерево, я опущу в нее пальцы. Сниму кольцо, которое мне подарил ты. Оно блеснет на свету, отбросит многоцветную радугу на мою кожу, но я отдерну руки и оставлю его там. И засыплю его землей, и похороню там – там, где ему и место.

Я прислонюсь к шершавому стволу дерева. Солнце будет садиться, раскрасит небо в ослепительно-яркие цвета, согреет мои щеки.

И я проснусь.

* * *

Сейчас 4:07 утра. Скоро рассвет. Запах эвкалиптов в комнате усиливается, вплывает в открытое окно, проникает мне в легкие. Через минуту, когда я буду готова, я выключу компьютер, и на этом всё кончится. Это письмо будет дописано. Часть меня не перестала бы писать тебе никогда, но я должна остановиться. Ради нас обоих.

Пока, Тай.

Джемма

Благодарности

Пустыня состоит из миллиона отдельных песчинок. И в создание «Взаперти» внесли свой вклад множество людей, которых я должна поблагодарить. Без вашей помощи эта книга до сих пор была бы просто горсткой запыленных мыслей.

Этот роман начал свой жизненный путь как часть моей диссертации. Я убеждена, что Трейси Брейн и Джулия Грин – лучшие в мире и самые преданные своему делу научные руководители и история Джеммы без них просто не появилась бы на свет. Эти две блистательные дамы и сообщество Университета Бата-Спа, к которому они принадлежат, заслуживают особой благодарности.

Я признательна также за веру в меня еще двум замечательным женщинам – Имоджен Купер и Линде Дэвис, моему редактору и моему литературному агенту. Спасибо Имоджен за то, что не бросала меня все те годы, что я увязала в песках, спасибо Линде за то, что вместе со мной выдержала поездку на американских горках, в которую и вылилась публикация «Взаперти». Спасибо всем сотрудникам издательства Chicken House и агентства Greene and Heaton за доверие.

Есть большая группа людей, без которых этой книги не было бы вообще: это мои родные и друзья. Спасибо вам всем за комментарии к черновикам, исправление «ужастных граммотических» ошибок, за то, что терпели бесконечные часы, пока я была прикована к ноутбуку, и, как правило, просто дарили мне любовь и поддержку. Мама, папа и Барб – люблю вас очень, и спасибо. Саймон Рид – спасибо за твое неиссякаемое терпение и за придуманный новый финал – м-м! Спасибо также друзьям, которые подвергались мукам чтения черновиков и «побочным эффектам „Взаперти“» – вам, Хем Виджеуорден, Кэм Маккалок, Кристен Уилер, Рома Арнотт, Сью Александер, Хэн Александер, Дэн Берроуз, Эмили Стенли, Грант Филлипс и дотошный Дерек Ниманн.

До того, как я начала писать, я не знала большинства деталей этого романа… Так что спасибо всем, кто помог мне во всем разобраться! Спасибо, доктор Аткинс и доктор Гарретт, что помогли мне с медицинскими подробностями, спасибо Нику Таккеру за помощь в юридических вопросах. Спасибо всем, кто помогал мне с описаниями пустыни – вам, Вик Уидмен, Уэйн Десмонд, Джон и Хэлен Маркхем, Тони и Элейн Барнетт; спасибо всем, кто помогал мне в походе по Западной Австралии; Филипу Джи спасибо за помощь с верблюдами, Теду Эдвардсу – за совет про мотыльков, Роджеру Майклу Лоу и Брайану Бушу – за информацию о змеях и ядах, Робу Бамкину – за сведения о Большой Песчаной пустыне и ее исконных обитателях.

И наконец, моя признательность и благодарность – самой земле. Я хотела бы выразить особую признательность истинным хозяевам Большой Песчаной пустыни, и в особенности – народу валматярри. Австралийские пустыни прекрасны, полны духовной силы и вдохновения, и вместе с тем они входят в число самых уязвимых экосистем мира. Как говорит Тай, это земля, которую «надо любить и спасать».

Комментарий психолога

Когда ко мне обратился редактор книги, описал сюжет и попросил дать комментарий, я сразу согласилась. Я семейный психолог, мне очень близка тема созависимости, и как специалисту, и как маме. Я читала книгу с большим интересом и очень переживала за героиню, за то, какой выбор она сделает. Думаю, некоторые читатели могут ожидать другого финала. Поэтому мне так хочется показать на примере героев книги, что в созависимых отношениях нет ничего романтичного.

Люси Кристофер, автор книги, погружает читателя во внутренний конфликт. Тот же самый, в который попадает Джемма. Читатель проходит весь путь вместе с героиней: сначала боится этого странного парня, потом начинает понемногу понимать его, дальше очаровываться его внутренним миром, его силой и преданностью пустыне и… Джемме. И в то же время сердится на себя за симпатию к Таю. Ведь он – похититель. Он украл человека и держал против его воли.

Да, Тай берег Джемму, даже спас ее ценой своей свободы. И конечно, в детстве ему досталось: о нем совершенно некому было позаботиться, рядом с ним не было любящих, надежных взрослых. Джемма сочувствует его одиночеству, его острому желанию иметь близкого человека. Трудно не попасть под его обаяние. Но преступление остается преступлением.

Не только голубоглазым, широкоплечим и романтичным похитителям жертвы начинают в какой-то момент симпатизировать.

Представьте себе отделение банка. В нем нет клиентов, только четыре сотрудника, три женщины и мужчина. Открывается дверь, заходит человек с автоматом и кричит: «Вечеринка только начинается!» Он захватил сотрудников банка в заложники и потребовал, чтобы к нему привезли еще одного грабителя, его сокамерника. Двое грабителей шесть дней удерживали заложников. Загнали в небольшое помещение и обложили взрывчаткой.

Когда полиция пустила в помещение слезоточивый газ и преступникам пришлось сдаться, их жертвы просили полицию отпустить их. Затем наняли им адвокатов и выступали в суде в их защиту. Это произошло в Швеции, в Стокгольме, в 1973 году. Тогда и возник термин «стокгольмский синдром».

Таких случаев известно множество. Вот еще один. В 1974 году террористы одной радикальной организации захватили в заложники 19-летнюю внучку миллиардера Патрицию Херст. Ее били, насиловали, морили голодом. Со временем она стала поддерживать террористов, примкнула к их организации и стала сама участвовать в налетах на банки и магазины.

Как так получается? Это реакция психики на травмирующую ситуацию. Жертва беспомощна и зависит от похитителя. Если лучше узнать его, иметь с ним добрые отношения, верить в его хорошие намерения, шансы выжить вырастают. Ну и, как сказала Джемма, невозможно ненавидеть того, кого понимаешь. Тогда в Стокгольме грабители и заложники рассказывали друг другу истории из жизни, играли в крестики-нолики, пока одни держали других на мушке. И сблизились.

Размышляя, как относиться к чему-либо и что можно простить, а что нет, стоит прежде всего смотреть на поступки. Тай совершил недопустимое – он решил за Джемму, где ей быть и с кем.

Никто не может решать за другого. Кроме родителей детей до 18 лет (и то с каждым годом всё меньше).

Здоровые любовные отношения – это отношения без принуждения.

В них важны желания каждого.

Девушкам очень хочется видеть рядом смелого и надежного парня, способного разруливать проблемы. Безумно влюбленного в них супермена. Это очень понятное желание. Взрослым женщинам – мне в том числе – тоже нравятся такие герои. Но бывает, мы принимаем за решительность или сильные чувства то, что на самом деле должно бы нас насторожить.

Он говорит: «Ты красива и без косметики. Тебе не нужно краситься».

Радоваться или насторожиться?

Насторожиться. Только вам решать, краситься или нет. Попытка решать за вас – тревожный звонок.

Он говорит: «Я буду зарабатывать, а ты – тратить. Тебе не нужно будет работать». Казалось бы, не парень – мечта! Но, увы, у таких договоренностей есть своя цена. Если один полностью финансово зависит от другого, то голос слабого мало весит в совместных решениях.

Он говорит: «Зачем тебе поступать на врача? Морги, кровища, зубрежка… Моя девушка должна быть окружена красотой».

Воспринять как заботу или как нарушение ваших границ?

Нарушение границ. Чьей бы вы ни были девушкой, в первую очередь вы – своя собственная. Ваши планы важны.

Тай задумал «спасти» Джемму, увезти ее из города, который казался ему лицемерным и искусственным. Но – ему казался, не ей. Ему, а не ей хотелось прожить жизнь в пустыне. Она не просила о спасении и не принимала решение там жить. Неважно, ошибся ли Тай в том, что пустыня Джемме подходит, или нет. Важно, что у него не было права решать за нее.

Стокгольмский синдром возникает не только у жертв похитителей. В обычных парах тоже. Вы наверняка слышали такие истории: муж бьет жену, а она не уходит или уходит и снова возвращается. Часто женщины жалеют своего обидчика: он такой несчастный, детство у него такое тяжелое, только я его понимаю и выдерживаю. И нет, это не какие-то особенные женщины, которым нравится страдать. Обычные, как вы и я.

Из подобных отношений действительно очень сложно вырваться. Ведь до грубости дело доходит далеко не сразу. Сначала – безумная любовь, совместные планы, ощущение, что вот он, нашелся, «тот самый». Ситуация ухудшается постепенно, когда человек уже стал очень родным, часто – отцом общих детей.

Есть только один способ не попасть в такие отношения: заметить первые «звоночки».

Выше три примера таких «звоночков». Вот еще:

– Парень плохо отзывается о бывшей девушке. Она выглядит чуть ли не монстром или полной дурой, по его словам. А вот вы – не такая, как все остальные. Одна на миллион. Только вы во всем свете его понимаете.

– Парень не спрашивает вас, как вы хотите провести время, куда пойти. Он решает это за вас обоих. Если так происходит иногда, всё в порядке. Если часто – сигнал опасности.

– Его шутки про ваших подруг или даже про вас – недобрые, унизительные.

– Парень очень ревнив. Закатывает скандалы, выражает подозрения на ровном месте. Это плохо кончится.

– Парень хочет, чтобы вы проводили с ним всё время. Сначала это может выглядеть мило: «Я так соскучился! Может, отменишь встречу с подругами и побудем вдвоем?» Если это повторяется третий раз – бегите!

– Когда он сердится на вас или даже на кого-то еще, это выглядит по-настоящему пугающе. Словно он не вполне владеет собой. Бьет кулаком по стене, ломает предметы. Сыплет страшными угрозами. Рано или поздно он разозлится на вас и не станет сдерживаться.

– Он считает: то, что позволено мужчине, не подобает женщине. Это называется «двойные стандарты». Тоже плохой знак.

– Он слишком давит на вас в том, чтобы вы стали считаться парой или начали заниматься сексом.

– Он требует отчет, где и с кем вы проводили время.

– Он словно не слишком рад вашим успехам и достижениям.

Как же выглядят здоровые отношения? Что их отличает?

Оба партнера уважают желания, планы, интересы, друзей друг друга.

Каждый видит другого хорошим. Не нужно ничего доказывать: ни свою любовь, ни то, достаточно ли вы хороши для него. Не нужно оправдываться за свою внешность, семью или хобби.

Можно быть собой, никого не изображая. Смешной, нелепой, грустной, вялой – какой угодно.

Оба бережно относятся к чувствам друг друга. Когда один расстроен, другой сочувствует. Когда один рад и горд, другой разделяет радость и тоже гордится.

Можно поделиться чем-то очень личным и не бояться, что это когда-то будет использовано против вас.

Спорные вопросы обсуждаются. Могут быть и споры, и ссоры – это нормально. Но любимый не пугает вас и не наказывает за «непослушание». Он готов вас слушать.

В компании друзей он на вашей стороне. Если кто-то подшучивает над вами, он не смеется.

Вам не треплют нервы: то он смотрит влюбленно, то холодный и далекий. Вам не нужно всё время гадать: у нас всё серьезно? А почему тогда он так себя ведет? Вы чувствуете уверенность в нем.

Вам тепло и спокойно рядом с ним.

Такие отношения очень редко показывают в кино и в книгах. У нас мало примеров и в жизни. Замечайте их, складывайте во внутреннюю «копилку».

Бывает очень, очень трудно признать, что с отношениями что-то не так. Что вас не слышат, не ценят, не берегут. И все же чем быстрее вы посмотрите на ситуацию реально, тем лучше. Может быть много чувств, в том числе нежность, привязанность, тепло. Лучше всего смотреть на факты, они надежней.

Люси Кристофер, автор этой книги, призналась, что ей очень трудно дались последние страницы, где Джемма дописывала письмо Таю перед судом. Она переписывала окончание десять раз! Никак не могла придумать, что же Джемме лучше всего сделать. И в конце концов решила написать насколько возможно честно о чувствах Джеммы, как она их себе представляет.

Так Джемма осталась в смешанных чувствах. Но ей удалось очень важное и очень сложное: посмотреть на свою историю реально, как есть. Тай украл ее. Но он и спас ее. Он сделал свои выборы, и теперь ему предстоит нести за них ответственность. Так и должно быть. Вместе с Джеммой читатель надеется, что в его жизни еще будет светлая полоса.

А Джемме придется постепенно пережить и оставить позади этот опыт. Нелегкое дело. Но, мне кажется, она справится.

Яна Катаева, семейный психолог

Примечания

1

Австралийская мелодрама о жизни обычных людей, живущих в вымышленном пригороде Мельбурна. Здесь и далее, если не указано иное, примеч. перев.

2

Тай перечисляет растения, которые встречаются в местной пустыне с теми названиями, которые используют аборигены. Прим. ред.

3

Он же паслен.

4

Он же аллоказуарина.

5

Персонаж ирландского фольклора. Считается, что услышать крик банши – к огромным неприятностям или смерти близкого человека.

6

Имеются в виду Плеяды – один из самых примечательных астеризмов, на деле скопление звезд. По легенде, Плеяды – это семь сестер, дочери Атланта и Плейоны.

Content

Люси Кристофер
Взаперти

Взаперти

Благодарности

Комментарий психолога

Примечания