Сергей Барабаш

Степень риска

Командир «инвалидной команды»

1. Владивосток. 1 января 1997 года…

В первые часы нового года на город обрушилась снежная гроза. Завывание вьюги за окном, гром и тусклые в снежной круговерти вспышки молний до рассвета сопровождали праздничное застолье. Меня, как и моих гостей, коренных приморцев, трудно было удивить капризами погоды, и то, что творилось в те новогодние минуты на улицах Владивостока, для нас было в порядке вещей.

Утром утомленные праздничной бессонной ночью мои гости, тем не менее, не разошлись и в ожидании улучшения погоды то дремали, пристроившись где придется, то вновь вяло собирались за столом. Только к вечеру погода несколько улучшилась. Совершенно разбитый, я проводил гостей до остановки, и трамвайный вагон, громыхая на стылых рельсах и осыпая себя электрическими искрами, унес моих друзей в снежную мглу.

Домой пришлось тащиться в гору по сугробам, я взмок и, решив передохнуть, вместе с вихрем снега шумно ввалился в подвернувшийся по дороге торговый павильон.

В тесном помещении было тепло, мягкое сияние светильников дробилось в стеклах витрин с многочисленной бакалейной продукцией, что вместе с незатейливой новогодней мишурой, в изобилии развешанной по стенам, создавало праздничное настроение. Только смрад керосинового корейского обогревателя отравлял уют этого светлого островка, затерявшегося в снежной кутерьме на самом дне грозового фронта.

Павильон был пуст, если не считать молоденькой миловидной продавщицы и пожилого мужчины того неопределенного возраста, когда ему в зависимости от обстоятельств можно было с одинаковым успехом дать и пятьдесят, и шестьдесят лет с «хвостиком», да и «хвостик» этот вполне мог растянуться чуть ли не на десяток лет.

Они сидели в углу у прилавка на опрокинутых ящиках, поставив между собой картонку из-под консервированных овощей, которую украшали две чайные чашки, бутылка коньяка и коробка шоколадных конфет. Бутылка была наполовину пуста, или, как говорят оптимисты, наполовину полная.

Мужчина даже не посмотрел в мою сторону, продолжая что-то рассказывать, а продавщица с явной досадой подняла на меня глаза. Глаза были по-настоящему красивы, но их голубизна отливала тем блеском, который появляется, по меньшей мере, после третьей рюмки.

Я поздоровался, с интересом разглядывая оригинальную пару, но мне не ответили. Девушка тоже несколько секунд изучала мое лицо и, не дождавшись вопросов, которые обычно задают поздние покупатели, вдруг достала откуда-то из-за спины еще одну чайную чашку, плеснула туда коньяку и придвинула ногой к импровизированному столу еще один ящик.

Это бесцеремонное новогоднее гостеприимство меня вполне устраивало – возвращаться в пустую холодную квартиру не хотелось, и я с удовольствием присоединился к теплой компании.

Когда в бутылке осталось чуть на донышке, мы, все трое, были уже самыми близкими людьми: Александр Иванович запросто называл меня Сережей, девушка, доверчиво прижимаясь к моему плечу, с каждой минутой становилась все прекраснее, и никто нас нигде не ждал, а торговый павильон работал до утра.

Мы не смогли осилить и половины второй бутылки, но проговорили почти до рассвета…

Когда Оксана, моя новая знакомая, закрывала на увесистый замок торговую точку, ветер почти стих, и в воздухе вместе с редкими снежинками витали первые признаки наступающего утра.

Вторая бессонная ночь меня доконала. Дома, едва добравшись до дивана, я мгновенно уснул, а когда с трудом разлепил набрякшие веки, уже снова смеркалось. Проспав почти целый день, отдохнувшим себя я не чувствовал: меня основательно подташнивало, и голова раскалывалась от боли.

Я потащился на кухню, достал из холодильника банку пива и снова побрел к своему «четвероногому другу» – дивану.

Мысленно перебирая в памяти последние события, я с удовлетворением отметил, что оценил исключительную миловидность своей новой знакомой еще до того, как принял первую дозу спиртного, следовательно, житейское мнение о том, что не бывает некрасивых женщин, а бывает мало водки, к этому случаю не относилось.
Вместе с тем меня больше занимала не красавица Оксана, а ее родной дед, еще точнее – то, что он рассказал прошлой ночью. Эпизод из военной молодости Александра Ивановича был настолько необычен, что сам просился на бумагу…
Всю следующую неделю я каждый день заходил к своим новым знакомым. Вначале дед Оксаны связывал это исключительно с внешними данными своей внучки, однако в конце концов не только он, но и сама Оксана с легкой ревностью убедилась в моем неподдельном интересе к судьбе того молоденького лейтенанта, командира разведвзвода Саши Титоренко, каким был в начале войны кавалер орденов Красной Звезды и Отечественной войны всех степеней, ныне подполковник в отставке Александр Иванович. То, что я узнал из его рассказов, выношу на суд читателей с тайной надеждой на их благосклонность к моему повествованию.

2. Могилев, июль 1941 года. Командир полка…

26 июля 1941 года в «Журнале боевых действий войск Западного фронта», как одно из последних известий о 172 й стрелковой дивизии генерал-майора Романова, входившей в состав 61 го стрелкового корпуса 13 й армии, была сделана следующая запись: «172 я стрелковая дивизия предположительно ведет бой в Могилеве». До этого в штаб Западного фронта делегатом связи была доставлена записка, датированная 17 июля 1941 года: начальник штаба 13 й армии Петрушевский уведомлял командование фронтом, что еще 15 го около 17 часов к Чаусам вышли немецкие танки и связь с 61 м корпусом была прервана.

Из-за потери связи со штабом 13 й армии, находившимся в Чаусах, автор записи действительно мог только предполагать, где дивизия и где сам корпус. Имелись только отрывочные сведения о том, что основные силы корпуса отошли за Днепр и противник захватил мост и Могилевский аэродром. Попытки командира 61 го корпуса генерал-майора Бакунина переправить через Днепр продовольствие и боеприпасы не увенчались успехом, а сбрасываемый по ночам Могилевской группировке на парашютах груз почти весь попадал к немцам.

Командир 388 го полка полковник Кутепов задолго до этих событий понимал, что предстоят бои в окружении. С учетом подхода к Могилеву 2 й танковой группы Гудериана и категорического приказа командующего Западным фронтом маршала Тимошенко оборонять Могилев во что бы то ни стало, это становилось неизбежным. Тем более что сам Верховный Главнокомандующий по прямому проводу приказал командующему 13 й армии Герасименко буквально следующее: «Могилев под руководством Бакунина сделать Мадридом!»

Выдавленный превосходящими силами противника из деревень Веккер, Буйничи и Тишовки Кутепов, развернув свой полк в предместьях города, уже готовился к таким боям и поэтому, когда его командный пункт располагался в районе костеобрабатывающего завода, приказал сформировать санитарный обоз и вывезти как можно больше раненых за Днепр по подготовленному к взрыву мосту.

20 июля 23 я Берлинско-Бранденбургская пехотная дивизия генерал-майора Хельмута оттеснила поредевший полк Кутепова в город и силами 9 го пехотного полка захватила мост в восточной части Могилева. Кутепов снова перенес свой штаб сначала в овраг у кирпичного завода, а потом – в городской сад, ставший местом последнего яростного боя в черте города. Бойцы Кутепова полностью уничтожили 11 ю роту 67 го пехотного полка под командованием обер-лейтенанта Шротке, но после этого кутеповский полк как боевая единица перестал существовать.

Командир 172 й стрелковой дивизии генерал Романов, спасая остатки 388 го полка, приказал: «Частям, оборонявшимся на правом берегу Днепра, под общим командованием командира 388 го стрелкового полка полковника Кутепова прорываться из окружения в юго-западном направлении вдоль Бобруйского шоссе на кирпичный завод и далее в лес, в район станции Дашковки, в тыл врага».

26 июля над долиной Днепра висел туман. Воспользовавшись этим, в 00.30 пополуночи сводный отряд Кутепова пошел на прорыв по 200 метровому деревянному мосту. Смяв левый фланг обороны гитлеровцев, отряд прорвался в лес к шоссе Могилев – Бобруйск, но противник догнал его и снова навязал бой. Кутепов повел остатки отряда на прорыв прямо на пулеметы и попал под пули МГ. Пулеметная очередь в упор почти отрубила ему ноги. Только 50 бойцов отряда вырвались из окружения и, пробираясь по лесам, 7 августа вышли в расположение 21 й армии у Рогачева. Полковника не бросили и, где волоком, где на руках, вынесли прямо из гущи схватки. Но раны были слишком тяжелыми. Умирая от потери крови в лесу под Могилевом, Кутепов вспомнил тех, кого, кажется, уберег от неминуемой смерти, приказав переправить на другую сторону Днепра. К счастью, он был почти уверен в этом, не ведая, что, когда 27 июля в Могилев входили вражеские пехотные дивизии, город уже был в глубоком немецком тылу. Уже пал Смоленск и передовые части группы армий «Центр» вышли в район Ярцево – Смоленск – Ельня – Рославль. До Москвы им оставалось только 350 километров. Вместе с тем на участке Ельня – Смоленск с июля по сентябрь 1941 года войска группы армий «Центр» впервые за всю войну перешли к обороне, что означало конец германского «блицкрига». Была в этом и заслуга полковника Кутепова.

Спасти его самого могла только срочная операция, но ППГ – полевой подвижный госпиталь, вернее, то, что от него осталось, самостоятельно вырывался из окружения, и что из этого вышло, никто не знал.

Вспоминая о санитарном обозе, ушедшем за Днепр, Кутепов не обманывался в отношении своего участия в его формировании. Командир полка не должен был заниматься обозом, но он, озадачив подчиненных, не только лично вмешался в это хлопотное дело, но и сам назначил командовать обозниками легко раненного в ногу командира взвода разведки, лейтенанта Титоренко, дважды спасшего командира полка: раз – от смерти, когда за секунду до минного разрыва бесцеремонно столкнул Кутепова в глубокую воронку, и еще раз – от позора, вовремя притащив «языка», от которого были получены сведения, оправдавшие действия Кутепова, приказавшего отступить в спешно отрытые тыловиками траншеи.

В большом долгу был командир полка перед командиром взвода и, заглядывая в ближайшее будущее, сильно сомневался, что успеет вернуть долг. Возможность уберечь жизнь смелого до безрассудства лейтенанта пересилила его командирскую жесткость. Кроме того, была у Титоренко и другая, мало кому известная задача.

И когда, уже почти не чувствуя боли, Кутепов мысленно прощался со всем, что было ему дорого в этой жизни, жалел он лишь об одном – что как солдат, как командир полка слишком мало успел сделать в этой страшной в своей беспощадности войне. В предсмертной тоске он вдруг позавидовал лейтенанту Титоренко, который теперь просто обязан дожить до победы и увидеть то, чего уже не суждено увидеть ему – полковнику Кутепову.

И это всем смертям назло все-таки случилось! Весной 1945 года полк Кутепова в составе 172 й ордена Красного Знамени, ордена Суворова, ордена Богдана Хмельницкого Павлоградской стрелковой дивизии брал Берлин.

В начале войны награждали редко, но 9 августа 1941 года командир 388 го стрелкового полка 172 й стрелковой дивизии полковник С.Ф. Кутепов, еще живой для наградного отдела, Указом Президиума Верховного Совета СССР был удостоен ордена Красного Знамени.

Пожалуй, это одна из редких наград той поры, тем более что о городе, за который погиб полковник Кутепов, вспомнили только в 1980 году. Почти через четыре десятка лет Могилев Президиумом Верховного Совета СССР был награжден орденом Отечественной войны I степени.
Может, именно из-за короткой памяти власть имущих и нет на карте мира Великой Державы – СССР…

3. Могилев. Июль 1941 года. Лейтенант Титоренко…

Июль 1941 го выдался на редкость жарким. Почти каждый день, ближе к полудню, налетали короткие быстрые ливни, а потом несколько минут земля исходила паром, жадно поглощая влагу, но уже через полчаса каменела, покрываясь морщинами трещин. А Днепр монотонно гнал между обугленными солнцем и взрывчаткой берегами свои мутные воды, обильно сдобренные кровью солдат воюющих армий, унося вниз по течению густые чесночные запахи тротила и сладковатые запахи разлагающейся плоти.

К середине лета солнце насквозь прокалило древние каменные стены Могилева, возносившиеся над правым высоким берегом Днепра. В то раннее утро еще вчера тихий и по-довоенному спокойный город горел, и гарь многочисленных пожаров густо стелилась по его улицам, переулкам, по центральному Первомайскому проспекту, а обезглавленная каланча, казалось, отделилась от земли и плыла в дыму вдоль зданий теплоэлектроцентрали, почты к разбитым вагонам железнодорожного узла.

Лейтенант Титоренко, припадая на раненую ногу, быстрым шагом шел в сторону Днепровского моста, где его ждала, как он мысленно ее окрестил, «инвалидная команда». Он недоумевал, зачем ему поручено вести по левобережным лесам всего несколько подвод с ранеными, причем на Чаусы, тогда как в это время в сторону Дорогобужа шла эвакуация всего Могилевского госпиталя.

Еще в расположении батальона капитана Гаврюшина, занимавшего участок обороны километрах в пяти северо-западнее Могилева рядом с обширным ржаным полем, он попытался выяснить этот вопрос у начальника штаба полка капитана Плотникова, который, как оказалось, не случайно появился на КП батальона, но начштаба был угрюм и немногословен. Он терпеливо выслушал лейтенанта, а потом вручил ему толстый засургученный пакет, приказав хранить его до особого случая, и добавил, что свою задачу лейтенант узнает позже, приняв командование над группой выздоравливающих.

Лейтенант Титоренко был окончательно сбит с толку, но обсуждать приказания командиров не имел права, хотя ему, может, и стало бы легче, знай он, что Плотников и сам только смутно догадывался о содержании бумаг, переданных им молоденькому командиру разведчиков…

Над переправой, снижаясь, тянул на одном моторе тяжелый бомбардировщик – темно-зеленый краснозвездный ТБ-3. Рядом с ним, в охранении, вертелся волчком И-16, прозванный за характерный изгиб крыла «ласточкой»; а за лес, отбомбившись, уходили немецкие пикировщики, подвывая моторами и сверкая в солнечных лучах фюзеляжами, похожими на длинные стрекозиные тела. Было редкое и короткое затишье. У самой кромки берега, усыпанной гильзами самолетных пулеметов, на относительно спокойном отрезке береговой линии, чуть левее запруженного армейскими подразделениями и беженцами моста, вдоль желтой изломанной линии траншейного бруствера стояли несколько пароконок. Из них только две были санитарными крытыми повозками – фургонами. На остальных подводах в самых живописных позах располагались бойцы, большей частью в обмундировании с застарелыми следами крови, грязные от въевшейся пыли бинты свидетельствовали о различных ранениях.

Ничего необычного в этой прифронтовой картинке не было, но Саша Титоренко не зря слыл классным разведчиком. Он сразу отметил, что часть его инвалидной команды, или, как оговорился начштаба полка, «команды выздоравливающих», хотя и была одета в армейскую форму не первой свежести, однако имела обмундирование, в основном еще ни разу не стиранное. Не заметил лейтенант и солдатских ботинок с неудобными обмотками. На многих были не новые, но добротные сапоги и, пожалуй, самым странным было наличие автоматического оружия.

В связи с острой нехваткой в действующих подразделениях не только автоматов, но и обыкновенных мосинских трехлинеек, по армии было отдано строжайшее распоряжение: изымать у ездовых и всяких других обозников любые виды вооружения – в обозах разрешалось иметь одну винтовку на пять подвод. Вместе с тем из одного санитарного фургона торчал ствол немецкого пулемета МГ-34, а на открытых повозках среди нехитрого солдатского скарба и под тряпьем, в сене угадывались два автомата: отечественный ППД и германский МП.

Лейтенанта, видимо, не только с нетерпением ждали, но и знали в лицо. Как только он, прихрамывая, подошел к санитарному обозу, ему навстречу из крытой повозки выскочил крепкий широкоплечий красноармеец с тремя треугольниками на петлицах и сержантской полевой сумкой на узком ремешке через плечо.

По особому армейскому шику, с каким сержант отдал честь, кинув к пилотке сначала кулак, а потом, уже у виска, развернув его в ладонь, Титоренко понял, что имеет дело с кадровым военнослужащим:

– Старший по команде сержант Васин.

Титоренко тоже козырнул. Сержант открыл кирзовый клапан своей сумки, выхватил конверт из грубой оберточной бумаги и протянул его лейтенанту:

– Приказано передать.

Титоренко взял конверт и небрежно извлек из кармана галифе складной трофейный нож. Тихо, по-змеиному, пискнуло узкое выкидное лезвие, и лейтенант одним точным движением вспорол бумагу:

– Кто приказал?

– Начальник особого отдела, – сказал сержант и с восхищением посмотрел на зеркально сверкнувшее лезвие ножа. – По прочтении приказано сжечь, – добавил он.

Вскрыв конверт и на ходу вынимая его содержимое, лейтенант подошел к одной из повозок, присел на краешек и углубился в чтение.

Васин подошел следом и с нетерпением ждал приказаний, переминаясь с ноги на ногу.

Титоренко дважды перечитал весьма объемный текст, потом достал из кармана зажигалку и поджег сначала конверт, а после остальные бумаги. Задумчиво покачав головой, он уже осмысленным, понимающим взглядом окинул повозки и стоящих рядом с ними бойцов. Когда бумаги превратились в пепел, он растоптал его и повернулся к сержанту:

– Ну, сержант, двинули. Как я понял, объяснять тебе ничего не надо. Объяснимся за Днепром.

Васин несколько секунд всматривался в лицо лейтенанта, словно убеждаясь в том, что командир полностью уяснил свою задачу, и сорвался с места, как застоявшаяся лошадь.

4. 30 километров восточнее Борисова. Июль 1941 года. Генерал Гудериан…

Командующий 2 й танковой группой генерал-полковник Гейнц Гудериан, отогнав свой командирский танк на полянку рядом с проселочной дорогой, пропускал мимо колонну 18 й танковой дивизии 47 го танкового корпуса. Командиру дивизии генералу Нерингу он только что поставил задачу овладеть районом Коханова западнее Орши и, учитывая крайнюю усталость ведущих непрерывные бои войск, передал ему в оперативное подчинение боевую группу генерала Штрейха, образованную из истребителей танков и разведчиков. Гудериан уехал из штаба дивизии с тяжелым сердцем: корпус находился в трудном положении и нуждался в поддержке, а ведь именно 17 ю и 18 ю дивизии корпуса после разгрома противника у Сенно хотел он повернуть на юго-восток к Днепру. Гудериан стоял в башне танка, опираясь руками о теплую сталь створок командирского люка, и задумчиво разглядывал проходившую технику.

Танки сорок первого года! Грозные боевые машины, выкрашенные в черный цвет, с кричащими белыми крестами на башнях, с огромными, как на афишах, номерами. В дополнение к этому на всех танках 2 й танковой группы ярко выделялась белая литера «G» – первая буква фамилии генерал-полковника Гудериана.

Всматриваясь в проходившую колонну, ощущая невольную гордость за грохочущие в едкой пыли стальные громадины, Гудериан не знал и даже не подозревал, что совсем скоро эти же танки, да и не только эти, а все другие, и Т-II, и Т-III, и Т-IV, и взятые в боях чехословацкие машины заводов «Шкода», и французские «Шнейдер-Крезо», «Рено», и даже захваченные в Польше танкетки английских заводов «Карден-Лойд» – все без исключения будут с немецкой тщательностью камуфлироваться то под цвета жаркого русского лета, то под цвет бесконечных русских зимних полей.

Пропустив колонну, Гудериан подождал, пока улеглась поднятая танковыми гусеницами пыль, и приказал следовать к месту дислокации группы боевого охранения полковника Узингера, где разведывательный батальон 29 й мотодивизии установил связь со штабом дивизии СС «Рейх», сосредоточивающейся на участке предмостного укрепления русских. Гудериан, при всей своей маниакальной приверженности к танкам, считая их главным инструментом современной войны, знал, что основная ударная сила немецкой танковой дивизии – мотопехота. Вместе с тем, по данным воздушной разведки, русские накапливают свежие силы в треугольнике Смоленск – Орша – Могилев и ждать выхода на исходные позиции к Днепру отставшей пехоты было опасно: это грозит потерей времени, а время на сей раз было на стороне противника. Риск имелся в любом случае: форсировать Днепр только танковыми подразделениями при опасном отсутствии пехоты или стоять на исходных рубежах в ее ожидании, давая время противнику перегруппироваться и подготовиться к обороне.

Между тем кампания на Востоке – это не фланговый бросок фельдмаршала Бока через Бельгию во Францию, и даже не бои в Польше. Русские обороняются не с отчаянием обреченных, а с фанатичным упорством солдат, уверенных в своей конечной победе. Окруженная под Белостоком группировка противника дерется с таким ожесточением и с такой яростью контратакует, прорываясь на восток, что командование 4 й армии решило не ослаблять войска, осуществляющие окружение. В связи с этим Гудериану пришлось смириться с тем, что фельдмаршал фон Клюге отменил его приказ о выступлении 17 й танковой дивизии к Борисову.

Тепла в отношения Гудериана с фельдмаршалом это не прибавило. Получилась некрасивая картина. Гудериан как командующий 2 й танковой группой отдал приказ сдерживать Белостокскую группировку противника минимальными силами, бросив основную массу войск на преследование русских, отступавших через Березину и Днепр, а фельдмаршал фон Клюге приказал всем участвующим в окружении частям закрепиться на своих позициях вокруг Белостока и ждать дальнейших распоряжений командования 4 й армии.

Все это означало одно: пехотные дивизии основательно завязнут в длительных боях, а если и подойдут к ожидаемым срокам, то будут обескровлены и значительно потеряют свою пробивную силу.

Гудериан поморщился, припомнив, с каким едва прикрытым раздражением разговаривает с ним в последнее время командующий 4 й полевой армией фон Клюге. Конечно, личное покровительство самого фюрера раздражало не только Клюге – его не могут терпеть и командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Бок, и начальник генерального штаба генерал-полковник Гальдер. Все они готовы подставить ему подножку в случае неудачи…

Гудериан опустился в башню – радисты его танка принимали срочную радиограмму. Он подключился к передатчику и выслушал сообщение из штаба командующего авиацией.

Авиаразведка доносила, что крупные силы русских у Жлобина переправились через Днепр и атакуют правый фланг 24 го танкового корпуса.

Гудериан приказал связаться со штабом корпуса. Через несколько минут от имени начальника штаба поступило подтверждение данных авиаразведки и сообщение о вступлении в бой с прорвавшимися русскими 10 й мотодивизии. Кроме того, в радиограмме сообщалось, что в районе Орши был запеленгован новый штаб армии противника. Из расшифрованного радиообмена этого штаба с обороняющимися частями русских стало известно о движении в направлении Гомеля из района Орла и Брянска эшелонов с живой силой и техникой. Все эти разрозненные события в совокупности можно было расценивать однозначно: на Днепре готовится оборонительный рубеж. Это заставляло торопиться с принятием решения.

5. Несвиж. Замок князя Радзивилла. Командный пункт 2 й танковой группы. Фельдмаршал фон Клюге…

Командующий 4 й полевой армией фельдмаршал фон Клюге считал Гудериана самовлюбленным баловнем судьбы. Этого мастера танковых клиньев мало беспокоили потери. Даже сейчас, когда у него было выбито до пятидесяти процентов танков, упреки по этому поводу он воспринимал как личную обиду и неоднократно, заявлял, что все это оправдано достигнутыми успехами. Фон Клюге только что получил от командующего группой армий «Центр» фельдмаршала Бока нагоняй, когда доложил, что в 4 й армии имеются дивизии с потерями личного состава до шестидесяти процентов.

Бок отказался верить этим цифрам, считая их преувеличенными, а когда разговор зашел о потерях во 2 й танковой группе Гудериана, наступавшей на правом фланге полевых армий, Клюге выслушал в свой адрес немало язвительных замечаний. Вместе с тем сам фон Бок – типичный пруссак старой закалки, – недолюбливал заносчивого командующего 2 й танковой группой, но ему приходилось считаться с этим самолюбивым и упрямым человеком: Гудериан пользовался особым доверием фюрера и поэтому мог настоять на своем. Случалось, непреклонный в своих убеждениях Гудериан поступал вопреки приказам командования группы армий. Вероятно, именно поэтому фон Бок приказал Клюге лично встретиться с Гудерианом, чтобы на месте выяснить обстановку и решить вопрос о возможности форсирования Днепра. Фельдмаршал, как обычно, осторожничал. Не имея яркого дарования, он делал свою карьеру с фанатичной целеустремленностью, но без излишнего риска. Он изначально не поддерживал идею вторжения в Россию и крайне пессимистически относился к плану «Барбаросса», но судьба сыграла с ним злую шутку: именно ему в этом плане были намечены самые важные цели – захват Минска и Смоленска. Дальнейший ход Восточной кампании детально не прорабатывался, но предполагалось, что от Смоленска группа армий «Центр» должна одновременно нанести удары по Москве и совместно с группой армий «Север» фельдмаршала Риттера фон Лееба – по Ленинграду. Правда, пока его армии, расчищая путь двумя танковыми группами генералов Гота и Гудериана, продвигались к этой цели весьма успешно. Гудериан уже вышел к Днепру у Могилева и Орши, а Гот так же быстро достиг Западной Двины у Витебска и Полоцка.

Из ставки командующего Клюге вылетел ранним утром на попутном самолете эскадрильи «Курьерштафель». Его самолет приземлился в Несвиже, и в расположение командного пункта 2 й танковой группы фон Клюге был доставлен начальником штаба группы полковником, бароном фон Либенштейном на командирском танке Гудериана. Это был танк штучного производства «Рейн-металл» с уникальной пушкой, стреляющей термитными снарядами.

Пока грозная боевая машина на высокой скорости, не выбирая дороги, ломая заборы и мелкие деревья, двигалась к месту назначения, Клюге с неудовольствием размышлял о превратностях судьбы, ставящей некоторых в исключительно благоприятные условия, причем незаслуженно, нередко за счет тех, кто, не спекулируя на своих заслугах, честно несет на своих плечах тяжкий груз солдата великой армии. Гудериан как раз был из числа таких счастливчиков. Мало кто знал, что совсем не Гудериан был автором стратегии применения танковых групп на главных направлениях наступления общевойсковых армий. Гудериана в лучшем случае можно назвать прилежным учеником выдающегося русского военного теоретика Триандафилова.

Теорию такой войны разрабатывал именно Триандафилов, и именно эту теорию изучал в 1926 году в российском городе Казани никому не известный капитан Гейнц Гудериан, в то время курсант секретной танковой школы под кодовым названием «Кама». После окончания Казанской секретной школы в 1927 году Гудериан был произведен в майоры, а разработанный Триандафиловым документ «Система авто-, тракто-, танко– и броневооружения РККА» стал его настольной книгой, если можно назвать так книгу, которую Гудериан никогда не держал на столе и, мало того, никому не показывал.

Вспоминая все это, фельдмаршал даже поежился, представляя, чем могла бы закончиться война на Востоке, не имей русская армия такого самовлюбленного, сродни Гудериану, военачальника, как маршал Тухачевский. Все-таки рановато расстрелял Сталин этого мастера подавления крестьянских и матросских мятежей. С 1927 года Тухачевский был начальником штаба РККА, потом замнаркома. Благодаря ему русские до 1932 года, имея передовую теорию Триандафилова, располагали только одним танковым полком, да и тот был укомплектован трофейными машинами. Русские упустили время. Правда, они наверстывают упущенное. Новый русский танк Т-34, не уступая в скорости, по всем показателям превосходит немецкий Т-IV.

Высокая скорость немецких танков достигнута за счет слабой брони. Это машины для массированного применения и обязательно в сочетании с мотопехотой. Единоборства с новым русским танком они не выдерживают. Именно с этим не хочет считаться Гудериан и упорно противится желанию командования привязать мобильные войска к пехоте. Правда, под командованием Клюге подразумевал лишь самого себя – фон Бок тоже был сторонником глубоких танковых рейдов; вероятно, это закономерно вытекало из особенностей характера командующего группой армий. Фон Бок был не только язвительным, но и очень подвижным человеком. Несмотря на изнурительную болезнь желудка, высокий и стройный, он выглядел моложе своих лет, никто не давал ему больше сорока.

Командный пункт танковой группы Гудериана с 28 июня располагался в Несвиже, в одном из двенадцати больших залов величественного замка – бывшей резиденции магнатов Радзивиллов. В 1912 году этот замок, построенный в 1580 е годы итальянским архитектором Джованни Бернардони, по приглашению его владельца, посетил кайзер Вильгельм II, и на третьем этаже замка в простой рамке все еще висела на стене фотография кайзера.

Поднимаясь в кабинет командующего танковой группой, Клюге остановился и с полминуты рассматривал ее. Это был снимок какой-то охоты: Вильгельм II в охотничьем костюме, с ружьем, в окружении охотников, лица которых почти стерло время. То, что кайзер был с ружьем, почему-то понравилось фельдмаршалу, и он, одобрительно кивая, вопросительно посмотрел на сопровождающих его Гудериана и Либенштейна:

– Генерал, кто до вас располагался в этом замке?

Гудериан тоже подошел к старому снимку.

– Здесь находился штаб крупного соединения русских, господин фельдмаршал.

Клюге недоуменно пожал плечами:

– Весьма странно. Они не тронули фотографию?

Гудериан утвердительно кивнул. Фельдмаршалу это явно не понравилось, он сердито взглянул на генерала, но ничего не сказал.

Генерал Гудериан неспроста приказал своему начальнику штаба доставить фельдмаршала в старинный замок, хотя свой командный пункт он уже почти полностью передислоцировал в Борисов и даже готовился к переводу его в Толочин. Он знал слабость фон Клюге к глубокой старине и надеялся расположить фельдмаршала к сговорчивости. Между тем один из владельцев замка, князь Янош Радзивилл, вместе с приятельницей Гитлера киноактрисой Ольгой Чеховой, еще с 1930 х годов успешно сотрудничал с советской разведкой. А вот этого Гудериан не знал…

По пустым гулким коридорам Гудериан провел Клюге в свой кабинет, усадил его в кресло у огромного резного стола и вызвал старшего офицера штаба подполковника Байерлейна с оперативной картой. Байерлейн заодно прихватил и карту начальника разведотдела штаба, на которую были нанесены последние разведданные о противнике. Пока начальник штаба докладывал обстановку, фон Клюге, не обращая внимания на расстеленные на столе карты, молча сидел в кресле, уставившись в открытое настежь окно. В узком проеме другого окна стоял Гудериан и нервно приглаживал короткие седеющие волосы на длинной, с бугристым затылком, голове. Высокая сутуловатая фигура командующего танковой группой вызывала у Клюге раздражение, и фельдмаршал старался не смотреть в его сторону. Он меланхолично изучал хорошо различимый в узком оконном проеме мост на дороге к замку. Проезжая по этому мосту, он обратил внимание на стоящие неподалеку два сгоревших русских танка Т-26. Ему рассказали, что в ночь на 27 июня командующий 18 й танковой дивизией генерал Неринг ехал на открытом бронетранспортере к замку и притащил эти танки у себя на хвосте. Только хладнокровие экипажа немецкого Т-III, охранявшего мост, спасло генерала. Немецкий танк в считанные секунды сделал три выстрела из своей 50 миллиметровой пушки и поджег русских.

– Сколько у вас боеспособных машин? – вспомнив почерневшие от копоти русские Т-26 и перебив докладчика, поинтересовался Клюге.

Либенштейн вздохнул и посмотрел на Гудериана, тот подошел к столу и доложил. Клюге помолчал, как бы собираясь с мыслями, и вдруг резко, всем телом повернулся к Гудериану:

– Вас не беспокоят ваши потери, генерал? – Клюге намеренно выделил слово «ваши». – Вы считаете, что ресурсы Германии беспредельны? – Клюге вскочил, лицо его выражало крайнее негодование. Они, столкнувшись взглядами, несколько секунд стояли друг против друга, потом фельдмаршал тяжело опустился в кресло и потухшим голосом продолжил:

– Ваши потери в танках велики, генерал. Вам необходимо приостановить наступление, подождать отставшую пехоту и пополнить танковую группу новыми машинами. Вы совсем не учитываете, что танковые войска мало подходят для операции на болотистой местности, прилегающей к Днепру.

Фон Клюге встал и, показывая всем видом, что разговор окончен, надел фуражку. Уже намереваясь покинуть кабинет, он назидательно добавил:

– Для окружения и уничтожения больших соединений противника требуются крупные танковые силы, чего у вас сейчас нет. Даже при благоприятных условиях такое окружение редко заканчивается удачно, русские ускользают из котлов и уходят на восток. Хочу вам напомнить: это не моя прихоть, это мнение фюрера. Он настаивает на окружении небольших групп противника и считает такую тактику наиболее правильной, так что ждите пехоту, генерал.

– Этого делать нельзя, господин фельдмаршал! – Гудериан был в ярости. – Русские подтягивают к Днепру свои новые машины. Короткоствольные пушки наших танков совершенно неэффективны против русского Т-34!

Он преградил дорогу фельдмаршалу, делающему попытку обойти его, и зашипел прямо ему в лицо:

– Бронебойный снаряд русского танка вспарывает броню нашего Т-IV, как консервный нож!

Сморщившись и отворачивая лицо от брызжущего слюной Гудериана, фон Клюге снял фуражку и брезгливой гримасой уселся в кресло.

– Вы устали, генерал. Вам необходим отдых.

В кабинете возникла тяжелая пауза. Начальник штаба, стоя у расстеленной карты, вытянулся в струнку, не смея поднять взгляд на спорящих. Клюге посмотрел на него, тяжело вздохнул и придвинулся к столу:

– Я рад, генерал, что вы наконец осознаете опасность столь малыми силами пытаться продолжать наступление, но почему же при всем этом вы не желаете ждать пехоту? Вспомните Роммеля. Его танки летом сорокового года на подходе к Аррасу тоже оторвались от пехоты и оказались без ее поддержки! Помните этот критический момент?

Гудериан с досадой хлопнул ладонью по столу:

– Господин фельдмаршал, я не Роммель, и я не во Франции, здесь Россия, и здесь нельзя медлить.

Случайно упомянув в разговоре генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля, фон Клюге не мог знать, что какая-то мистическая сила в не столь отдаленном будущем тесно переплетет их судьбы. Восторженно относившийся к Гитлеру командир батальона его армейской охраны полковник Роммель в августе 1939 года был произведен в генерал-майоры. В феврале 1940 года он принял командование 7 й танковой дивизией и блистательно начал карьеру полководца в составе 4 й армии Гюнтера Ганца фон Клюге, в то время тоже очарованного новоиспеченным фюрером. В период французской кампании Роммеля прозвали «рыцарем апокалипсиса», а его дивизию – дивизией-призраком за то, что соединение Роммеля имело обыкновение появляться на поле боя быстро, неожиданно, а главное – удачно. Гитлер высоко оценивал роль Клюге и Роммеля в боевых действиях на территории Франции. Он счел нужным посетить армию Клюге и лично поздравить командующего и командира 7 й танковой дивизии.

Через четыре года 12 июля фельдмаршалы Клюге и Роммель встретятся в штаб-квартире Роммеля в Ля Роше-Гионе – во Франции, там, где они начинали войну. Роммель снова будет подчиненным фон Клюге, и они опять будут единодушны в своей оценке дальнейших перспектив боевых действий, но диаметрально противоположной той, которую давали в первую французскую кампанию. Они сойдутся на том, что вторая французская, а вернее, Нормандская кампания, проиграна, как проиграна и вся война, что Гитлера необходимо ликвидировать и начать переговоры с противником о капитуляции.

15 августа 1944 года Клюге сделает попытку перейти передовую и войти в контакт с командующим 3 й Американской армией генералом Паттоном, но неудачно. Заподозренный Гитлером в измене, он будет немедленно отправлен в отставку и, возвращаясь в Германию, покончит жизнь самоубийством.

Роммель только на два месяца переживет своего командира. Гитлеру станет известно об участии Роммеля в заговоре, но к этому времени фельдмаршал будет слишком популярным в войсках, чтобы его публично казнить как изменника. На виллу выздоравливающего после ранений Роммеля 14 октября приедут два генерала и предложат ему выбор: самоубийство или суд по обвинению в измене. Фельдмаршал выберет первое. В отличие от Клюге, Роммелю устроят пышные похороны за государственный счет. Но все это еще в будущем, победоносный вермахт еще не знает серьезных поражений, и пока только непосредственные участники кровопролитных боев с удивлением и разочарованием отмечают, что неоднократно разгромленные русские не перестают оставаться серьезной военной силой и сопротивление вторжению стремительно растет. Уже после войны бывший начальник штаба 4 й армии генерал Гюнтер Блюментрит, вспоминая эти дни, скажет: «Воспоминание о Великой армии Наполеона, так же безрассудно вторгшейся в Россию, преследовало нас, как привидение. Книга мемуаров наполеоновского генерала Коленкура, всегда лежащая на столе фельдмаршала фон Клюге, стала его библией. Все больше становилось совпадений с событиями 1812 года».
Блюментрит мог и не знать, что уже в начале войны с Россией, анализируя печальный опыт Наполеона, не только подавляющее большинство военной элиты Третьего рейха испытывало тревогу, если не страх, но и сам Гитлер. В феврале 1945 года он признался партайгеноссе Мартину Борману, что перед вторжением в Советскую Россию «внимательно изучил опыт Наполеона», правда, его настольной книгой стали не мемуары Коленкура, а более серьезный труд генерал-майора Карла Филиппа Готлиба фон Клаузевица «Моя война», где дан анализ кампании 1812 года. Тем не менее, изучая опыт Наполеона и другого знатока «русского вопроса» – «железного канцлера» Отто фон Бисмарка, Гитлер все-таки не был уверен в правильной оценке русского потенциала. Накануне вторжения в Россию в разговоре с имперским министром иностранных дел Иоахимом фон Риббентропом Гитлер обмолвился: «Мы не знаем, какая сила действительно стоит за теми дверями, которые мы собираемся распахнуть на Востоке»…
Почти час Гудериан убеждал командующего 4 й армией в необходимости незамедлительного форсирования Днепра. Фон Клюге, в свою очередь, требовал немедленного прекращения этой операции, пока не подойдет пехота.

– Вы добровольно отказываетесь от победы! – кричал Гудериан, но Умница Ганс [1] , как прозвали фельдмаршала штабисты, был неумолим.

Ближе к полудню Гудериан в отчаянии решился на откровенную ложь и заявил, что приготовления к форсированию Днепра зашли слишком далеко и что ко времени их горячего спора 24 й и 46 й танковые корпуса в основном уже сосредоточены на исходных положениях для наступления. Это решило спор. Клюге внял доводам Гудериана. Остановить танки на берегу Днепра – значит, подвергнуть их риску уничтожения авиацией противника. Как ни призрачна такая возможность, но с ней надо было считаться.

Уже после войны в своих «Воспоминаниях солдата» Гейнц Гудериан не по-солдатски слукавил и осторожно обошел факт прямого обмана своего непосредственного начальника, и только другой участник войны – Пауль Карелл в своей книге «Барбаросса: от Бреста до Москвы» уличит его в этом.

Фельдмаршал весьма неохотно согласился с планом командующего танковой группой и, еще не остыв от разговора на повышенных тонах, заявил: «Ваши операции всегда висят на волоске».

Вместе с тем фон Клюге не имел желания делить с Гудерианом ответственность за возможный неуспех затеянной последним крупномасштабной авантюры. Он приказал сделать копию оперативной карты с приложением необходимых документов по предстоящей операции и приготовить их для отправки в штаб командующего группой армий «Центр» фельдмаршала Федора фон Бока. Раздосадованного этим Гудериана он попросил заняться текущими делами, в частности, выехать на командный пункт генерала Лемельзена, командира 47 го танкового корпуса, для согласования действий в предстоящей операции.

Через полчаса фельдмаршалу накрыли стол прямо в кабинете Гудериана. За обедом, пытаясь отвлечься от тревожных мыслей, он перебирал в памяти подробности посещения его штаба японским послом в Берлине генералом Осимой. Генерал просил показать ему участок Днепра, где остались опоры мостов, построенных французскими саперами армии Наполеона еще зимой 1812 года. Клюге подумал, что в этой связи Осима должен был бы поинтересоваться и остатками двух других мостов на другой российской реке. Когда 25 ноября 1812 года войска русского адмирала Чичагова подогнали изголодавшуюся «великую армию» у деревни Слюдянка к полузамерзшей Березине, французские саперы ценой почти поголовной гибели от холода в ледяной воде навели два 50 метровых моста и дали императору возможность избежать русского плена, переправив его на другой берег. Клюге подумал, что история Европы могла быть совершенно иной, не прояви простые саперы самоубийственной верности своему императору, а Ней и Удино – стойкости, отбиваясь от наседающих русских, пока Наполеон с криком: «Вот что случается, когда совершаешь одну ошибку за другой!» – переправлялся через Березину. Утром 26 ноября мосты, спасшие императора, рухнули под ударами ядер русской артиллерии и под тяжестью многотысячных толп французов, похоронив под обломками не менее 30 000 солдат. Как большинство великих людей, сам император не был так самоотвержен, как его солдаты, и, бросив армию умирать в России, уже 5 декабря появился в Париже…
Под нажимом Берлинского начальства просьбу Осимы полюбоваться остатками французских мостов удовлетворили, что едва не стоило ему жизни: генерал попал под сильный артналет русских и едва унес ноги. Вернувшись, Осима ходил по штабу надутый, как индюк, и демонстрировал всем желающим свою самурайскую саблю.
Пока Клюге обедал, на поляну рядом с замком приземлился вызванный из ставки армий «Центр» самолет связи Физелер Фи-156 «Шторьх».

6. Июль 1941 года. Шоссе Шклов – Белыничи…

В прибрежных лесах по берегам Днепра растворились не только мелкие армейские части, но и целые армейские корпуса. Немецкая авиация шныряла над дорогами, пытаясь обнаружить следы войсковых подразделений, однако почти безуспешно. Внизу тщательно соблюдались правила маскировки. Неосторожно снижающиеся немецкие истребители, как ни мала была вероятность быть сбитыми, все-таки не все оставались безнаказанными. Зеленый ковер леса то неожиданно взрывался пулеметным огнем, то жалил одиночными выстрелами как с правого, так и с левого берега Днепра.

Немецкий «Шторьх» шел над лесом, едва не касаясь колесами верхушек деревьев. В своем классе это был один из наиболее удачных самолетов Германии, вполне сравнимый с русскими У-2 или Р-5, однако боевым самолетом этот трехместный моноплан не был, и снижаться над забитым войсками противника лесом хрупкой машине явно не следовало. Летчик «Шторьха» успел заметить, как из глубины лесной проплешины потянулась к самолету светящаяся трасса русского ДП, но это было последнее, что он видел в своей жизни. Всего три пули ручного пулемета нашли цель: одна, дробя кости снизу вверх, насквозь пронзила тело летчика, по пути разорвав сердце, две другие перебили рулевую тягу и заглушили мотор.

«Шторьх» не упал в лес, как это случилось бы с более тяжелым самолетом. Почти без вмешательства оставшегося в живых и даже не раненого второго пилота он удачно спланировал на лесную опушку. Прокатившись метров двадцать по траве так же удачно подвернувшейся поляны, самолет, попав колесом в рытвину, круто развернулся и остановился. Посадка была весьма жесткой.

Обер-лейтенант Эрвин Буш, второй пилот «Шторьха», с трудом выбрался из кабины. Размазывая по разбитому лицу кровь, он освободился от парашюта, достал пистолет и, оглядываясь на двух бегущих к самолету красноармейцев, кинулся в чащу леса.

Согласно инструкции по работе с секретными документами он должен был немедленно уничтожить секретную почту и лишь потом принимать меры к собственному спасению. Но ему явно не хватало времени ни на первое, ни на второе – его догоняли. Не целясь, пытаясь отпугнуть, он дважды выстрелил в сторону преследователей и с удивлением отметил, что один из них упал. Второй в прыжке достал его и выбил из руки вальтер. Захватив сгибом локтя шею немца, он свалил его на землю. Обер-лейтенант, пытаясь ослабить захват, хрипел:

– Их верде мих зо ви зо нихт эргебен! [2] – Кровь заливала ему глаза, но он продолжал сопротивляться. – Шайскерль! Зо айнфах кригст ду мих нихт! [3]

В этот момент, тяжело дыша и прихрамывая, подбежал раненый красноармеец и прикладом автомата с ходу ударил немца по голове. Обер-лейтенант обмяк и без звука сунулся в траву.

Капитан Ракитин, вытряхивая на расстеленную у лесного шалаша плащ-палатку содержимое полевой сумки захваченного обер-лейтенанта, укоризненно покачал головой:

– Вы бы полегче, ребята! – он повернулся к стоявшим перед ним двум сержантам. – Разве можно арийца так по кумполу бить?! Неровен час, отлетит его душа к немецкому богу, а он нам живым нужен. Эх, Резунов, Резунов!

Тот, кого назвали Резуновым, смущенно произнес:

– Дак стрелял же, товарищ капитан. Ногу вон, гад, прострелил, – сержант осторожно прикоснулся к левой окровавленной штанине.

Между тем капитан, подняв с плащ-палатки толстый, с сургучными печатями, пакет, присвистнул:

– Вот это номер!

Лежащий рядом на траве немец зашевелился, приподнялся на локтях, сначала с недоумением посмотрел на русского командира и, увидев пакет в руках капитана, затрясся от неподдельного ужаса.

– О, майн готт! [4] – мучительно простонал он и рухнул на траву, забившись в истерических конвульсиях.

Резунов, отпрянув от немца, повернулся к стоящему рядом сержанту:

– Слышь, Васин, может, связать его?

– Зачем? – флегматично ответил тот. – Пусть подрыгается, – Васин усмехнулся. – Пусть. Ему еще не так дрыгаться придется.

Капитан Ракитин, не обращая внимания на происходящее, вскрыл пакет и стал торопливо просматривать его содержимое. По мере того, как он, беззвучно шевеля губами, с видимым трудом преодолевал немецкий текст на вынутой из пакета карте и нескольких приложенных к ней документах, движения его становились все суетливее, а в глазах появилось шальное выражение. Просмотрев бумаги, капитан сдвинул фуражку на затылок и восторженно посмотрел на сержантов, едва справляясь с волнением и потрясая перед ними пачкой вынутых из пакета бумаг.

– Знаете, что это?! – Сделав ударение на слове «что», он закрыл глаза и покрутил головой от одному ему понятного удовольствия.

Васин и Резунов, переводя взгляды с капитана на катающегося по траве в истерике немца, с опаской отодвинулись от них еще на пару шагов. Наконец, спохватившись, капитан заставил себя успокоиться. Он сунул бумаги в пакет и положил его в полевую сумку.

– Значит так, – капитан ткнул пальцем в сторону Резунова, – мухой к радистам! Тащи их обоих сюда, – и капитан указал на шалаш.

– Ты, – ткнул он пальцем в грудь подошедшего Васина, – галопом к самолету, да захвати с собой старшину… Он хороший технарь, в БАО [5] служил. Посмотришь, можно ли самолет запустить. Пусть старшина кого надо с собой возьмет. Только не тяните резину, времени в обрез, – Ракитин энергично, словно подгоняя, махнул рукой: – Давайте. Живо!

Через несколько минут вокруг лесного шалаша, второй день служившего местом ночлега командира и помещением штаба выходящей из окружения группы капитана Ракитина, обстановка заметно оживилась. Радист колдовал над аппаратурой, а сам капитан и собравшиеся вокруг него командиры взводов склонились над извлеченной из немецкого пакета оперативной картой. Сержант Резунов, пристроив поудобнее раненую ногу, сидел рядом на пеньке с карандашом и толстым блокнотом в коленкоровом переплете.

– Записывай, Резунов, – оторвался от карты капитан Ракитин. – Значит так, – он подошел к сержанту и начал медленно диктовать, сверяясь с документами, которые веером держал в руках: – Командный пункт танковой группы Гудериана – в Борисове. Первая кавалерийская дивизия обеспечивает фланги юго-восточнее Бобруйска. Третья танковая дивизия – в районе Жлобин – Рогачев – Новый Быхов фронтом на север. Четвертая танковая дивизия – Старый Быхов. Десятая мотодивизия – Старый Быхов в пункте предполагаемой переправы.

Ракитин присел рядом с сержантом на корточки и, заглядывая ему в блокнот, продолжал:

– Десятая танковая – южнее Шклова. Дивизия СС «Рейх» – у Павлова, несколько частей из состава этой дивизии южнее Могилева обеспечивают правый фланг корпуса. Пехотный полк «Великая Германия» – у Белыничи. Восемнадцатая танковая дивизия – южнее Толочина. Семнадцатая танковая дивизия – у Замостья. Двадцать девятая мотодивизия сосредоточивается юго-западнее Толочина для наступления на Копысь.

Ракитин вдруг умолк, и в его глазах, только что азартно горевших, появилась озабоченность. Ни к кому персонально не обращаясь, он задумчиво проговорил:

– Ну, пошлем мы в штаб армии радиосообщение, а где гарантия, что немцы его не перехватят и не расшифруют, – тоже ведь не дураки. Потом перегруппируются – и вся наша работа коту под хвост. – Ракитин плюнул с досады, встал и повернулся к подходившему к шалашу сержанту Васину: – Ну что, сержант?

– Все в порядке, товарищ капитан, – Васин широко улыбнулся, – самолет – как часы, можно сказать, к полету готов. Мы и полянку на всякий случай расчистили.

– Не надо поляну. Катите самолет к дороге, только аккуратно.

Ракитин оживился. Выслушав Васина, он подошел к радисту и спросил:

– Работает твоя шарманка, а, Богачев? Вечно у тебя проблемы. Как только связь нужна, так батареи у тебя садятся или еще что-нибудь приключается.

– Обижаете, товарищ командир, – сидящий на корточках перед рацией Богачев поднялся навстречу Ракитину, – моя, как вы сказали, шарманка при желании свяжется хоть с Генеральным штабом.

– Жуков мне, сержант, не нужен, пусть командует своим штабом, ты мне штаб 13 й армии дай!
Радист снова присел у рации. Он понимал, насколько сейчас важна связь.
Связаться со штабом армии так и не удалось. Когда радист скрепя сердце докладывал об этом Ракитину, то готов был провалиться сквозь землю, втайне сетуя на себя за хвастливость. Однако капитан воспринял это достаточно спокойно, он понимал, что надеяться на латанную-перелатанную рацию с полудохлыми батареями по меньшей мере наивно. Вместе с тем уходило время, и это сводило ценнейшую информацию к нулю.

– Богачев, – капитан, видимо, на что-то решился, – бросай свой ящик, пока нет нормальных батарей, и веди сюда пленного. Там он, под деревом, валяется. – Капитан согнал с пенька Резунова, сам уселся на его место и пристально посмотрел в глаза немцу, которого буквально за шиворот подтащил к Ракитину радист:

– Ир труппентейль? [6] – капитан мрачно изучал лицо пленного. – Ир труппентейль? – повторил вопрос Ракитин.

Немец молчал. Он уже окончательно пришел в себя и с вызовом смотрел на русского командира. Взгляды их встретились. Капитан уловил этот откровенно неприкрытый вызов. Он еще несколько секунд вглядывался в нахальные голубые глаза молодого обер-лейтенанта, потом укоризненно покачал головой и отвернулся. Подчеркнуто не обращая внимания и даже не взглянув в сторону немца, Ракитин коротко, справа снизу вверх достал кулаком его подбородок.

Летчик, подброшенный тяжелым ударом, не отлетел в сторону, а, мотнув головой и судорожно цепляясь за гимнастерку и наплечные ремни Ракитина, сполз капитану под ноги. Несколько красноармейцев, свидетелей этой сцены, стараясь не смотреть на командира, быстро разошлись по своим делам. Ракитин повернулся к взводным, но и они стояли с хмурыми лицами и отводили глаза.

– Ну некогда нам! Понимаете. Некогда! Время уходит! – тряся перед собой руками, прокричал в их сторону Ракитин.

Между тем Резунов, морщась от боли в ноге, наклонился к лежащему без чувств обер-лейтенанту и похлопал его по щекам – пленный даже не пошевелился.

– Вы бы полегче, товарищ капитан! – Резунов исподлобья, снизу вверх посмотрел на Ракитина, – Разве можно арийца так бить по кумполу? Неровен час, отлетит его душа к немецкому богу, а он нам живым нужен. Эх, товарищ капитан!

– Разговорчики, сержант! Прекратите паясничать! – прикрикнул Ракитин и снова повернулся к взводным: – Ты, Краюхин, – ткнул пальцем капитан в сторону светловолосого крепыша с лейтенантскими кубарями на петлицах, – ты допросишь этого арийца, – Ракитин кивнул головой в сторону не приходящего в сознание немца, – допросишь и объяснишь, что мы пробиваемся из окружения и пленных не берем – они для нас обуза. Если хочет сохранить свою поганую фашистскую душонку, то пусть на самолете перебросит нашего человека за линию фронта. И еще, – капитан обернулся на стон обер-лейтенанта и, кивнув в его сторону, добавил: – растолкуй ему, что за утрату документов, которые сейчас находятся у нас, его и свои не помилуют – расстреляют, причем расстреляют как предателя. Так что пусть героя из себя не корчит, выбор у него невелик, а вернее, выбора просто нет. Ты все понял, лейтенант?

– Так точно. Все понял, – Краюхин вытянулся в струнку. – Разрешите приступать, товарищ капитан?

Тяжелым взглядом посмотрев в глаза приподнявшемуся на локтях летчику и заметив, как после этих слов тот мертвенно побледнел, Ракитин мрачно усмехнулся:

– Приступайте, лейтенант.

Он плотнее надвинул на лоб потертую фуражку и уже на ходу негромко проговорил в сторону Краюхина:
– Сдается мне, лейтенант, что с этим свалившимся с неба обером вполне можно и на русском языке договориться.
Обер-лейтенант Эрвин Буш действительно неплохо знал русский язык. Этот язык, как язык вероятного противника, он стал изучать еще инструктором в планерном клубе союза летчиков гитлерюгенда, а ко времени вторжения в Россию знал его если не в совершенстве, то, во всяком случае, достаточно хорошо. Именно знание русского стало причиной его перевода из первого отряда 51 й истребительной эскадры в секретный отдел Курьерской эскадрильи главного командования люфтваффе. Он не был ограниченным солдафоном и умел делать выводы из конкретных событий. Когда по личному приказу Гитлера особая «Авиаэскадра подполковника Ровеля» провела аэрофотосъемку районов Западной России, ее специально оборудованные самолеты с высот во много тысяч метров выявили практически все русские аэродромы вплоть до полевых площадок. Русская авиация в первые часы войны внезапным ударом почти полностью была уничтожена. Но в воздушных боях до 19 июля 1941 года «уничтоженные» «красные люфтваффе» смогли вывести из строя 1284 немецких самолета. Сравнивая кульминацию воздушной битвы за Британию в октябре 1940 года с яростью воздушных боев июня-июля 1941 года на Восточном фронте, Эрвин Буш благодарил судьбу за то, что она дала ему шанс дожить до победы, в которой он, разумеется, не сомневался. Правда, накануне вторжения в Россию в тайниках души Эрвина Буша все-таки гнездилось сомнение в благополучном исходе схватки вермахта с русской армией. Он хорошо помнил солнечный день 18 июня 1941 года, когда его в числе других молодых летчиков пригласили на один из аэродромов рейха. Там собрались наиболее опытные немецкие летчики, были и шеф германских пилотов Геринг, и сам Гитлер. Предстояла встреча с русскими. По официальному приглашению 14 июня 1941 года четверо русских летчиков прибыли в Германию «обмениваться опытом». Эрвина поразила абсолютная раскованность и жизнерадостность гостей, их молодость и нескрываемая уверенность в превосходстве русской авиации над любой другой. Эта подчеркнутая уверенность не ускользнула от Гитлера, тем более что до начала войны против СССР оставалось всего четыре дня. Русским предложили взлететь на новейшем предсерийном германском истребителе «Хейнкель-100Д-0». Таких в люфтваффе было всего три экземпляра. Самый молодой из русских летчиков с трудно выговариваемой фамилией «Федорофф» поднял машину в воздух и на глазах шокированных зрителей продемонстрировал такой каскад фигур высшего пилотажа, причем даже замедленную «бочку», которую во всем мире исполняли считанные пилоты, что Гитлер лично наградил русского Железным крестом 1 й степени с дубовыми листьями. Вручая награду, Гитлер попросил дать оценку новому самолету. Принимая крест, «Федорофф» отрезал:

– С мотором наплачетесь.

Впоследствии Эрвину рассказали, что, когда русские предложили Герингу повторить замедленную «бочку», тот не стал кривить душой и признался, что подобного никто из немецких пилотов повторить не сможет. Геринг отнюдь не заблуждался относительно летного мастерства своих подопечных: сотни немецких летчиков проходили летную практику в России – в Липецкой военно-авиационной школе. Многие впоследствии знаменитые летчики ВВС Германии совершенствовали приемы высшего пилотажа именно в этом засекреченном учебном заведении, был среди них и Герман Геринг.

На прощальном банкете в честь русских асов обескураженный Гитлер лично от себя подарил молодому русскому четыре золотые монеты. Золотое содержание такой монеты номиналом в 10 000 марок равнялось в Германии стоимости нескольких «мерседесов».

История – вещь упрямая: из-за конструктивных недостатков двигателя ДБ-601, о чем Федоров лично уведомил Гитлера, истребитель Хе-100 в производство не пошел, и кроме трех предсерийных было изготовлено еще только двенадцать самолетов…

Что касается поразившего Эрвина русского летчика, то Герой Советского Союза, «сталинский сокол» Иван Федоров одержал за свою летную карьеру 134 победы, не учитывая самолеты, сбитые в небе Калининского фронта, когда он в середине 1942 года непродолжительное время командовал летчиками-штрафниками 3 й воздушной армии. Группа под его командованием сбила 400 самолетов противника. О ярости тех боев свидетельствует случай, когда Федоров один вступил в бой с 56 немецкими самолетами и сбил в этом бою шесть «юнкерсов». Судьба лишила его всенародной славы: награжденный орденами Ленина и Александра Невского, четырьмя орденами Красного Знамени, семью орденами Отечественной войны 1 й степени и одним 2 й степени, свою Звезду Героя он получил только в 1948 году за испытательный полет на Ла-176. Судьба вообще не баловала его: ни разу не сбитый в боях противником, он девятнадцать раз был сбит своими зенитчиками.

Но Федоров – это отдельная история, и если такая колоритная личность произвела впечатление на самого Гитлера, то уж, конечно, могла заронить зерна сомнения в неокрепшую душу Эрвина Буша.

Глупое стечение обстоятельств поставило обер-лейтенанта между двух огней. Он хорошо знал, что кроме расстрела за утрату секретной почты ему ничего ожидать не приходится. Неисполнение требований русских также означало смерть, причем смерть скорую и бесславную. Его труп просто останется гнить в каком-нибудь лесном болоте. Так уж случилось, что с одинаковой долей вероятности он мог получить как немецкую, так и русскую пулю. Впрочем, у командира этих недочеловеков на поясе висел германский пистолет П-08, парабеллум, так что в любом случае пуля будет немецкой.

Обер-лейтенант Эрвин Буш хотел жить, а не гнить в русской земле, значит, надо было чем-то поступиться. После скорой победы германского оружия свои вряд ли его расстреляют, но сейчас это обязательно сделают захватившие его русские.

Обер-лейтенант с трудом поднялся навстречу подошедшему офицеру с двумя красными кубиками на петлицах и с легким немецким акцентом сказал по-русски:

– Господин лейтенант, я готов отвечать на ваши вопросы…

К явному неудовольствию немца, лейтенант Краюхин совсем не удивился ни тому, что пленный вообще заговорил, ни тому, что заговорил он на русском языке. Он жестом подозвал к себе немца и, развернув перед ним его же, обер-лейтенанта, планшет, сказал:

– Надеюсь, вы не новичок и в картах разбираетесь, – не обращая внимания на то, как брезгливо поморщился немец при этих словах, Краюхин обвел кончиком красного карандаша небольшой участок в предместье Могилева и поднял глаза на немца: – Здесь колхозные поля. Рожь там или пшеница – не знаю, но место это ровное. Самолет посадить можно. Вы должны перебросить двух наших бойцов именно сюда, – Краюхин поставил на карту жирную красную точку и закончил: – дальше лететь нельзя – собьют.

Обер-лейтенант недобро усмехнулся и сказал:

– А вы не боитесь, что я могу полететь совсем в другую сторону, господин лейтенант, например, туда, куда я намеревался лететь до пленения?

– Не боюсь, – Краюхин ждал этого вопроса. – С вами полетят наши люди, они тоже хотят дожить до нашей победы, но в отличие от вас смерти не испугаются и при малейшем подозрении вас пристрелят. Так что, будьте уверены, этот номер у вас не пройдет.

Краюхин захлопнул планшет, протянул его пилоту и спросил:
– Вам все ясно? Если вопросов нет, пойдемте к шоссе. Туда перекатили самолет.
На коротком участке грунтовки Шклов – Белыничи, ответвляющейся на юго-запад от шоссе Пропойск – Могилев – Шклов, стоял немецкий «Фи-156», «Шторьх». Окрашенный в зеленый цвет, с широко расставленными стойками шасси самолет напоминал вывалившуюся из стаи громадную саранчу. Капитан Ракитин, с гримасой отвращения разглядывая огромные черно-белые кресты на фюзеляже и крыльях самолета, в сердцах заметил:

– Надо же так разрисовать аппарат! Никакой маскировки. – Капитан ладонью похлопал по грязно-зеленой обшивке. – Ну да ладно. Авось этот немецкий «аист» [7] долетит, куда нам, русским, надобно. Только не дай бог нашим на глаза попасться!
Через двадцать минут самолет коротко разбежался по дороге и взмыл в воздух. Обер-лейтенант Эрвин Буш решил не рисковать и взял курс в сторону Могилева. Удержаться от соблазна повернуть самолет в сторону, противоположную этому направлению, ему помогли сержанты Васин и Резунов, удобно расположившиеся на двух других сиденьях «Шторьха». Обер-лейтенант не сомневался, что его безжалостно пристрелят, если он даже не намеренно, а случайно изменит курс.

7. Июль 1941 года. 5 километров северо-западнее Могилева…

Передний край обороны 388 го полка 172 й стрелковой дивизии в районе батальона капитана Гаврюшина располагался вдоль лесной опушки. Тыл батальона и правый фланг упирались в низкорослый, но густой лес. Впереди по фронту расстилалось обширное ржаное поле, а еще дальше опять был лес, где тянулся передний край противника. Слева оборону батальона ограничивало железнодорожное полотно, за ним примерно в двухстах метрах была видна шоссейная дорога.

На командном пункте батальона царило необычное оживление. Здесь теснилось несколько ротных и взводных командиров, приглашенных комбатом. Только что уехали корреспонденты «Красной звезды», интересовавшиеся подробностями вчерашнего боя.

Полк в этом бою уничтожил тридцать девять немецких танков. Большую часть этих бронированных машин подбили и сожгли бойцы командира батальона Гаврюшина, а точнее, рота лейтенанта Хоршева. Рота этого двадцатитрехлетнего командира потеряла половину личного состава, но не отступила ни на шаг. Корреспонденты газеты добросовестно записали рассказы участников боя, сфотографировали командиров и подбитые танки и несколько минут назад уехали в штаб полка.

– Хоть бы фотографии прислали, – сказал, ни к кому не обращаясь, капитан Гаврюшин, снимая каску, которую его заставил надеть при съемке фотокорреспондент.

– Как же. Они пришлют! – отозвался на это Хоршев. – Они здесь только фотоаппаратами щелкают, а снимки печатают уже в Москве. А столица-то наша отсюда – далековато…

Хоршев сбил набок пилотку и, не прощаясь, вышел из блиндажа, а за ним и Гаврюшин. Прислонившись к стенке траншеи, он стал сворачивать самокрутку – папиросы давно кончились. Какой-то незнакомый звук привлек внимание комбата. Он выглянул из траншеи и увидел, что низко над ржаным полем кружится немецкий самолет, это был самолет связи или корректировщик. Мотор самолета работал с перебоями – наверное, был поврежден, а может, работал на остатках горючего. Гаврюшину показалось, что самолет пытается приземлиться, но ему мешает близлежащий лес и густо разбросанные по полю сожженные и подбитые немецкие танки. Швырнув под ноги уже свернутую самокрутку, капитан одним прыжком вымахнул из окопа:

– Не стрелять! – прикрикнул он. – Прекратить огонь! – закричал он еще громче, услышав несколько нестройных винтовочных выстрелов.

В самолет, видимо, попадали пули: он стал круто уходить вверх, но неожиданно его мотор заглох. Самолет вздрогнул и, покачивая крыльями, начал планировать в глубь обороны полка. В наступившей тишине было слышно, как свистит воздух в растяжках крыльев падающего самолета. Выстрелы прекратились.

Обер-лейтенант Эрвин Буш был убит первой же выпущенной в самолет пулей. «Шторьх» опять падал на лес. Из перебитого бензопровода хлестал бензин и темным шлейфом тянулся следом. Через несколько минут, ломая ветки деревьев и разбрасывая в разные стороны обломки крыльев и фюзеляжа, «Шторьх» рухнул в чащу низкорослых деревьев. На этот раз самолет приземлился менее удачно, хотя назвать самолетом то, что оказалось на земле, было уже нельзя. Сержанта Васина выбросило из «Шторьха», и он на несколько секунд потерял сознание. Можно сказать, ему повезло. Оборвав привязные ремни, он вылетел из кабины в заросли кустарника и отделался несколькими незначительными ушибами и царапинами. Резунову повезло значительно меньше. Когда Васин с трудом извлек его вместе с автоматом из обломков, тот еще не пришел в себя. Васин, насколько хватило сил, оттащил его и оружие от самолета – самолет горел. Васин успел выхватить из пламени летный планшет и полевую сумку с немецким пакетом и отбежать в сторону, пламя уже добралось до бензобака. Тело обер-лейтенанта Эрвина Буша осталось в бушующем бензиновом огне. Ему не было суждено гнить в русской земле.

Между тем к месту падения самолета сквозь густой кустарник, буквально проламывались оказавшиеся поблизости трое связистов. Бежавший первым еще шагах в пяти от Васина вскинул карабин.

– Ну-ка, сука, руки в гору!

Увидев, что Васин никак не реагирует, он прицелился в сержанта и, задыхаясь от бега, захрипел:

– Хенде хох, тварь! [8]

Подбежавшие красноармейцы тоже вскинули винтовки. В этот момент лежащий на траве Резунов зашевелился и с трудом встал на ноги. Пошатываясь от слабости, он увидел красноармейцев и разлепил в улыбке спекшиеся губы:

– Васин, кажись, наши. Че ты молчишь, Васин? – Резунов наконец заметил направленные в его сторону оружейные стволы и потянул за ремень лежащий рядом автомат.

– Васин, – прошептал Резунов, – Васин, кто это? – И, не дождавшись ответа, по-волчьи ощерился и закричал в полный голос:

– Немцы-ы-и!
Глаза Резунова, еще мутные от недавнего беспамятства, полыхнули огнем ненависти. Секунду назад еле держащийся на ногах, он вдруг весь сгруппировался и, перехватив автомат, привычным броском влево – как уходят от противника, стоящего в правой стойке, – скрылся за ближайшим деревом. Еще в броске он сумел тыркнуть короткой, неприцельной очередью в сторону опешивших связистов. Связисты в считанные доли секунды оказались в крайне невыгодном положении. Подбегая к месту падения самолета, никто из них не удосужился дослать в патронник винтовки патрон. Только Васин, стоявший столбом между противниками, сразу отметил, что курки затворов на винтовках связистов спущены, и наконец заявил о себе многоэтажным матом. Это был шедевр ненормативной лексики. Ни один немец ни при каких обстоятельствах не сможет так красочно подвести итог какому-нибудь знаменательному событию! Пока Васин, ни разу не повторившись в самых непотребных выражениях, объяснял связистам, что они из себя представляют как бойцы РККА, те понуро стояли, опустив головы, под прицелом ППД сержанта Резунова. Как бы то ни было – знакомство состоялось.
Через час с небольшим Резунов и Васин, в ожидании командира полка, сидели на командном пункте капитана Гаврюшина перед полковым особистом. Старший лейтенант, в ладно подогнанных ремнях, с полевой комсоставовской пряжкой, с командирским свистком в аккуратном кожаном футлярчике на левом ремне портупеи и при кобуре, вероятно, был из татар или казахов. В его узких, как щелки на плоском лице, черных глазах угадывалось плохо скрытое недоверие. Казалось, он не смотрел, а прицеливался. При этом под его смуглой кожей недобро ходили желваки. Но все, что рассказали ему по поводу столь необычного пересечения линии фронта сержанты, допрошенные каждый в отсутствие другого, совпадало даже в мелких деталях и, кроме того, факт направления через линию фронта делегатов связи подтверждался шифрованной радиограммой, только что полученной от капитана Ракитина. Группа Ракитина готовилась к прорыву из окружения в расположение 388 го полка 172 й стрелковой дивизии генерал-майора Романова и по рации держала связь со штабом полковника Кутепова.

Кутепов не заставил себя долго ждать. То, что доложил ему по телефону начальник особого отдела, было настолько важным, что полковник, чтобы не терять времени, сам добрался до КП батальона. Недаром в служебной аттестации Кутепова еще в 1936 году отмечалась: «В обстановке разбирается быстро и умело принимает решения».

Бегло просмотрев содержимое летного планшета и немецкого пакета, Кутепов был ошеломлен чрезвычайной важностью попавших в его руки документов. Сомнений в их подлинности не было – он достаточно хорошо знал немецкий язык и немцев: воевал с ними еще в чине подпоручика царской армии на Юго-Западном фронте, да и три года его работы начальником штаба полка тоже много значили. Удивляла только не присущая немцам небрежность, граничащая с нахальством. При обеспечении безопасности следования столь важной почты такую беспечность мог позволить себе только облеченный огромной властью человек, вряд ли в чине ниже генерала.

Как бы то ни было, но бумаги вместе с планшетом убитого немецкого летчика надо было срочно переправить в штаб 13 й армии – в Чаусы, причем переправить с надежными людьми и тайно. Немцы не должны даже догадываться об этом. Кутепов повернулся к особисту и сказал:

– Завтра рано утром за Днепр уходит санитарный обоз. Ведет его лейтенант Титоренко. Надо срочно связаться с ним и поставить задачу: с частью фургонов, а может, каким другим транспортом, с надежными бойцами под видом раненых пробиться в Чаусы. Людей сам подбери. Этих сержантов, – Кутепов кивнул в сторону Васина и Резунова, – включи в группу. Ребята, видать, опытные, да и все равно им известно содержимое пакета.

Кутепов встал, сунул немецкий пакет в обгорелый летный планшет и, поправляя портупею, закончил:

– Действуй быстро и скрытно. Группу вооружи соответственно. Все ясно?

– Так точно. Разрешите выполнять, товарищ полковник?

– Разрешаю. Как только сформируешь группу – немедленно доложишь лично.
Кутепов козырнул и вышел из блиндажа. Он спешил. Надо было еще до выхода группы Титоренко направить в штаб армии подлинные немецкие документы броневичком. На этом БА-20 в полк на должность заместителя по политчасти прибыл из штаба корпуса батальонный комиссар Зобнин. Броневик в пути был поврежден, но сейчас на ходу. Группе Титоренко Кутепов решил отвести роль дублирующей. У Титоренко будет копия немецкой карты.

8. Июль 1941 года. За Днепром…

Со стороны солнца, расстилая над землей тугой, давящий гул, подошли к переправе «юнкерсы». Они не стали перестраиваться в привычный круг. Их отягощенные бомбами тела неуклюже вытянулись в линию. Головной самолет, в боевом развороте подставив солнцу изломанные, как у чайки, крылья, стал падать на мост в отвесном пике. В выворачивающий душу вой самолетных сирен вплелась скороговорка счетверенной пулеметной установки. Навстречу пикировщикам из прибрежной лесопосадки и поредевшего прибрежного кустарника густо понеслись дымные пулеметные трассы. Торопливо закашляла 25 миллиметровая зенитная пушка, и через несколько секунд высоко над схваткой догоревшие трассеры включили самоликвидаторы ее осколочно-зажигательных гранат, обозначив в небе дымки снарядных разрывов.

Людские толпы, стекающиеся к реке, отхлынули к жидкому побитому леску, обнажая истоптанный песчаный склон. Только на мосту людская масса не в состоянии была остановиться и еще стремительнее потекла к противоположному берегу, оставляя за собой на короткое время пустое пространство. В этот внезапно возникший проход устремились упряжки лейтенанта Титоренко. Момент был выбран удачно, и санитарный обоз, прежде чем мост снова начал заполняться остатками соединений и частей разных родов войск, оказался уже на другом берегу. Ездовые, нахлестывая лошадей, загнали повозки под деревья, подальше от дороги, и остановились, пережидая бомбежку.

Между тем один Ю-87, уже освободившись от смертельного груза, не взмыл круто вверх, как остальные самолеты. Нанизываясь на сверкающие трассы пулеметов, он несколько мгновений летел следом за бомбами, едва оторвавшимися от захватов внешней подвески, и исчез в рванувшемся от земли ему навстречу огненном клубке. Обвальный грохот бомб на доли секунды заглушил какофонию всех других звуков и поставил на бомбежке точку.

– Долетался! В гробину мать! – Васин спрыгнул на траву к Титоренко, стоящему рядом с повозкой. – Товарищ лейтенант, у немца, похоже, новобранцы в летчики подались. Полтора десятка самолетов полчаса бомбы кидали, а толку – шиш с маслом – ни одного попадания!

Титоренко вздохнул и, не отрывая взгляда от людской массы, тяжело ворочающейся рядом с мостом, сказал:

– Тут ничего удивительного нет. Как бы мы к этому ни относились, а немцы – вояки хорошие. Летчики у них не пекутся, как блины, напротив – их годами готовят.

– Да не попали же эти хваленые пилоты в мост, – перебил лейтенанта Васин, – кидали, кидали бомбы, а мост-то целенький.

Титоренко усмехнулся и, не отводя взгляда от переправы, ответил:

– А почему ты, сержант, думаешь, что они в мост хотели попасть? Как раз наоборот. Очень даже не хотели. И задачу свою успешно выполнили.

Титоренко посмотрел на оторопевшего от этих слов Васина, достал пачку трофейных сигарет, прикурил и глубоко затянулся.

– Мост им самим нужен, сержант. Зачем же его губить?

Лейтенант не ошибся: мост немцам был нужен, и они его сберегли. Вечером 20 июля под прикрытием прибрежного кустарника 10 я рота лейтенанта Брандта 67 го пехотного полка скрытно подобралась к мосту с западного берега реки и захватила не только его, но и предмостные укрепления.

Лейтенант поперхнулся дымом и закашлялся. Покрутив в руке сигарету, он швырнул ее под ноги:

– Эрзац поганый, одна вонь!

Васин молча протянул лейтенанту кисет. Титоренко свернул самокрутку, прикурил и с удовольствием затянулся.

– Вот это действительно табак! Между прочим, немцы, когда к нам в тыл диверсантов забрасывают, сигареты у них отбирают, махорку заставляют курить.

– А это еще зачем, товарищ лейтенант?

– А черт их знает, зачем. – Титоренко пожал плечами: – Наверное, для маскировки. Запахи уж очень несопоставимые.

– Это точно, товарищ лейтенант, – вмешался в разговор красноармеец, сидящий рядом на стволе поваленного взрывом дерева, – я запах немца чуть ли не за версту чувствую, ну а если он еще свои сигареты курит, то тут никакая его маскировка не поможет.

Титоренко с интересом посмотрел в его сторону. Красноармеец, сбросив гимнастерку и засучив левый рукав грязной бязевой рубашки, кончиком заостренной веточки выбирал червей из раны на руке.

– А вот это ты зря делаешь, – лейтенант подошел ближе, – черви – они полезные. Они раны не хуже санитаров очищают.

– Да знаем мы, что полезные, только щекотно, когда они под повязкой ползают.

Красноармеец отбросил в сторону ветку и ловко, одной рукой, стал делать перевязку посеревшим от пыли бинтом. Было видно, что в этом деле он поднаторел.

– Ты, однако, бинтом, как заправский санитар, орудуешь, – заметил Титоренко.

Красноармеец засмеялся и, зажав кончик бинта в зубах, туго затянул узел.

– Да уж, это прямо в масть. Перевязок я себе порядочно понаделал. Как-никак не первую войну ломаю. Вот вы, товарищ лейтенант, устав по бумагам учили, а раньше все больше прибаутками солдат натаскивали. Вот, к примеру, меня так наставляли: «Если ранен будешь больно, отделенному скажи, отползи назад немного, рану сам перевяжи, если есть запас патронов, их товарищу отдай, но винтовку-трехлинейку ты из рук не выпускай!» Вот так-то.

Красноармеец довольным взглядом окинул лейтенанта и осторожно, стараясь не задевать раненую руку, стал надевать гимнастерку.

Лейтенант еще несколько раз затянулся и уже командирским тоном сказал Васину:

– Ну давай, сержант, собирай этих, – Титоренко запнулся, – выздоравливающих, или как их… В общем, сам знаешь кого. И еще, – он придержал за руку Васина, – ездовых собери отдельно в голове обоза.

Васин, придерживая полевую сумку, побежал к головной повозке, отдавая на ходу распоряжения ездовым.

Пока сержант выполнял приказ командира, неожиданно хлынул дождь. Глухо зашумел вершинами лес, стало темно и прохладно. Все кинулись под деревья, но рядом были только сосны, и дождь прошивал их, как шрапнелью. Наконец по краям небольшой полянки нашли несколько елей, под густыми ветвями которых было просторно и сухо. Ездовые смогли даже повозки с лежачими ранеными приткнуть под этот природный навес. Титоренко устроился под огромной елью, бросив на толстый слой сухой хвои плащ-палатку. Сюда же с Васиным подошли обозники, отобранные начальником особого отдела. Их было восемь человек. Четверо – с немецкими МП-40, один с МГ, а остальные с нашими ППД. Кроме того, все они были увешаны гранатами, кинжалами, брезентовыми сумками с запасными магазинами. Особист явно перестарался.

Лейтенант оглядел свое воинство и молча вытянул у пулеметчика из-за голенища сапога короткий кинжал с широким лезвием. На лезвии были выбиты какие-то слова.

– Аллес фюр Дойчланд, – прочитал лейтенант вслух. – Все для Германии! – Титоренко усмехнулся, сунул кинжал на место и пригласил всех устраиваться прямо на земле.

Через полчаса дождь так же неожиданно, как и начался, прекратился. Небо заголубело, и солнце заиграло в бесчисленных дождинках, быстро подсыхающих на листьях и хвоинках деревьев. К этому времени рядом с лейтенантом, не считая Васина, остались только трое: пулеметчик и двое с дегтяревскими автоматами. Остальных Титоренко отправил обратно, даже не объяснив причину их появления в группе, приданной санитарному обозу, впрочем, так же как и причину возвращения их к своим прежним обязанностям.
У Резунова к этому времени воспалилась рана, резко поднялась температура, и Васин вынужден был пристроить его на санитарной повозке под надзором санитаров.

9. Июль 1941 г. Дорога на Чаусы…

Чем дальше уходил обоз от переправы, тем заметнее пустела дорога. Совсем перестали попадаться встречные машины. Прошло уже довольно много времени, как в попутном направлении, громыхая пустым расхлябанным кузовом, пронеслась последняя полуторка. На развилках некоторое время еще встречались стоящие в одиночестве «маяки», но и они в конце концов исчезли. Дорога совсем обезлюдела. Немецкая артиллерия, бившая с противоположного берега по лесу и дороге, прекратила огневые налеты и сначала перешла на беспокоящий огонь, а потом вообще замолчала.

Это сильно встревожило Титоренко. Он подозвал к себе Васина, тоже озадаченного затишьем, и они на ходу обсудили малопонятные им обстоятельства. Абсолютно ясно было одно: важными документами нельзя рисковать. Надежней было оставить обоз и двигаться самостоятельно, одной повозкой пробиваться по проселкам в штаб армии.

Ни лейтенант Титоренко, ни сержант Васин, намечая свои дальнейшие действия, не знали, что шоссе Могилев – Чаусы на пути их движения уже перехвачено частями 3 й танковой дивизии немцев, что и было причиной отсутствия всякого движения на дороге. Танковая группа Гудериана частями 24 го танкового корпуса форсировала Днепр южней Могилева в районе Быхова. Севернее Могилева в районе Шклова через Днепр переправились части 29 й мотодивизии и 10 я танковая дивизия. Танки этой дивизии после форсирования Днепра у поселка Горы повернули на юго-восток, в сторону Мстиславля, и глубоко обошли Чаусы. К этому времени командующий 2 й танковой группой генерал Гудериан уже успел перенести свой командный пункт на восточный берег Днепра, шестью километрами юго-восточнее Шклова.

Лейтенант Титоренко даже не подозревал, что он со своими подчиненными фактически находится в глубоком тылу группы армий «Центр» и что санитарный обоз медленно втягивается в мешок окружения…

С опушки леса, где вскоре после разговора с Васиным лейтенант остановил обоз, в синеющей дали хорошо просматривался Днепр. Титоренко вышел в голову обоза, поднялся на ближайший пригорок обочь дороги и вынул из чехла бинокль. Сквозь сильную оптику Днепр казался почти рядом. В мерном течении реки и установившейся тишине было что-то завораживающее. Открывшиеся в знойном дрожащем мареве просторные днепровские дали с тихими речными заводями и лиманами, с заросшими кустарником песчаными пляжами, с желтеющими от зноя низко припавшими к воде деревьями навевали острую тоску.

Лейтенант оторвался от бинокля и вдруг замер, прислушиваясь. В тишине возник тонкий звенящий звук авиационных моторов. Этот звук нарастал и грубел, и вдруг со стороны высокого противоположного берега, чуть не касаясь вершин сосен, вымахнула тройка «мессершмиттов». Истребители с нарастающим ревом, стремительно приближаясь, неслись в сторону повозок и вдруг резко взмыли вверх, врезаясь в голубизну неба.

– «Мессеры»! – дурными голосами запоздало закричали в обозе. Лошади шарахнулись, и, чуть не переворачивая, потащили пароконки от дороги.

Титоренко укрылся под высокой развесистой сосной, стоящей далеко на отшибе, и безуспешно пытался разглядеть в бинокль тройку удаляющихся истребителей.

– Не лезьте под ориентир! – закричал из густого кустарника сержант Васин и призывно махнул рукой. – Идите сюда.

Лейтенант поспешно перебрался к сержанту. Васин вопросительно посмотрел на него:

– Может, уже пора делить обоз?
– Пожалуй, пора, – Титоренко посмотрел на часы. – Иди, сержант, только поменьше шуму и хорошенько проинструктируй старшего по команде. Я пока здесь побуду, – лейтенант снова взялся за бинокль.
Исполняя распоряжение командира, Васин подошел к повозке, где метался в жару Резунов. Коротко постанывая, он пытался поудобнее пристроить распухшую ногу.

– Никак у меня… антонов огонь… приключился, – с трудом переводя дыхание, сказал он наклонившемуся над ним Васину. – Вот, оказывается, как все просто.

– Что «просто»?

– А все. И жизнь, и смерть. В общем, все просто… – На несколько секунд уловив лихорадочно блестевшими глазами ускользающий взгляд Васина, он откинулся на дно повозки и попросил: – Ты вот что, оставь-ка мне гранату, – заметив на лице Васина тень сомнения, он горько усмехнулся: – Оставь, оставь. Не жалей, – он положил свою горячую ладонь на руку приятеля и еще раз повторил: – Оставь, не жалей. Ни меня не жалей, ни «лимонки»! – Он вздохнул и закрыл глаза.
Васин снял с пояса гранату, молча вложил ее в руку раненого и, не прощаясь, быстрым шагом отошел от повозки.
Когда Титоренко вернулся к обозу, Васин уже освободил от раненых один из санитарных фургонов и, не теряя времени, инструктировал, в рамках необходимого, бойцов, прибывших от особиста. Все трое были частично освобождены от излишеств вооружения – «излишества» были сложены в фургоне.

– Все в порядке, сержант? – Титоренко вопросительно посмотрел на Васина.

– Так точно, товарищ лейтенант, все ваши распоряжения исполнены, – Васин вытянулся в струнку, недвусмысленно намекая новичкам на необходимость строгого исполнения требований устава. Титоренко выслушал сержанта, присел на краешек повозки и разулся. Развесив на ближайшем кустике неожиданно чистые портянки, он с минуту, блаженно щурясь, сидел босым, энергично шевеля пальцами ног, потом снова туго перемотал портянками остывшие ноги и, крепко притопывая, буквально вбил их в узкие голенища офицерских сапог. Согнав за поясом под ремнем складки гимнастерки за спину, повернулся наконец к сержанту и скомандовал:

– Поехали! – И, подождав, пока тронутся повозки, пошел рядом. Васин забрался в фургон на место ездового и взялся за вожжи.
Через несколько сотен метров фургон свернул с накатанного шоссе на порядком заросшую проселочную дорогу и, не останавливаясь, двинулся в глубь леса. Следом гуськом потянулись трое новичков. Лейтенант, приказав разобрать оружие, сам достал из кобуры ТТ, дослал в патронник патрон, поставил пистолет на предохранительный взвод и сунул его на место. Стук колес оставшегося на шоссе санитарного обоза постепенно стих.
Много дорог ведет на Чаусы, но та, которую выбрал лейтенант Титоренко, видимо, была самой забытой. Скорее широкая тропа, чем узкий проселок, она напоминала старую просеку при нерадивом лесничем. Молодая поросль местами так густо вставала на пути, что приходилось за неимением подходящего инструмента вырубать ее саперными лопатками. Тесно стоящие вдоль заросшей колеи деревья цеплялись низко растущими ветвями за брезентовые бока и крышу фургона, и его, помогая лошадям, приходилось буквально проталкивать. Сержант уже который раз пожалел, что соблазнился крытым средством передвижения, когда в таких условиях гораздо удобнее была бы простая повозка, тем более что предстоял не такой уж длинный путь, пожалуй, чуть более полусотни километров. Как бы то ни было, но по карте, которую, перед тем как свернуть с шоссе, тщательно изучил лейтенант, это был кратчайший путь к штабу 13 й армии, не считая, разумеется, шоссейной дороги, которой как раз и приходилось избегать.

Уже через час все исходили пóтом, и пришлось остановиться, чтобы хоть немного передохнуть. К этому времени автоматы и пулемет снова были сложены под брезент, где лежали «гостинцы» особиста – ручные гранаты и запасные магазины. Лейтенант тоже снял всю свою амуницию вместе с кобурой, однако, по неистребимой привычке всегда быть при оружии, сунул тяжелый ТТ в карман галифе. Пулеметчик, заметив, как лейтенант прячет в карман пистолет, сунулся в фургон, взял из кучки гранат «лимонку» и опустил ее себе в карман. Следом потянулись новички, и каждый взял себе по гранате. Васин наблюдал за действиями бойцов с улыбкой – по своим тылам идем, чего бояться, но, взглянув на лейтенанта, который с одобрением смотрел на подчиненных, тоже подошел к фургону и откуда-то со дна повозки достал парабеллум.

Молчаливо вооружившись, все расселись на трухлявые стволы деревьев у старой вырубки и дружно закурили. Настроение было подавленное – двигаясь с такой скоростью, до штаба армии не доберешься и за неделю, а документы требовалось доставить к вечеру, в крайнем случае – не позднее утра.

Пару раз затянувшись трофейной сигаретой, лейтенант тяжело поднялся, достал из планшета потертую карту и кивнул Васину:

– Пошли-ка, сержант, пошепчемся.

Они отошли за фургон. Титоренко присел на подвернувшийся пенек, расстелил карту у ног прямо на траве и жестом пригласил Васина сесть рядом.
– Если мы будем и дальше двигаться такими темпами, то к Чаусам выйдем, когда наши уже в Берлине будут, – лейтенант похлопал ладонью по карте: – Вот здесь, как говорится, все гладко, потому как на бумаге, да не видно, где овраги. Надо срочно искать другую дорогу или возвращаться на шоссе. – Он помолчал и, тяжело вздохнув, закончил: – Но это крайний случай, что-то там подозрительно тихо, как бы немцы к нам в тыл десант не забросили. В общем, требуется разведка.

10. Июль 1941 года. Разведчики…

Это был легкий бронеавтомобиль БА-20. Машина лежала на правом боку в глубоком кювете. Левое переднее колесо, оторванное взрывом, валялось метрах в пяти прямо на шоссе. Из посеченной осколками пулестойкой шины клочьями вылезала губчатая резина.

Убедившись, что поблизости никого нет, Васин, не снимая пальца со спускового крючка автомата, осторожно подошел ближе. Катаный броневой лист с левой стороны корпуса броневика был проломан снарядом. Снаряд, видимо, разорвался внутри задней части машины, прямо в боевом отделении. От взрыва лопнул сварной шов в колесной нише и сорвана башня. Башня не отлетела в сторону, зацепившись за что-то выдвинутым металлическим прикладом пулемета ДТ, смонтированного в шаровой опоре, она просто съехала на бок, уткнувшись правым углом своей плоской части в землю, но машина не загорелась.

Васин обогнул броневик и заглянул в щель, образовавшуюся между основанием башни и корпусом, но ничего не разглядел. Глаза после яркого солнечного света отказывались служить. Сержант чертыхнулся и, повернувшись к лесу, призывно махнул рукой. Из гущи придорожных кустов сразу же показался красноармеец – пулеметчик из присланных особистом бойцов. На этот раз он был вооружен автоматом. Перед выходом в разведку Васин приказал ему оставить тяжелое оружие в фургоне, как никак, МГ-34 – это двенадцать килограммов железа. Взамен он вручил рядовому Максиму Дееву, так звали пулеметчика, автомат Резунова. Пока пулеметчик Деев быстрым шагом подходил к броневику, Васин отметил, что этот невысокий чернявый красноармеец с хищным вырезом ноздрей тонкого прямого носа, двигался мягко и неслышно, как кошка. Васин с удовлетворением подумал, что, видимо, не ошибся с выбором напарника.

– Деев, ты случайно не охотник? – спросил сержант с легкой улыбкой. Пулеметчик, не принимая шутливого тона, утвердительно кивнул головой и указал взглядом на дно кювета. Мысленно упрекая себя за невнимательность, Васин присел на корточки напротив передней части корпуса бронеавтомобиля. На земле, в том месте, куда из поврежденного радиатора стекла вода, на подсохшей почве четко выделялись следы немецких солдатских сапог. Ошибиться было невозможно. Васин хорошо помнил первого убитого им немца. Он в упор всадил в него автоматную очередь, когда потный пьяный гитлеровец уже навис над окопом. Немец упал навзничь, и подошвы его сапог оказались прямо перед лицом Васина. В короткие промежутки между атаками Васин машинально пересчитывал стертые добела заклепки на сапогах убитого; их было тридцать две – тридцать две шестигранные заклепки.

Сейчас, снова пересчитывая отпечатки шестигранников и осматривая прилегающий к броневику участок дороги, Васин гнал от себя дикую мысль о том, что на шоссе, в тылу Могилевской обороны совсем недавно были солдаты противника. Можно было бы предположить, что кто-то из наших воспользовался трофейной обувкой, но на недавнее присутствие именно немцев указывало слишком многое: и следы сапог явно разных размеров, и растоптанные окурки немецких сигарет, и осколки бутылки из-под шнапса, расстрелянной, видимо, самими хозяевами; рядом валялись гильзы от немецкого же оружия. Васин поднял одну и понюхал – гильза источала острый запах недавно сгоревшего пороха. Сержант отчетливо представил себе, как разгоряченные короткой схваткой, потные, весело гогочущие немецкие солдаты толпятся у разбитого русского броневика, курят и пьют шнапс прямо из горлышка пущенной по кругу бутылки и из молодого пьяного озорства в упор расстреливают из автоматов опустевшую стеклянную посудину.

Тщательно осмотрев бронеавтомобиль и место его последнего боя, разведчики присели на краю кювета и закурили.

Чтобы с достаточной ясностью восстановить картину того, что совсем недавно произошло на коротком отрезке лесной дороги, не требовалось навыков Шерлока Холмса. Броневик, наверное, спешил из-под Могилева, и, вероятнее всего, тоже в штаб армии. Столкновение на встречных курсах легкого бронеавтомобиля, имеющего только противопульную броню, с танком не оставляло броневику никаких шансов.

Тревогу вселяло другое: как в тылу 13 й армии оказались немецкие танки? То, что танков не менее двух, было понятно по следам узких гусеничных лент, хорошо различимых на шоссейном полотне. Неясна была и судьба экипажа БА-20. То, что экипаж принял бой, было видно по россыпи пулеметных гильз в боевом отделении броневика, были внутри и следы крови, а значит, и раненые, но где все они – ни Васин, ни Деев по оставшимся следам определить не могли.

Вместе с тем это было не самое худшее. В стороне от дороги, в кустах за кюветом, Деев нашел опаленный пламенем летный планшет, в котором Васин без труда узнал планшет убитого и сгоревшего вместе со своим самолетом немецкого летчика, обер-лейтенанта Эрвина Буша. Планшет был пуст…

11. Июль 1941 года. В лесу под Могилевом…

На крохотной полянке у дороги стоял лейтенант Титоренко. Обращаясь к разведчикам, стоявшим по стойке смирно, он энергично, крест-накрест, рубил ребром правой ладони воздух перед лицом Васина:

– Сержант, ты соображаешь, что говоришь? Какие, к чертовой матери, здесь могут быть танки? Какие немцы? Мы в своем тылу, понимаешь, в тылу!

– Что-то вы, товарищ лейтенант, в этом тылу оружие под рукой держите, – лицо Васина выражало неподдельную обиду, – мы с Деевым, – сержант кивнул в сторону пулеметчика, – мы там полчаса, можно сказать, носами землю рыли, каждый сантиметр вокруг броневика прощупали. Между прочим, Деев – охотник. И не любитель, а охотник-промысловик, следы читать – его профессия. Если вы нам не доверяете, сами можете убедиться. Могу сводить посмотреть.

– Ну конечно, твой охотник до войны только и делал, что по лесам шастал да следы от танков искал!

Лейтенант сбавил тон и сел прямо на траву, жестом приглашая садиться. Уже спокойным голосом он спросил:

– Что за планшет вы там нашли?

Васин коротко рассказал историю с немецким летчиком.

– А может, это не тот планшет? – сказал Титоренко, повертев в руках плоскую кожаную сумку с многочисленными подпалинами. – Мало, что ли, таких планшетов у немцев сыщется?

Васин отрицательно качнул головой и ткнул пальцем в угол летной сумки, где на помутневшем и покоробленном от огня целлулоиде четкими буквами было выдавлено звание и полное имя владельца.

Титоренко бросил планшет рядом с собой и с недоумением произнес:

– А что тогда за бумаги мы везем? Копии, что ли? А те, которые в планшете были, где они, ведь были же? Может, уже у немцев? Эх, связь нам нужна! Связь. – Лейтенант сокрушенно покачал головой и встал на ноги. Следом поднялись разведчики. Отряхивая галифе от прилипших хвоинок, Титоренко хлопнул себя ладонью по лбу: – Совсем забыл! Радиостанция в броневике есть? – лейтенант ткнул пальцем Васину в грудь. – Вы в броневик заглядывали, а? Заглядывали внутрь, охотники-промысловики?

– Да вроде есть, – сержант наморщил лоб. – Антенна штыревая на корпусе точно была.

– Меня не антенна интересует, антенна и без рации может на корпусе торчать.

– Была рация, – вмешался в разговор Деев, – точно помню, была! – Деев вдруг рассмеялся – Я еще какой-то рычажок на панели тронул – и сразу зеленая лампочка зажглась, потом опять на рычажок нажал – и свет погас…

Лейтенант оживился, тряхнул Деева за плечо и, заглядывая ему в глаза, спросил:

– Ну-ка вспомни, рация к борту была прикреплена или так лежала?

– Нет, не прикреплена. Она, эта рация, как ящик железный, только ватником обернута и поверх веревками обвязана. Просто она свалилась набок, когда броневик перевернулся.

– Что же ты сразу не сказал, охотничек?

– Так вы не спрашивали, товарищ лейтенант.

На этот раз к подбитому броневику пошел сам лейтенант. Васина он не взял: кому-то надо было оставаться с новичками у фургона. Дорогу показывал пулеметчик Деев, которого Титоренко окрестил новым именем – Охотник. Солнце давно перевалило к закату, и в лесу стало сумрачно. Лейтенант продирался сквозь подлесок за Деевым почти бегом, пулеметчик действительно шел профессионально: там, где Титоренко, тоже не новичок в ходьбе, спотыкался или цеплялся за ветки, Максим проходил легко, как по дороге.

– Далеко еще? – наконец не выдержал Титоренко.

– Километра два, товарищ лейтенант.

Дальше бежали молча, и, только приблизившись к шоссе, Деев вдруг замедлил шаг и, предостерегающе подняв руку, остановился. Титоренко замер на месте. Со стороны шоссе слышались частые взрывы мелких бомб, заглушающие прерывистый звук мотора низко летящего самолета. Было слышно, как самолет, сделав круг, пошел на второй заход и как ударили самолетные пулеметы. Вскоре стрельба прекратилась и звук самолетного мотора затих, Титоренко и Деев стали осторожно пробираться к шоссе. Теперь первым шел лейтенант, пулеметчик, как цыпленок за наседкой, жался сзади. В кустах у самой дороги Титоренко жестом приказал Дееву лечь и сам тоже залег, стараясь разглядеть в просветы между листьев участок дороги, где только что рвались бомбы. Наконец лейтенант встал и, махнув Дееву рукой, вышел из кустов.

Развороченный прямым попаданием бомбы броневик чадно горел. Летчик не заметил, что добивает уже подбитую машину, а может, просто от переполнявшего его ощущения вседозволенности швырнул бомбы и обстрелял заведомо никчемную цель. Такое в начале войны бывало нередко. Но определенного результата, сам не ведая того, летчик достиг – вместо полевой рации или штатной радиостанции 71 ТК-1, которыми оснащались армейские средства командирской разведки и боевого охранения, осталось только обугленное крошево.

Постояв у окончательно разбитого бронеавтомобиля, лейтенант и пулеметчик, не сговариваясь, внимательно осмотрели местность, прилегающую к останкам бронемашины. Лейтенанту пришлось согласиться, что на дороге между неглубокими воронками от мелких бомб действительно отчетливо виднелись следы не менее двух гусеничных машин, но были ли это танки, лейтенант не был уверен. Это вполне могли быть бронетранспортеры на гусеничном ходу. Довод о том, что броневик подбит именно снарядом из танка, можно было легко оспорить: немцы достаточно часто таскали на прицепе за бронетранспортерами 37 миллиметровые противотанковые пушки, прозванные солдатами «армейскими колотушками». При таком раскладе становилось ясно, почему экипаж броневика успел открыть огонь из пулемета: немцам пришлось отцеплять орудие, а это требует пусть короткого, но времени. Между тем при встрече с танком времени на то, чтобы открыть огонь, у экипажа броневика просто не было бы.
Но не это главное. Совсем не важно, из танковой или полевой пушки подбит броневик, главное то, что снаряд выпустили немцы.
Так же, как и по пути к броневику, лейтенант и пулеметчик почти бегом добрались обратно. У фургона их с нетерпением ждали. Васин и оставшиеся с ним бойцы слышали в той стороне, куда ушли лейтенант с пулеметчиком, взрывы бомб и пулеметную стрельбу, и когда увидели их целыми и невредимыми, не сговариваясь, бросились им навстречу. Лейтенант был почти растроган: суток не прошло, как он стал командиром горсточки красноармейцев, а уже какие-то незримые узы прочно связали их.

Не разобщая подчиненных, лейтенант устроил импровизированный «военный совет» и, уже ничего не скрывая, рассказал о назначении и конечной цели группы. К общему удовлетворению, почти сразу было найдено наиболее простое и рациональное решение: фургон и все, без чего можно было пока обойтись, оставить, лошадей покормить, навьючить всем наиболее необходимым в пути и еще до наступления ночи по шоссе выступить пешим порядком к штабу армии. При этом учитывали, что расстояние при движении по шоссе позволяло, не слишком выкладываясь, выйти на рассвете к Чаусам, в случае же возникновения опасности группа могла в считанные минуты раствориться в лесу.
На том и порешили. Титоренко во избежание личных импровизаций при исполнении сообща принятого решения облек его в форму устного приказа с разъяснением последствий неисполнения, но это было воспринято вполне нормально и даже с некоторым энтузиазмом…

12. Июль 1941 года. Танки Гудериана…

К пешему маршу готовились без излишней спешки. Лошадьми и вьюками занялся Деев. Васин проконтролировал подгонку снаряжения, проверил у каждого наличие боеприпасов, состояние оружия и обуви, заставил бойцов правильно уложить вещевые мешки, просушить взопревшее обмундирование и портянки. Раздав сухой паек, он напомнил, что на марше личная фляжка для каждого – единственный источник воды. Не забыл сержант убедиться и в наличии у бойцов так называемых «смертных медальонов», где хранятся записки с анкетными данными и указанием места призыва. В общем, Васин грамотно исполнял свои обязанности старшины подразделения. Лейтенант же сидел с картой на подвернувшемся пеньке и, изучая маршрут следования, с явным одобрением прислушивался к распоряжениям сержанта.

Выступили если не хорошо отдохнувшими, то, во всяком случае, не уставшими. В голове коротенькой колонны шел лейтенант, замыкал колонну пулеметчик Деев, пропустив вперед навьюченных лошадей. В качестве боевого охранения метрах в пятидесяти впереди от основной группы шел Васин. Двигались молча. Каждый думал о своем. Вместе с тем мысли лейтенанта и сержанта были разительно схожи. Каждый из них понимал, что отсутствие движения по шоссе, прекращение работы немецкой артиллерии и появление на дороге немецкой техники свидетельствовало либо о глубоком прорыве немцев в наш тыл, либо о том, что наши войска, а значит, и группа лейтенанта Титоренко, попали в котел окружения. То и другое могло иметь место только при форсировании противником реки, а это, в свою очередь, делало весьма вероятным столкновение с ним. Образно выражаясь, группа как бы попала в «глаз тайфуна» – в его центр, где всегда тихо и спокойно, однако, двигаясь из центра к краю, группа входила в его бушующую часть.

Первым услышал странные звуки Васин. Он остановился и предостерегающе поднял руку. Титоренко сразу же увел бойцов с дороги в лес и подбежал к сержанту, который уже залег в придорожном кустарнике. Устраиваясь рядом с сержантом, Титоренко услышал, что впереди, по пути следования группы мужские голоса нестройным хором распевают какую-то песню. До источника звуков было далековато, и слова песни разобрать было невозможно, но сама мелодия была явно нерусской. Лейтенант повернулся к Васину:

– Ты что-нибудь понимаешь, сержант?

– Поют, товарищ лейтенант.

– Сам слышу, что поют.

Титоренко поднялся на ноги и, напрягая слух, с полминуты стоял неподвижно.

– Пошли, – наконец сказал он и махнул рукой Васину, – пошли к бойцам. Все равно ни черта не разберешь!

Пока лейтенант, стараясь не шуметь, пробирался между придорожных кустов, он с неудовольствием думал, что обстановка осложняется и к штабу армии скорее всего придется пробиваться с боем, а он, кроме сержанта Васина и в какой-то степени пулеметчика Деева, мало что знал о других новичках. Так, мысленно упрекая себя за нерадивость, мрачнея лицом, он подошел к месту остановки группы. Тревога, отразившаяся на лице командира, не осталась незамеченной, Деев и автоматчики потянулись к оружию, составленному у ствола сосны. Лейтенант жестом приказал им двигаться за ним и быстро отвел бойцов глубже в лес. Заметно вечерело, и в чаще леса становилось все сумрачней. Остановившись на крохотной полянке и распорядившись привязать лошадей, лейтенант присел на толстую валежину, жестом пригласив всех садиться рядом.

– Значит так, – сказал лейтенант, вздохнув, – не исключено, что впереди, причем достаточно близко, противник. Как он оказался у нас в тылу – вопрос чисто риторический, главное, что противник в наличии и с этим приходится считаться. Что из этого вытекает? – Титоренко в сердцах стукнул кулаком себя по колену. – А вытекает из этого одно: надо уходить в лес и двигаться лесом. У нас приказ – дойти до штаба армии, значит, ввязываться в бой мы не имеем права.

Лейтенант встал и, оправляя гимнастерку, сказал:

– Вопросы есть?

– Есть, товарищ лейтенант, – Васин встал следом. За ним поднялись остальные. Сержант тоже согнал под ремнем складки гимнастерки за спину и повторил – Есть вопросы, товарищ командир, – и, обращаясь не к Титоренко, а ко всем, заговорил: – То, что мы должны во что бы то ни стало добраться до места назначения – ясно, но впереди ночь. А если идти по лесу, да еще по незнакомому, да еще ночью… – Васин развел руками и посмотрел на лейтенанта – Мы не успеем к утру. Никак не успеем, товарищ лейтенант.

– И какие у тебя предложения, сержант? – Титоренко посмотрел Васину прямо в глаза – Как сложно ночью по лесу идти, знаю, но еще лучше мне известно, что бывает за невыполнение приказа.

– Товарищ лейтенант, – Васин вытянулся по стойке смирно, – разрешите сходить в разведку! Я быстро обернусь, тогда и решите, что делать.

Титоренко сам понимал, что необходимо уточнить обстановку, но времени было в обрез, тратить его даже на весьма полезные вещи было нежелательно. Не ответив на предложение сержанта, лейтенант снова присел на валежину и посмотрел на Васина снизу вверх.

– Дай-ка своего табачку, сержант, – и, обращаясь ко всем, сказал: – Можно покурить и оправиться.

Бойцы снова расселись вокруг командира и молча закурили. Лейтенант, окутанный клубами табачного дыма, о чем-то напряженно думал. Наконец, ткнув самокруткой в ближайший ствол дерева, загасил окурок и как человек, пришедший к определенному решению, энергично встал и приказал построиться.

– Слушайте боевой приказ, – заговорил он сухим командирским тоном. – Впереди по шоссе на расстоянии до трехсот-четырехсот метров, ориентир – сухое русло ручья, обнаружены признаки наличия противника. Учитывая крайнюю необходимость прибыть к месту дислокации штаба армии не позднее завтрашнего утра и невозможность соблюдения этого срока при движении группы вне шоссе, требуется скрытно приблизиться к противнику. В случае благоприятных обстоятельств, в частности, исходя из численности противника, последнего уничтожить и продолжить движение по шоссе к месту назначения. Порядок движения до соприкосновения с противником следующий… – лейтенант сделал паузу и достал из планшета карту.

Через несколько минут командир довел до личного состава свой план предстоящей операции с детальным уточнением роли каждого.

Титоренко дополз до придорожных кустов и осторожно выглянул. В этом месте шоссе пересекало обширную поляну, вернее даже, луг, и шло на подъем. Дорога как бы перечеркивала с запада на восток большое зеленое блюдо, по краям обрамленное низкорослым кустарником. Дальше был лес. Лейтенант находился в истоке дороги, вытекающей на свободное от леса пространство, и пространство это, приподнятое в сторону закатного солнца, просматривалось до мельчайших деталей.

Посмотреть было на что. В центре поляны на противоположных сторонах дороги перпендикулярно к проезжей части застыли два немецких Т-III. Танки стояли дальше кромки шоссе, уставившись друг на друга темными зрачками своих 37 миллиметровых пушек, и были похожи на лавки старьевщиков. На их корпусах и даже башнях были во множестве закреплены запасные траки и катки, тросы и лопаты, ломы и кувалды, чемоданы и ящики. На башне левого танка шеренгой выстроились двадцатилитровые канистры. Метрах в десяти от танков на шоссе, повернутый в восточном направлении, замер легкий четырехместный вездеход «кюбельваген». Между танками и вездеходом бесновались десятка полтора немецких танкистов и пехотинцев. Судя по количеству солдат в черной форме, танкистов было больше. Пятеро из них, положив руки друг другу на плечи, образовали круг и, приплясывая, горланили песню. Титоренко прислушался. Слова песни были достаточно разборчивы:

«Руссише мэдхен, геен зи шпацирен, геен зи шпацирен мит дойче оффицирен», – пели танкисты [9] . Лейтенант, не отрывая взгляда от веселящихся немцев, на ощупь вынул из чехла бинокль и жестом подозвал затаившегося сзади Васина. Сержант сноровисто подполз к Титоренко и первым делом выглянул в просвет между кустами – лицо его вытянулось.

– Да что же это такое, а? – в глазах Васина отражалась почти детская обида. – Товарищ лейтенант, да как же это понимать?

– Не ной, Васин. И без тебя тошно, – Титоренко протянул сержанту бинокль. – Посмотри-ка на плясунов, сдается мне, что там женщина.

– Где женщина? – спросил сержант с недоумением.

– Смотри внимательно. Вон, среди пляшущих танкистов.

– Точно, это девчонка, а вокруг эсэсовцы, – сказал сержант, не отнимая бинокля от глаз.

– Где ты видишь эсэсовцев?

– Как «где»? А вон, в черной форме.

– Ты что, танкистов немецких не видел?

– Как же – не видел! Видел, – Васин оторвался от бинокля и повернулся к лейтенанту. Глаза его стали колючими – уж я на них насмотрелся! Можно сказать, по горло сыт, – сержант провел ребром ладони по горлу и со злостью сплюнул. – Только я и эсэсовцев видел.

– И где же? – с интересом спросил лейтенант.

– А в кине. Где-то год назад, еще до войны, нам в части кино про фашистов крутили, потом, правда, кино это больше не показывали, только я хорошо запомнил и их самих, и форму их черную.

– Не «в кине», а в кино. А форма у эсэсовцев уже давно не черная, а серая, вернее, бледно-серая. Знать надо противника, сержант, – с непонятной злостью сказал лейтенант и забрал у Васина бинокль. – Давай сюда остальных, и побыстрее.

Сержант что-то неразборчиво пробормотал и с обиженным лицом быстро отполз назад. Титоренко снова взялся за бинокль и пересчитал немцев. Их было четырнадцать человек – десять танкистов и четыре пехотинца.
Повторно пересчитывая немцев, Титоренко отметил, что только один из танкистов, на которого он первоначально обратил внимание, был в армейском головном уборе. Остальные в черных пилотках. Лейтенант подумал, что напрасно отчитал сержанта. Он досадливо поморщился и вновь приник к окулярам бинокля. На черных многогранных башнях танков рядом с номером боевой машины стояла большая белая буква «G» – символ бронетехники 2 й танковой группы генерал-полковника Гудериана.
Танки, стоявшие на поляне, действительно не относились к обычным подразделениям вермахта. Они входили в состав танковой дивизии СС «Рейх» обергруппенфюрера Пауля Хауссера. Это было «классическое» соединение войск СС с тщательно подобранным и обученным личным составом. Дивизия представляла собой самое мощное соединение в составе группы армий «Центр».

13. Июль 1941 года. Бой на поляне…

Казалось, что ползут они уже целую вечность. Кювет, по дну которого они передвигались, своими отвесными глинистыми стенками напоминал траншею. Стекающие с возвышенности во время ливней потоки воды прорезали в податливом грунте по бокам дороги земляные щели, достаточные, чтобы скрыть человека по пояс. Перед лицом Васина, ползущего вслед за Титоренко, мелькали сбитые каблуки и стертые почти до дыр подошвы лейтенантских сапог. Огрубевший от постоянной близости смерти, в постоянной нецензурщине и окопной грязи, сержант за короткое время проникся неожиданным и необычным для него теплым чувством к своему командиру. С неведомой ему почти отцовской заботливостью он полз и думал не о предстоящей схватке с противником, а о том, что надо бы раздобыть лейтенанту новые сапоги. Между тем они уже достаточно близко подползли к не на шутку разгулявшимся немцам.

Наконец Титоренко подал знак остановиться и осторожно, буквально на мгновение, выглянул из кювета. Танки были рядом.

План лейтенанта особой изобретательностью не отличался, но именно его простота сулила успех. Расчет был построен на технической особенности танковой башни немецкого Т-III, имеющей по бокам квадратные люки с крышками, похожими на печные дверцы.

Средний танк Т-III фирмы «Даймлер-Бенц» был основной боевой машиной вермахта в «русской кампании» и пользовался особой любовью немецких танкистов – в первую очередь за удобства для работы всех пяти членов экипажа. Таких танков к началу войны у Гитлера имелось только девяносто шесть, но это были первые по-настоящему боевые машины. 22 июня 1941 года германский фюрер выставил против Советской России еще и четыреста тридцать девять танков Т-IV фирмы «Крупп», но этот танк по своим боевым качествам до 1942 года значительно уступал детищу фирмы «Даймлер-Бенц».

Забота об удобстве танковых экипажей побудила немецких конструкторов в ущерб бронестойкости оборудовать башню Т-III не только круглым люком в командирской башенке, но и прямоугольными эвакуационными, или, как их еще называли, посадочными, по бокам корпуса и башни.

Еще с опушки леса Титоренко заметил, что боковые люки на танках были распахнуты. В каждый из них можно достаточно легко попасть гранатой или даже связкой гранат. Надо только вплотную подобраться к боевым машинам. По глубоким кюветам, со стороны солнца приблизиться к танкам было вполне возможно. Риск, конечно, был, но риск оправданный. Кроме того, маячившие в проемах люков дежурные танкисты больше внимания уделяли своим веселящимся товарищам, чем окружающей обстановке. Обсуждая детали предстоящего боя, Титоренко акцентировал основное внимание на необходимости в первые же минуты уничтожить тех гитлеровцев, которые оставались внутри танков, а при неудаче не рисковать, сразу уходить в лес. Вместе с тем, лишив противника танков, массированным огнем пулемета и четырех автоматов его вполне можно уничтожить, если не дать врагам времени опомниться и перегруппироваться для обороны – все-таки численно они втрое превосходили группу Титоренко. Решили ликвидировать дежурных танкистов прицельным огнем, а потом с короткой дистанции применить гранаты, причем лейтенант приказал оставить более удобные для броска «лимонки» и взять РГД-33, чтобы не нарваться на чугунные осколки своих же Ф-1, способные наносить смертельные ранения в радиусе до двухсот метров.

Из придорожных кустов первыми по кювету к танкам уползли автоматчики. У каждого на спине, как горб, был приторочен вещмешок со связками гранат. Деев наблюдал за ними поверх стоечного прицела своего МГ, готовый прикрыть их пулеметным огнем. С автоматами наготове следили за ними лейтенант и сержант. Они тоже могли в случае необходимости добавить огня. Убедившись, что автоматчики подобрались к танкам на верный бросок гранаты, Титоренко и Васин уползли по параллельному кювету следом. Деев, не отрываясь от пулемета, остался в одиночестве. Он видел, как некоторое время спустя прямо перед правым танком поднялся из кювета лейтенант…

Перед тем как подняться в рост, Титоренко аккуратно положил перед собой автомат. Достав из вещмешка связку гранат, он вытащил из-за пояса ТТ, взвел курок и посмотрел на Васина.

– Ну как ты, – сказал он, – готов?

– Готов, товарищ лейтенант.

– Васин, ты в Бога веришь? – спросил Титоренко.

Тот едва заметно улыбнулся.

– Это когда как. Прижмет, так и молитвы вспомнишь. Я ведь в деревне рос.

– Тогда с богом! – сказал Титоренко. Поднимаясь из кювета, он еле слышно пробормотал: – Я тоже не совсем городской, – и добавил громче: – Встаешь по моему знаку!

Лейтенант вскочил на ноги не сразу. Он осторожно приподнялся над краем кювета и быстро огляделся. Немцы продолжали веселиться и вряд ли могли его сразу заметить. С близкого расстояния танк в поле его зрения сильно сместился вправо. Темный проем башенного эвакуационного люка, казалось, сузился в несколько раз. Титоренко похолодел. Попасть в эту щель даже небольшой «лимонкой» было непросто, связкой же гранат – практически невозможно. Дежурного танкиста за створками люка тоже не было видно. Две-три секунды Титоренко был в замешательстве. Наконец, видимо, приняв решение, он не глядя отложил связку, вытащил на ощупь одну РГД и отодвинул влево предохранительную чеку. Убедившись, что на наружной трубке рукоятки гранаты открылся «красный сигнал», он переложил ее в левую руку и коротко глянул на сержанта:

– Прикроешь!

Вышагнув из кювета, лейтенант спокойным, как на прогулке, шагом пошел к танку. Пистолет и граната едва угадывались в его свободно опущенных вдоль тела руках. Еще несколько секунд над поляной вились звуки буйного веселья, когда же ссутулившаяся фигура лейтенанта замерла напротив высунувшегося из люка танкиста, разом обрушилась тишина. В этой вязкой тишине под взглядами десятков пар глаз лейтенант поднял правую руку. Ствол ТТ не дрогнул. Как в тире, он прицелился прямо в лоб оцепеневшему немцу и спустил курок. Полный животного ужаса вскрик танкиста оборвался неожиданно гулким пистолетным выстрелом. Немец мотнул головой и, заваливаясь на спину, исчез в глубине башни. Титоренко, не медля, швырнул в танковый люк гранату и пружинисто отскочил назад. Первые немецкие пули запоздало защелкали по танковой броне и взрыхлили землю там, где секунду назад стоял русский офицер. Прикрывая лейтенанта, Васин вскочил и от бедра веером ударил длинной, на полдиска, очередью по схватившимся за оружие немцам. Титоренко прыжками несся к кювету.
В следующую секунду со стороны левого танка послышались выстрелы и громыхнул сдвоенный взрыв.
В косых лучах солнца перед Деевым, как на киноэкране, разворачивалась картина боя. Лейтенант запретил ему сразу вступать в огневой контакт. Пулемет был своеобразным резервом, и обнаруживать себя раньше времени было, по меньшей мере, глупо. Правда, Деев готов был открыть огонь, когда увидел идущего к немецкому танку лейтенанта, но, пересилив себя, сдержался. Еще не понимая причины, побудившей Титоренко действовать именно так, он по достоинству оценил его граничащую с безрассудством смелость.

Немцы, ошеломленные дерзкими действиями русского офицера, выпустили из виду второй Т-III и сразу поплатились за это. Автоматчики без помех расстреляли дежурного танкиста левого танка и забросали машину гранатами.
Деев видел, как из открытых танковых люков бешено рванулось дымное пламя, и полетели какие-то куски. Бензиновые канистры, оказавшиеся пустыми, тоже сорвало с креплений и раскидало по поляне. Похоже, стали рваться снаряды, а может, ручные гранаты, которые немцы ящиками возили в танках и бронетранспортерах. Танк загорелся. Между тем пулеметчик с тревожным чувством отметил, что среди немцев не было паники. В их поведении не чувствовалось суетливости, они не разбегались по поляне, не пытались по одиночке уйти в лес, спасая собственную жизнь. Грамотно прикрывая друг друга, они рвались к правому танку. Огонь четырех ППД пока сдерживал их, но долго так продолжаться не могло, немцев было значительно больше.
Рычание немецких автоматов неотвратимо приближалось. Бой вспыхнул буквально на пятачке, в страшной тесноте. Пули настильно шли над кюветом. Их разрозненное посвистывание уже напоминало птичьи трели. Воздух, нашпигованный металлом, казалось, загустел. Меняя опустевший магазин автомата, Титоренко повернулся к Васину.

– Патроны! Сколько патронов осталось?

– Последний диск! – прокричал Васин, не оборачиваясь и не отрывая от плеча приклад. – Что будем делать, товарищ лейтенант?

– Давай за мной! – Титоренко хлопнул сержанта по спине. – Давай быстрее!

Васин нырнул на дно кювета. Лейтенант сидел на корточках. Он распустил ремешок на гранатной связке и, по очереди оттягивая гранатные рукоятки, сворачивал их вправо. Поставив гранаты на предварительный взвод, быстро вставил запалы. Васин тоже достал прихваченную вопреки приказу лейтенанта «лимонку». Виновато опустив глаза, он отогнул концы чеки и взялся за кольцо. Титоренко неодобрительно поморщился, но Ф-1 в сложившейся ситуации была все-таки лучше РГД.

– Только не высовывайся, сержант, – сказал Титоренко, – враз срежут. Бросишь – и сразу за мной. И не кидай далеко, за немцами наши. Понял?

– Понял, товарищ лейтенант.

Лейтенант напружинился и, слегка приподнявшись, одну за другой послал гранаты в сторону немцев. Васин рванул кольцо и несильным толчком без замаха бросил следом «эфку». Над кюветом оглушительно прогрохотала серия взрывов. Взвихрилась пыль, и осиным роем прожужжали осколки. На несколько секунд немецкие автоматы смолкли. Пыль от взрывов еще не осела, а Васин где ползком, где на четвереньках, обдирая колени и локти, уже пробирался следом за лейтенантом. Они ползли не в сторону сидевшего в засаде Деева, а в противоположную. В этом месте кювет делал плавный изгиб, за которым можно было укрыться от продольного огня немцев, когда они сюда доберутся. Титоренко надеялся, что автоматчики, засевшие в левом кювете, тоже догадаются уйти от близкого огня немецких автоматов. Прислушиваясь к грохоту боя, он ждал звуков, свидетельствующих об их догадливости. И наконец услышал то, что хотел. В стороне, где рокотали наши ППД, бухнул гранатный взрыв, потом еще и еще. Это были взрывы русских РГД. Стрельба на некоторое время смолкла, затем опять затрещали немецкие автоматы. Приподнявшись на полусогнутых ногах, лейтенант оглянулся. Левый танк густо чадил. Рядом с ним трое осмелевших танкистов стояли в рост и стреляли длинными очередями вдоль левого кювета.

– Сволочи! Какие сволочи! – выдохнул лейтенант. Он поднялся, как и немцы, во весь рост и коротко прицельно ударил по ним из ППД. Один из танкистов, всплеснув руками, осел на землю, другой, держась за живот, сложился пополам и завертелся волчком. Сквозь треск выстрелов донеслись его вопли. Титоренко резко присел – и вовремя: с характерным посвистом над ним прошла стайка пуль. Видно, третий фашист остался невредим.

– Васин, гони немцев за танки! – закричал Титоренко. – Гони под пулемет!

Сержант сразу понял замысел лейтенанта. Лучи солнца теперь били в лицо, мешая прицелиться, но он сквозь прорезь прицела разглядел высунувшуюся из-за правого танка голову в черной пилотке и нажал на спуск.

Слева из противоположного кювета застрекотали два ППД. Титоренко облегченно вздохнул и натужно прокричал:

– Автоматчики, отсекайте немцев от кюветов! Гоните их за танки! Вы поняли меня?
– Все понятно. Отсекать от кюветов, – услышал лейтенант в ответ и подумал, что исход боя теперь зависит от Деева.

14. Июль 1941 года. Крафтсфарер…

Деева трясло от нервного возбуждения. Положение лейтенанта осложнялось, но немцы были рассредоточены по поляне, и вступать в бой было рано. Когда, забросав немцев гранатами, сначала лейтенант, а потом автоматчики отошли в глубь поляны, Деев растерялся. Ему показалось, что он зря тянул время и уже пропустил тот единственный момент, когда его огневая поддержка была наиболее необходимой. Вместе с тем картина боя резко изменилась. Левый танк, до этого скудно чадивший, вдруг задрожал от внутренних взрывов и выдохнул из открытых люков клубы смолисто-черного дыма. Через мгновение рвануло так, что от громового рокочущего удара башня танка подпрыгнула. Сбоку, из-под основания башни, как из-под крышки кипящего чайника, плеснуло желтое дымное пламя. Башня с лязгом косо съехала вперед и воткнулась срезом ствола в землю. Немцы на поляне отхлынули к правому T-III, где за его корпусом, укрываясь от автоматного огня, уже сгрудилась группа танкистов. А из кюветов продолжали бить ППД, как кнутами, сгоняя немцев за танк.

«Наконец-то, – подумал Деев, разгадав замысел лейтенанта. – Вот он, тот момент, который нельзя упустить». Он плотнее прижал приклад пулемета к плечу, сдвинул большим пальцем правой руки флажковый предохранитель и нащупал указательным нижний вырез спускового крючка, служащий для автоматической стрельбы. Сквозь прорезь пулеметного прицела спины вражеских солдат стали еще ближе. Один из них попытался влезть в боковой эвакуационный люк, но в распахнутый напротив второй люк влетали пули наших ППД, и ему пришлось захлопнуть люк со своей стороны.

На мгновение Дееву стало не по себе, он подумал, что показать в бою противнику спину – значит проиграть. Он задержал дыхание и нажал на спуск. Пулемет толкнул его в плечо и, как живой, заходил в руках. Первая пулеметная очередь тяжелой плетью стеганула по немцам. Фактически это был расстрел.

Титоренко чувствовал, что патроны вот-вот закончатся. Он уже передвинул переводчик на одиночный огонь, когда, перекрывая автоматный треск, заговорил деевский МГ. Двое немцев выскочили из-за танка к правому кювету, но сразу задергались от многочисленных пулевых попаданий. Больше из-за танкового корпуса никто не показывался. Пулемет после нескольких очередей замолчал. В наступившей тишине было слышно, как потрескивает пламя, охватившее левый танк. Воспользовавшись паузой, лейтенант зачерпнул из кармана галифе горсть патронов и на ощупь стал быстро набивать обойму, выщелкнутую из торчащего за ремнем пистолета. Зарядив ТТ, он закинул за спину автомат с опустевшим магазином и кивнул Васину. Сержант извлек откуда-то из-под гимнастерки парабеллум и двинулся по кювету следом за командиром.

Ствол пулемета исходил кислым пороховым дымом. Не отрывая приклада от плеча, Деев поверх прицела рассматривал дело своих рук. Окровавленная куча тел в немецком обмундировании вызывала тошноту, и он обрадовался, когда увидел приближающегося к нему командира.

Лейтенант по кювету подошел к танку и остановился напротив. Не приближаясь к нему, он внимательно осмотрелся, затем вымахнул из глинистой канавы, подал знак Васину оставаться на месте и пошел к пулеметчику. Деев, отряхиваясь, поднялся навстречу.

– Ну как, всех прищучил?

Пулеметчик молчал, переводя взгляд с убитых на командира. Было видно, как его колотит нервная дрожь.

– Не дрожи, – лейтенант взглянул в сторону убитых немцев, – мы их в гости не звали. Сами пришли. Да не дрожи ты! – грубо проговорил лейтенант и тряхнул пулеметчика за плечо. Деев покачнулся, часто-часто закивал и опустился на землю. Обхватив голову руками, он пробормотал:

– Сейчас. Сейчас пройдет, товарищ лейтенант.

Между тем у танка произошла какая-то свалка. Васин выскочил из кювета и подбежал к автоматчикам. Лейтенант схватился за пистолет, но остался на месте. Через минуту к нему подвели перемазанного в глине и копоти немца.

– В яму залез, сука! – сказал Васин, тяжело дыша и сплевывая кровь с разбитых губ. – Под танк. Еле вытащили!

Немца держали автоматчики, завернув ему руки за спину. Лейтенант в упор посмотрел на разгоряченного танкиста. Лицо немца тоже было в крови, и его презрительная ухмылка говорила, что сейчас он, еще не остывший от борьбы, готов на все, даже на смерть. Лейтенант видывал таких.

– Свяжите его, – сказал он, – пусть немного остынет. Потом поговорим.

Пока брыкающегося немца связывали, лейтенант быстро прошелся по поляне. Левый танк еще горел. Вокруг правого густо были навалены трупы в немецкой форме. Над всем этим стоял удушливый запах гари, водки, свежей земли и крови – пахло, как во время похорон на кладбище. Лейтенант подошел к вездеходу. «Кубельваген» был посечен осколками и продырявлен пулями, но на водительском сиденье мерцал живой зеленый глазок рации. Тихо сквозь шорохи и треск звучала незнакомая музыка – видимо, от сотрясений сбилась настройка. Титоренко перегнулся через борт машины к вариометру и попытался поймать русскую речь, но внутри аккуратного, покрытого свежей черной краской металлического ящика бились только вражеские голоса. Лейтенант чертыхнулся, протиснулся на сиденье вездехода и плавно повернул рифленое колесико переменного конденсатора. Наконец сквозь атмосферные помехи послышался спокойный, то приближавшийся, то угасавший голос московского диктора. Москва знакомила слушателей с газетной статьей о необходимости ввода в Красной Армии института военных комиссаров. Времени не было, и Титоренко настроился на какую-то хорошо слышимую немецкую станцию. С трудом вникнув в смысл немецких слов, лейтенант помрачнел и щелкнул выключателем. Зеленый глазок рации потух. Лейтенант тяжело поднялся и пошел к бойцам.

Немец уже пришел в себя и рыдающим голосом кричал:

– Никс эсэсман! Крафтсфарер! Панцерн! – он бил себя в грудь грязным кулаком, – Их бин крафтфарэр, арбайтэр! [10]

Лейтенанту сунули потертый кожаный бумажник. Титоренко вытряхнул его содержимое на землю и взял в руки «Зольдбух» [11] – тоненькую книжку с фашистским орлом на серой обложке.

– Беккер Пауль. Фельдфебель, – прочитал вслух Титоренко.

Фельдфебель действительно не был эсэсовцем, наверное, по стечению обстоятельств он подменял убитого или раненого механика-водителя. Ничего путного он сказать не мог. Лейтенант посмотрел танкисту в глаза, лихорадочно блестевшие на разбитом вкровь лице, и, подбирая слова, спросил:

– Вас фюртэ зи хирхеер, ин дизэс штрассе? [12]

– Чаусы, – ответил немец и махнул в сторону штаба армии. – Кайне руссише зольдатен, – он покачал головой и добавил: – Кайне руссише оффицирен. Кайне [13] .

Титоренко вздохнул: фельдфебель подтвердил то, что лейтенант только что услышал по рации, – в Чаусах действительно уже были немцы. Лейтенант поднял бумажник и вынул из одного из кармашков пачку любительских фотографий. Перебрав фотографии, Титоренко протянул их Васину, а сам повернулся к танкисту:

– Значит, говоришь шофер, да? Рабочий? Пролетариат, можно сказать?

– Вас волен зи? – перебил его немец. – Дас ист нихт майне шульт [14] .

– Не виноват! А кто виноват? – Титоренко выхватил фотографии из рук Васина. – А это что? Что это? Вас ист дас? [15] – Титоренко потряс перед лицом немца фотографиями и швырнул их на землю.

– Эс тут мир ляйт. Их бэдаурэ эс зер [16] , – немец опустил голову, – фэрцайунг [17] .

Все еще сидящий на земле Деев поднял упавшие к его ногам фотографии с изображением фельдфебеля, позировавшего на фоне расстрелянных, и брезгливо отбросил их в сторону.

– Вэльхес кор бециунгсвайзе армее? [18] – спросил лейтенант. – Ир труппентейль? [19] – добавил он.

Немец молчал. Лоб его покрылся крупными каплями пота.

– Фэрштейн зи мих? [20] – Титоренко ткнул танкиста кулаком в плечо. – Фэрштейн?

– Найн, – немец старался не смотреть на русского командира, – ляйдэр кан их нихт. Их фэрцихтэ дарауф. Их бин зольдат [21] .

– Ну и черт с тобой, – лейтенант со злостью сплюнул, – в твоей солдатской книжке и так все записано!

Он сразу потерял интерес к пленному.

– Быстро обыскать убитых и собрать оружие, – сказал Титоренко, повысив голос, – да побыстрей, уходить надо. И карту, карту ищите! – Титоренко обернулся к Дееву: – Приглядишь за немцем, – добавил он вполголоса и пошел к вездеходу.

Пока Титоренко возился с рацией, перед «кюбельвагеном» выросла гора немецкого оружия и боеприпасов. У одного убитого офицера нашли карту и сразу расстелили ее на капоте вездехода.

– Русланд, – вслух прочел Титоренко название карты и зло хмыкнул. – Ну Русланд так Русланд, – и сразу нашел то, что искал. Чаусы значились захваченными еще вечером 15 июля. Все разом помрачнели: выходило, что спешили они напрасно.

Между тем фельдфебель, воспользовавшись оплошкой Деева, прямо со связанными руками бросился к лесу. Титоренко услышал крик Деева, когда танкист уже подбегал к кустам. Пулеметчик бежал следом, но был безоружным.

– Деев, ложись! – закричал лейтенант и одним прыжком оказался у кучи немецкого оружия. Выхватив первый попавшийся МП, он рванул затвор и от бедра веером пустил гулкую очередь.

Когда лейтенант подбежал к упавшему немцу, у того уже закатывались глаза. Усилием воли он задержал взгляд на русском офицере. Титоренко посмотрел в залитое кровью лицо танкиста и достал нож. У немца еще хватило сил испугаться. Не глядя, на ощупь, лейтенант перерезал веревку, стягивающую немцу руки, и отступил на шаг.

– Данке шен [22] , – прошептал умирающий.

– Гэрн гэшеэн [23] , – ответил Титоренко и, отходя от немца, пробормотал: – Зер шадэ [24] .

У вездехода лейтенант тяжело положил руку на плечо Деева:

– Еще раз повторится, – сказал он вполголоса, – голову сниму! Понятно?

– Понятно, – чуть слышно ответил Деев и с уважением посмотрел на командира.

– Товарищ командир! – услышал Титоренко. – Товарищ командир! – К лейтенанту подбегал Васин. – Здесь гражданские.

– Какие еще гражданские?

– Мы эту дивчину в бинокль видели!
– Когда? – спросил лейтенант и с досадой вспомнил, что среди немецких танкистов действительно была молодая женщина.

15. Июль 1941 года. Снова лес…

Солнце село, и в лесу стало совсем темно. От поляны, где группа приняла бой, уходили лесом. Немецкий вездеход пришлось бросить: бензобак оказался пробитым сразу в нескольких местах, и, пока это обнаружили, бензин вытек. Когда забрались в глушь и в темноте голубоватым светом заиграли гнилушки, идти стало невозможно. Расположились на небольшой овальной проплешине у лесного ручья, освободив себя и лошадей от тяжести многочисленных трофеев, Деев, оправдывая свое охотничье прошлое и чувствуя вину за побег немецкого танкиста, взялся развести малозаметный костер. При свете карманного фонарика он набрал валежин, быстро и аккуратно стесал с них топориком влажную поверхность и настрогал щепок. Сложив домиком в основание костра сухие лучинки, поджег их и на рогульках приспособил над пламенем большой закопченный котелок с трофейными кусками мяса.

В отличие от рыбы, мясо на костре варится долго. Пока оно упреет, не раз придется добавлять воды, поэтому Деев неспешно занялся приготовлением чая. Охотники давно заметили, что в лесу у походного костра без чая нет ни сытости, ни силы.

Между тем группа выросла до семи человек. Пока Васин занимался с лошадьми, а автоматчики собирали сушняк, лейтенант раскрыл планшет и при свете разгорающегося костра, сверяясь с картой, внимательно слушал девушку и пожилого мужчину, сидящих напротив прямо на траве. Немцы захватили их буквально за считанные полчаса до боя на лесной поляне.

Девушку звали Зина, Зина Вихорева. Мужчина, как выяснилось, совсем не старик, а просто заросший многодневной щетиной человек средних лет, отрекомендовался Владимиром Митрофановичем.

– Зовите меня просто Митрофанычем, – сказал он, пристраиваясь у костра, – мне так привычнее. И не гоните нас, идти нам некуда.

Пока Деев кашеварил, лейтенант расспрашивал новых знакомых. По молодости лет и по свойствам своего открытого характера, что, впрочем, тоже неотъемлемый признак молодости, он не умел скрывать свои чувства и к гражданским лицам, случайно попавшим во вверенное ему армейское подразделение, отнесся весьма недружелюбно. Он с раздражением понимал, что сразу освободиться от присутствия в группе гражданских лиц видимых причин не было, но и держать их в воинском коллективе долго тоже было нельзя. Как назло, сослаться на исполнение приказа вышестоящего командования лейтенант уже не мог: Чаусы оказались у немцев. По сути дела, как его подчиненные, так и прибившиеся к ним двое гражданских оказались в одинаковом положении – в тылу вражеской армии. Гражданские, наверное, находились в немного лучших условиях, хотя бы потому, что были штатскими лицами и, не в пример лейтенанту, местность знали досконально, и не по карте. Лейтенант несколько умерил свою явную неприязнь к хрупкой белоголовой девушке и ее спутнику, когда подумал, что для планирования дальнейших действий знание местности играет почти решающую роль, одним компасом и картой теперь не обойдешься.

Как выяснилось, Зина с Митрофанычем были работниками местного исторического музея. Вернее, штатным работником являлся только Митрофаныч, Зина была прикомандирована райкомом комсомола помочь вывезти наиболее ценные музейные экспонаты. На райкомовской упряжке они выехали к месту назначения. Митрофаныч, не уточняя названия населенного пункта, так и сказал – «к месту назначения». В повозку еще с вечера погрузили две старинные медные пушки и другой музейный скарб. Ехали они следом за санитарным обозом, причем далеко позади. Это уберегало от столкновения с немцами. Заслышав стрельбу и взрывы ручных гранат, они успели свернуть в лес, спрятали повозку и лошадь. Когда стихли выстрелы, они вышли на шоссе, прямо на немецкий дозор. Немцы отконвоировали их на поляну к танкам, но допросить не успели, так как сначала разбирались с захваченным обозным имуществом, потом принялись за еду и к моменту, когда опять началась стрельба, успели набраться шнапса и горланили песни. Зину и Митрофаныча заставили ощипывать кур в ложбинке на краю поляны, куриные тушки они во множестве доставали прямо из танков. Как только раздались первые очереди, Митрофаныч и Зина упали на дно ложбинки прямо в куриные перья, где и лежали, пока их не нашел Васин.

Когда оставалось уточнить только некоторые детали рассказа, Деев объявил, что ужин готов. Лейтенант закрыл планшет и встал, разминая затекшие ноги.

– Потом доскажете. Утром, – сказал он, жестом приглашая всех к импровизированному столу.

Поели молча, с тревогой прислушиваясь, как в трех-четырех километрах к востоку лают собаки. Воздух был сырой, как после дождя. Распределив очередность ночного дежурства, Титоренко приказал отдыхать.

Перед рассветом выпала обильная роса. В лесу запахло разнотравьем, прелой хвоей и смолой. Небо с востока порозовело, высвечивая верхушки высоких деревьев. Оказалось, что ночлег они устроили на краю болота, потому так досаждали комары.

Титоренко первым умылся в холодном ручье и, морщась, соскреб трофейной бритвой редкую щетину. Следом за командиром привели себя в порядок подчиненные. Настроение было подавленное. По крошечной полянке передвигались, как в доме, где лежит покойник, почти без разговоров. Позавтракали остатками холодного мяса. Лейтенант торопился и, еще дожевывая нехитрую снедь, распорядился быстро разобрать и рассортировать захваченное у немцев имущество и оружие.

Освобождая содержимое трофейных сумок и двух чемоданов с закругленными углами, оклеенных клеенкой, бойцы были поражены обилием предметов, которые никак нельзя было отнести к воинскому снаряжению. Среди необходимых в военном походе вещей солдатского быта были рассованы красочно расшитые полотенца и детская обувь, посуда и женские туфли, косметика и часы – от наручных до настенных. Там же обнаружились разные банки, склянки и тюбики с этикетками на французском, немецком и русском языках. Но поразительнее всего было обилие порнографии, изощренной и мерзкой.

Брезгливо морщась, Васин отодвинул ногой в сторону от общей кучи несколько обтянутых коричневым сукном фляжек с пристегнутыми к ним черными пластмассовыми стаканчиками и вопросительно посмотрел на лейтенанта.

– Закопать это барахло, – кивнул на кучу ненужных вещей Титоренко и так же, как сержант, отодвинул ногой к фляжкам еще и гофрированный термос, – и посмотрите, что тут налито, – добавил он.

Лейтенант повернулся к стоящему отдельно желтому ящику и открыл крышку. Ящик оказался разделенным на соты, из которых торчали длинные деревянные ручки немецких гранат. Лейтенант выдернул из тесного гнезда одну гранату, разглядывая заводское клеймо, повертел ее в руках и сунул на место.

– Проверь, где детонаторы, – сказал он Васину, – да поищи медикаменты. Главное, марганцовку посмотри, хлорамин и риванол тоже не помешает.
Титоренко отошел к расстеленной у пенька немецкой плащ-палатке. На треугольном куске пропитанного хлопчатобумажного габардина с трехцветным «оскольчатым» камуфляжем, на его темной стороне лежали четыре автомата и дюжина пистолетов. К стволу дерева были прислонены два маузеровских карабина. Автоматы были разномастные, два МР образца тридцать восьмого и сороковых годов, шмайссер и часто встречающийся у эсэсовцев автомат системы Бергмана. Из пистолетов преобладали люгеры, немцы называют их парабеллумами, или просто П-08. Титоренко поднял лежащий среди парабеллумов офицерский маузер К-96 с пристегнутой к рукоятке деревянной колодкой кобуры. Затвор пистолета находился в крайнем заднем положении, десятизарядный магазин был пуст. У лежащего рядом маленького семизарядного вальтера ППК с перламутровой рукояткой магазин был полностью снаряжен, и Титоренко вынул его: «И кому только нужна эта мухобойка?» – подумал он, пощелкав самовзводным курком изящного пистолетика.
Оружия было много, но практически все оно должно было уместиться в освобожденных от ненужного «барахла» немецких чемоданах и сумках. Титоренко приказал не убирать в чемоданы пока только пару пистолетов и автомат МП-38 с более прочной фрезерованной затворной коробкой. Васин был явно недоволен распределением трофейного оружия.

– Надо бы на немецкое снабжение переходить, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, – даром, что ли, его сюда тащили?

Титоренко сначала не обратил внимания на его слова, но сержант продолжал что-то бурчать себе под нос, и лейтенант в сердцах плюнул под ноги.

– Васин, иди-ка сюда, – громче обычного сказал он, – и вы все подойдите ближе, – махнул рукой остальным. Сунув немецкий автомат сержанту, Титоренко взял ППД и похлопал автомат ладонью по кожуху ствола:

– Это не лучшее наше оружие, есть гораздо лучше, к примеру, шпагинский ППШ. Но и этот дегтяревский автомат по своим боевым качествам, схожим с ППШ, лучше немецкого.

Лейтенант ткнул пальцем в перекидной целик МП, потом в прицельную планку ППД и посмотрел на Васина:

– Видишь, что здесь написано? Могу сам прочитать. На прицельных приспособлениях выбиты цифры прицельной дальности. На немецком автомате на постоянной стойке – сто метров, а на откидной – двести. На русском секторном прицеле – от пятидесяти до пятисот метров. Чуешь разницу? Так вот, прицельная дальность немецкого автомата – это расстояние, на котором его пуля опасна. После двухсот метров эти пули можно шапкой ловить. У нашего автомата пуля до восьмисот метров убить может. А с откидным немецким прикладом, который вечно расшатывается, в рукопашной схватке делать нечего.

Титоренко снова похлопал ладонью по кожуху ствола ППД:

– Видишь этот кожух? Так вот, у немецкого автомата ствол голый, и после двух-трех коротких очередей за ствол без перчаток не схватишься – какая тут рукопашная! Недаром немцы стараются из МП в перчатках стрелять!

Васин попытался возразить:

– Зачем перчатки? Автомат можно за магазин при стрельбе держать. Как наш.

– Наш можно. Немецкий по инструкции за магазин держать не положено. Горловина приемника хлипкая – схватишься, перекос досылаемого патрона обеспечен.

Было видно, что лейтенант разозлился не на шутку. Он выхватил из рук обескураженного сержанта немецкий МП, выщелкнул магазин и, ткнув этим металлическим пеналом в грудь Васину, в запальчивости произнес:

– Видишь эту железку? В рожок вручную больше двадцати семи патронов загнать невозможно, нужна специальная машинка.

Лейтенант поднял из-под ног немецкий брезентовый подсумок с тремя магазинами, достал из специального гнезда подсумка машинку и надел ее на верхнюю часть обоймы. – Вот как магазин снаряжать надо. Одна морока, – сказал он и сунул машинку опять в подсумок.

Васин смущенно переминался с ноги на ногу и отводил глаза в сторону.

– Товарищ командир, сдуру я, не подумавши…

– Сдуру! Не подумавши! – Титоренко постучал себя кулаком по лбу. – Думать надо! – Внимательно окинув взглядом бойцов, он сказал: – Так вот, чтобы больше не возвращаться к этому вопросу, прошу запомнить, что немецкий МП не переводится на одиночный огонь, как ППД. Бьет только очередями. Слухи о том, что при известной сноровке и низком темпе стрельбы из автомата можно стрелять одиночными выстрелами, да еще в бою, – байка для дураков. И не дай вам бог пользоваться магазинами, набитыми до отказа! Пружина подавателя слабая и дает осадку. Если несколько раз набить в рожок тридцать два патрона, то задержка подачи патрона в патронник обеспечена. А если набитый рожок хотя бы сутки полежит, например, в подсумке, то в бою это приведет к самым печальным последствиям. Понятно, сержант? Всем все понятно?

Все закивали головами, даже Зина и Митрофаныч.

– Про сравнительные характеристики другого оружия расскажу при случае, – Титоренко забрал у Васина МП и положил его на плащ-палатку.

Горячая речь лейтенанта Титоренко была продиктована не только патриотизмом, которым он, безусловно, обладал. Все обстояло гораздо проще: пистолет-пулемет Дегтярева действительно во многом был схож с ППШ, а шпагинский автомат высоко ценился солдатами вермахта. С первых месяцев войны они предпочитали сменить германский МП на русский ППШ, и не от страсти к экзотике, а только из целесообразности. Простой и безотказный, прочный и неприхотливый в эксплуатации русский автомат при сравнительно одинаковом с МП весе в боевом положении по емкости магазина в два раза превосходил последний, имел механизм перевода на стрельбу одиночными выстрелами, его пуля по дистанции убойного действия более чем в два раза превосходила парабеллумскую пулю МП. Ствол ППШ был заключен в кожух, оберегающий стрелка от ожогов при интенсивной стрельбе, и этот кожух имел дульный тормоз-компенсатор, уменьшающий отдачу и сохраняющий устойчивость оружия при стрельбе очередями. Деревянный приклад ППШ, в отличие от откидного металлического у МП, был удобен не только при прицельной стрельбе, но и в рукопашных схватках. Немецкая пехота сильно нуждалась в автомате, подобном русскому ППШ.

С начала войны против России на МП-40 пошли частые рекламации с фронтов. К чести немецких конструкторов, уже в 1941 году такой автомат был сконструирован директором оружейной фирмы «C/G Нaenel» Х. Шмайссером. Автомат был комбинацией лучших качеств пистолетов-пулеметов МП.28.II и МП.40. Он получил прочный деревянный приклад, кнопочный переводчик режимов огня, не имел пистолетной рукоятки управления огнем и металлической шины с упором для стрельбы из танков и бронемашин.

Автомат был запущен в производство, но пехота вермахта так и не дождалась этого оружия. Несмотря на его высокие боевые качества и то, что автомат предназначался именно для действующей армии, из-за экономии средств и чисто ведомственных интересов за все годы войны было выпущено лишь 26 700 таких автоматов, да и те ушли на вооружение полиции и других неармейских структур.

Практически лишенные лучшего, чем ППШ, автомата, немцы все же нашли выход из положения. Трофейным русским автоматам, широко распространенным в немецких фронтовых частях, они присвоили свое обозначение МР.717(r) и стали официально вооружать ими свои фронтовые подразделения. Мало кто знает, что знаменитая 5 я танковая дивизия СС «Викинг» после 1942 года вооружалась именно русским ППШ, российского калибра 7,62 мм. К концу войны трофейные боеприпасы иссякли, и с 1944 года немцы стали перестволивать ППШ под германский патрон Георга Люгера, но от автомата так и не отказались.

Лейтенант понимал, что его вспышка не связана ни с негласной обязанностью постоянно утверждать свою командирскую сущность, ни с тем, что буквально накануне 22 июня он прошел ускоренные курсы военных оружейников. Дело было в другом. Он привык к ясной и четкой определенности армейского быта и растерялся, когда понял, что не знает, что делать дальше, куда идти. Фронт откатился, и добраться к своим в один переход оказалось невозможно. Связи нет. Батареи у рации требовали замены, к тому же выяснилось, что она работала от бортовой сети вездехода и только на прием. Правда, в «кюбельвагене» имелся аккумулятор, но он оказался поврежден осколком. Оружия и боеприпасов в избытке, а вооружать некого. Не бросишь и с собой не заберешь. К линии фронта надо идти налегке.
Все эти вопросы требовали ответа, причем срочного и безальтернативного. И давать ответ должен именно он. И подчиненные не должны догадываться о трудностях командира.
– Сержант Васин, – наконец произнес лейтенант, – организуйте чистку и упаковку оружия.

– Есть организовать чистку и упаковку, – Васин с видимым облегчением козырнул. – Новичков к работе привлекать?

– А ты как считаешь?

– Считаю – привлекать.

– Значит, привлекай, – ответил лейтенант и подумал, что вопрос с гражданскими решился сам собой. – Только мне нужен будет Деев, – добавил он, поворачиваясь к пулеметчику.

Лейтенант отошел с Деевым на край поляны к высоким деревьям и показал вверх.

– Ты охотник-промысловик, лес – твое рабочее место, значит, тебе и карты в руки. Залезешь на дерево повыше и сориентируешься. Слышал ночью собачий лай?

– Слышал.

– Вот с учетом этого и посмотри. Собака просто так лаять не будет. Значит, там где-то жилье. Все понял?

– Понял. Разрешите выполнять?

– Выполняй, – сказал лейтенант и протянул Дееву планшет с прикрепленным внутри на узком ремешке компасом. – Засечешь ориентиры по азимуту.

Деев повесил себе на шею планшет и через минуту уже устраивался высоко над землей среди веток.
Глазам пулеметчика открылась зеленая даль. Прямо перед ним из густого частокола деревьев тянулась в небо бледная струйка дыма. До нее было приблизительно километра два, может, чуть больше. Пулеметчик примостил планшет на коленях, выдернул из тесной латунной скобки кожаный ограничительный язычок, раскрыл планшет и освободил стопор компасной стрелки.

16. Июль 1941 года. Вторая стычка…

Отойдя три десятка шагов от поляны, Деев вышел к краю болота. Это было обширное гнилое урочище. На укрывающем топь ярко-зеленом ковре травы и мха вразброс стояли чахлые березы. Местами, как спины огромных ежей, из рыжей болотной воды торчали широкие кочки, обросшие жестким болотным разнотравьем. Зубчатыми плоскими тенями проступали вдали низкорослые ели.

Деев внимательно огляделся и вытянул из-за голенища сапога тяжелый кинжал. Сдвинув автомат за спину, он почти без взмаха, одним коротким точным движением срубил стоящую рядом тонкую березку и ловко очистил ее от веток. Превращенным в слегу стволом деревца он ощупал дно болота и шагнул на ближайшую кочку. Кочка всхлипнула, задрожала, но выдержала вес пулеметчика. Деев, помогая себе слегой, шагнул дальше, на другую кочку. Болото вздохнуло, покрылось рябью и, разрывая тонкую зеленую ряску, с шипением вытолкнуло из-под кочки пригоршню лопающихся вонючих пузырей. Пулеметчик на секунду замер и, рассчитывая каждый шаг, стал удаляться в глубь болота к маячившим вдали елям.

Через полчаса взмокший, на дрожащих от напряжения ногах Деев выбрался на твердую почву и, сверяясь с компасом, сразу же углубился в чащу леса. В полусотне шагов от болота он увидел то, что искал…

Отослав Деева разведать путь к жилью через болото, лейтенант направил Васина, организовавшего чистку оружия, за спрятанной в лесу повозкой с музейным имуществом. С Васиным ушел Митрофаныч. Сам Титоренко присоединился к автоматчикам, разложившим на плащ-палатке содержимое трофейных жестяных футляров – приборов для чистки оружия. Вставляя со стороны патронников металлические цепочки со щетками и фитильными концами, автоматчики протаскивали их сквозь каналы стволов. Зина орудовала протиркой для ствольной коробки.

– Что, непривычно чистить без шомполов? – спросил лейтенант, ни к кому персонально не обращаясь, и замер: в небе, нарастая, послышался гул самолетных моторов. Задрав голову, белобрысый автоматчик Гоша в просветы между верхушками деревьев попытался сосчитать плывущие в голубой вышине на восток немецкие бомбардировщики.

– Куда это Гера полетел? – сказал он.

– Почему Гера? – поинтересовался лейтенант.

– Ну, Геринг, – смутился автоматчик, – мы ведь с Лешей из Липецка, земляки, – кивнул он на второго автоматчика, такого же белобрысого и коренастого, как он сам, – на одной улице жили. И призывались в один день. Так что Геринга, можно сказать, лично знаем.

– Как это – лично? Знакомы, что ли?

– Не то чтобы знакомы, но здоровались с ним, когда встречались. Хоть и пацаны еще были.

– Ничего не пойму, – лейтенант недоверчиво посмотрел на автоматчика. – При чем здесь Геринг и Липецк? Объясни толком.

– А вы не знаете? – Гоша довольно гоготнул, показывая искрошенные зубы. – В Липецке же летная школа была. Немецкая летная школа. В двадцатых годах в этой школе Герман Геринг обучался. Красивый, скажу я вам, мужик был. Как сейчас помню, на танцы в клетчатых гольфах приходил. Говорят, он тогда уже женатый был, но девчата липецкие все одно по нему сохли.

– И что, у него тоже зазноба была?

– А как же, товарищ лейтенант, конечно, была! Дело ведь молодое. Надя Горячева. Жила она, помню, на окраине, где-то в районе Нижинки. Тоже писаная красавица была, а гордая – не подступись, однако вот прилипла к своему Гере. Как ни бился с ней отец (он станционным смотрителем работал), ничего поделать не мог! Чем все это закончилось, не знаю, но аккурат в начале войны пропала Надя. Никто не знает, куда пропала. А Геринг еще раньше к себе в Германию укатил.

– Черт с ним, с этим Герингом, ты мне лучше скажи, что у тебя с зубами? Как ты их угробил?

– Как угробил, – обиделся автоматчик, – так и угробил! Я ведь войну телефонистом начинал, а там, сами знаете, на день до десятка обрывов бывает, если бой. Кусачки или пассатижи не всегда под рукой, вот провод чаще всего зубами и сращиваешь. Да еще оплетка, как камень, особо если провод немецкий, как ее ободрать? Опять же зубами, а в проводе и стальная жилка бывает. А вы – «угробил»! – Автоматчик махнул рукой и с остервенением принялся за чистку оружия.

Титоренко на минуту задумался и покачал головой, дивясь переплетению людских судеб.

– Значит, Надя Горячева… – пробормотал он и сразу забыл о разговоре. Одолевали свои заботы.

Между тем для рейхсмаршала Германа Геринга гордая липецкая девушка Надя, видимо, очень много значила. Возвратившись из летной школы «Виф-Упаст» в Германию, он продолжал переписываться с ней. Когда перепиской заинтересовался НКВД, она прервалась.
Вот, кажется, и все, но на Липецк, находящийся в направлении главного удара германских войск, бомбы не падали. Авиация Геринга беспощадно бомбила только соседние города. Может, именно любовь рейхсмаршала авиации Германии Германа Геринга к русской девушке Наде спасла город от уничтожения в начале войны? Кто знает… Но, наверное, именно так и было.
Первым вернулся Деев. Усталый, в грязном и мокром обмундировании, опираясь на слегу, он вдруг показался из леса и сразу подошел к лейтенанту.

– Все нормально, – сказал он и протянул лейтенанту планшет. – На карте я все отметил, – добавил разведчик и с силой воткнул слегу в землю.

Титоренко открыл планшет, развернул карту, положил ее у ног на траву и сел рядом.

– Докладывай, – сказал он, жестом приглашая Деева садиться, – только подробней.

– Значит так, – Деев указал мизинцем точку на карте, – здесь домик. Можно сказать, избушка. Только избушка эта не на курьих ножках. Крепко поставлена, что твой дот. Рядом сарай, или дровяник – это уж как угодно, но тоже, скажу я вам, прямо отдельная пульточка. А внутри колодец, может, там и скотину держат – сарай-то большущий. Все это из бревен сложено. Погреб вплотную к дому сооружен – в земле, тоже бревнами крыт, но входа в погреб со стороны не наблюдается. Сдается мне, что вход туда прямо из дома оборудован. Все это забором окружено, причем забор тоже из бревен, только бревна потоньше. Ворота и калитка из толстенных досок, рядом будка собачья. В общем, острог какой-то.

– Говоришь, все забором обнесено, а как же ты все это высмотрел?

– Я, товарищ лейтенант, на дерево залез, что поближе, но чтобы собака не учуяла. Кобель там, как медведь годовалый.

– Жильцов видел?

– Конечно. Дождался, пока кто выйдет. Мужик там и баба. Сколько лет мужику – не разберешь, борода лопатой, но, судя по бабе, еще нестарый. Баба вышла к грядкам, огородик там небольшой, а мужик дрова колол.

– Дорога к дому есть?

– Есть. Я вокруг обошел, везде чаща непролазная и сыро, может, там и болота дальше, но далеко не ходил. Дорога, правда, посуху идет, но откуда и куда – не знаю. Только дорога эта так… Колея от телеги. Видно, редко ею пользуются.

– Ладно, – сказал лейтенант, – подождем Васина, а там решим, что делать.

Он поднялся на ноги и хлопнул Деева по плечу:

– А ты иди обмундирование вычисти и умойся. Ясно?

– Ясно, товарищ лейтенант.

Деев вырвал из земли слегу и пошел к ручью. Возле журчащей воды он вдруг остановился и повернулся к Титоренко.

– Слышите, товарищ лейтенант?

– Слышу, – Титоренко хищно подобрался и подхватил с травы автомат. – Деев, бери МГ – и за мной! – Метнувшись с поляны в лес, он обернулся к автоматчикам и прокричал: – Всем в кусты! Занять оборону! Болото оставить в тылу!
Со стороны большака, куда ушли Васин с Митрофанычем, на пределе слышимости часто бухали винтовочные выстрелы и гулко, с расстановкой бубнили немецкие автоматы. Эти звуки изредка перечеркивала густая строчка русского ППД.
До замаскированной в лесу повозки шли долго. Когда вышли к поляне, где произошел бой с немецкими танкистами, солнце уже высушило утреннюю росу и стало припекать не на шутку.

Лошадь издали почуяла приближение хозяина и подала голос. Ориентируясь на лошадиное ржанье, Митрофаныч не осторожничал и напрямую, с треском проламывался сквозь кустарник. Васин едва поспевал за ним, досадуя на поднятый шум. Было видно, что Митрофаныч обрадовался обретенному вновь музейному имуществу. Он суетливо осмотрел содержимое повозки и сунул во влажные губы лошади кусок рафинада.

– Все на месте, – сказал он Васину, – ничего не пропало.

– Если все в порядке, – ответил тот, – чуток передохнем – и обратно.

Васин присел на травянистый бугорок и достал кисет. Скрутив по самокрутке, они задымили. Между тем даже через густые кроны деревьев чувствовался жар солнца, и когда, передохнув, сержант встал, то ощутил, как по спине под гимнастеркой поползли струйки пота. Приближаясь к шоссе, Васин услышал характерный стук колес повозки по твердому полотну дороги и замедлил шаг.

– Стой! – повернулся он к Митрофанычу. – Придержи коня!

Митрофаныч натянул вожжи и накинул их на ближайший сук дерева.

– Пошли, глянем, – прошептал сержант, – как бы не немцы.

Осторожно пробравшись поближе к дороге, сержант лег на траву и пополз. Митрофаныч пополз следом. Наконец они приблизились к кювету, и сержант выглянул из придорожного подлеска. На шоссе действительно были немцы. Тесной группой численностью примерно в два отделения они ехали на велосипедах в сторону Могилева. Над раскаленным полотном дороги уже дрожало знойное марево, и немцы ехали в одних трусах. Только сапоги на ногах и автоматы на голых шеях. Следом быстро катилась армейская пароконка. Две лошади бойко тащили повозку с солдатским скарбом. На повозке боком пристроился пожилой усатый старшина. Он был в полной красноармейской форме с вожжами в руках. Васин узнал в коноводе одного из ездовых санитарного обоза и помрачнел.

– Накрылся наш обоз, – прошептал он Митрофанычу и подтянул поближе автомат.

– Что делать будем? – Митрофаныч вопросительно посмотрел на сержанта. Рядом с ним лежал немецкий карабин, которым его вооружил Титоренко, отправляя за повозкой. Митрофаныч подтянул карабин поближе.

– Стрелять-то хоть можете? – кивнув на оружие, спросил Васин.

– Действительную служил, – усмехнулся Митрофаныч, – а там, известно, – он похлопал ладонью по затвору карабина, – несколько лет подряд каждый день – стебель, гребень, рукоятка. Штыком вперед коли! Прикладом назад бей! А стрельба – это уж непременно. Так что не беспокойтесь.

Васин удивился неожиданному многословию Митрофаныча, неопределенно хмыкнул и сказал:

– Как только немцы заедут за поворот, повозку перегоните на другую сторону дороги и лесом быстро обратно. Понятно? И поспешайте.

– А вы, товарищ сержант?

– Я за немцами немного пройду. Попробую старшину отбить.

Митрофаныч согласно кивнул и отполз назад. Через пару минут он вернулся с повозкой и, подгоняя лошадь, повел ее через дорогу. Немцы к этому времени уже скрылись за поворотом, только тарахтение колес повозки еще слышалось за изгибом шоссе.

У сержанта не было определенного плана действий. Решив, что обстановка сама покажет, как необходимо будет поступить, он легким кошачьим шагом побежал через лес. Срезав угол дороги, он вышел навстречу немцам, опережая их на несколько десятков метров. Укрывшись за ближайшим кустом, быстро огляделся, проверил автомат и сквозь прорезь прицела посмотрел в сторону велосипедистов. Немцы двигались серединой дороги. Уже можно было слышать, как они негромко переговаривались между собой. Старшина-обозник вел повозку в гуще основной группы. Васин судорожно вздохнул, снял автомат с предохранителя и поймал на мушку участок дороги сбоку пароконки, куда должен был выехать высокий чернявый немец. Сержант почему-то принял его за командира. Немец вспухал на мушке, и Васин повел стволом следом за ним, плавно потянув спуск. Длинная рокочущая очередь смела с дороги несколько голых фигур, освобождая обознику дорогу к лесу.

– Беги, старшина! – закричал Васин и перенес огонь на другую сторону шоссе. Немцы, бросив велосипеды, разом попадали на дорогу, выставив перед собой короткие оружейные стволы. Жарко пахнули в ответ первые автоматные очереди, сразу сделавшись прицельными. Залепив правое ухо тугой пробкой, пули взвихрили пыль перед лицом сержанта, больно стеганув его песком по щеке. Еще с десяток пуль косо секанули поблизости, и сухая земля ключом закипела совсем рядом. Васин коротко огляделся – старшины на повозке не было. Надо было уходить не мешкая, но взбешенные дерзостью одинокого бойца немцы, видимо, не собирались отпускать его живым. Вжимаясь в землю за ветками куста, быстро редеющего под пулями, Васин краем глаза увидел, как его охватывали справа и слева, не давая поднять голову. Изловчившись, он потянул из кармана лимонку.

Услышав выстрелы, Митрофаныч торопливо привязал лошадь к первому попавшемуся дереву и, на ходу досылая в патронник карабина патрон, кинулся на звуки перестрелки. Он отошел еще недалеко от дороги и через короткое время увидел ее в просветах между стволами деревьев и в разрывах густого подлеска. К счастью, он оказался в тылу у немецких велосипедистов и сразу открыл частый огонь в их сторону, не утруждая себя тщательным прицеливанием. Немцы оказались между двух огней. Стрельба с их стороны на несколько секунд прекратилась.

– Ложись, Митрофаныч! – надрывая голос закричал Васин, и громко выругался, увидев, что тот открыто, в рост стоит между деревьями и продолжает стрелять.
– Ложись, мать твою!.. – Васин рванул гранатное кольцо и, убедившись, что Митрофаныч наконец рухнул в траву, с секундной задержкой расчетливо швырнул лимонку в немцев. Едва свистнули над головой осколки, сержант кубарем откатился от посеченного пулями куста в спасительные заросли.
Далекий взрыв гранаты как бы подтолкнул Титоренко в спину. Казалось, бежать быстрее уже нельзя, но лейтенант прибавил ходу, и пулеметчик едва успевал за командиром. Впереди опять вспыхнула стрельба, однако, судя по звукам, долетавшим со стороны дороги, до места боя было еще далеко.

Лейтенант уже перестал ориентироваться во времени, когда навстречу из-за стволов сосен показалась повозка. Повозку вел усатый старшина, шагая сбоку с вожжами в руках. Титоренко увернулся от лошади и с разбега наткнулся на тележное колесо. Рукавом гимнастерки он размазал по лицу заливавший глаза пот и прерывающимся голосом спросил:

– Кто? Вы кто? – Титоренко положил автомат на повозку и, опираясь о край телеги обеими руками, тяжело переводил дух. Лицо старшины показалось ему знакомым, и наконец он узнал в нем ездового из санитарного обоза.

– Что там? – кивнул он в сторону стрельбы. – Где Васин? Сержант Васин, – уточнил лейтенант и, задыхаясь, повторил: – где?

– Старшина Иван Пилипенко, – козырнув, представился ездовой. – Сержант, – кивнул он в сторону дороги, – приказал повозку к болоту гнать. Сам он с одним гражданским от немцев отбивается. Наседают немцы.

Лейтенант обратил внимание, что ездовой без оружия, вопросительно посмотрел на него и спросил:

– Оружие есть?

Старшина отрицательно мотнул головой. Титоренко достал из кобуры ТТ и сунул его ездовому.

– За мной!
– Есть! – Ездовой принял оружие, обрадованно козырнул и с неожиданным проворством кинулся следом за Титоренко.
Пулемет решил дело. Как только ударила первая очередь МГ, зло зарычал автомат лейтенанта и захлопали пистолетные выстрелы, немцы стали отходить. Преследовать их не имело смысла. Деев выпустил вслед немцам последние пули и с размаху сел на траву, положив возле себя дымящийся МГ. Не сговариваясь, все обессиленно попадали рядом. В наступившей тишине было слышно, как, остывая, потрескивают раскаленные оружейные стволы. Кисло пахло сгоревшим порохом.

Назад, несмотря на усталость и необходимость выбирать путь для повозки, добрались достаточно быстро. Васин едва успел рассказать лейтенанту о событиях на шоссе, а старшина – о санитарном обозе. Из рассказа Пилипенко следовало, что обозники наткнулись на немцев неожиданно и те захватили обоз почти без выстрела.

– Только один сержант, раненый, успел подорваться на гранате, – закончил старшина и посмотрел на Васина.

– Резунов, что ли? – Васин даже на секунду остановился.

– Как его фамилия, я не знаю, но вы лично его в обозе устраивали, – ответил Пилипенко.

– Значит, Резунов, – вполголоса пробормотал Васин и сокрушенно покачал головой.

– А вы? Вы что делали? Сколько времени вы у немцев пробыли, – лейтенант посмотрел на старшину и уточнил: – в плену?

Пилипенко отшатнулся, как от удара, и опустил голову.

– В плену я почитай и не был. Обоз немцы только что захватили. И в плен никто не сдавался, – старшина посмотрел лейтенанту в глаза. – Не ожидали мы немца в тылу встретить.

– Почему же немцы вас ездовым взяли, если вы в плен не сдавались?

– Кнут у меня за голенищем был, и оружия в повозке не было.

– И все?

– Да, – ответил старшина.

– Верните пистолет, – потребовал лейтенант и, заметив, как испуганно вздрогнул от этих слов Пилипенко, пояснил: – этого добра у нас сейчас хватает.

– Понятно, – успокоился старшина и выдернул из-за пояса ТТ. – Только патронов нет, кончились, – протянул он оружие лейтенанту.
Титоренко кивнул головой и выщелкнул из пистолета обойму. Зачерпнув из кармана горсть патронов, он на ходу стал снаряжать магазин.

17. Июль 1941 года. Старый хутор…

Оторвавшись от карты, Титоренко недоверчиво посмотрел на Митрофаныча и сказал:

– Нет здесь брода. Просто болото указано – и все.

Они сидели в стороне от расположившихся кружком бойцов и колдовали над картой.

– А я говорю, в этом месте болотом можно и повозку к хутору протащить. Я эти места хорошо знаю. И лесника – хозяина хутора, тоже знаю.

– А если не пройдем?

– Пройдем, – Митрофаныч тяжело поднялся на ноги, – не можем не пройти, – сказал он, отряхиваясь от прилипших к брюкам хвоинок. – И пути нам, товарищ лейтенант, назад нет. Там, где ваш сержант по кочкам на хутор пробрался, моя повозка и ваши кони, конечно, не пройдут, а в том месте, где я укажу, можно и болотом идти. Трудно, конечно, но… – Митрофаныч развел руками. – Другого пути у нас нет.

– Может, разгрузить вашу телегу и груз на лошадь навьючить, а? – Титоренко вопросительно снизу вверх посмотрел на Митрофаныча.

– Нет, товарищ лейтенант, имущество государственное, и я за него отвечаю.

– Ну куда ты эти железяки попрешь? – Титоренко тоже поднялся и указал рукой на повозку. – Куда?!

Митрофаныч подошел к повозке и похлопал по лежащим на брезенте среди прочего имущества стволам двух небольших старинных пушек:

– Это не железяки, а музейные экспонаты. И здесь не только пушки, но много другого. На одну лошадь все это не погрузишь.

– Ладно. Уговорили, – Титоренко сунул карту в планшет и махнул рукой несговорчивому бородачу: – Пошли к бойцам.

Зина закончила обрабатывать рану на левом предплечье Васина и накладывала на руку тугую повязку.

– Не больно? – спросила она сержанта.

– Да нет, вполне терпимо, – ответил он, – кость цела, значит, заживет, как на собаке.

Титоренко подошел к бойцам, когда Васин надевал гимнастерку, и вопросительно посмотрел на сержанта.

– Все нормально, товарищ лейтенант, – ответил тот на немой вопрос, – ранение касательное. Я даже и не заметил сразу.

– Ясно, – удовлетворенно кивнул лейтенант, – через десять минут выступаем.

Все разом зашевелились и встали. Вскоре маленькая колонна двинулась в путь.

Митрофаныч не соврал: болото в указанном им месте оказалось хоть и с трудом, но проходимым, даже для повозки. На противоположный берег группа вышла удачно – до дома лесника оказалось совсем недалеко. Усталые, грязные и мокрые бойцы выбрались на сухое и без команды расселись на траве. Зина с Митрофанычем устроились на повозке.

– Можно покурить, – запоздало скомандовал лейтенант и первым вынул сигареты. Васин, усевшись рядом с лейтенантом, достал кисет и протянул его командиру. Титоренко молча сунул обратно в карман смятую сигаретную пачку и стал мастерить самокрутку. Несколько минут сидели молча, потом лейтенант, докурив и не поворачиваясь к Васину, сказал вполголоса:

– Возьмете с Деевым Митрофаныча и пройдете вперед, в дом лесника. Митрофаныч лесника знает. Посмотрите на предмет возможной ночевки в доме. Ясно?

– Ясно, товарищ лейтенант. – Васин встал.

– Да, вот еще, – лейтенант, не поднимаясь, хлопнул сержанта по сапогу, – узнаешь, можно ли в доме или рядом наши трофеи припрятать, если что, пообещай леснику лошадей, все равно их с собой через фронт не попрешь. Только осторожно. На месте сориентируйся. Время сейчас такое, что не каждый с военными связываться захочет. Ясно?

– Понятно, товарищ лейтенант.

Через несколько минут сержант с Деевым и Митрофанычем скрылись в лесу, а Титоренко подошел к повозке.

– С Митрофанычем давно знакомы? – спросил он у девушки и подсел рядом.

– Давно. Сколько себя помню. Соседи мы.

– И куда вы теперь?

– Как «куда»? – Зина удивленно посмотрела на лейтенанта. – С вами, конечно. Назад нам уже нельзя.

Настал момент удивиться лейтенанту. Такой поворот событий его не устраивал.

– С нами? Мы ведь пойдем через линию фронта. Далеко это и опасно.

– И что?

– Как это «что»?

– Не понимаю я вас, товарищ лейтенант. Вы что, бросить нас собираетесь? – Зина отодвинулась от Титоренко. – Мы что – несоветские люди?

– Почему «несоветские»? – Титоренко смутился и пожал плечами. – Только в пути, наверное, и стрелять придется, сами понимаете.

– И что?

– Что вы заладили, «и что, и что?», – Титоренко соскочил с повозки и возмущенно повысил голос, – вы с Митрофанычем гражданские лица! Гражданские, и этим все сказано!

– И что? Красная Армия гражданских уже не защищает? Себя только? – Зина тоже соскочила с повозки и возмущенно повысила голос: – Вам не стыдно? Вам что, совсем не стыдно, товарищ лейтенант? Вы хоть понимаете, что вы говорите? Если вы такой умный, то идите и прогоните немцев из Могилева! – Зина указала рукой в сторону города. – Идите, идите! Тогда и мы домой вернемся!

Губы ее кривились от обиды, маленькими исцарапанными ладошками она закрыла заблестевшие от слез глаза и опустилась на траву, поджав под себя ноги. Автоматчики сразу отошли подальше от повозки и снова закурили. Когда из ближайших кустов показался сержант, Зина еще всхлипывала.

– Ну как там, все нормально? – спросил его лейтенант, явно обрадовавшийся возможности не продолжать разговор с плачущей девушкой. – Можно идти?

– Можно. Все в порядке. Давайте собираться, – ответил Васин. – Только побыстрее, Митрофаныч с Деевым у дома лесника остались.

Бойцы подхватили оружие и подошли к повозке. Сержант разобрал вожжи и сел на место ездового.

– Поехали! – сказал лейтенант и хлопнул лошадь ладонью по крупу.
– Н-но, милая! – Васин повысил голос и по-извозчичьи чмокнул губами. Зина уже с просохшими глазами по-хозяйски расположилась на повозке за спиной Васина. Через минуту повозку и бойцов скрыл густой подлесок.
Лесник лейтенанту не понравился. Это был кряжистый невысокий мужчина неопределенного возраста с квадратной, побитой сединой русой бородой. Когда Титоренко с бойцами и лошадьми прошел через проем тяжелых ворот, лесник встретил их угрюмо и, посмотрев исподлобья на лейтенанта, не удосужился поздороваться. Титоренко затрясло от неожиданной злости, и он задыхающимся голосом спросил:

– Что не весел, хозяин? Видно, не рад нам? – Лейтенант стоял напротив лесника, положив вздрагивающие руки на висящий поперек груди автомат.

– Молод ты меня учить, – кому радоваться, а кому нет, – спокойно ответил лесник.

Не обращая больше внимания на лейтенанта, он повернулся к Митрофанычу и сказал:

– Лошадей распрягите, пускай отдохнут. Насчет обеда я распорядился. С ней, – кивнул он на стоящую у него за спиной миловидную, закутанную в легкий платок женщину, – с ней все решите.

– Все понятно, – ответил Митрофаныч и укоризненно посмотрел на лейтенанта. – А обедом займется Зина, – добавил он. – Зина, иди сюда! – махнул Митрофаныч рукой. Зина соскочила с повозки и подошла к Митрофанычу, тот что-то прошептал ей на ухо, подтолкнул к стоящей за спиной лесника женщине и повернулся к Титоренко.

– Товарищ командир, пойдемте, я все объясню, – сказал он и пошел к лошадям.
Титоренко упрямо сжал губы и пошел следом.
– Митрофаныч! – Титоренко покраснел от возмущения. – Ты что это раскомандовался? Кто, в конце концов, командир?

– Вы командир, товарищ лейтенант. Кто же спорит? – улыбнулся Митрофаныч. – Только командир вы для своих подчиненных. Мне тут Зина успела шепнуть, что мы с ней, оказывается, гражданские лица и жить и действовать должны по гражданским законам. – Митрофаныч больше не улыбался. – Насколько я понял, ни заботиться о нас, ни защищать нас вы не собираетесь, – сказал он. – Я правильно понял, а, товарищ лейтенант?

Казалось, что больше покраснеть уже нельзя, но Титоренко это удалось. А Митрофаныч между тем, не повышая голоса, продолжал:

– Так вот, в нашем положении действовать надо ни по военным, ни по гражданским, а по советским законам. Я лично так понимаю. Или я не прав, товарищ лейтенант?

– Может быть, вы и правы, – Титоренко перешел на уставное «вы» – но правы только на настоящий момент, пока мы в окружении. – Но, – Титоренко запнулся, – если мы о дисциплине и субординации забудем…

– Никто не собирается о дисциплине забывать, – перебил лейтенанта Митрофаныч, – однако помнить надо, что не народ для армии, а армия для народа существует. А вы? А вы в чужой дом пришли и не поздоровались. Мало того, так вы еще на хозяина голос повысили, хотя он и слова в ваш адрес не сказал. На Руси испокон веков гость первым хозяина приветствовать должен и уважительно с ним разговоры вести. Иначе запросто могут взашей вытолкать.

– Я ему вытолкаю! – Титоренко опять вспыхнул.

– Ну вот, – Митрофаныч сокрушенно покачал головой, – я ему за здравие талдычу, а он опять за упокой, – и в сердцах сплюнул. – У лесника, кстати, его Кузьмичом кличут, сын добровольцем в армию ушел. Это вам о чем-нибудь говорит? А вас обида гложет – не поздоровался, видите ли, с вами первым. Извините, товарищ лейтенант, я хороших людей сразу замечаю и вас как раз к хорошим людям отношу, но мальчишка вы еще. Думаете, если автомат на грудь повесили, так с вами каждый первым здороваться будет? Уверяю вас – не будет! Да вы и сами не будете.

– Не буду, – неожиданно вырвалось у лейтенанта.

– О чем тогда разговор! Надо просто с лесником объясниться, он как-никак старше по возрасту.

Титоренко не ответил и упрямо сжал губы.

– Ладно, – Митрофаныч еле заметно улыбнулся, – с Кузьмичом я сам объяснюсь. Мы с ним друзья старинные.

Между тем старшина Пилипенко, не дожидаясь дополнительных распоряжений лейтенанта, занялся лошадьми. Освободив их от упряжи и груза, он впервые за сутки кормил их по-настоящему. Несмотря на угрюмый вид, лесник не поскупился. Зина, весело переговариваясь с женой лесника, хлопотала у печки, сложенной из дикого камня прямо во дворе. Работа была привычной, и женщины без труда нашли общий язык. Бойцы рядком сидели на толстом бревне у забора и нещадно дымили махоркой, как бригада косарей в ожидании обеда. Огромный мохнатый пес был привязан на короткий поводок в дальнем углу двора. Только обилие военной формы и оружия не давало забыть о войне. Титоренко подошел к сидящим и знаком отозвал в сторонку Васина.

– Не расхолаживайся, сержант, – было видно, что лейтенант явно не в духе, – давай, пока обед готовится, организуй разведку, – он ткнул пальцем в сторону уходящей от ворот дома дороги, – посмотришь, куда можно отсюда выйти, есть ли противник поблизости. И метров за сто от хутора секрет на всякий случай надо поставить. Немцы нам ни танков сожженных, ни танкистов уничтоженных не простят. А мы тут еще и велосипедистов расчехвостили. Наверняка нас уже ищут.

– Есть! – Васин вытянулся и козырнул. Он хотел было просто кивнуть головой, но, глянув на командира, поостерегся. Лейтенант был чем-то расстроен.

– Да, сержант, – Титоренко отвел глаза в сторону, – это ты распорядился коней распрячь?

– Нет, – сержант удивленно посмотрел на командира, – я думал, это вы обознику скомандовали.

– Ладно, иди, – Титоренко хлопнул его по плечу, – только побыстрей возвращайся.
Минут через пять Васин и Деев вышли за ворота хутора. На этот раз Деев был с пулеметом. У Васина на груди висел автомат. Следом за ними в проеме ворот показался лейтенант. Он закурил и долго, пока сержант и пулеметчик не скрылись за поворотом, смотрел им вслед.
Митрофаныч выполнил обещание, данное лейтенанту. С лесником он объяснился сразу.

– Так что, Кузьмич, зла на лейтенанта не держи, – сказал он в заключение, – молодой он еще, а приходится не только за себя, но и за других думать. Тут даже у некоторых старых мозги бы набекрень сдвинулись, а он только жить начал.

– Зла я на твоего командира не держал и не держу. Что касаемо того, что у некоторых мозги набекрень, то это от возраста мало зависит. Но коли он в командирах числится, то уважать себя обязан, а значит, – лесник, как бы подчеркивая свои слова, поднял вверх указательный палец, – значит, обывателя без нужды забижать не моги.

– Тебя обидишь!

– Меня можно в счет и не брать, – леснику явно понравилось это замечание, – но в старое время русская армия завсегда обывателя не забижала.

– А белые?

– Ну, белые, – лесник подозрительно покосился на Митрофаныча, – белые тоже разные были…
Приятели сидели в темноватой, тщательно прибранной горнице за чисто выскобленным столом. Было видно, что разговор им не в тягость и они довольны общением.
Лейтенант нашел Пилипенко в сарае. Пилипенко, распоясанный, с расстегнутым воротом гимнастерки, умело ворошил сено деревянными вилами.

– Старшина! – Титоренко остановился на входе.

– Да. Слушаю вас, товарищ лейтенант, – Пилипенко прислонил вилы к стенке, быстро застегнулся и затянул на поясе ремень. Одергивая гимнастерку, он подошел к командиру.

– Вы давно в армии?

– Я? – Пилипенко на всякий случай козырнул. – Так что сегодня две недели сравнялось, товарищ командир.

– Откуда призваны?

– Я не призван, – старшина замялся, – так что я сам пришел. Дом мой в первый день разбило. Бабу тоже, – голос его сорвался, – бабу тоже насмерть…

– Доброволец, что ли?

– Выходит, так, – Пилипенко развел руками, но тут же козырнул: – Виноват! Так точно.

– Почему не рядовой? – Титоренко недоверчиво прищурился, – Почему сразу старшина?

– В Гражданскую, товарищ лейтенант, как-никак эскадроном командовал.

– Комэск, значит?

– Выходит, так, – старшина больше не козырял.

– Из армии по ранению ушли?

– Никак нет.

– А в чем причина? Образование подвело?

– И это тоже, – Пилипенко нахмурился и сухими невидящими глазами посмотрел на лейтенанта. – Много причин было, товарищ командир. Много. Разрешите быть свободным? – Пилипенко снова откозырял.
– Идите, старшина, только… – Титоренко на секунду замолчал, потом вяло махнул рукой и сказал: – Только постарайтесь без самодеятельности.
– Ах, вон вы о чем! – старшина улыбнулся. – Коня жалко, сутки в упряжке.

– Надеюсь, вам лекция о воинской дисциплине ни к чему, старшина?

– Так точно, ни к чему. Больше не повторится! Разрешите идти?

– Идите.

Лейтенант вышел из сарая первым, но сразу обернулся и сказал:

– Раз вы до работы охочи, то заодно с Митрофанычем договоритесь. Надо повозку музейную разгрузить, вещи проверить и рассортировать, а там видно будет, что с ними делать. Ясно?

– Так точно.

– Тогда идите. Митрофаныч в доме у хозяина, – добавил он и пошел к воротам.

У ворот лейтенант остановился и выглянул в щель между створками наружу. Узкая дорога была пустынна. Лейтенант вышел за ворота и присел на потемневший от времени пень.

Когда Титоренко возвратился во двор, музейную повозку уже разгрузили. У аккуратно разложенных в тени забора экспонатов сгрудились бойцы, а Митрофаныч рассказывал о судьбе разложенных перед ним на брезенте предметов. Лейтенант присоединился к слушателям, с интересом разглядывая экспонаты музея. Его заинтересовали две небольшие старинные пушки, вернее, стволы орудий, уложенные по краям расстеленного на траве брезента. Он присел на корточки рядом и попытался прочесть почти стертую временем выпуклую надпись чуть выше запального отверстия левой пушки.

– Ну как, товарищ лейтенант, нравится? – спросил Митрофаныч.

– Да ничего пушечка. Прямо как дивизионная грабинская, – Титоренко поднялся в рост. – Вот только ствол коротковат, да если бы еще стреляла, да лафет бы еще… – Титоренко с сожалением хмыкнул.

– А почему вы считаете, что она уже отстрелялась? – Митрофаныч засмеялся: – Заряжай – и бей по немцам.

– Чем заряжай? – Титоренко вопросительно посмотрел на Митрофаныча.

– Насколько я понимаю, пушки заряжают порохом, – услышал лейтенант голос лесника у себя за спиной, – черным порохом, – уточнил Кузьмич и добавил: – Такой порох сейчас у каждого охотника сыщется.

Лейтенант обернулся и, желая смягчить свои слова, опять улыбнулся:

– Вот еще один артиллерист отыскался. А почему бы не бездымным?

– Ствол разорвет, – флегматично ответил лесник.

– Когда эти пушки отливали, – вмешался Митрофаныч, – то бездымным порохом еще и не пахло.

– А снаряды? – лейтенант заинтересованно уставился на приятелей. – Ядра где возьмете?

– Ядра есть. Целых три. Только кого сейчас ими напугаешь, – Митрофаныч продолжал улыбаться. – Вот если картечью, – и он пнул ногой холщовый мешочек, лежащий в стороне от экспонатов.

– Картечь, что ли? – удивился лейтенант.

– Пломбы, – Митрофаныч стал развязывать мешочек, – свинцовые пломбы. Мы такими помещения и склады пломбируем, – уточнил он. – Чем не картечь?

– Вы что, серьезно? Вы этими железяками с немцем воевать надумали? – Титоренко искренне расхохотался.

– Как будто вы, товарищ лейтенант, деревяшками с немцами воюете, – сказал Митрофаныч. – Лучше дайте нам в помощники старшину, – он кивнул в сторону Пилипенко.

Еще не успокоившись от смеха, лейтенант повернулся к старшине и спросил:

– Поможешь?

– Почему же не помочь. Я с этим очень даже знаком. В Гражданскую мы с партизанами из рассверленных дубовых колод по белым стреляли, только это от скудости было. А у вас запасного оружия на роту военного времени наберется.

– Ну и как, подходяще колоды били? – опять расхохотался лейтенант.

– А вы не смейтесь, товарищ командир, – Пилипенко наклонился и взял из холщового мешочка пригоршню пломб. – Сколько, вы думаете, здесь пуль? Не знаете? А я вам скажу. Это полноценный залп стрелкового взвода. Между прочим, в пушку можно гораздо больше зарядить.

– А почему колоды не разрывало? Не сочиняешь, старшина? – Титоренко вздрагивал от приступов смеха. – Тоже дымный порох применяли?

– Применяли и дымный порох, и обручами колоды оковывали. Однако ж, повторяю, все это было от скудости.

– Ну ладно, пошутили и хватит, – лейтенант справился со смехом, – недостатка вооружения мы, к счастью, не испытываем и, значит, ни эту артиллерию, – он пнул сапогом ближайшую пушку, – ни всего оружия, которое у немца захватили, через фронт не потащим. Разговоры о положительных качествах старинных пушек в дальнейшем допускаю только в познавательном и историческом плане. – Титоренко окинул взглядом всех стоящих рядом и сказал: – Всем ясно? – Митрофаныч утвердительно кивнул. – Значит, разговор считаю законченным.

Последние слова лейтенанта совпали с гулким стаккато пулеметной очереди, и он замер, прислушиваясь. Пулемет опять подал голос. Выстрелы доносились не со стороны, куда ушла разведка, а от противоположного края болота, которое благополучно преодолела группа Титоренко.

– Старшина, без седла с лошадью управишься? – спросил Титоренко.

– Если конь под седлом ходил, – старшина глянул на Митрофаныча, – то управлюсь.

– Коня исполкому военные выделили, – сказал Митрофаныч и кинулся в сарай. Через минуту он подвел лошадь к Пилипенко.

– Давай, старшина, гони за Васиным, пусть сержант срочно возвращается, – лейтенант не договорил, во двор вбежал Васин.

– Деева я в секрете оставил, товарищ лейтенант, – задыхающимся голосом сказал Васин, подбежав к Титоренко. – Он отсюда шагов за сто, в кустах.

Титоренко кивнул и прислушался к новой пулеметной очереди. Лейтенант знал пулеметную азбуку немцев. Немецкий пулеметчик, прочесывая огнем местность, определенным чередованием длинных и коротких очередей сообщал кому-то, что ничего не обнаружил. Лейтенант ждал ответа и наконец услышал очереди, раздавшиеся с другого направления. Отозвался второй немец, очереди его МГ расшифровывались так же: «Ничего не удалось обнаружить». Лейтенант еле заметно улыбнулся и посмотрел на Васина.

– Докладывай.

– Прошли мы с Деевым по дороге километра два, – начал Васин, – ну, может, чуть побольше. Дорога сильно петляет и фактически только едва намечена. Немцев услышали уже на третьем километре. Тихонько подобрались и понаблюдали. Стоят они гуртом у большого родника. По количеству, я считал, взвод наберется. Вооружение обычное: маузеровские карабины, ручные пулеметы МГ-34, видели один автомат. Ну это еще куда ни шло, – Васин нахмурился, – миномет там у них. Ротный, пятидесятимиллиметровый. На мотоцикле закреплен.

– Миномет? Сам видел?

– Обижаете, товарищ лейтенант, – ответил Васин, – конечно, сам. Линейкой калибр не замерял, но ротный миномет от других немецких и на расстоянии отличить могу.

– Да, в общем, какая разница, – лейтенант махнул рукой, – в лесу из миномета не очень-то постреляешь, тем более из немецкого ротного.

– Почему именно из ротного? – спросил Васин.

– Мина у этого миномета только в чистом поле до цели долетает. Взрыватель очень чувствительный. По немецкой инструкции из ротного не только в лесу, но и в дождь стрелять нельзя, мина еще в полете от столкновения рвется, и не только с ветками, но и с дождевыми каплями.

– Ясно, товарищ лейтенант. Буду знать, – потупился сержант. – Что с Деевым будем делать, товарищ лейтенант? – добавил он, возвращаясь к незаконченному разговору.

– Надо бы к нему сбегать, – ответил Титоренко, – на месте разберемся.

Выставив перед собой на сошке МГ, Деев устроился в тесной ложбинке между густых кустов. Дырчатый кожух пулеметного ствола был практически незаметен среди травы и веток. Самого пулеметчика тоже можно было разглядеть только с двух-трех шагов. Над пустынной дорогой в звенящей тишине темными полупрозрачными клубками вились лесные насекомые. Между кустами, как в крохотной комнатушке, было жарко и душно, и Деев чувствовал, как по телу ползут щекочущие струйки пота, как влажнеют ступни ног в тяжелых сапогах.

Три по-стариковски сгорбленные фигуры в трехцветных камуфляжных плащ-палатках, перепоясанных черными, гладкой кожи ремнями, в тусклых серовато-зеленых касках с заткнутыми за эластичные ободки веточками и пучками травы возникли на краю дороги совершенно бесшумно. У первого немца правее серой металлической, с зерненной поверхностью пряжки ремня топорщился большой черный подсумок для принадлежностей к пулемету, однако в руках у него был не пулемет, а длинноствольный «артиллерийский» парабеллум с приставным деревянным прикладом и кожаной кобурой на правой щеке. Ниже пистолетной рукоятки слева нелепо торчал большой круглый 32 патронный магазин. На груди у немца на тонком ремешке висел полевой бинокль и на короткой шлевке совсем уж некстати был закреплен квадратный фонарик. Двое других были с карабинами. Слева и справа от пряжек их поясных ремней были надеты по два черных трехсекционных подсумка и косо торчали засунутые под ремни гранаты с длинными деревянными ручками. За голенищами черных походных юфтевых сапог, расширенных в верхней части, были заложены кинжалы, а у немца с парабеллумом – еще и пара гранат.

Приглядываясь к немцам, Деев невольно усмехнулся, припомнив вооружение и экипировку группы бойцов, с которыми он был прислан в помощь лейтенанту Титоренко. Немцы вырядились не хуже, к тому же они были совсем рядом и, обнаружив Деева, легко могли забросать его гранатами, благо добра этого у них было предостаточно. Деев замер и затаил дыхание. Опасаясь металлического щелчка, он не решался тронуть предохранитель пулемета. Между тем, сдвинув головы, так что каски с сухим треском соприкоснулись, немцы о чем-то шепотом посовещались, и двое из них отступили назад за кусты, исчезнув из поля зрения пулеметчика. Вооруженный парабеллумом остался. Он присел на корточки и вытянул шею, внимательно изучая ближайшие кусты в стороне от затаившегося пулеметчика. Деев осторожно потянул из-за голенища кинжал, еще не зная, что будет делать в следующее мгновение. В ту же секунду он явственно различил топот бегущих к нему со стороны хутора людей. Немец тоже услышал эти вполне понятные звуки и кинулся за ближайшее дерево, направив навстречу приближающимся шагам ствол парабеллума. Медлить было нельзя, и Деев, зажав в руке кинжал, призывая на помощь свой немалый опыт профессионального охотника, рывками стал приближаться к затаившемуся за деревом немцу. Когда на дороге показались фигуры сержанта Васина и бегущего следом лейтенанта, бегущего следом, немец услышал пулеметчика и резко перевернулся на спину, но не успел направить на летящего в прыжке Деева ствол громоздкого сооружения из пистолета, деревянного приклада с пристегнутой кожаной кобурой и тяжелого круглого магазина. Деев упал на немца, больно ударившись лбом о металлическую пряжку его поясного ремня. Зажатый в его правой руке кинжал с хрустом вошел в тело немца прямо напротив сердца.

– Ых! – глухо выдохнул немец и мучительно выгнулся на траве. Деев рванул рукоятку кинжала на себя, но рука соскользнула, он откинулся в сторону и отполз от забившегося в конвульсиях тела.

Подбежавшие к месту схватки Титоренко и Васин, не мешкая ни секунды и ни о чем не спрашивая, схватили немца за ноги и потащили глубже в лес. Голова убитого со сползшей на незрячие глаза каской безвольно билась о неровности и кочки. Деев отер ладони о траву, тяжело поднялся и, пошатываясь, пошел следом. Вид трупа с торчащей из груди рукояткой кинжала вызывал у него тошноту. Чего-чего, а немцев, погибших от его рук за последние сутки, было предостаточно, и Деев сокрушенно покачал головой. Вспомнив о пулемете, он снова сунулся в кусты.

– Докладывай! – тяжело дыша, повернулся к подошедшему пулеметчику лейтенант. – Что произошло?

Пока Деев срывающимся голосом коротко рассказал о неожиданно появившихся немцах, Васин обыскал труп. Документов не было. Впрочем, не было ничего. Карманы пустовали. В кожаном пулеметном подсумке были плотно уложены увесистые пачки пистолетных патронов. Вокруг уже роились первые зеленые мухи.

– Это хорошо, что документов нет, – сказал лейтенант, – значит, это не дозор и не боевое охранение. Разведка это.

– А нам какая разница, товарищ лейтенант? – пробормотал Васин.

– Разница есть, сержант, – ответил Титоренко, – разведчиков обратно не скоро ждут, значит, времени у нас хоть немного, но есть.

– А ведь точно, – закивал Васин, – разведка документы с собой не носит. Только какая это разведка? До немцев отсюда рукой подать!

– Это мы знаем, что рукой подать. Мы, – подчеркнул Титоренко, – а немцы не знают. Знают, что мы есть, а где, – лейтенант зло сплюнул, – где и сколько нас, им не известно.

– Наверное, думают, что нас не меньше сотни, – оживился Деев и зло хохотнул, – столько их за сутки наваляли и столько техники пожгли, что, неровен час, они авиацию вызовут.

– Уже вызвали! – крикнул Васин и кинулся под дерево. – Сглазил, охотничек!

Над самыми верхушками деревьев с душераздирающим ревом прошла тройка немецких истребителей.

– Давай к хутору! – закричал лейтенант. – Васин, оружие захвати! – и первым выскочил на дорогу.
Бежали молча, как будто выполняли привычную работу, и уже во дворе хутора лейтенант с удивлением заметил, что даже не запыхался. Васин появился последним. Кроме громоздкого парабеллума он держал в руках юфтевые немецкие сапоги. На шее сержанта болтался полевой бинокль.

18. Июль 1941 года. Накануне…

Между тем Кузьмич с Митрофанычем не отказались от мысли применить против немцев старинные пушки. Когда Титоренко появился во дворе, они при помощи старшины Пилипенко уже прикрепили обручами один ствол орудия к деревянной колоде, предварительно распилив ее до половины. Казенная часть пушки при этом упиралась в массивный деревянный уступ. Жена Кузьмича тряпкой, намотанной на палку, промывала кипятком ствол второй пушки. Титоренко вполголоса выругался, что позволял себе очень редко, и кивком головы подозвал Пилипенко.

– Вы что, одурели?

– А я при чем? – развел руками старшина. – Они же, как дети малые. У лесника пороху полмешка, вот, как говорят, и бес в ребро, хоть и седина в бороду.

– Полмешка?

– Полмешка, – подтвердил Пилипенко. – Сам видел. Ни больше, ни меньше. Говорит, какому-то обществу или артели должен был передать. Охотникам каким-то.

– Так передал бы.

– Да нет уже этой артели. Под немцем осталась.

– Ну ладно, – лейтенант махнул рукой, – пусть чудят… Пошли к бойцам.

– Обед уже готов, товарищ командир, – сказал Пилипенко и вопросительно посмотрел на лейтенанта.

– Обед подождет, старшина, – Титоренко вздохнул, – если вообще сегодня обедать будем.

Лейтенант собрал подчиненных за воротами и коротко обрисовал обстановку.

– Как видно, боя не избежать. Немцы все равно нас найдут, только, – лейтенант энергично рубанул воздух ребром ладони, – только нельзя пассивно ждать, когда они этот бой нам навяжут. Навяжут в выгодных для них условиях. В общем, выступаем немедленно. – Лейтенант посмотрел на часы, – Васин, через десять минут, – он на секунду запнулся, что-то прикидывая, и поправил: – вернее, через двадцать минут доложить о готовности. С собой ничего не брать, только оружие и боеприпасы. Гранат побольше возьмите.

– А обед? – в голосе Васина послышалось разочарование.

– Вы что, сговорились все? Обед, обед! Я что, жрать не хочу?! Вернемся – пообедаем. А не вернемся… – лейтенант опять рубанул ребром правой руки воздух и замолчал.

– Что будет?

– Как «что будет»?

– Ну, если не вернемся?

Титоренко вздохнул.

– Тогда нам будет фанерная память со звездочкой. – Он невесело улыбнулся. – Уяснил?

– Уяснил, товарищ лейтенант, только я предпочитаю вернуться, – Васин носом шумно втянул воздух, – больно уж вкусно пахнет, – и он кивнул в сторону плиты, у которой хлопотала Зина. От печки действительно шел аппетитный дух вареного мяса.

– Ты вот что, Васин, – лейтенант придержал сержанта за плечо, – отдай старикам пистолет немецкий и подсумок с патронами.

– Парабеллум?

– Да. Нам он ни к чему. В обороне с ним еще ничего, а на ходу – одна морока. И свой отдай, ты себе еще достанешь.

Ровно через двадцать минут солдаты уже при оружии короткой шеренгой выстроились у высокого забора хутора. Из ворот вышли лесник с Митрофанычем и пригорюнившиеся женщины, они остановились напротив разом посуровевших бойцов.

– Вернетесь? – спросил Кузьмич, обращаясь к Титоренко.

– Хотелось бы. А так – кто его знает, – лейтенанту стало неловко от понимающих взглядов бородатых мужчин и всепрощающих взглядов прижавшихся друг к другу женщин. Скрывая неловкость, он скомандовал выступать.

– Как доделаем свои пушки, к вам на подмогу придем! – крикнул вслед солдатам Митрофаныч.

– Хорошо, – крикнул в ответ Титоренко, – буду помнить!
Лейтенант подумал, что вряд ли ему суждено снова увидеть обитателей хутора, если он с горсткой идущих рядом с ним солдат ввяжется в затяжной бой.
Шли осторожно, но быстро. Когда добрались к месту столкновения с разведкой противника, обнаружили, что тело убитого немца отсутствует. Трава вокруг уже почти полностью поднялась. Если не знать, что здесь произошло, то обнаружить кровь было практически невозможно.

– Значит, нашли уже, – Титоренко разочарованно скривил губы, – теперь они вдвойне осторожнее будут. Досадно.

– Мы тоже не лыком шиты, – Васин едва заметно улыбнулся, – у нас вон даже охотники-промысловики имеются, – и он посмотрел на Деева.

– Ты что-то веселый сегодня, а, сержант, – произнес Титоренко, не глядя на Васина. – Бой чувствуешь?

– Я не веселый, я собранный, товарищ командир.

– И хладнокровный, – без иронии перебил его лейтенант, опустившись на колени и разглядывая что-то между травинок.

– Ну, это когда как, – добавил сержант, досадуя на свою неожиданную разговорчивость.

Лейтенант довольно хмыкнул и поднялся с колен. В его руках был сложенный вчетверо листок бумаги.

– Все-таки наследили – не скрывал удовлетворения Титоренко, – я давно заметил, что немцы неаккуратно с нами воюют, – сказал он, разворачивая бумагу.

Убористый текст был отпечатан типографским способом на немецком. Лейтенант, мобилизовав свои знания в языке противника, с минуту вникал в текст и наконец оторвался от чтения.

– Это инструкция немецкого чиновника статс-секретаря Бакке, – сказал он окружившим его бойцам, – инструкция о поведении немецких должностных лиц на территории СССР, намеченной к оккупации. Между прочим, секретная инструкция.

– Заметил я, товарищ лейтенант, – почесал затылок Васин, – что последнее время везет мне на немецкие секреты.

– Очень интересная инструкция, – не обращая внимания на реплику сержанта снова заговорил лейтенант, – общий смысл такой, что на оккупированной территории немцы должны проводить самые жестокие и самые беспощадные мероприятия, так как русских никогда не переговорить и не убедить словами, только жестокость, и тогда население воспримет приход немцев благосклонно, с формулировкой «приходите и владейте нами».

– Действительно интересно, – подал голос Пилипенко, – значит, на человеческое отношение немцев к противнику даже надеяться нельзя. Инструкция запрещает.

– А ты не попадай к немцам, – зло ощерился Деев, – тогда и инструкции не понадобятся!

Старшина Пилипенко тяжелым взглядом окинул Деева, но ничего не сказал.

– Прекратите, Деев, – вмешался Титоренко, но было видно, что он согласен с пулеметчиком.

Дальше двинулись гуськом по придорожным кустам. Первым, показывая дорогу к немцам, шел Васин, первым он и противника «учуял». Именно «учуял»: продираясь сквозь густо разросшиеся кусты, вдруг остановился и поднял руку.

– В чем дело? – шепотом спросил его Титоренко.

– Вы ничего не чувствуете, товарищ лейтенант? – прошептал сержант одними губами.

– Немцы? – вопросительно посмотрел на него Титоренко, и сразу ощутил еле уловимую специфическую смесь запахов одеколона и порошка от вшей.

– Проходили только что, – предположил лейтенант.

– А если в засаде сидели? – произнес Васин.

«Зря немцы у разведчиков сигареты отбирают, – подумал Титоренко, вспомнив недавний разговор, – немца и без табачного запаха обнаружить можно. Уж больно мерзко пахнет»

– Всем залечь. Замаскироваться и ждать, – прошептал лейтенант, – Васин остается за старшего. Следить за дорогой, – и добавил: – Деев, за мной.
Васин сдернул с плеча автомат и протянул его Дееву. Тот, в свою очередь, отдал сержанту тяжелый МГ и двинулся за командиром.
Немцев сначала услышали. Это был треск моторов легких мотоциклов. В начале войны немецкие мотоциклисты-разведчики предпочитали легкие мотоциклы «Триумф», хорошо зарекомендовавшие себя на европейских дорогах. Однако к зиме 41 го года на Восточном фронте остались только мощные мотоциклы фирмы «Цундап» и 26 сильные БМВ R/75, которые затем в действующей армии были замещены вездеходами «кубельваген» и мотоциклами на гусеничном ходу.

Как бы то ни было, а к Титоренко с Васиным приближалась именно тройка «Триумфов». Когда в просветах между кустами и стволами деревьев показались немцы, Титоренко мысленно ужаснулся: несмотря на изнуряющую жару, все трое мотоциклистов были затянуты в серо-зеленые плащи из прорезиненной ткани, напоминающей клеенку. Двубортные застежки наглухо застегнуты. На руках мотоциклистов – перчатки с раструбами – крагами; на шеях, закрепленные на ремнях, висели гофрированные коробки противогазов и брезентовые чехлы противоипритных накидок. И все это, застегнутое и затянутое, венчалось стальными шлемами и защитными очками, надвинутыми на глаза. Мотоциклы работали на низких оборотах и двигались осторожно, со скоростью пешехода. Двигались в направлении хутора. Дождавшись, пока мотоциклисты отъедут подальше, Титоренко вскочил, поглядывая в их сторону, открыл полевую сумку и достал туго свернутый продолговатый клубок тонкой веревки. Распустив клубок, Титоренко привязал один конец к дереву и кивнул Дееву:

– Пошли!

Они перебежали на другую сторону дороги и залегли. Лейтенант протянул веревку поперек проезжей части. На вопросительный взгляд Деева он коротко ответил:

– Немцы на Васина выйдут. Когда назад будут возвращаться, надо их задержать.

– Если будет, кому возвращаться, – уточнил Деев.

– Разумеется, – сказал Титоренко, – но выпускать их назад нельзя.

Звук мотоциклетных моторов стал еле слышен – деревья хорошо поглощали звук. Вдруг Деев, устроившийся с автоматом за стволом дерева, молча поднялся и вышел на дорогу. Собрав с обочины горсть сухой земли, он слегка присыпал протянутую поперек веревку. Титоренко согласно кивнул головой. Прошло несколько минут. Звук моторов совсем пропал, и над дорогой повисла тишина. Минут через пятнадцать лейтенант нетерпеливо посмотрел на часы.

– Куда они запропастились? – Недоуменно пожал он плечами. – До Васина не так уж далеко. Неужели сержант немцев пропустил?

– Васин не пропустит, – сказал Деев. – Может, немцы и не доехали до наших…

– По времени уже пора, – ответил Титоренко и приподнялся на локтях.

Звук мотоциклетного мотора заставил его замолчать. Он звенел на высокой ноте и быстро приближался.

– Кажется, немец один, других не слышно, – свистящим шепотом произнес Деев.

– Потом разберемся, – ответил Титоренко. – Не стреляй, – приказал он Дееву, направившему ствол автомата на дорогу, – живым возьмем.

Когда мотоцикл вылетел из-за изгиба дороги, Титоренко резко натянул веревку. Человека в прорезиненном плаще и стальном немецком шлеме выбило из седла, но веревка со свистом выскользнула из рук лейтенанта. Размахивая обожженной левой рукой, он кинулся к упавшему, намереваясь оглушить его прикладом, но под съехавшей с головы мотоциклиста каской увидел русскую пилотку и лицо сержанта Васина.

– Тебе что, – Титоренко с трудом сдержал удар, – жить надоело? Какого черта ты в этот балахон вырядился?

Васин помотал головой, поднялся на ноги и невесело усмехнулся:

– Для маскировки, товарищ лейтенант. Честное слово, для маскировки.

– Немцы где?

Сержант сделал неопределенный жест и хмыкнул:

– Немцев тю-тю. С немецким богом беседуют. Если, конечно, бог есть.

– Не знаю, как насчет бога, а немца, хотя бы одного, надо было оставить и допросить, – укоризненно сказал Титоренко, – а то идем, как слепые. Где немцы, где наши? Ничего не знаем. В общем, плохо…

– Так получилось, товарищ лейтенант. Выскочили они неожиданно. Пришлось действовать наверняка, чтобы шуму не было.

– Ладно, сержант. Что сделано, то сделано. – Лейтенант повернулся к Дееву, разглядывающему лежащий на земле мотоцикл, и сказал: – Машину в кусты. И подальше.

– Това-а-а-рищ лейтенант, – обиженным тоном протянул Васин.

– В кусты, в кусты, – повторил Титоренко, – некогда нам с мотоциклами возиться. Шуму и треску от них… За версту слышно.

– Понятно, товарищ лейтенант. – Васин подошел к Дееву, и они вдвоем покатили мотоцикл в кусты.

– Проводку сорвите и шины порежьте, – негромко крикнул им вслед Титоренко.

– Ясно, товарищ лейтенант, – откликнулся Деев. – А может, сжечь?

– Не надо. Дым засекут. Нам тихо себя вести надо.

Вскоре все трое снова собрались на дороге и быстрым шагом, почти бегом двинулись обратно. Васин был уже без прорезиненного плаща. Вместе с немецкой каской сержант зарыл его во влажном песке мелкого ручья, случайно попавшегося в лесной чащобе.

Между тем оставленные в лесу бойцы с тревогой ожидали командира. Когда на лесной дороге показался Титоренко, из кустов, улыбаясь во весь щербатый рот, выскочил автоматчик Гоша, следом показались старшина Пилипенко и второй автоматчик.

Титоренко еще из военного училища вынес убеждение, что командира любить не обязательно, но уважать надо, однако он был рад проявлению неподдельной радости подчиненных. Скрывая это под напускной строгостью, он сказал:

– Зачем повыскакивали? Надо будет, сам позову.

– Засиделись, – продолжая улыбаться, ответил Гоша, – размяться требуется.

– Не засиделись, а залежались, – ввернул Васин, – пока мы с немцем воевали, вы изволили на травке валяться.

– Товарищ лейтенант, – вмешался Пилипенко, – разрешите доложить.

– В чем дело, старшина? – Титоренко едва заметно поморщился.

– Та девочка с хутора прибегала, – сказал старшина и уточнил: – Зина.

– И что ей нужно? И вообще, как она вас нашла?

– Она нас не нашла. Это мы ее увидели.

– Так что ей нужно? Зачем прибегала?

– Зину наши старики послали. Сообщить велели, что они пушки на лафеты приспособили, а лафеты – на колесный ход.

Как ни старался Титоренко быть бесстрастным, но не выдержал и улыбнулся.

– И что они предлагают?

– Предлагают помочь.

– Чем мы им помочь можем?

– Не мы. Они свою помощь предлагают.

– Свою? – Лейтенант округлил глаза. – Это как?

– Передали, что могут пушки прикатить. На лошадях.

Лейтенант не выдержал и расхохотался.

– Ты смотри, – еле выговорил он сквозь смех, – теперь мы, можно сказать, при орудиях!

– Зря вы, товарищ лейтенант, – Пилипенко оставался серьезным, – какие-никакие, а пушки. Если отсюда вдоль дороги, да картечью, – Пилипенко ребром ладони указал предполагаемое направление стрельбы, – да залпом, в упор…

– И что тогда? – Лейтенант насмешливо смотрел на старшину.

– Как что? Если шагов с двадцати, то безразлично, из какого ствола пули полетят, из нарезного или гладкого, на таком расстоянии это значения не имеет. Пуля, она, известно, дура, но когда этих пуль вдоль войсковой колонны сотни под две пойдет, – старшина развел руками, – сами понимаете, что будет. Тут его машинка, – Пилипенко кивнул на пулеметчика, – может статься, и не понадобится.

Лейтенант, выслушав старшину, потер ладонью подбородок и задумался.

– Хорошо, приму во внимание, – наконец сказал он. – Теперь о противнике. Куда вы немцев и мотоциклы спрятали?

– Вы меня спрашиваете, товарищ лейтенант? – уточнил Пилипенко.

– А кого же? Вы же здесь оставались.

– Нет, но… – старшина неожиданно покраснел и посмотрел на Васина.

– Быстрее! Вы что, барышня?

Старшина встрепенулся и взял под козырек:

– Докладываю. Убитых немцев мы в старом русле спрятали. Землей притрусили. Со стороны незаметно. Мотоциклы в целости и сохранности метрах в тридцати. Их оружие и боеприпасы у нас здесь, – Пилипенко кивнул на подножие куста, где на немецком прорезиненном плаще лежали три черные, гладкой кожи кобуры и несколько снаряженных пистолетных магазинов.

– Документы у немцев взяли?

– Взяли, – старшина протянул лейтенанту три потертых бумажника. Титоренко взял один, остальные убрал в полевую сумку. Достав из бумажника удостоверение личности, он развернул его. Удостоверение за номером 301 812 было датировано 9 ноября 1939 года и кроме непосредственного начальника убитого немца утверждено 13 декабря 1939 года лично Гиммлером. Лейтенант прочел вслух написанные готическим шрифтом строки:

– Дер рейхсфюрер СС Гиммлер.

На правой стороне разворота были записаны данные владельца:

– Рудольф Преглер. Обершарфюрер СС.

– Офицер? – поинтересовался Васин.

– Нет, фельдфебель.

Титоренко несколько секунд разглядывал косо вклеенную в удостоверение фотографию и мысленно удивился безответственности неведомого ему немецкого чиновника, позволившего вопиющую небрежность при оформлении документа с личной подписью самого рейхсфюрера. В удостоверении красовались три круглых печати и прямоугольный штамп с имперскими орлами и свастикой. Немец на фотографии был не первой молодости. В удостоверении значилось, что родился он 24 декабря 1895 года. Вызывало недоумение, что в таком возрасте он был столь невысокого ранга. На фотографии немца, между уголками воротника его мундира с эсэсовскими петлицами, на матерчатой планке дождевой пелерины, ниже узла черного галстука был отчетливо виден значок члена НСДАП. Что заставило этого зрелого мужчину, члена правящей партии, фактически простого солдата, оказаться в действующей армии и безвестно сгинуть в российских лесах?

Лейтенант оторвался от немецкого удостоверения.

– Сержант, мотоциклы откатить подальше и привести в негодность, – приказал он. – Ясно?

– Так точно! – Васин козырнул и спросил:

– Фельдфебель по-нашему что означает?

– Старший сержант, – чуть подумав, ответил лейтенант и добавил: – Выполняйте. Автоматчиков в помощь возьмите.

– Есть! – Васин мигнул автоматчикам, и все трое разом исчезли среди деревьев.

Лейтенант повернулся к Пилипенко:

– Один пистолет возьмите себе, один отдайте Дееву. Один – Васину.

– У сержанта свой имеется.

– Имелся. Парабеллумы он старикам оставил. И свой, и артиллерийский. Вопросы есть?

– Нет. Все ясно.

Через минуту старшина нацепил на правый бок черную кобуру.

– Передвиньте на левую сторону, – сказал Титоренко, – немцы слева пистолеты носят.

– Я не немец, – обиделся Пилипенко.

– При чем здесь это? Парабеллум удобнее слева носить. Так у них амуницию шьют. И еще, – лейтенант поддел ногой немецкий плащ, – одежду немецкую закопайте. Только подальше от дороги.

Васин с автоматчиками вынырнули из чащи леса бесшумно, как привидения.

– Ваше приказание выполнено, – отрапортовал сержант, вытянувшись перед командиром в струнку. – Мотоциклы ни один немецкий завод теперь не восстановит.
Лейтенант молча кивнул. Между тем Пилипенко протянул Васину парабеллум в кобуре и пару запасных магазинов:
– Приказано вам отдать.

– Премного благодарен, – сказал Васин и улыбнулся, – теперь повоюем.

Титоренко поморщился, увидев, как сержант любовно оглаживает оружие.

– Опять? – обратился он к Васину.

– Что «опять»? – повернулся сержант к командиру.

– А то, что снова ты немецкому оружию радуешься.

– А что? Хорошее оружие.

– Парабеллум – хорошее оружие?! – лейтенант даже плюнул себе под ноги.

– Я что, не прав? – Васин не с удивлением, а скорее с интересом уставился на командира.

– Ну почему «не прав», – сказал лейтенант, – если для расстрелов или для салонной стрельбы, то это почти идеально. Некогда мне сейчас еще на одну лекцию время тратить, но если придется выбирать, то возьми лучше наш ТТ. Этот не подведет.

История знает немало примеров незаслуженного возвеличивания личностей, вещей и даже исторических событий. К сожалению, время не всегда ставит все на свои места. Так произошло и со знаменитым парабеллумом. В последние десятилетия ХХ века широко известный коллекционер оружия Б.Р. Хьюз отзывался о люгере, так часто называют парабеллум, нелестно и писал так: «Несколько затруднительно объяснить, каким образом это оружие завоевало любовь такого большого числа стрелков. Очень маловероятно, чтобы любое другое ручное оружие, когда-либо выбранное любой западной нацией, было настолько же хрупко, ненадежно и чувствительно к пыли и грязи, как люгер. Кроме того, для любого, кто знает оружие, парабеллум является чрезвычайно легким у дульного среза, а характер спуска в ряду люгеров колеблется от посредственного до ужасного, и получение приличного спуска, по существу, невозможно. Я также никогда не слышал, чтобы кого-нибудь приводило в восторг прицельное приспособление на люгере».

В печати неоднократно критиковали открытая ствольная коробка парабеллума в момент перезаряжания, невозможность снятия с боевого взвода ударника при наличии в патроннике патрона, затруднения при досылке первого патрона, перекрытие линии прицеливания запирающими рычагами и неудобное взведение. Кроме того, упомянутый выше Б.Р. Хьюз заметил: «Пожалуй, самым обескураживающим фактором при стрельбе из люгера является его ненадежность. По моему личному опыту, он редко позволяет расстрелять три обоймы (24 патрона) подряд без задержек».
К слову сказать, лейтенант Титоренко, даже став подполковником и дожив до настоящего времени, так и не был знаком с откровениями Б.Р. Хьюза в зарубежной печати. Он был практиком, и его нисколько не занимали мнения специалистов из современных оружейных журналов о «целеустремленной изящно-хищной форме этого пистолета, резко отличающейся от других», и то, что этот пистолет «…обладает неким мистическим магнетизмом, способным притягивать и гипнотизировать еще не одно поколение мужчин». Титоренко был чернорабочим войны и рассматривал боевое оружие как необходимый инструмент своей деятельности, а не как красивую вещь, обладающую «мистическим магнетизмом»…
Примостившись на трухлявом пне, лейтенант разулся и перемотал портянки. Васин, посматривая на разбитые сапоги командира, поинтересовался:

– Вы какой размер обуви носите, товарищ командир?

– А в чем дело, сержант? – в свою очередь спросил лейтенант.

– Да я вам сапоги раздобыл, – ответил Васин, – хорошие. Почти не ношенные.

– Немецкие?

– Известное дело, не нашенские, где сейчас другие возьмешь.

– Ну, если раздобыл, давай посмотрим, – сказал Титоренко, – я не привередливый насчет таких вещей. Как-никак, пехота – это, в первую очередь, ноги.

Не ожидавший такого скорого решения вопроса, Васин растерялся.

– Тут такое дело, товарищ лейтенант, – заливаясь краской, пробормотал он, – сапоги на хуторе. Можно сказать, на ответственном хранении. Вот вернемся, тогда и заберете.

– Если вернемся… – усмехнулся лейтенант. – Ну ладно. А то я вижу, сержант Васин сапоги с немецкого разведчика снял и молчком в дом лесника несет. Неужто, думаю, барахолит?

– За нами такого греха не водится, товарищ командир. Мы не немцы… – Васин, похоже, обиделся.

– Не принимай мои слова близко к сердцу, сержант, – произнес Титоренко. – Я тебя уже почти сутки знаю, на войне это много. Вот мои однокашники, взводные, с кем на фронте в одну роту попал, все как один в первом бою полегли. Даже обувь сносить не успели. А за сапоги спасибо. Вернемся – переобуюсь.

Титоренко невольно ужаснулся, насколько, в большинстве своем, быстротечна жизнь взводного командира. Одна-две атаки – и взводами уже командуют сержанты. Отгоняя мрачные мысли, он подумал, что ему-то жаловаться на свою военную судьбу грешно, пока из всех переделок его малочисленная группа выходила удачно. Немцев и немецкой техники они уничтожили они порядочно. Вместе с тем лейтенант понимал, что везение, особенно на войне, – величина непостоянная.

– Собирай всех поближе, – сказал он Васину и в который раз за последние сутки достал из планшета карту.

Только все расселись на траве возле сидящего командира, как послышался звук авиационного мотора. В просветах между вершинами деревьев мелькнул двухфюзеляжный «Фокке-вульф-189».

– «Рама», – почему-то шепотом прокомментировал Васин.

– Должно быть, по нашу душу, – отозвался Деев, – больно уж сильно мы им насолили.

Титоренко посмотрел вверх, пережидая, пока рев мотора немного стихнет, но самолет далеко не улетел. Было слышно, как он, снизившись до предела, делает круг над лесом.

– Тоже разведчик, – вымолвил наконец Титоренко, – только воздушный. И ищет он, вероятнее всего, нас. Поэтому слушайте и запоминайте. Надеюсь, всем понятно, что боестолкновения с немцами нам не избежать, – лейтенант сделал паузу и обвел глазами бойцов, – а значит, мы должны быть к этому постоянно готовы. Вероятнее всего, нам предстоят стычки или бой в лесу, а лесной бой имеет некоторые особенности. Во-первых, – продолжил лейтенант, – в лесу при соприкосновении с противником, если он уже виден, не надо ждать и подбирать удобный момент для стрельбы. Надо стрелять, не мешкая, сразу. Противник во второй раз обычно не показывается. Как говорится, кто не успел, тот опоздал. Уяснили?

– А если стрелять неудобно? – перебил лейтенанта автоматчик Гоша. – Ветки мешают?

– Объясняю. – Титоренко повернулся к автоматчику. – Стрелять все равно надо, но если в секторе выстрела есть ветки, бить нужно очередью. Если в секторе стрельбы просвет, стреляйте одиночными. Уяснили?

– Так точно, – ответил автоматчик и сидя козырнул.

– А вот честь, сидя, не отдают, – усмехнулся Титоренко.

– Так точно, – вскочил автоматчик и снова откозырял. Все дружно рассмеялись, и Гоша опять опустился на траву. Лейтенант, сдерживая улыбку, продолжал:

– Во-вторых, в лесу при случае надо применять стрельбу на рикошет. Особенно если грунт плотный. Как известно, угол падения равен углу отражения, поэтому если противник закрыт кроной куста или чем-то еще, а снизу, у земли, есть просвет, стреляйте под тупым углом к земле, понастильнее, чтобы пуля поразила цель рикошетом. Уяснили?

– Уяснили, – за всех ответил Васин.

– Это применимо и к гранатам, – добавил лейтенант, – старайтесь рикошетом достать противника. Напрямую через ветки не бросайте, граната может рядом упасть, а еще хуже будет, если крупные ветви спружинят и гранату обратно отбросят. Уяснили?

– Уяснили, – опять ответил за всех Васин.

– Кроме того, – продолжал лейтенант, – при огневом контакте не применяйте трассирующие пули, чтобы не обнаружить себя, и постоянно меняйте позицию. Если при этом куст надо огибать, старайтесь идти против часовой стрелки, оружие тогда применять гораздо удобнее.

– А рукопашная? – спросил Деев.

– Что «рукопашная»?

– Особенности имеет?

– В лесу?

– Именно в лесу, товарищ командир, – уточнил пулеметчик.

Лейтенант немного помолчал и, как бы что-то припоминая, пожевал губами:

– Нет. Особенностей я не припомню. Драка она и есть драка, но из личного опыта знаю, что нельзя в рукопашной схватке применять пистолет в качестве ударного инструмента. Некоторые норовят противника рукояткой оглушить. Вот этого я не советую. Или магазин потеряете, или деформируете его так, что потом не вытащить. А еще хуже, если произойдет непроизвольный выстрел. Тут неизвестно, куда пуля полетит.

Лейтенант усмехнулся и добавил:

– Ну а если невтерпеж, то бей немца стволом. А вообще-то, лучше малую саперную лопатку под руками иметь. Вот этот немудреный шанцевый инструмент, я вам скажу, действительно в рукопашной серьезное оружие. Лучше топора. И в горло, и лицо ткнуть можно, и рубить сподручно. Впрочем, всем вам это должно быть хорошо известно.

Между тем звук мотора «рамы» стал глуше и наконец совсем затих. Лейтенант замолчал и некоторое время прислушивался.

– Улетела, – сказал он, – кажется, не обнаружила нас.

– Дай бог, если так, – пробормотал Васин, – только немец все равно не отстанет.

– Это уж как водится, – ответил лейтенант и опять прислушался.

– А это что? – Титоренко недоуменно приподнял брови. – Кто-нибудь слышит?

Со стороны хутора доносился дребезжащий стук тележных колес.

– Всем залечь, – свистящим шепотом произнес лейтенант, – Васин, ну-ка проверь, что еще там за напасть.

Сержант молча вскочил и бесшумно скрылся в кустах. Все замерли, прислушиваясь. Через некоторое время Васин так же бесшумно появился на прежнем месте. Сержант улыбался во весь рот.

– Подкрепление пожаловало, – вполголоса сказал он лейтенанту, – двухорудийная батарея.

– Какая еще, к черту, батарея?

– Я не шучу, товарищ командир. Можете самолично убедиться, – сержант кивнул в сторону, откуда доносились непонятные звуки.

– Старики, что ли?

– Они самые, – еще шире улыбнулся Васин. – Пушкари-самоучки. Причем во всеоружии. Каюк теперь немцу! Пойдемте встречать.
Титоренко, чертыхаясь, вышел вслед за сержантом на дорогу и в изумлении замер на обочине.

19. Июль 1941 года. Пушкари…

Приятели потрудились на славу. К толстым бревнам, распиленным с одного конца до половины толщины и сколотым вдоль до пропила, с выдолбленными на плоских частях сколов углублениями железными обручами, были прикреплены пушечные стволы. Деревянные ложа, в свою очередь, были закреплены на толстых металлических осях с широко расставленными небольшими железными колесами от тележек. Задние части слегка отесанных бревен были просверлены насквозь и шкворнем соединялись с тележными передками. Эти грубо сработанные сооружения, каждое по отдельности, тащили лошади.

«Можно ли вдвоем за такое короткое время соорудить что-либо подобное? – мысленно задал себе вопрос Титоренко и сам себе ответил: – Оказывается, можно». – Он восхищенно покачал головой.

Оба старика весело поблескивали глазами и улыбались, довольные произведенным впечатлением.

Титоренко подошел к импровизированным орудиям и с интересом оглядел их.

– Как пушки называются? – спросил он Митрофаныча. – Есть у них какая-то классификация?

– А как же, есть, – Митрофаныч с видимым удовольствием похлопал по стволу орудия и давно заученными словами ввел лейтенанта в курс дела: – Полевая артиллерия делится на тяжелую и легкую. К тяжелой артиллерии относятся кулеврины и шланги с массой снаряда от 15 до 24 фунтов. А это, – Митрофаныч снова похлопал ладонью по стволу пушки, – легкие полевые орудия и относятся к фалькам, или фальконетам. По музейной регистрации наши пушки называются фальконетиками с массой ядра или картечи примерно в фунт или немногим более. По современным меркам, это от полукилограмма до килограмма, а по старинным русским меркам – весом от половины до целой гривенки. Значит, наши пушки можно считать орудиями одногривенного калибра.

– Постой-постой, – лейтенант замахал руками, – мне эти подробности ни к чему. Времени нет. Ты скажи мне одно, можно ли из этих сооружений стрелять? – лейтенант подошел вплотную и тоже хлопнул ладонью по пушечному стволу.

– Можно.

– Можно? – Титоренко с сомнением покачал головой. – Да ваши лафеты больше одного выстрела не выдержат!

– Не исключаю и такую возможность.

– Не понял? – Титоренко удивленно поднял брови.

– А у нас пороха кот наплакал, – ответил Митрофаныч, – по второму разу стрелять все равно не придется.

– Понятно, – произнес лейтенант и уже безо всякого интереса положил руку на овальную часть казенной части пушки:

– А это как называется?

– Виноград, товарищ командир, – вмешался Кузьмич.

– Не виноград, а винград, – поправил Митрофаныч. – А это тарель. Винград как раз из центра тарели выступает. Слушать надо внимательно, когда объясняют. Грамотей! – Митрофаныч улыбнулся.

Титоренко, давая понять, что дальнейшую дискуссию он продолжать не намерен, подозвал Васина.

– Сержант, бери Деева и бегом в сторону немцев, – он махнул рукой вдоль дороги, – посмотрите, где они и что делают. Только быстренько и на рожон не лезьте.

Васин с пулеметчиком мгновенно исчезли в придорожном кустарнике. Титоренко подозвал к себе старшину Пилипенко и спросил:

– Не позабыли еще военную науку, комэск?

– Нет, товарищ командир, – ответил старшина, – не позабыл. Это как плавать уметь. Если научился, то до гробовой доски.

– Ну, в такой ситуации до гробовой доски нам не шибко далеко, – усмехнулся лейтенант, – но давайте постараемся отдалить этот момент. Что бы вы на моем месте сейчас делали?

Пилипенко оживился, и глаза его азартно загорелись.

– Ты смотри, Деев, – прошептал Васин, – и эти поют.

– Значит, и допоются, – усмехнулся пулеметчик, – за нами дело не станет.

Они лежали в густом подлеске за стволом дерева, наблюдая за немцами, расположившимися по обе стороны лесной дороги. Немцев было много. Васин попытался пересчитать их, но на третьем десятке сбился.

– Не меньше взвода, – произнес он, не оборачиваясь к Дееву.

– Похоже, – шепотом ответил пулеметчик.

– Я смотрю, ждут они чего-то.

– Или кого-то, – уточнил Деев.

– Наверное, своих мотоциклистов поджидают, – усмехнулся Васин, – долго же им придется ждать.

Между тем пятеро солдат, сидящих в стороне от основной группы у ствола старой сосны, вполголоса напевали «Лили Марлен» – сентиментальную солдатскую песню, пользовавшуюся широкой популярностью у немцев в начале вторжения в Россию.

Это были молодые крепкие парни, видимо, нисколько не сомневающиеся в скором победоносном окончании войны. До 1942 года им позволительно было иногда погрустить и вспомнить об оставленных в Германии любимых и близких. Уже через год эту песню в Третьем рейхе запретят. По мнению министра пропаганды и народного просвещения Германии, Йозефа Геббельса, «“Лили Марлен” деморализует солдат». Но это только в будущем, а пока немцы пели.

– Надо уходить, – сказал Васин, – лейтенант приказал не задерживаться.

– Ага, – прошептал Деев и повернулся к сержанту, – а что немцы?

– Как это «что»?

– Ну, куда они направятся и когда?

– А шут их знает! Только они могут и час, и полдня сидеть, а нам некогда.

– Понятно, – кивнул головой пулеметчик и приподнялся вслед за Васиным.

Разведчики появились в расположении группы Титоренко, как обычно, бесшумно. Лейтенант выслушал доклад Васина и зло сплюнул:

– Поют, говоришь? Ну пусть поют…

Лейтенант энергично согнал под ремнем складки гимнастерки за спину и слово в слово повторил сказанное давеча Деевым:

– Значит, допоются. За нами дело не станет.

Васин увидел в таком совпадении добрый знак. Он повеселел и огляделся. Лошадей и громоздких пушечных лафетов не было видно. Сержант вопросительно посмотрел на командира. Лейтенант понял вопрос и махнул рукой в сторону придорожного леса:

– Туда гляди.

Сержант снова огляделся, но ничего не увидел. Лейтенант рассмеялся:

– Какова маскировочка, а? Оцени, сержант!

Титоренко, продолжая довольно улыбаться, махнул сержанту и шагнул в подлесок. Васин двинулся следом. Сначала он разглядел среди кустов светлые деревянные части орудийных лафетов, а потом, сделав несколько шагов, увидел темные тела пушек. Место было выбрано удачно. Жерла стоящих среди кустов старинных орудий были направлены вдоль дороги, делающей здесь крутой поворот. Пушки почти не надо было дополнительно маскировать, дикий лес и кусты росли здесь на редкость густо. Впереди, в секторе обстрела пушек, на уровне среза их стволов, ветки были обломаны, и эти обломанные ветки кое-где торчали воткнутыми в грунт. На этом вся маскировка и установка орудий в боевое положение фактически закончилась. Васин восхищенно зацокал языком.

– Ну как? – спросил лейтенант.

– Классно! – сделал заключение Васин. – Еще бы немцы по дороге пошли!

– Пойдут. Куда им деваться, – уверенно сказал лейтенант. – Не по лесу же им скопом переть!

– Дай бог! – Сержант наморщил лоб и неуверенно покачал головой.

Рядом с пушками суетились старики и старшина Пилипенко. Они уже утрамбовали пороховые снаряды самодельным прибойником и забивали пыжи. На куске грубого полотна у одного из лафетов лежали поддоны под картечные заряды и холщовые мешочки с импровизированной картечью.

– Старшина! – окликнул лейтенант.

Пилипенко подошел к командиру.

– Как, старшина, не подведут твои пушкари? – спросил лейтенант и не сдержал улыбки.

– Никак нет, – Пилипенко был не расположен к юмору, – не подведут, товарищ командир.

– Смотри, старшина, – лейтенант нахмурился, – смотри. План твой, и на тебя вся надежда. Немцев, оказывается, почти взвод.

– Ничего, встретим.

– Это все?

– Все. Не сомневайтесь, товарищ командир, я ведь не новичок в этом деле, – Пилипенко усмехнулся. – Встретим, как положено, вы только остатки подберите.

– Какие остатки?

– Немцев… Какие останутся. Весь взвод мы одним залпом не положим, так уж вы не оплошайте. Второго залпа не будет. И еще, – старшина запнулся, – не мне вас учить, но не дайте немцам рассыпаться. Не откройте себя до залпа. Если они уйдут из-под пушек или залягут, от нас только пух полетит. Маловато нас для немецкого взвода.

– Не оплошаем, старшина, – ответил лейтенант и уточнил: – Думаю, не оплошаем. А учиться никогда не поздно.

Он козырнул и кивнул Васину:

– Пошли, сержант, у нас своя позиция, – Титоренко махнул рукой, подзывая бойцов: – Деев! Автоматчики! За мной!

Бойцы гуськом потянулись за командиром. Титоренко еще не успел скрыться в лесу, как Пилипенко вполголоса окликнул его:

– Товарищ лейтенант, когда мы пальнем, дыму много будет. Что твоя дымзавеса. Примите к сведению.

Титоренко замедлил шаг и обернулся:

– Учтем. Спасибо, старшина!
Пилипенко подождал, пока лейтенант с бойцами скроются в лесу, и пошел к орудиям.

20. Июль 1941 года. Снова бой…

Титоренко понимал, что, даже если навязать противнику схватку при благоприятных обстоятельствах, выиграть бой будет достаточно трудно. С другой стороны, в пассивной обороне его группа, безусловно, будет уничтожена. Слишком неравны силы. Расклад был неутешительный, однако, нападая на немцев первым, Титоренко все-таки оставлял для себя шанс выйти победителем. Принималось в расчет и известное нахальство вражеских солдат. Немцы, вероятнее всего, не пойдут чащей леса. У них имелись еще мотоцикл и миномет. Тащить их по лесу гораздо труднее, чем по дороге. И наконец, гитлеровцы еще не научились видеть в русских солдатах достойного противника.

Между тем немцев не было. Посматривая на часы, лейтенант стал уже сомневаться в своих прогнозах.

Пилипенко тоже нервничал. Его пушкари почти час раздували фитили, не давая им погаснуть, а противник не показывался. Но прочесать местность, где одну группу немцев фактически уничтожили, а вторую основательно потрепали, противник был обязан, и в этом старшина не сомневался. На всякий случай он заранее свернул колпачки у немецких гранат, лежащих рядком у ствола дерева, и освободил фарфоровые шарики запальных шнуров, слегка вытянув их из длинных деревянных ручек.

Васин и автоматчик Гоша замаскировались с левой стороны лесной дороги, готовые завершить работу пушкарей. Деев с другим автоматчиком устроились на противоположной стороне дороги, но не напротив, а немного дальше, чтобы не попасть под пули Васина и иметь возможность в случае необходимости ударить противника с тыла…

Немцы полностью оправдали прогнозы и ожидания Титоренко. Когда пошел второй час ожидания, где-то за пределом видимости поднялась стая птиц, потом сорвалась вторая. Хлопанье крыльев и птичьи крики далеко разнеслись по лесу. Ни лейтенанта, ни его подчиненных не надо было учить, что означает неожиданный птичий гам.

– Идут, – с откровенным облегчением выдохнул Пилипенко, – слышите, идут.

– Ну, помогай бог! – прошептал Кузмич и перекрестился.

– На Бога надейся, а сам не плошай, – посмотрев на приятеля, прокомментировал Митрофаныч. Они принялись в который раз раздувать фитили в самодельных пальниках.

Лейтенант потянул на себя затвор автомата и тут же услышал, как из ближайших кустов донеслись металлические щелчки взводимого оружия. Он испуганно поежился, как будто фрицы, еще не показавшиеся на дороге, могли услышать эти звуки.

И все-таки немцы появились неожиданно. Может быть, потому, что непосредственно перед их появлением по-комариному звеневший где-то вдали звук авиационного мотора стал стремительно нарастать и над лесной дорогой снова на бреющем полете с ревом пронесся «Фокке-Вульф-189».

– Рама, – прошептал Титоренко и подумал: «Вот теперь появятся немцы».

Лейтенант не ошибся: гитлеровцы появились буквально через пару секунд. Видимо, по приказу своего командира они шли не в ногу, и звук шагов армейской колонны, построенной, как обычно, по трое в ряд, не был резким и отрывистым. Это была именно армейская колонна, а не эсэсовское подразделение, которое приготовился увидеть Титоренко. Лейтенант с досадой подумал, что он так и не удосужился просмотреть документы всех убитых мотоциклистов, ограничившись удостоверением эсэсовского обершарфюрера.

До первых выстрелов оставались считанные секунды, когда лейтенант обратил внимание на офицера, идущего сбоку солдатского строя. Немец подошел уже настолько близко, что без труда можно было различить малиновый кант на его галифе. Видно, группе Титоренко уделялось очень серьезное внимание, если среди простых пехотинцев был штабной офицер.

Сержант тоже отметил малиновый кант на форме немца и сразу связал это с документами немецкого летчика, которые они должны были доставить в штаб армии. Васин хорошо помнил инструкции особистов: с немцами, имеющими на мундире малиновый кант, следовало обращаться как с ценным имуществом и при захвате сразу отправлять в вышестоящие инстанции.

«А ведь убьют сейчас, – подумал сержант о немецком штабисте. – Как пить дать, убьют. Такой «язык» пропадет!»

Вместе с тем по поведению немцев не было видно, что они опасаются чего-либо всерьез. Солдаты шли с обнаженными головами, тяжелые стальные шлемы висели по-походному на поясных ремнях слева от пряжек и патронных подсумков. Короткие стволы карабинов с широкими ложевыми кольцами и большими намушниками выглядывали из-за спин. Рукава распахнутых на груди мундиров были засучены до локтей.

Впереди с автоматом, повешенным стволом вперед на правое плечо, в бриджах, в полевой офицерской фуражке и хлопчатобумажной полевой куртке шел обер-лейтенант. Ниже пуговицы левого нагрудного кармана его куртку украшал Железный крест первого класса, а еще ниже – знак участника штурмовых атак. На офицерском ремне с автоматными подсумками висел офицерский планшет. На груди на тонком ремешке болтался бинокль. Обер-лейтенант явно не был новичком в своем деле.
Немцы шли прямо на пушки старшины Пилипенко.
Вспоминая эти события много лет спустя, Титоренко долго не мог понять странного, на его взгляд, поведения немецких пехотинцев в тот знойный июльский день 1941 года. Немцы всегда были хорошими солдатами и с первых месяцев войны с Россией неизменно демонстрировали высокую боевую выучку и опыт, приобретенный в боях на территории тогдашней Европы. Вместе с тем Титоренко не склонен был относить эпизод своего боевого прошлого относить к чему-то исключительному и заслуживающему пристального внимания. За несколько лет войны и особенно в победном сорок пятом ему пришлось столько раз видеть отступающего в порядке или просто бегущего противника, что его мнение о стойкости германского солдата сильно пошатнулось. Он уже стал забывать, что было время, когда отступающий и, более того, бегущий противник вызывал недоумение и необъяснимую тревогу.

Уже в наше, постперестроечное время, когда на прилавки книжных магазинов хлынул поток специальной литературы и военных мемуаров как высококлассного, так и откровенно непотребного толка, подполковник в отставке Титоренко, кажется, нашел ответ на вопрос, когда-то сильно мучавший его. В книге В.Н. Шункова «Оружие Красной Армии», в разделе «Артиллерия», он столкнулся с давно известными ему фактами: «Первая батарея полевой реактивной артиллерии, отправленная на фронт в ночь с 1 на 2 июля 1941 г. под командованием капитана И.А. Флерова, была вооружена семью установками, изготовленными реактивным НИИ. Своим первым залпом в 15 часов 15 минут 14 июля 1941 г. батарея стерла с лица Земли железнодорожный узел Орша вместе с находившимися на нем немецкими эшелонами с войсками и боевой техникой».

Сначала Титоренко не обратил внимания на эти общеизвестные факты, а память только отметила, что в июле 1941 года, примерно в пятидесяти километрах южнее Орши, он с группой бойцов с боем пробивался к штабу 13 й армии. Однако через непродолжительное время в его руках оказалась книга с воспоминаниями бывшего солдата 5 й пехотной немецкой дивизии, попавшей под тот первый удар батареи капитана Флерова. Немец вспоминал, что при залпе «катюш», или «сталинских оргáнов», как позже назвали фашисты установки реактивной артиллерии, раздался ужасный рев и скрежет. «Это был кошмар…. Не только наши солдаты были охвачены паникой, но и те, кто находился далеко в стороне от нас, спасались бегством!»

Что-то насторожило Титоренко. Он помнил, что в июле 1941 года, после боя в лесу под Чаусами, он держал в руках солдатскую книжку немца из 5 й пехотной дивизии. Помнил он и допрос этого уцелевшего в лесном бою гитлеровца. Тот пехотинец рассказал, что попал под пушки старшины Пилипенко вместе с остатками своего подразделения, выведенного из района русского города Орши. Его дивизия накануне была почти полностью уничтожена каким-то новым русским оружием. Применение этого оружия сопровождалось страшным воем и скрежетом, никогда ранее им не слышанным.
Цепочка умозаключений и догадок для Титоренко наконец завершилась логическим выводом. Он нашел разгадку поведения гитлеровцев в том июльском бою 1941 года. Немцы были из-под Орши. Еще слишком свежи были у них в памяти впечатления о том первом залпе «катюш». Когда музейные орудия, выплюнув остатки горящих пыжей и клубы черного дыма, в упор ударили по немецкой колонне сотнями свинцовых пломб, это сопровождалось почти такими же звуками, как под Оршей…
На долю секунды дикий вой свинца, несущегося навстречу немецкой колонне, перекрыл громовые раскаты орудий. Смертельный вихрь сотен свинцовых пломб со скрежетом, как растопыренной когтистой лапой, пробороздил дорогу, сорвал с веток близстоящих деревьев листву и мелкие ветки и при гаснущих вспышках дульного пламени пушек смешал это крошево с дымом и пылью. В тяжело ворочающуюся, клубящуюся черноту, – туда, где был противник, сначала полетели гранаты, а потом вслепую, ударили очереди автоматов. Когда через десяток секунд зарычал деевский МГ, Титоренко понял, что немцы отходят. Меняя расстрелянный диск, в рассеивающемся дыму лейтенант заметил, что они даже не отходят, сохраняя порядок, а бегут. Бегут, бросив на дороге убитых и раненых. Вслед остаткам пехотинцев, не переставая, рокотали автоматы и пулемет. Разгром был полный.

В грохоте взрывов и треске автоматных очередей никто не обратил внимания, как после пушечного залпа со стороны накрытой пушками колонны коротко отозвался и сразу замолк автомат обер-лейтенанта. Как потом выяснилось, немецкий офицер, шагавший впереди колонны, был фактически растерзан кучно идущим навстречу свинцом, и из его подобранного с земли автомата успел выстрелить рядом упавший пехотинец, переживший своего командира на несколько секунд.

Когда стала оседать пыль, поднятая пушками и гранатными взрывами, а дым стал растекаться между деревьями и рассеиваться, Титоренко вскочил, крикнул Васину, чтобы тот осмотрелся, и бросился к пушкарям. Напрямую проламываясь к орудиям, он с тревогой вспомнил автоматную трассу, которая молнией скользнула со стороны немцев в направлении орудийных позиций. Тревога его оказалась ненапрасной. У левого покосившегося лафета лежал Кузьмич. Он был обнажен до пояса. Рядом мокрым комком лежала его изорванная, окровавленная рубаха. Стоя на коленях перед лесником, старшина и Митрофаныч перевязывали его поперек груди. Кузьмич был без сознания.

– Тяжело? – спросил лейтенант.

– Не жилец, – хрипло ответил Пилипенко, – две пули под сердце.

– Что ты каркаешь! – взъярился Митрофаныч.

– Минут десять, может, и протянет, – не обращая внимания на Митрофаныча и продолжая перевязку, сказал старшина, – не больше. Мне такие раны знакомы.

Титоренко с ожесточением сплюнул:

– Надо же, а! Всего одна очередь!

– Какая очередь? – не поворачиваясь к лейтенанту, спросил Пилипенко.

– Автоматная. Когда ваши пушки грохнули, то такого наделали, что немцы в ответ ни разу не выстрелили.

– Так уж и ни разу, – поморщился Пилипенко и кивнул на Кузьмича.

– Я имею в виду солдат. Автомат только у командира был.

– Ну, из карабина, да когда по тебе в упор из пушек… – Пилипенко покрутил головой и, вытирая пучком травы руки, подытожил: – Не очень-то постреляешь. – Потом добавил: – Из автомата оно, конечно, проще. Только не слышали мы этой очереди, не до этого было.

Между тем, подталкивая в спину немца с малиновым кантом на галифе, к ним подходил Васин. Немецкий офицер сильно припадал на правую ногу, был закопчен и окровавлен. Правая рука была неестественно вывернута в локтевом суставе и безжизненно болталась вдоль тела.

– Ты смотри, – усмехнулся лейтенант, – все же углядел.

– Принимайте, товарищ командир, – улыбаясь, сказал сержант, и подтолкнул немца к лейтенанту, – товар, можно сказать, штучный!

Заметив лежащего на траве Кузьмича, он осекся:

– Насмерть?

– Пока живой, но… – Пилипенко развел руками и отвернулся.

– Ясно, – осевшим голосом сказал Васин и спросил: – Чем?

– Автомат, – отозвался Митрофаныч и вдруг затрясся, сдерживая рыдания.

Немец, до этого стоящий безучастно, закатил глаза и осел на землю.

– Сильно ранен? – спросил лейтенант.

– Кто его знает… – Васин мрачно посмотрел на приходящего в себя немца. – Крови много вышло, а так, – сержант махнул рукой, – ему все равно один конец.
– Вы меня убьете? – неожиданно почти без акцента заговорил немец. Он сидел на траве, спиной опираясь о ствол дерева и вытянув ноги.
– Смотри-ка, и этот грамотный, – Васин недобро хмыкнул. – Нет, мы тебя на курорт отправим!

Титоренко с холодным интересом посмотрел на немца и спросил:

– Вы кто? Как вы здесь оказались?

– Я переводчик. Прикомандирован к разведывательному дивизиону пятой пехотной дивизии.

– Был прикомандирован, – уточнил Титоренко.

– Да, теперь уже был… – немец замолчал.

– Дальше! Что вы, штабной работник, делаете в пехотном подразделении?

– Если я правильно понимаю, ищу вас.

– Искали, – опять уточнил Титоренко, – но мы вас нашли раньше.

– Да, вы нас раньше обнаружили.

– Зачем вы нас искали?

– Мне трудно ответить на этот вопрос. Я просто переводчик. Задачу в полном объеме знал только командир.

Немец болезненно сморщился, едва сдерживая рвущийся сквозь стиснутые зубы стон.

– Товарищ лейтенант, – Митрофаныч тронул командира за рукав, – вас зовет.

Лейтенант отвернулся от немца и наклонился над лесником. Кузьмич очнулся и мутным взглядом смотрел на Титоренко. Он силился что-то сказать лейтенанту, но в горле у него клокотало, и на губах появились пузырьки крови.

– Помолчи, Кузьмич, – сказал лейтенант, – тебе нельзя разговаривать.

Лесник умирал. Кровавые пузырьки на губах превратились в струйку крови, и она потекла ему на подбородок, теряясь во всклоченной бороде. Он приподнял руку, но не удержал ее и уронил себе на грудь.

– Мама! – бесцветным, незнакомым голосом вдруг проговорил Кузьмич. – Мама, – уже ласково, почти неслышно повторил он и умер.

Какой-то нерв еще некоторое время жил. Пальцы правой руки умершего несколько раз дернулись, сжались в кулак и медленно распрямились.

– Кузьмич! – рыдающим голосом закричал Митрофаныч. – Кузьмич, – повторил он шепотом и заплакал.

– Мать его жива? – ни к кому персонально не обращаясь, спросил Титоренко.

– Не было у него матери, – с непонятной злостью прохрипел Митрофаныч. – Не было! В приюте он рос!

Немецкий переводчик, безучастно наблюдая за происходящим, поднял глаза на Титоренко:

– Как странно устроен мир, – сказал он. – Ваши люди оплакивают одного погибшего пожилого человека. А рядом, – немец кивнул на дорогу, – рядом лежат тела молодых крепких парней, убитых этим человеком, и никто по ним не плачет.

– Замолчи, немчура! – кинулся к переводчику Митрофаныч. – Замолчи, гад! Мы вас сюда не звали!

Лейтенант перехватил Митрофаныча и угрожающим тоном крикнул переводчику:

– Советую вам замолчать! Иначе вы сейчас же окажетесь среди этих молодых и крепких парней.

– Я и так скоро умру, – усмехнулся немец. Он попытался встать, но не смог. Титоренко заметил, что мундир немца совершенно промок от крови.

– Сделай такую милость, – вмешался Васин, – а то руки об тебя марать не хочется.

– Я готов последовать вашему совету, – с подчеркнутой вежливостью сказал переводчик, он откинулся спиной к стволу дерева и закрыл глаза, – готов последовать, господин фельдфебель.

Лейтенант внимательно посмотрел на немца, потом на старшину Пилипенко и бесстрастно сказал:

– Готов.

– Похоже, – Пилипенко подошел к немцу и тряхнул его за плечо. От толчка тело переводчика мешком завалилось набок.

– Умер? – недоверчиво спросил Васин.

– Так точно. Умер, – без улыбки ответил Пилипенко.

– Ну, дела, – покачал головой сержант.

Титоренко тяжело вздохнул и обвел глазами подчиненных.

– Когда я заканчивал последний курс военного училища, – заговорил он, – один из преподавателей учил нас правильно понимать место Красной Армии в системе государственных органов. Он говорил, что зло в мире почти всегда рукотворное и с ним надо обязательно бороться. Он заставил нас выучить наизусть слова британского политика восемнадцатого столетия Эдмунда Берка: «Зло побеждает лишь тогда, когда добрые люди ничего не делают, чтобы остановить его». Я думаю, что мы как раз и относимся к этим добрым людям, но, останавливая зло, мы не будем плакать над трупами убитых нами врагов. Мы их сюда не звали. Правильно я говорю, Митрофаныч?

– Правильно, товарищ командир…

– А раз правильно, то считаю беседу на политические темы законченной. Времени у нас мало, а врагов, – Титоренко снова обвел глазами бойцов, – а врагов еще много. Очень много!

21. Осень 1941 года. Некоторые итоги

Кузьмича похоронили невдалеке от его дома, на солнечной сухой полянке между вековыми елями. Сразу после похорон, не оставаясь на ночевку, Титоренко повел свой отряд не к линии фронта, куда он первоначально думал пробиваться, а туда, где меньше всего ожидал встречи с противником – в сторону Припяти. Несмотря на неблизкий путь, он понимал, что после последнего боя взбешенный противник неминуемо начнет специальную войсковую операцию и уничтожит горсточку бойцов, выросшую в глазах немецкого командования до крупного армейского соединения. Только в глубине Пинских болот, в недоступных сумрачных урочищах, отряд мог укрыться от неприятеля. Зина Вихорева и Митрофаныч остались в отряде. Титоренко уже не гнал «штатских», ставших добросовестными проводниками на не знакомой командиру местности. На следующий день ускоренного марша Титоренко наткнулся на группу полковника Свирина, с которым встречался еще в Могилеве, когда штабом Западного фронта из войсковых разведчиков и слушателей Академии имени М.В. Фрунзе, 27 июня 1941 года самолетом переброшенных в город, формировался диверсионный отряд. Группа Свирина имела радиостанцию, и Титоренко смог передать по рации вышестоящему командованию содержание документов, которые по не зависящим от лейтенанта причинам уже потеряли свою ценность.

Свирин был готов зачислить в свой отряд бойцов лейтенанта Титоренко, однако брать Зину и Митрофаныча категорически отказался. Между тем лейтенант, признавая действия Свирина безупречными, и еще недавно сам пытавшийся освободиться от «штатских», счел требования полковника не приемлемыми для себя и повел отряд дальше. Может, именно тогда, когда лейтенант добровольно взвалил на себя груз ответственности за Зину, он впервые посмотрел на нее не только как на полноправного члена своего отряда, но и как на красивую девушку…

После долгого утомительного пути отряд Титоренко добрался до озера Червонное и остановился в урочище Булево болото. Лейтенанту опять улыбнулась удача, здесь, в белорусских лесах, он столкнулся с парашютно-десантным отрядом Григория Матвеевича Линькова, в середине 1941 года заброшенного сюда из-под Вязьмы. Командир отряда Линьков, вошедший в историю Отечественной войны под оперативным псевдонимом Батя, здесь, между озерами Червонное и Белое, создал по заданию Центра партизанскую базу. В оперативном отношении отряд располагался в удобном районе. Через Барановичи шла дорога на Ленинград и в обратном направлении на Могилев. Здесь же пересекались магистрали Брест – Минск – Москва, Брест – Пинск – Мозырь, Брест – Ковель – Киев. Отряд Линькова занимался диверсионной работой и насчитывал около ста человек. В его составе кроме парашютистов-десантников и окруженцев было немело и местных жителей. Это вполне устраивало Титоренко. Бойцы лейтенанта довели численность отряда Линькова до сотни. Линьков был умным и опытным руководителем, он не разобщил группу Титоренко, тем более что лейтенант сразу поставил руководство отряда в известность о своем намерении в ближайшем будущем перейти фронт. Вместе с тем лейтенанта уже явно огорчало то, что «штатская» часть группы через фронт не пойдет, и Зина Вихорева останется в отряде Линькова.

Наконец подготовка к переходу через линию фронта была завершена, но вмешался нелепый случай. Путь насолившего немцам подразделения не остался тайной для противника, и однажды над районом дислокации отряда Линькова появился «Фокке Вульф-189». На другой день утром вместо воздушного разведчика нагрянули «юнкерсы». «Лаптежники» – пикирующие бомбардировщики Ю-87 «Штука» – устроили над лесом карусель, швыряя бомбы. После бомбежки пикировщики несколько раз прошлись над лесом, прочесывая его огнем своих крыльевых пулеметов. Бомбы не причинили отряду вреда, видимо, точных координат расположения отряда немцы все-таки не знали. Беспорядочным пулеметным огнем был ранен всего один человек – лейтенант Титоренко. Пуля попала ему в ногу, именно в ту, где еще не зажила прежняя рана.

– Добили ногу гады, – прошептал Титоренко подбежавшему Митрофанычу.

В этот же день раненого отправили в партизанский госпиталь, оборудованный на небольшом островке среди обширного болота. На повозке вместе со своим командиром устроилась и Зина. Бойцы восприняли поступок девушки как само собою разумеющееся – лучшей сиделки для раненого невозможно было и желать…

На этом месте Александр Иванович закончил свой рассказ о необычном случае из своей боевой биографии. При этом, лукаво прищурив глаза, он, не забыл упомянуть, что Зина Вихорева прекрасно справилась с обязанностью сиделки и после его выздоровления на партизанскую базу они вернулись вместе. О том, что произошло между Александром Ивановичем и Зиной за время его лечения в отдаленном партизанском госпитале, рассказчик распространяться не стал, но выводы может сделать сам читатель – Зина Вихорева вскоре стала его женой.

22. Июль 2003 года. Владивосток…

В конце многих литературных произведений нередко можно обнаружить эпилог. Особенно мне нравится эпилог в «Черном обелиске» Ремарка, а вернее, 26 я глава романа. По несколько раз я смакую насыщенные информацией печальные заключительные строки этого замечательного литературного произведения. Ни в коем случае не проводя параллели между Ремарком и собой, я с удивлением понял, что мне тоже хочется завершить свою короткую повесть эпилогом. Может, такое желание возникло у меня оттого, что много лет назад, взявшись описать совсем маленький эпизод большой войны, я сжился с темой. Вечерами после работы, а нередко и ночами, я знакомился с множеством документальных книг отечественных и иностранных авторов о той военной поре. И не только знакомился, а штудировал книги с карандашом. Я ведь не был участником событий, о которых писал, и читатель наверняка не простил бы мне малейшей ошибки даже в мелких деталях истории войны или армейского быта. И еще об одном я не могу умолчать. После нескольких десятков прочитанных книг я обнаружил, что немцы, как рядовые участники военных действий на Востоке, так и старшие, высокопоставленные офицеры, в подавляющем большинстве высоко оценивали русского солдата. Популярный немецкий публицист, после войны известный под псевдонимом Пауль Карелль (Карелл) – исполнительный директор службы новостей Третьего рейха и начальник пресс-службы Имперского министерства иностранных дел Германии, оберштурмбаннфюрер СС Пауль Карл Шмидт – в первые месяцы войны, еще не сомневаясь в конечной победе Германии, писал: «Отступающие советские войска в буквальном смысле сжигали за собою мосты. Им не было дела до того, что они защищают безнадежное дело. Бились до последнего патрона».

Упоминавшийся в моих записках генерал Гюнтер Блюментрит сказал более откровенно: «Человек, который остался в живых после встречи с русским солдатом и русским климатом, знает, что такое война. После этого ему незачем учиться воевать».

Это говорят бывшие противники. Вместе с тем многие современные отечественные авторы пишут о нашей победе, как о досадной случайности. В своих книгах, богатых иллюстрациями и фотографиями, они с беззастенчивостью норовят показать побольше разбитой советской техники, побольше пленных и сдающихся в плен солдат РККА. Я думаю, незачем комментировать подобные опусы. Все равно эти нищие духом люди меня не поймут.

Война была жестокой. Лишь 23 я пехотная дивизия противника в Могилеве потеряла убитыми 264 человека, пропавшими без вести – 83, а ранеными – 1088. Общие потери составили 1435 человек. Между прочим, Могилев брала и несла потери не одна 23 я дивизия, а четыре, плюс 7 й корпус. «Высокая цена за взятый в глубоком тылу город», – сказал в те дни вышеупомянутый Пауль Карелл.

Начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии Франц Гальдер на сороковой день войны с Россией отметил в своем Военном дневнике, что на всех остальных фронтах с 1.9.1939 года по 31.7.1941 года, то есть на протяжении двух лет, немцы потеряли около 100 тысяч человек, а за 40 дней войны с Россией – 318 тысяч. Это самый лаконичный ответ на вопрос, как воевали русские солдаты 1941 года!

Немцы очень неуютно чувствовали себя во время вторжения в Россию: «Психологическое влияние этой страны на среднего немецкого солдата было очень сильным. Он чувствовал себя ничтожным, затерянным в этих бескрайних просторах»…

С того дня, а вернее, с того вечера, когда я познакомился с Александром Ивановичем Титоренко и его внучкой Оксаной, прошло без малого шесть лет. Оксана успела выйти замуж и даже развестись. Уже минуло два года с того времени, когда она влилась в бесконечные ряды матерей-одиночек, которыми так богата современная Россия. Торговый павильон на владивостокской улице Котельникова, где она работала, снесен, а на его месте построен современный магазин с непременной сейчас площадкой, заставленной пластмассовыми столиками для любителей пива. Бывший лейтенант разведвзвода Титоренко уехал четыре года назад «за границу» – на Украину, туда, где похоронена его жена, упоминавшаяся нами Зина, в девичестве Вихорева, с которой в июле 1941 года он лесами шел из-под Могилева к линии фронта. Перед отъездом Александр Иванович оставил мне свои дневниковые записи тех лет, тем более бережно им сохраненные, что вести дневники, как это делал начальник немецкого генерального штаба Гальдер, ему, офицеру разведки, было категорически запрещено. С трудом разбирая на пожелтевших листах написанные химическим карандашом строчки, я постепенно узнавал судьбы старшины Пилипенко и сержанта Васина, автоматчиков из Липецка и «пушкаря» Митрофаныча, и это не оставило мне ни малейшей возможности уклониться от работы над новой повестью, чтобы рассказать то, что я узнал. Владивосток, 1997–2003 гг.

Судебные издержки

Глава первая

Он стоял прямо посередине узкого тротуара и, приближаясь к его крепко сбитой фигуре, Берг невольно замедлил шаги.

– Ну, здравствуйте, гражданин судья. Вот и свиделись. Не узнаете?

Берг остановился.

– Здравствуй, Кузнецов. Как же тебя не узнать? Узнал. Только что-то рановато ты из зоны вышел.

Кузнецов улыбнулся, обнажив плотный ряд золотых зубов.

– Почему «рано»? Как раз вовремя. На воле дел невпроворот.

– Опять за старое взялся?

– Что вы, гражданин судья, сейчас время такое, что можно и так деньги лопатой огребать.

Берг недоверчиво покачал головой, разглядывая массивный золотой крест, висящий на шее у Кузнецова.

– Лопатой, говоришь, огребать. Ну греби, если все по закону. Только что-то плохо в это верится, – и он кивнул на крест.

Кузнецов взялся за цепочку креста.

– Вы про это? Да это не мое, взял поносить.

– Поносить? Ну, что же, носи…

– Вот спасибо, гражданин судья. Уважили… Только я теперь разрешения ни на что и ни у кого спрашивать не обязан! Сам себе хозяин. – Голос Кузнецова стал жестким. – Вопрос один до сих пор меня мучает. За что вы тогда на всю катушку впаяли? Не было бы добрых людей, я и сейчас бы на нарах бока пролеживал.

– За все платить надо, Кузнецов, – Берг усмехнулся, – за все. Что заслужил, то и получил.

Он еще секунду постоял и шагнул мимо Кузнецова. Тот посторонился и крикнул вслед:

– Это вы правильно сказали! За все надо платить. Может, еще где свидимся. Пути господни неисповедимы…

Раздосадованный неприятной встречей, Берг прошел по коридору народного суда к приемной своего кабинета, где за столом сидела молодая девушка – его секретарь. Поздоровавшись, он попросил ее пока никого к нему не пускать. В кабинете привычно уселся за стол, раскрыл толстый том уголовного дела, но уже через несколько минут отодвинул его в сторону. Мысли невольно возвращали его к встрече с Кузнецовым, не сегодняшней, а той, которая состоялась еще четыре года назад. Только тогда была осень, а в его приемной сидела не та девушка, с которой он только что поздоровался. В тот год в приемной еще хозяйничала Инга…

Это был трудный год. Прошло только пять месяцев, как он похоронил жену и крутился один с двумя детьми. Мальчишки отнимали уйму времени, но может, именно это не давало ему возможности расслабиться и раскиснуть.

В тот день с утра моросил нудный дождь, и он пришел на работу промокший и злой. Инга была уже за своим столом, что-то уже писала. Она передала ему просьбу председателя суда зайти к нему.

В кабинете председателя, за длинным столом-приставкой сидел сам хозяин кабинета, а напротив – консультант областного отдела юстиции. Появление в суде работников отдела почти всегда было связано с неприятностями, и Берг сразу насторожился.

– Вызывали, Владимир Иванович? – с порога обратился он к председателю.

– Вызывал, Дмитрий Сергеевич. Проходите, садитесь.

Председатель был явно чем-то смущен и заговорил после длинной паузы, стараясь не встречаться глазами с глазами Берга.

– Дмитрий Сергеевич, мы тут подумали, – он кивнул, в сторону консультанта, – подумали и решили, что вам нужна наша помощь, а вернее, наш дружеский совет. Только я прошу вас не перебивать, даже если вам что-то не понравится. Сначала послушайте меня, а потом мы вас послушаем. Так вот, в районе вы человек известный. За столько лет работы судьей вас полгорода в лицо знает. Только вот вы не учитываете своего положения и в последнее время ведете себя в высшей степени легкомысленно Ваш секретарь, Инга Каспарова, конечно, девушка хорошая и работник она толковый, но уж больно она молода и, конечно, в жизни еще многого не понимает. Вы же ведете себя по отношению к ней, прямо скажу, глупо. Цветы ей недавно принесли, на обед с ней всегда вместе отправляетесь, разговоры всякие неслужебные ведете. В общем, в последнее время вы даете обильную пищу для пересудов. Ей бы парня молодого найти, а она с вас глаз не сводит. Подумайте серьезно над моими словами. Репутация судьи много значит… Надо как-то исправлять положение.

Берг понимал, что официальный тон разговора был связан только с присутствием работника отдела юстиции, который молчал, но одобрительно кивал головой. Не дожидаясь, пока консультант вмешается в монолог председателя, Берг встал и вышел из кабинета, но все же не сдержался и так хлопнул дверью, что сам невольно вздрогнул.

Не прошло и четверти часа, как председатель показался на пороге кабинета Берга. Попросив Ингу выйти, он уселся напротив Дмитрия Сергеевича. Оба молчали. Берг машинально перебирал бумаги на своем столе, а Владимир Иванович только смущенно сопел.

– Вгонишь в гроб ты своего начальника, – наконец заговорил он.

– Ничего, нового пришлют. На мою шею начальников хватит, – ответил Берг.

– А мне варягов не надо! Я хотел суд тебе передать. А ты, – председатель повысил голос, – ты хоть знаешь, что про тебя говорят, даже там? – он ткнул пальцем в воздух над своей головой. – Не знаешь или знать не хочешь? А говорят, милейший Дмитрий Сергеевич, что у тебя шашни с секретаршей. Тебе же аморалку пришьют, а меня до срока на пенсию отправят.

Берг усмехнулся.

– Надо же. А я и не знал…

– Что ты не знал?

– А не знал я, милейший Владимир Иванович, что это называется шашни.

– Тьфу! – сплюнул в негодовании председатель. – Ну, черт с тобой. Живи, как знаешь.

Инга догадывалась, что разговор председателя суда с Бергом касается ее. Она знала, что председателя не стесняет ее присутствие, когда он решает служебные вопросы. Председатель работал в суде уже четверть века и давно воспринимал судью и секретаря как одно целое, впрочем, как и все, кто хотя бы год проработал в судебных органах.

На первый взгляд, Владимир Иванович мало походил на строгого начальника: ему было уже под шестьдесят, вел он себя достаточно скромно и во внесудебной обстановке ничем не выделялся. Правда, при необходимости он мог произвести впечатление на окружающих, чаще всего это было тогда, когда он с наивной детской хитростью и внешним простодушием добивался привилегий для тех, кто ему был нужен.

Берг с председателем был в тех отношениях, которые можно было назвать приятельскими, если бы один из них не был начальником, а другой подчиненным. Определенная дистанция между ними сохранялась, но председатель заметно выделял Берга из трех других судей, работавших под его началом.

Дмитрий Сергеевич не обладал броской внешностью. Он был среднего роста и средних лет, темно-русый, с глазами зеленоватого оттенка. Он не запоминался с первого взгляда, но шло время, и Инга отметила, что люди к нему тянутся. Он был тем неофициальным лидером, какие есть практически в каждом коллективе.

После смерти жены Берг ушел в себя. Работа валилась у него из рук. Недели три Инга работала за двоих: она расталкивала дела другим судьям, принимала и назначала новые, отбивалась от посетителей. Председатель понимал состояние Берга, но был им явно недоволен.

Однажды утром Берг пришел на работу раньше Инги. Вывернув из сейфа на стол все, что там было, он до обеда перебрал все дела и был удивлен тем относительным порядком в своем делопроизводстве, которого не ожидал увидеть. Он все хмыкал, поглядывая на своего секретаря и, отложив последнее проверенное дело, куда-то ушел. Вернулся с огромным букетом цветов. Когда он протянул букет Инге, она почувствовала на глазах слезы. Трехнедельный кошмар кончился. Все входило в обычное, трудное, но уже привычное русло работы.

Вернувшись в кабинет, Инга подняла трубку звонившего телефона.

– Да. Здравствуйте, Николай Анатольевич. На месте. Сейчас передам, – она повернулась к Бергу. – Дмитрий Сергеевич, возьмите трубку. Сухов звонит.

Берг нехотя потянулся к телефону.

– Привет, Дима. Как твое драгоценное здоровье? – услышал он знакомый голос.

– Привет, Николай. Что надо?

– Ой, как грубо, да еще лучшему другу.

– Слушай, лучший друг, не тяни резину.

– Все, уже не тяну. Есть предложение поговорить не в кабинетных условиях. Как ты на это смотришь?

– Положительно смотрю. Давай вечером ко мне. Я один. Дети сегодня у бабушки. А что случилось?

– Ничего еще не случилось, но может случиться. Значит, вечером я у тебя. Жди. Привет Инге.
В трубке послышались короткие гудки.

Глава вторая

По дороге домой Берг зашел в магазин, купил хлеба и сигарет, вспомнив звонок Сухова, взял бутылку вина.

Сухова он знал со студенческих лет. В университете они были в обычных приятельских отношениях, но после окончания вуза неожиданно сдружились, познакомились семьями, часто бывали друг у друга.

Сухов работал следователем по особо важным делам областного УВД. Его ценили не только как хорошего работника, но и как человека, обладающего общительным характером. Зная, что Сухов любил в компании плотно поесть, Берг заторопился домой.

Сухов пришел сразу после работы. Когда он шумно ввалился в прихожую, Берг встретил его в женском переднике. Ни слова не говоря, он сорвал с друга фуражку и китель с погонами майора милиции, взамен протянул ему такой же передник и сунул в руку столовый нож.

– Черт меня дернул припереться так рано, – ворчал Сухов, принимаясь за чистку картофеля.

– Помалкивай, – пробурчал Берг, – на обед наверняка не ходил.

– Не ходил… – вздохнул Сухов и с остервенением всадил в картофелину нож.

– Полегче! – всполошился Берг. – У меня не картофелесовхоз.

– А я тебе не кухонный работник, – парировал Сухов

Они провозились почти час, пока не уселись за стол. Берг поставил в центре стола бутылку вина Сухов поморщился и вытащил из портфеля водку. Молча разлили, молча выпили и начали есть. Берг заговорил первым:

– Ну, что там у тебя, Николай?

Сухов возился со скользким грибом на тарелке, пытаясь наколоть его вилкой. Наконец это ему удалось. Он довольно улыбнулся и отправил его в рот.

– Это не у меня, Дима, это у нас с тобой.

Берг перестал жевать.

– То есть как это – у нас с тобой?

Сухов откинулся на спинку стула и достал пачку «Беломора».

– Да, уважаемый Дмитрий Сергеевич, именно у нас с вами.

Берг достал сигареты.

– Ну хватит темнить, Сухов.

– Хватит, так хватит. Дима, что ты слышал о «портовиках»?

Берг насторожился. Он знал, что так именует себя преступная группа, имеющая сильное влияние в городе. Знал он и то, что правоохранительные органы в лице «портовиков» имеют сильного противника, а похвастаться серьезными успехами в борьбе с этим противником не могут.

– Да кое-что знаю. Лет семь назад у нас судили одного за валютные операции, говорили – из этой компании.

– Ну и что ему дали?

– Не помню точно, но ниже низшего предела [25] .

– А почему?

– Дело в суде очень туго шло. Сначала вроде доказательства были, а потом все по швам полезло. Откуда-то свидетели появились, которых во время следствия не было, какие-то новые обстоятельства вылезли.

– Ну и что?

– А ничего. Прокурор перед судом чуть не на колени падал, прямо умолял не посылать дело на доследование

– Ну и чем кончили?

– Известно чем. Пустили дело на тормозах, дали какой-то мизер. Только чтобы осужденный не жаловался. А прокуратура на это глаза закрыла. В общем, и волки сыты, и овцы целы, – Берг невесело усмехнулся.

Сухов вскочил.

– Овцы, говоришь, целы! Нашел тоже овец.

– Да это я так, к слову, Коля.

– Все вы так… Таких процессов в городе несколько было и ни черта не вышло. Практически все дела на доследование пошли. Вдруг новые обстоятельства появились, новые свидетели. Все следственным путем проверять надо было! Куда уж суду районному справиться. А пошлют дело на доследование, оно и заглохнет. Прекратят. Концы с концами перестают сходиться. Доказательств – нуль без палочки. Куда его уже в суд посылать! Засмеют…

Сухов со злостью ткнул окурком папиросы в пепельницу и подошел к окну. Уже заметно потемнело. Из окна хорошо было видно море. Мачты стоящих на рейде судов уже украсились огоньками. Берг встал рядом с Суховым.

– Своих предупредил, что ко мне зайдешь?

– Жене звонил. Сказал, что у тебя поужинаю. Могу и ночевать остаться.

– Что, опять поссорились?

– Есть немного. Как говорится, небольшие семейные маневры… Она мне вчера заявила – или работу бросай, или давай разводиться. Домой-то я только ночевать хожу, а работы не убывает. Да что я тебе исповедуюсь, сам ведь знаешь! Давай повторим…

Они выпили, поковыряли вилками закуску.

– Ну ты, наверное, ко мне не плакаться пришел?

– Нет, конечно. Есть один разговор…

– Так давай, разговаривай.

– Я, Дима, не зря этих «портовиков» задел. Мне с тобой посоветоваться надо. Они ведь именно у вас в судах слабину нашли. И знаешь где? В сроках прохождения в судах дел. Вот какой срок вам УПК на рассмотрение дела дает?

– Двадцать восемь дней, а что?

– Давай, Дима, подробней, как это на практике выглядит.

– На практике выглядит так. Двадцать восемь дней – это срок крайний. Четырнадцать дней дается судье на изучение дела. Потом в последующие четырнадцать дней надо дело рассмотреть в судебном заседании. Я говорю, что это крайние сроки. Дело можно и раньше рассмотреть, главное – вовремя обвиниловку [26] вручить. Это значит, не позже чем за трое суток до дня рассмотрения дела в суде. Обычно дела назначаются к слушанию ближе к крайним срокам. Дел-то полно… Одних гражданских дел прорва. Только я что-то не пойму, при чем тут сроки рассмотрения дел и «портовики».

– Сейчас объясню… Это, в общем, довольно просто. У этих «портовиков» связи огромные, я думаю, есть и в следственном аппарате, может, и у вас…

Берг протестующе замахал руками. Сухов жестом остановил его:

– Не будем спорить. Это предположение, хотя и не лишено оснований. Ну вот смотри, какая картина получается. Поступает к тебе дело, ты его начинаешь изучать, а пока ты изучаешь, «портовикам» становится известно, где дело, у какого судьи, когда его слушать собираются.

– Ну и что? – удивился Берг.

– А то, что «портовикам» становится очень хорошо известно, на каких доказательствах основано постановление о предъявлении обвинения и вообще все обвинительное заключение. Мы обвиняемого в СИЗО [27] держим, а он, паразит, с волей контакт имеет, да и адвокат подключается после предъявления обвинения. В общем, пока ты дело готовишь, «портовики» тоже готовятся.

– А что они сделать могут, если дело чистое и доказательства надежные?

– А что у нас основным доказательством идет? Свидетель. А много ли ты уголовных дел за дачу ложных показаний в суде возбудил?

Берг начал уже кое-что понимать.

– Не помню. Лет пять назад, кажется, одно возбудил.

– Вот в этом-то вся и штука. «Портовики» ложными показаниями, данными в суде, и пользуются. Ложных свидетелей они просто покупают. Деньги у них есть, и суммы они могут предложить немалые, а риск относительно небольшой. Сколько там могут дать за ложные показания, не связанные с оговором другого лица? Кажется, год?

Берг молча кивнул головой.

– Ну вот, а если за этот риск отвалить приличную сумму? Скажем, две-три тысячи, ведь найдутся мерзавцы. И обставить это можно так, что свидетель всегда обратный ход дать может. Скажем, добросовестное заблуждение. Забыл. Пьян был, наконец! А бьются они и деньги тратят, думаешь, из любви к тому, кто на скамью подсудимых попал? Нет, Дима, исключительно для того, чтобы нас всех убедить в том, чтобы с ними не связывались, все равно «овчинка выделки не стоит». Если кто из «портовиков» и попадается, то легким испугом отделывается. Это, к сожалению, пока факт, а факт этот «портовики» рекламируют и, я думаю, не безуспешно.

Сухов замолчал и снова закурил. Берг ждал продолжения.

– То, что я тебе предложу, Дима, не противозаконно. Я долго это обдумывал, весь УПК перерыл. Претензий к тебе как к судье не будет. Единственный прокол – то, что мы с тобой знакомы, но ведь ты и так в той или иной мере почти со всем следственным аппаратом знаком. Это ведь не мешает принимать к производству дела. Ведь не мешает, а, Дима?

Берг ответил не сразу, он уже понял, что задумал Сухов.

– Знаешь, Николай, кроме норм УПК существует еще и судебная этика. Мы с тобой сейчас вроде заговорщиков. Я думаю, нельзя незаконными методами с нарушителями закона бороться.

Сухов почти прокричал:

– Я тебе уже сколько раз говорил, ничего незаконного я тебе не предложу, не будь ты чистоплюем! Сначала выслушай, а потом приговор выноси, – он немного успокоился. – Я дело одно закончил, обвиняемый, некий Кузнецов, один из главарей этой мафии. Я повторяю, именно мафии, давай уж честно все своими именами называть. Так вот, мне кое-кто уже намекнул, чтобы я не слишком старался, все равно дело по обычному сценарию пойдет. Я дело закончу, его в суд пошлют, а суд мне его на доследование вернет. Но тут, Дима, одно очень интересное обстоятельство появилось. «Портовики», в частности, занимаются сбытом контрабандного товара. Связи у них с контрабандистами широкие. Те им оптом товар сдают, навар меньше, но никакой возни с реализацией нет. «Портовики» этот товар сбывают по своим каналам и с солидной выгодой Так вот, двое морячков крупную партию контрабанды решили сами реализовать, минуя «портовиков» Те взбеленились. В общем, произошла стычка. Кузнецов одного саданул ножом. Как я понял, на испуг брал, но ранение потерпевший серьезное получил, еле откачали. Приятель потерпевшего «скорую» вызвал, а сам к нам бегом, сдаваться. Думал, что и его прикончат. В общем, по контрабанде явку с повинной написал и про Кузнецова дал показания. Но что интересно, сам напросился, чтобы меру пресечения ему применили в виде содержания под стражей. От «портовиков» в СИЗО спрятался. Ну, мы эту просьбу выполнили, – Сухов усмехнулся. – Свидетель и раненый по статье семьдесят восьмой [28] задержаны, а Кузнецов – по сто восьмой [29] в СИЗО попал. Представляешь, Дима, Кузнецов со свидетелем в СИЗО содержатся, а тот, кто ножа получил, сейчас в МОБе [30] лечится. С волей у них связи не были, лично сам за этим следил. Кузнецов в панике. Я ему кроме сто восьмой еще сто сорок шестую припаял, разбойное нападение. Хоть и у контрабандистов, но все-таки имущество отбирал с ножом в руках. Дима, ведь свидетели против Кузнецова насмерть стоять будут и купить их нельзя, оба под стражей! Контрабанду я в отдельное производство выделил. Меня сейчас исключительно один Кузнецов интересует. Если его при таких идеальных условиях не посадить, то уже, наверное, никого из «портовиков» не зацепишь. Я ведь что предлагаю, Дима! Кузнецов уже был судим, только легко отделался, а тут уж, кроме лишения свободы, ему ничего не светит. Надо, Дима, только дело в предельно короткий срок рассмотреть, скажем, дней за пять после принятия к производству.

Сухов вдруг замолчал, он заметил, что Берг смотрит на него с плохо скрытым раздражением.

– Значит, ты предлагаешь, Николай, чтобы я дело твое взял и Кузнецова посадил? Может, ты мне и срок укажешь, на какой его садить, а я народных заседателей своим авторитетом задавлю – и дело в шляпе? Вот ты сейчас толковал, что «портовики» свидетелей покупают, а что сейчас ты делаешь, Коля? Эдак к каждому следователю своего карманного судью выделить – и мы враз с преступностью покончим! Чего там доказательства искать, судья свой, всех пересадим – и точка!

Сухов сидел злой и не глядел на Берга. Он налил себе рюмку, залпом выпил и, не закусывая, вышел в прихожую. В прихожей надел китель, снял с вешалки фуражку, повертел ее в руках и повернулся к вышедшему следом Бергу.

– Эх, и чистоплюй ты, Берг!..

Не надевая фуражки, Сухов, вышел, с треском хлопнув дверью.
«Ну, прямо с ума мы все посходили, – невесело подумал Берг. – И чего это мы все дверями хлопаем?»

Глава третья

Утром, по дороге на работу Берг не мог избавиться от гнетущего ощущения, вызванного вчерашним разговором с Суховым. Мысленно продолжая с ним спорить, он вспомнил, что Сухов говорил о каких-то неприятностях. Берг понимал, что к разговору придется вернуться, тем более что Сухов чего-то не досказал…

Как ни рано пришел Берг, Инга уже сидела в крошечной приемной. Когда Берг вошел, и Инга посмотрела на него, он замер на пороге, сердце ухнуло куда-то в пустоту. Инга смотрела на него так ласково, и такая радость встречи светилась в ее глазах, что Берг не проходя дальше, присел на стул, стоящий у порога. На несколько секунд он замер, потом неожиданно для себя виновато улыбнулся, встал и прошел в кабинет. Уже сев за стол, он запоздало произнес:

– Инга, доброе утро!

– Доброе утро, Дмитрий Сергеевич! – Инга входила в кабинет с папками, только что лежавшими у нее на столе. Лицо ее уже приняло обычное, чуть официальное выражение. Инга положила папки на стол и сказала: – Сегодняшние дела, Дмитрий Сергеевич. Уголовное и три гражданских.

– Хорошо, Инга, оставь.

Берг открыл уголовное дело и стал его бегло просматривать. Готовясь к судебному заседанию, он с удивлением понял, что взаимоотношения с Ингой стали занимать его гораздо больше, чем что-либо иное…

Когда четыре года назад он предложил Инге работать с ним секретарем судебного заседания, его меньше всего интересовали ее внешние данные. От заведующей канцелярией суда он узнал, что Инга Каспарова исключительно добросовестный работник, что поступила на вечернее отделение юрфака, что она живет у знакомых ее родителей, а сами родители – в другом городе, где нет университета. Берга это устраивало, он знал, что студенты-вечерники работают в судах, как правило, до получения диплома или немногим меньше. Инга только что была зачислена на первый курс и, значит, будет работать с ним лет пять, а это – срок приличный.

На внешность Инги его внимание обратил Сухов. Как-то в разговоре он между прочим обронил:

– Однако, Дима, секретаря ты отхватил – прямо загляденье. И жена – красавица и секретарь – картинка, прямо завидно делается!

Берг тогда не придал значения его словам, но отметил, что Сухов зачастил к нему на работу. У него вдруг появилась масса предлогов решать какие-то вопросы именно с Ингой, а не с ним, Бергом. Посмеиваясь над товарищем, Берг невольно присмотрелся к своему секретарю. Инга выглядела старше своих лет, но была действительно красива, причем – яркой красотой южанки. Густые темные волосы, обычно заплетенные в толстую, до пояса косу, большие темно-карие глаза, обрамленные густыми ресницами, красиво очерченные полные губы придавали ей какое-то восточное очарование. Однажды Берг вдруг отметил, что он на одиннадцать лет старше ее, от этой мысли ему почему-то стало мучительно стыдно, он невольно оглянулся по сторонам, как будто опасался, что кто-то может подслушать его мысли…

Тяжелая болезнь жены начисто вытеснила все мысли, кроме тех, которые были связаны с призрачной надеждой на ее выздоровление. После смерти жены Берг ощутил глухое раздражение против Инги, которая понимала и разделяла его горе, но была по-прежнему молода и красива. Это Бергу казалось кощунством, и он стал излишне строг и придирчив к ней. Однажды отчитал за какую-то мелочь, и только, увидев слезы на ее глазах, почувствовал облегчение Он как будто все это время только и добивался того, чтобы Инга заплакала…

Сейчас, вспоминая все это, он чувствовал угрызения совести. Чем была виновата перед ним Инга? Тем, что оставалась прежней, тем, что она вступила в пору надежд, а у него впереди была неопределенность и одиночество?

С тех пор многое изменилось в его отношении со своим секретарем. Не надо было обладать большим умом, чтобы увидеть и понять, что Инга относилась к нему не просто как к непосредственному начальнику. Теперь это приносило и уже известные неудобства, один разговор с председателем чего стоит… Берг понимал, что так долго продолжаться не может. Надо было что-то решать, и именно ему.

Пронзительно, на высокой ноте взвыл аппарат «интеркома». Берг от неожиданности вздрогнул и быстро схватил трубку:

– Слушаю, Владимир Иванович.

Трубка голосом председателя прохрипела:

– Дмитрий Сергеевич, вы свободны? Зайдите на минутку.

В кабинете председателя Берг увидел члена областного суда Борейко.

Вежливо поздоровавшись, Берг вопросительно уставился на председателя. Тот был взъерошенный, как старый воробей. Борейко сидел с красным лицом и пальцами лежащей на столе руки отбивал какой-то воинственный марш. «Ругались, и ругались крепко», – подумал Берг.

– Дмитрий Сергеевич, я прошу помочь нам, – председатель кивнул на Борейко. – Тут из минюста запрос поступил, надо дать ответ к завтрашнему дню. Ты – судья со стажем, тебе это не составит труда.

Берг не глядя взял из руки председателя два стандартных листа бумаги с машинописным текстом и вышел. В коридоре на ходу он начал читать: «По запросу замминистра юстиции РСФСР Ю.Д. Северина…» Берг замедлил шаги и, продолжая читать, остановился. Дочитав бумаги, он решительным шагом возвратился в кабинет председателя. Председатель ничуть не удивился его возвращению, только метнул взгляд на Борейко.

– Это что, Владимир Иванович, шутка?

– Что вы имеете в виду?

– Вы отлично понимаете, что я имею в виду.

Председатель пожал плечами и кивнул в сторону Борейко.

– А ты у него поинтересуйся, шутка это или нет.

Берг повернулся к Борейко, тот продолжал отбивать пальцами марш и явно не собирался отвечать. Берг молча положил на стол листы с текстом и вышел. Едва он вошел в свой кабинет, как «интерком» опять взвыл длинными пронзительными гудками. Берг взял трубку.

– Что, опять зайти?

– Зайди.

Берг чертыхнулся и выскочил из кабинета. Борейко у председателя уже не было.

– Владимир Иванович, вы мне дело задерживаете, у меня сто восьмая и уже десять часов…

– Успеешь, – пробурчал председатель и жестом пригласил Берга сесть.

– Борейко требует ответ именно завтра. Если ты не в состоянии это сделать, то кому из наших судей это можно поручить?

Берг изумленно посмотрел на председателя, потом схватил со стола лист, украшенный угловым штампом областного суда.

– Вы только послушайте, Владимир Иванович: «Прошу сообщить, имеются ли за истекший год случаи и какова их распространенность, когда по уголовному делу надо было при расследовании провести экспертизу, но это перекладывалось на суд? Каковы виды этих экспертиз? Какие наступили последствия этого?»

Берг швырнул лист на стол.

– И таких вопросов, Владимир Иванович, одиннадцать. Да тут каждый вопрос на монографию тянет, а вместе – на докторскую диссертацию. А вы – кому поручить? Да это к завтрашнему дню никто не сделает! Это же минимум пятьсот с лишним дел надо поднять и изучить. По-другому сделать просто невозможно. Вот, смотрите, – Берг опять схватил со стола листы. – «Сколько имелось случаев подтасовки доказательств, самооговора обвиняемых вследствие применения к ним незаконных методов воздействия?» Это же не меньше месяца нужно только этим заниматься! Да что я вам доказываю, что вы сами не видите…

– Вижу, Дима, а ответ надо дать завтра. Они бумаги у себя продержали, а мы крайние. Ну, что ты предлагаешь, только учти, что портить отношения с областным судом я не буду.

Берг молчал. Председатель вдруг улыбнулся:

– Слушай, Дима, ты слышал такую притчу? Одного мудреца спросили, сколько звезд на небе? А он в ответ: ровно триста тысяч триста тридцать три. Не может быть? – сказали ему. А он в ответ – а вы сами сосчитайте.

Берг внимательно посмотрел на председателя.

– Значит, пиши любые цифры, все равно не проверят?

– Именно так, Дима. Кто эти пятьсот дел перепроверять будет?

– Владимир Иванович, но мы же не областному суду, а Министерству юстиции дезу подсунем.

Председатель взвился:

– Ты думаешь, Борейко это не понимает? Или думаешь, что он дурак совсем?..

Берг встал.

– Нет, Владимир Иванович.

– Что «нет», что «нет», Берг?

– Нет, Владимир Иванович, Борейко не совсем дурак.

Председатель весь затрясся.

– Эх, Берг, ну и чистоплюй же ты…

«Сговорились они, что ли?», – уныло подумал Берг, вспомнив разговор с Суховым.

Председатель отвернулся от него и злым голосом произнес:

– Иди-ка ты, знаешь куда! Иди и слушай свою сто восьмую!

Берг поднялся. Председатель повернулся к нему:

– Уматывай!

Дело не шло. Подсудимый с самого начала понес чепуху. Берг нервничал и от того, что его состояние было заметно другим, злился на себя.

– Подсудимый, назовите свою фамилию, имя и отчество.

Подсудимый стоял молча.

– Подсудимый, вы не поняли вопроса? Ваши фамилия, имя и отчество.

Подсудимый зевнул.

– Я не помню.

– Что вы не помните?

– Я не помню имя, фамилию и отчество.

– Дуру гонит, – услышал Берг громкий шепот сержанта конвойного взвода.

«Конечно, дураком прикидывается, – подумал Берг. – Вон и ширинку расстегнул, хочет, чтобы я ему замечание сделал. Ну, ничего, попробуем еще».

– Подсудимый, назовите число, месяц и год вашего рождения, назовите место рождения.

– Родился я возле базара. Отпустите меня домой, я есть хочу.

В зале послышались смешки. Берг хлопнул ладонью по столу.

– Попрошу тишины!

Он посмотрел на подсудимого, пытаясь поймать его взгляд. Поймал. Где-то глубоко в глазах подсудимый прятал упрямые искорки. «Ну, этого придется отправлять на судебно-психиатрическую экспертизу», – подумал Берг.

Как будто подслушав мысли Берга, встала помощник прокурора.

– Товарищи судьи, – обратилась она к Бергу и народным заседателям. – Подсудимый обнаруживает признаки психической неполноценности.

– Я не дурак! – закричал подсудимый. – Не дурак я! Гражданин судья, не посылайте меня на экспертизу!

На губах подсудимого выступила пена, он закатил глаза и неожиданно рванулся к судейскому столу. Двое из конвойного взвода схватили его под руки и вопросительно смотрели на Берга. Тот несколько секунд смотрел на рвущегося к нему подсудимого и наконец произнес:
– Объявляется перерыв. Конвой, уведите подсудимого…
После перерыва Берг еще раз попытался начать слушание дела, но безуспешно. Суд удалился в совещательную комнату и через двадцать минут было оглашено определение о направлении подсудимого на судебно-психиатрическую экспертизу.

Вернувшись в свой кабинет, Берг снял трубку телефона и набрал номер заместителя прокурора района.

– Слушаю, – раздался в трубке знакомый голос.

– Евгений Николаевич, здравствуйте. Берг говорит.

– Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, давненько вас не видел. Ну, как поживает наше районное правосудие?

– Плохо поживает.

– А что так?

– Да вот благодаря вашим заботам.

– Что, опять дело не идет?

– Идет, еще как идет. Вот только что ушло на психиатрическую экспертизу. Неужели нельзя это было сделать в процессе предварительного следствия, почему вы это все стараетесь на суд переложить?

– Дмитрий Сергеевич, а сроки? Кто мне их продлевать будет, не вы ли?

– А у меня что, сроков нет? Почему вы за свои сроки болеете, а нам из-за вас же пропускать приходится? Сами же потом представление напишите и свои недоработки на нас свалите. Опять, мол, суд сроки рассмотрения дел не соблюдает. Я вам, Евгений Николаевич, вот что хочу сказать. К нам запрос поступил из минюста, именно по вопросам экспертизы. Министерство интересуется, как следствие в этом плане УПК соблюдает. Что им ответить прикажете?

– Ладно, Дмитрий Сергеевич, сейчас я следователей соберу, передам им ваши претензии.

В трубке послышались частые гудки.

Через минуту Берг зашел к председателю. В кабинете была заведующая канцелярией. Видно, председатель только что дал ей какое-то поручение, Берг успел услышать только конец фразы:

– Хорошо, Владимир Иванович. Сегодня же отнесем.

Заведующая канцелярией вышла.

– Что у тебя? – хмуро осведомился председатель.

– Владимир Иванович, что вы с ответом на запрос решили?

– А что решать, уже ответил. Сейчас курьер отнесет.

– Как «ответили», когда же вы успели?

– А вот успел…
Берг удивленно посмотрел на председателя, тот смотрел в сторону. Берг хотел еще что-то спросить, но передумал, повернулся и вышел.

Глава четвертая

Ни на другой, ни на третий день Сухов не позвонил. Берг запарился с уголовным делом о нарушении правил безопасности движения, и ему тоже было недосуг возвращаться к неоконченному разговору. Он еще не знал, что Сухов разговор не забыл и не отказался от мысли передать оконченное им дело Кузнецова Бергу… Их встреча состоялась самым неожиданным для Берга образом.

В пятницу, с утра закрывшись в кабинете, он до хрипоты ругался с прокурором, который лично поддерживал, обвинение по одному из дел. Вопрос упирался в то, что схема дорожно-транспортного происшествия не была подписана понятыми, вместе с тем именно на этой схеме были построены выводы автотехнической экспертизы, положенные в основу предъявленного подсудимому обвинения.

Прокурора Ивана Ивановича Иванова за глаза долго звали «Три Ивана». От длительного употребления кличка Три Ивана превратилась в Тривана, а потом просто в Вана. И теперь в прокуратуре нередко можно было услышать: «Сходи к Вану, подпиши у Вана, Ван сказал, Ван спросил»…

Иван Иванович знал о своем странном прозвище и переживал из-за этого самым нешуточным образом. Может быть, понемногу слово Ван перестали бы употреблять, тем более что это китайское имя совсем не подходило к чисто русской физиономии прокурора, но он сам однажды подлил масла в огонь. Как-то в прокуратуру явился молодой нахальный парень и отрекомендовался студентом-заочником. Он стал чуть ли не требовать поставить ему печать в дневник прохождения практики, хотя никакой практики он не проходил. Записи в его дневнике были явно списаны у какого-то доброхота. Один из следователей с самым серьезным видом посоветовал ему зайти к прокурору Вану, который печать, конечно, поставит. Когда студент пошел к прокурору, ему вслед крикнули, чтобы он говорил погромче – прокурор плохо слышит.

Даже двойные двери кабинета прокурора не смогли заглушить крика:

– Здравствуйте, товарищ Ван!

Через минуту двери с треском распахнулись, у выскочившего студента были белые от испуга глаза, он все совал мимо кармана куртки дневник и бегом несся к выходу из прокуратуры. Следом мчался Иван Иванович, выкрикивая угрозы, он прытко несся за убегающим студентом. Работники прокуратуры молча повалились на стулья от изнеможения, смеяться просто не было сил…

Скрыть случившееся оказалось невозможно, со знанием дела прокурор провел служебное расследование, и следователю, пославшему студента в кабинет прокурора, пришлось менять место работы (правда, говорят, он впоследствии не жалел, что так получилось). После того, что произошло, прозвище «Ван» прочно укрепилось за прокурором.

Сейчас Иван Иванович с пеной у рта доказывал Бергу, что тот – бюрократ и формалист, если из-за каких-то паршивых подписей хочет загубить хорошее дело.

– Послушай, Берг, – почти кричал прокурор, – ты понимаешь, что обвиняемый виноват в смерти человека?!

– Не обвиняемый, а подсудимый, – уточнил Берг. – Вот когда он обвиняемым был, нужно было внимательно дело проверить, а потом только обвиниловку утверждать.

– Я тебе, Берг, это запомню! Если ты, бумажная душа, дело на доследование вернешь…

– И что тогда? – перебил его Берг.

– А ничего! Потом узнаешь. Я как открою свой сейф, как выверну всю компру про тебя, как узнает твой председатель о твоем моральном облике…

– А ты меня не пугай! – опять перебил прокурора Берг. – Я не мальчик. Ты смотри лучше за своим моральным обликом. Ты что, не видишь, что подсудимый вину не признает, что схему оспаривает? А схема – явная липа. Ты боишься, что тебя за брак в работе взгреют, и готов человека в тюрьму упечь.

– Не в тюрьму, а в колонию. Причем в колонию-поселение для лиц, совершивших преступления по неосторожности. Да и зачем вообще колония, можно и условную меру наказания определить…

Прокурор замолчал. Берг с интересом посмотрел на него.

– Ну, что ты молчишь, Иван Иванович, продолжай, я слушаю.

– Дмитрий Сергеевич, я ведь не зверь кровожадный, но по-пустому ты к делу привязался. Ну что меняют подписи понятых? Схема есть, и прокол осмотра есть, а вот протокол – все необходимые подписи имеет. Давай по-хорошему договоримся. Суд определяет лишение свободы, но условно. Подсудимый жаловаться не будет, а представителя потерпевшего я на себя беру. Ну как?

Берг задумался. Прокурор расценил это как хороший для себя признак и заметно приободрился, но Берг думал не о конкретном деле, а о том, что на протяжении весьма короткого промежутка времени он столкнулся с тремя представителями правоохранительных органов – милиции, суда и прокуратуры – и неожиданно для себя обнаружил поразительное сходство методов их работы. Берг чувствовал, что его перестают понимать, что он постоянно кому-то мешает, и его начинают воспринимать как какое-то инородное тело, непонятным образом оказавшееся в здоровом организме. Он почти физически ощутил неприязнь, исходившую от сидевшего напротив него человека.

«Чепуха какая-то, – подумал Берг. – Нервы ни к черту, вот и занимаюсь самокопанием…»

Он зябко, как от холода, поежился и поднял глаза на прокурора.

– И все-таки, схема ваша – липовая, Иван Иванович. Понятой на допросе сказал, что схему подписывал, а в деле – схема без подписи.

– Ну, как хочешь, только учти, я тебя предупредил…

Прокурор поднялся, схватил со стола свою папку с бумагами и, не попрощавшись, вышел.

Оставшись один, Берг несколько минут сидел, бездумно уставившись в окно. К оконному стеклу снаружи прилип мокрый желтый лист. Ветер резкими порывами задирал краешек листа, как бы пытаясь его оторвать, но крупными каплями дождя лист вновь припечатывало к оконному стеклу.

– Осень… – неожиданно для себя вслух произнес Берг.

– Что вы сказали?

Берг обернулся на голос.

– А, это ты, Инга, а я и не заметил, как ты вошла…

– Дмитрий Сергеевич, Сухов у председателя.

– Сухов? Николай, что ли?

– Он самый, а с ним какой-то из милиции.

– В форме?

– Кто?

– Который из милиции.

– В форме. Погоны с двумя звездочками.

– Звезды большие?

– Большие.

– Значит, подполковник, – Берг наморщил лоб. – Ин-те-рес-но! – протянул он по слогам. – Инга, ну-ка, побудь в кабинете.

Первым, кого Берг увидел в кабинете председателя, был начальник следственного отдела Управления внутренних дел горисполкома Пономаренко. Он сидел напротив председателя, рядом сидел Сухов. Берг отметил, что Сухов был в штатском. Это бывало довольно редко. Увидев входящего Берга, Пономаренко встал навстречу и, улыбаясь, первым протянул руку.

– Приветствую вас, Дмитрий Сергеевич.

– Здравствуйте, Родион Яковлевич.

Рукопожатие Пономаренко было подчеркнуто дружелюбным. Так же подчеркнуто дружелюбно пожал руку Берга Сухов, но Берг заметил, с каким трудом это Сухову давалось.

«Психует», – подумал Берг, заметив, что Сухов отводил глаза в сторону.

Берг смутно догадывался, что его неожиданная встреча с Суховым как-то связана с уголовным делом Кузнецова. Он не ошибся. На столе перед председателем лежало именно это дело. Председатель был в хорошем настроении, он тоже очень дружелюбно пригласил Берга присаживаться.

«Веселая компания собралась, – подумал Берг. – Как бы мне не пришлось плакать».

Председатель взял со стола дело, подержал его на ладони, как бы взвешивая, и обратился к Бергу:

– Дмитрий Сергеевич, вот дело поступило, надо его срочно рассмотреть. Товарищи, – он кивнул на Сухова и Пономаренко, – просят дело передать самому опытному судье, причем они имеют в виду именно тебя.

Берг всем телом повернулся в сторону Сухова, тот делал вид, что не замечает этого.

Председатель с недоумением посмотрел на Сухова, потом на Берга и бросил дело на стол.

– Ну как, возьмешься?

Берг повернулся к председателю.

– А что, разве я самый опытный? А вы, Владимир Иванович?

Председатель нахмурился.

– Дмитрий Сергеевич, что с вами творится? Я вас последнее время просто не узнаю… Вы что, против передачи вам дела?

– Против.

– А почему?

– Видите ли, Владимир Иванович, следствие по делу вел Сухов, а он мой хороший знакомый.

– Ну и что?

– Не перебивайте, пожалуйста, я сейчас все объясню. Совсем недавно у нас с Суховым состоялся разговор…

Берг посмотрел на Сухова. Тот сжался, как будто в ожидании удара. Берг запнулся.

– Ну что вы замолчали? – председатель хмуро смотрел на Берга.

Тот махнул рукой.

– Ладно, давайте дело мне, только у меня график забит до отказа, я не могу его рассмотреть в короткий срок. Нужно еще обвинительное заключение вручить.

Председатель оживился:

– Ну вот и ладненько, – он лукаво посмотрел на Берга. – А его уже вручили.

– Что вручили?

– Обвинительное заключение.

Берг изумленно посмотрел на председателя.

– Как «уже вручили», кто вручил?

– Да вот товарищи помогли, сами отвезли его в изолятор, – председатель кивнул на Сухова и Пономаренко.

Берг растерялся.

– Может быть, вы мне и дело назначили?

– Назначили, – небрежно отозвался председатель. – На среду.

– На какую среду?

– На ближайшую, через пять дней.

Берг взорвался:

– Да вы что! У меня в среду своих дел по горло!

– Спокойно, Дмитрий Сергеевич, – председатель поднял трубку внутреннего телефона. – Инга? Ну-ка, зайди ко мне. Зайди, зайди. Дмитрий Сергеевич у меня.

Председатель положил трубку и молча стал листать дело. Через минуту в кабинет зашла Инга. Председатель закрыл дело и протянул его Инге.

– Выписывай повестки на среду, а дела, которые назначены на этот день, принеси сейчас мне.

Инга повернулась к Бергу, он молчал.

– Ты что, не поняла? – повысил голос председатель. Его рука с делом повисла в воздухе.

Инга молча смотрела на Берга, тот вздохнул и, не глядя на своего секретаря, произнес:

– Бери дело, Инга, а все, что на среду назначено, неси сюда.

Инга взяла из рук председателя дело и вышла. Председатель покачал головой:

– Ну и девка! И как ты, Берг, ее так отдрессировал? Только за такие фокусы надо гнать к чертовой матери, а я вот терплю…

Берг посмотрел на председателя.

– Кого гнать надо?

– Ингу твою.

– Ингу? А я думал…, – Берг замолчал.

Председатель подозрительно посмотрел на него.

– Что ты думал?

Берг усмехнулся:

– Да так, ничего, – он поднялся и вышел, не попрощавшись ни с Суховым, ни с Пономаренко. В коридоре встретил идущую навстречу с пачкой дел Ингу.

– Молодец! – бросил он на ходу и прошел в свой кабинет.

Минут через пять Инга вернулась в кабинет вместе с Суховым. Берг демонстративно не замечал его. Сухов потоптался на входе, потом прошел к столу и сел напротив Берга.

– Дима, извини, что все так получилось, но иначе ты бы дело не взял.

Он замолчал и выразительно посмотрел на Ингу. Та спокойно продолжала что-то писать. Берг перехватил взгляд Сухова.

– Инга, оставь нас минут на десять, видишь, Сухов хочет посекретничать.

Инга вышла. Берг, не глядя на Сухова, начал в который раз просматривать протоколы дела, которое поссорило его с прокурором. Сухов чувствовал себя неуютно в знакомом ему до мелочей кабинете и в непривычном строгом штатском костюме. Он комкал в руках носовой платок, которым промокал пот на лбу, наконец решительно сунул платок мимо кармана.

– Дима, в прошлый раз я тебе сказал не все…

Берг его перебил:

– Платок подбери. Если забыл, где у штатского пиджака карманы пришиваются, то ходи лучше в своем милицейском мундире.

Сухов увидел лежащий под столом у ног Берга платок и, чтобы его достать, наклонился к ногам хозяина кабинета. В это время дверь кабинета распахнулась, и вошел председатель. Он округлил глаза, увидев спокойно сидящего за столом Берга и Сухова… под этим столом. Стоя на четвереньках, Сухов из-за плеча оглянулся на председателя и замер. Сцена продолжалась несколько секунд, потом председатель попятился к выходу, нашарил ручку двери и, не поворачиваясь, спиной протиснулся в образовавшуюся щель. Дверь захлопнулась. Берг повалился на стол, рыдая от смеха. Сухов, багровый от злости, опять уселся на стул.

– Ну, чего ржешь, как лошадь?

– Коля, я думал… – Берг опять зашелся чуть ли не до икоты.

– Что ты думал? – вконец разозлился Сухов.

– Я думал, и что это ты так долго под столом сидишь, наверное, думаю, ты своим платком мне ботинки чистишь…

– Че-го? Ты что мелешь? – протянул Сухов, но, глядя на Берга, сам заулыбался, потом захохотал.

В кабинет вошла Инга, она с недоумением замерла на пороге, увидев необычную картину. Наконец Сухов успокоился. Берг вытер слезы и тоже замолчал.

– Ну, давай, Коля, рассказывай, что ты намудрил.

Сухов опять посмотрел на Ингу, та вышла из кабинета.

– Я, Дима, перед тем как дело Кузнецова закончить, вот это в своем почтовом ящике нашел, – он протянул Бергу стандартный лист бумаги, сложенный вчетверо. Берг развернул лист и вслух прочитал:

– «Все копаешь, майор. Копай, копай, только учти – ты себе могилу роешь. Советуем дело прекратить под любым предлогом. Пока мы только предупреждаем, Смотри, как бы мы не начали действовать».

Берг сложил лист и вернул его Сухову.

– Послушай, Коля, ты ведь говорил, что у Кузнецова связи с волей нет.

– Говорил. Нет у него связи, сам лично за этим слежу.

– Тогда откуда это послание.

– Ну, откуда послание, это ясно, вот кто конкретно его написал, вернее, напечатал, это вопрос.

– А ты к комитетчикам не обращался, у них ведь есть образцы шрифтов пишущих машинок учреждений города?

– Обращался, такой шрифт им неизвестен. Я ведь почему дело гнал и сейчас проталкиваю… Это ведь не пустая угроза. Сейчас они могут и до тебя добраться, как только узнают, у кого дело. А узнают они это не позднее, чем через два дня, в понедельник, а в среду уже – судебное заседание. Вот этого они и не ожидают. Рассчитывать-то они будут на обычные сроки рассмотрения дел.

– Ну, тут вы перемудрили, Коля. Я ведь дело не изучил и постановление о предании суду не вынес.

– Дима, дело чистое. Доказательств хватает, сам увидишь. А постановление ты сейчас же напишешь.

В кабинет вошла Инга.

– Ну что, Дмитрий Сергеевич, уже посекретничали?

– Посекретничали. Давай-ка дело Кузнецова.

Инга удивленно подняла брови:

– Какого Кузнецова?

Берг досадливо поморщился.

– Какая ты сегодня непонятливая, дело тебе только что передал Владимир Иванович.

– А я его в канцелярию отнесла, оно же не зарегистрировано, я и на фамилию не смотрела.

Берг опять разозлился:

– Ох, Николай, и что вы со своим Пономаренко творите? Дело еще фактически в суд не поступило, еще ему номера не присвоили, а вы уже обвинительное вручили. Интересно, как вы там получили расписку?

– А мы расписку не получали, она вам в суд придет, как обычно. Я со спецчастью следственного изолятора договорился.

– И там ты договорился, ну, Николай! – Берг сокрушенно помотал головой. – Ты же сам обыкновенный мафиози, Коля! Но ты меня в свою мафию не втягивай. Я сейчас в последний раз переморщусь, не стану тебя подводить, но больше я на такие фокусы не пойду. Хватит с меня!

Сухов сидел багровый от злости. Глядя прямо в глаза Бергу, он заговорил прерывающимся от возмущения голосом:

– Тебе чистеньким хочется остаться! А ты знаешь, что мы воров, которые на личном автомобиле удирают, на трамвае догоняем! Это тебе известно? Ты знаешь, что у нас один задрипанный «уазик» на целый отдел милиции и бензина на смену только двадцать литров выделяют. Таксисты и то больше имеют…

Инга испуганно смотрела на Сухова. Берг жестом попросил ее выйти. Сухов вскочил со стула и почти забегал по кабинету.

– Смотри, какой ты праведник! А знаешь, что сейчас даже квартирные воры вооружены? И не паршивыми мелкокалиберными револьверчиками, а «пушками» с глушителями – пистолетами западных фирм. Такая «пушка» на черном рынке дикие деньги стоит! Недавно один старикан не вовремя на лестничную клетку вышел, так ему сразу пулю в лоб закатали…

– Чего ты разорался, Николай, – Берг тоже вскочил со стула. – Меня технология вашей работы мало интересует, я должен закон соблюдать и не вдаваться в подробности ваших трудностей, у меня своих хватает!

Сухов остановился против Берга.

– А вас вообще что-нибудь интересует? Все вы гуманисты за счет потерпевших. Работаешь, как проклятый, день с ночью давно перепутал, а результат один. Я – дело в суд, а там таких, как ты, много, глядишь, через год трижды судимый опять на свободе разгуливает. Совести у вас нет, Дима!

– Ну ты полегче, Коля, насчет совести, не меряй всех на одну колодку. Ты за свою работу отвечай, а в нашу не суйся и лучше о своей совести думай!

В кабинет опять вошла Инга, она несколько секунд слушала перепалку, потом подошла к репродуктору, висевшему на стене, и включила его на полную громкость. Хорошо поставленный голос загремел на весь кабинет: «Пришлось принять особое постановление о мерах по усилению борьбы с преступностью».

Берг и Сухов переглянулись, репродуктор продолжал грохотать: «Требовалось поднять авторитет милиции, укрепить ее, а она (вспоминается и такая деталь) даже просто обношена. На одном из заседаний я говорил: “Надо нам в первую очередь милиционеров одеть. Чтобы издали видели – идет блюститель законности и порядка”».

Берг подошел к репродуктору и выключил его. Инга с невозмутимым видом уселась за свой стол.

– Это что передают? – уже спокойно спросил Сухов.

Берг поморщился:

«Возрождение» Брежнева, уже в который раз. Надоело до чертиков.

Сухов ухмыльнулся.

– А ты партийный, вот и слушай, мотай на ус. Леонид Ильич тебе ясно указал – милиции помогать надо.

Берг улыбнулся.

– Черт с тобой, поможем! Только я не шучу, в последний раз, а то балансируем на грани беззакония…

Сухов поднялся.

– Ну я пойду, дел полно. Цыгане в город приехали. И группа, в общем-то, небольшая, а хлопот с ними – уйма, теперь и краж квартирных прибавится, и мошенничество начнется…

Он пожал руку Бергу и вышел из кабинета.
Берг с минуту посидел молча, потом попросил Ингу забрать дело из канцелярии Нужно было хорошо подготовиться…

Глава пятая

По плану, который Берг составлял вместе с сыновьями на месяц вперед, в субботу намечалась генеральная уборка и большая стирка. Вместо этого он почти весь день промотался по магазинам – надо было готовить детей к школе. Стирку и уборку перенесли на воскресенье. Вечером в воскресенье Берг буквально валился с ног и совершенно отключился от служебных забот. Утром в понедельник он проснулся разбитым, несколько минут пролежал в постели, с досадой вспоминая, что так и не купил школьную форму сыну, который готовился в первый класс. В магазинах были только устрашающих размеров ранцы и таких же огромных размеров костюмы.

«Надо днем выкроить время и заскочить в ГУМ», – подумал Берг, но, вспомнив дело Кузнецова, понял, что из его затеи с посещением магазина ничего не выйдет.

Приготовив детям завтрак, он зашел на минуту в детскую комнату. Мальчишки спали, разметав руки. Одеяла валялись на полу. Стараясь не шуметь, Берг вышел.

«Позвоню домой часов в десять, пусть выспятся хорошенько», – подумал Берг и сразу переключился на служебные дела. Дело Кузнецова отозвалось в мыслях зубной болью. Перспектива гонки при досудебной подготовке вообще не радовала, а тут были еще и обстоятельства вовсе не из приятных…

Утренняя планерка затянулась. Председатель пришел на работу явно не в духе и долго выговаривал каждому из судей за недоработки, на которые в хорошем настроении не обратил бы внимания. Досталось и Бергу, но он слушал рассеянно. Мысленно планируя предстоящий рабочий день, он достал авторучку и блокнот.

– Я что вам постоянно говорю и к чему призываю. Вы же судьи, уважайте себя, уважайте закон, – председатель поднял вверх указательный палец и замолк, глядя как Берг что-то набрасывает на листке бумаги. – Дмитрий Сергеевич!..

Берг не слышал и продолжал писать.

Председатель повысил голос:

– Дмитрий Сергеевич!

– Да, слушаю, Владимир Иванович.

– Вижу, как вы слушаете. Как у вас с делом Кузнецова?

Берг хмуро поглядел на председателя:

– А это, по-моему, вам лучше знать, Владимир Иванович.

Берг умышленно сделал ударение на слове «вам». Председатель запыхтел от возмущения:

– Это по-вашему, а по-моему – дело у вас.

– Номинально.

– Что «номинально»?

– Номинально у меня, а фактически – у вас.

Судьи с интересом глядели на Берга и председателя. Их перепалка на глазах у всех была редким случаем. Председатель заметил это, чертыхнулся и закончил планерку.

Берг зашел в свой кабинет без пяти минут десять. У стола Инги сидел Сухов в новеньком кителе. Складки на его брюках были отглажены до бритвенной остроты.

– Ты чего вырядился? – сказал Берг, протягивая руку Сухову.

– Пытаюсь произвести впечатление на твоего секретаря.

– И как, уже произвел?

– Нет, только пытаюсь, – Сухов подмигнул.

Инга покраснела и выскочила из кабинета. Берг уселся за стол, открыл журнал назначения дел, молча вычеркнул записи в графе «среда» и красным карандашом вписал дело Кузнецова.

Сухов удовлетворенно хмыкнул. Берг посмотрел на него.

– Рано радуешься, Коля. Вот шурану тебе дело на доследование под любым предлогом…

– Не шуранешь.

– Это почему?

– Совесть заест, – Сухов закрыл глаза и покрутил головой. – Ты ведь страсть какой совестливый.

– Ладно, не паясничай, чего приперся с утра пораньше?

– Это у вас, судей, утро, а я уже два часа как на работе. Я, дорогой Дмитрий Сергеевич, обеспечиваю вам прикрытие.

– Какое прикрытие? – Берг удивленно посмотрел на Сухова. – Давай, Коля, побыстрей, у меня дела в десять назначены.

– Вот что, Дима. Сейчас зайдут два опера, ты их запомнишь, а они к тебе приглядятся.

– Слушай, Коля, что вы за детские игры затеяли?

– Детские, говоришь? Я думаю, ты уже за сегодняшний день поймешь, что это совсем не игры.

Зазвонил телефон, Берг поднял трубку. Кто-то спрашивал Дмитрия Сергеевича. Сухов подошел к столу Инги и взял параллельную трубку.

– Слушаю вас, – Берг пытался угадать, кто говорит.

– Дмитрий Сергеевич, у вас дело Кузнецова?

– А кто спрашивает?

– Адвокат.

– Какой адвокат?

– Адвокат, который будет защищать Кузнецова.

– Назовите, пожалуйста, фамилию.

– А что, это имеет принципиальное значение?

– Да, в общем-то, нет.

– Вот и я думаю, – что нет. Так что, дело у вас?

Берг неожиданно для себя с треском положил трубку. Он был в недоумении. Адвокат, который будет участвовать в деле, не позволит себе так разговаривать с судьей, ведущим это дело…

Сухов подошел к Бергу.

– Ты чего трубку бросил, надо было еще поговорить, попытаться узнать, кто звонит.

– А пусть не хамит, я ему сейчас выдам!..

– И как это ты себе представляешь?

– Сейчас снова позвонит.

– Не позвонит.

Берг замолчал и несколько секунд внимательно смотрел на Сухова. Тот как-то подобрался, лицо приняло жесткое выражение.

– Не позвонит, Дима, не жди.

– Ты думаешь… – произнес Берг и замолчал.

– Не думаю, а уверен. Они уже тебя вычислили, теперь жди гостей.

Сухов вышел из кабинета и сразу возвратился с двумя молодыми мужчинами. Берг пригласил их присесть. Парни, как мысленно сразу назвал их Берг, присели, задали ему несколько вопросов на отвлеченные темы и вышли. Сухов тоже засобирался и предупредил, что вечером зайдет к нему на работу и просил до его прихода не уходить. Только после этого Берг вспомнил, что не звонил домой. Когда вошла Инга, он безуспешно пытался набрать номер домашнего телефона,

– Инга, попробуй, может, у тебя получится…

– Кому звонить?

– Мне.

Инга в замешательстве посмотрела на Берга.

– Как это, вам?

Берг чертыхнулся.

– Домой ко мне, дети еще, наверное, спят.

Инга с первой попытки набрала номер, но в это время запищал «интерком».

Берг взял трубку внутреннего телефона. Пока он говорил с председателем, Инга уже знала, что Берг в субботу не мог найти форму младшему сыну, дети по телефону успели ей сообщить даже размер необходимого костюма. Наверное, действительно понедельник – день тяжелый. Переговорив наконец с детьми, Берг потом так закрутился с массой гражданских дел, что забыл и о форме сыну, и о разговоре с Суховым…

Сухов напомнил о себе сам. К концу рабочего дня он позвонил и попросил выглянуть в окно. Берг, взяв в руку телефонный аппарат, подошел к окну, под окном стояла серая «Волга».

– Дима, «Волгу» под окном видишь?

– Вижу.

– Это за тобой.

– Не понял, как за мной?

– Эта «Волга» отлезет тебя домой. Выйдешь, сядешь в машину – и все. Понял теперь?

Перспектива давки в общественном транспорте по дороге домой в любом случае не прельщала Берга, он не стал тратить время на выяснение причин, побудивших Сухова прислать машину, и через несколько минут уже удобно устроился на мягком сиденье «Волги». За рулем сидел один из тех парней, которые заходили к нему утром. Он приметливо улыбнулся Бергу.

– Ну что, Дмитрий Сергеевич, домой?

– А что, можно и в другое место?

Парень за рулем сразу стал серьезным.

– Да нет, приказано доставить по месту жительства.

Берг, не поворачивая в сторону водителя головы, насмешливо произнес:

– Чего же ты, чудило, тогда спрашиваешь?

Парень опять заулыбался:

– Да это я так, от избытка вежливости.

Бергу стало смешно, он весело посмотрел на него.

– Вот уж чего-чего, а избытка вежливости у милиции я что-то не замечал.

«Волга» резко рванулась с места, Берга прижало к спинке сиденья.

«Обиделся», – подумал Берг, искоса взглянув на водителя. Тот, нахмурившись, небрежно держал баранку левой рукой, положив правую руку на рычаг переключения передач. Некоторое время они ехали молча. Через несколько минут Берг почувствовал, что его спутник встревожился, машина резко увеличила скорость.

– Т-а-а-к, – протянул водитель и, продолжая смотреть прямо перед собой, обратился к Бергу: – Дмитрий Сергеевич, посмотрите в правое зеркало заднего вида, оно отрегулировано под пассажира переднего сиденья. Только не оглядывайтесь. Видите синюю легковушку?

Берг посмотрел в зеркало: за ними почти впритык шла синяя «Лада».

– Вижу.

– Присмотритесь, пожалуйста, нет ли в машине ваших знакомых?

Берг попытался разглядеть водителя идущей следом автомашины и сидящего рядом с ним молодого мужчину.

– Нет, кажется, знакомых там не видно…

– Нет, говорите, знакомых? В общем-то, их не должно быть.

Водитель затормозил. «Волга» вильнула вправо и остановилась на обочине. Синяя «Лада» вихрем промчалась мимо, но метров через сто тоже резко затормозила и стала у края проезжей части дороги.

– Лучше бы я на трамвае домой поехал, – пробормотал Берг.

– Не думаю, – отозвался водитель «Волги».

– Что «не думаешь»? – повернулся к нему Берг.

– Не думаю, чтобы это было лучше…

В это время у синей «Лады» остановился «Москвич». Дверцы обеих машин распахнулись. Из салона «Лады» вышли двое мужчин, из «Москвича» вышли трое. Все пятеро сошлись плотной группой и что-то оживленно стали обсуждать.

– Т-а-а-к, – опять протянул водитель «Волги», он пошарил сбоку сиденья и вытащил микрофон на длинном свитом в спираль шнуре. Не обращая внимания на то, что его действия, должно быть, видят из стоящей впереди группы мужчин, он щелкнул выключателем и спокойным голосом заговорил:

– Муар-два, муар-два, как слышите, прием.

– Слышу вас хорошо, докладывайте обстановку, – почти сразу же раздался голос из динамика.

– Нахожусь на улице Маяковского, на «хвост» села синяя «Лада», номер разглядеть не смог. Сейчас к ней присоединился «Москвич» зеленого цвета. В машинах пятеро. Я остановился у дома номер сто сорок.

– Оставайтесь на месте, – перебил доклад голос из динамика. – К вам идут две оперативки.

Берг достал из кармана сигареты, протянул пачку водителю, тот вытащил одну и достал из кармана зажигалку. Они закурили, разглядывая стоящие впереди автомашины. Минуты через три у «Волги» затормозил «уазик» и почти сразу – второй.

Группа мужчин у «Лады» и «Москвича» сразу расселась в свои машины. Едва хлопнули дверцы, как «Лада» и «Москвич» резко взяли с места и, набирая скорость, влились в поток машин на дороге. Из «уазика», остановившегося первым, вышел Сухов и молча сел на заднее сиденье «Волги».

– Трогай, – бросил он водителю.

Взвизгнул стартер, машина заурчала и рванулась с места. Следом некоторое время шли оба «уазика», потом один из них отстал. Через пятнадцать минут «Волга» остановилась у подъезда дома Берга. Сухов, молчавший всю дорогу, облокотился на спинку переднего сиденья и негромко заговорил:

– Дима, честно говоря, я уже и сам не рад, что втравил тебя в эту историю, но дело сделано, отрабатывать поздно. Я только хочу тебя предупредить, не разгуливай один по улице, посиди лучше до рассмотрения дела дома. Учти, что вечером могут пожаловать гости.

– Какие гости? – удивился Берг.

– Как какие? Кто-нибудь из «портовиков». Тебя, наверное, покупать будут. – Сухов неожиданно рассмеялся. – Готовь, Дима, кожаный мешок, деньги будешь мешками получать.

Берг обозлился.

– Чего развеселился? Посадил друга под домашний арест и хихикает!

Сухов похлопал Берга по плечу:

– Ладно, Дима, придет время – сквитаемся. А пока все-таки послушай меня. Вечером лучше незнакомым людям не открывай. У твоего дома до утра будет стоять наша машина, а утром подойдет эта «Волга» и отвезет тебя на работу. Мне здесь крутиться не с руки. Лучше, если они не будут знать, что мы с тобой друзья. Ну, вот и все.

Они попрощались. Берг, раздосадованный всем случившимся, через минуту уже входил в свою квартиру. Дома его ждал приятный сюрприз – приехала мать, и уже был готов ужин. Дети носились по комнатам, обрадованные приездом бабушки. Берг переоделся в спортивный костюм и, довольный тем, что обычные вечерние хлопоты по дому взяла на себя мать, завалился на диван со свежими газетами.

Минут через десять мать зашла в комнату Берга и обнаружила его спящим. Она набросила на него простыню и вышла.

Берг проснулся только около шести часов утра. Прислушиваясь к тишине квартиры, он несколько секунд не мог понять, почему лежит одетый на диване, потом вспомнил, что приехала мать и, успокоившись, вновь задремал. Мать разбудила его только к завтраку. Устроившись за столом с вчерашней газетой, прислоненной к кофейнику, он слушал добродушное ворчание матери о том, что он опять зарос, «как Махно», и в парикмахерскую его можно вызвать только по повестке.

Уже перед самым его уходом мать сообщила ему, что часов около девяти вчера к нему приходил милиционер. Берг, уже держась за ручку двери, обернулся:

– Какой милиционер?

– Обыкновенный, в форме. Погоны лейтенантские.

– А ты почему меня не разбудила?

– Вот еще, – мать нахмурилась, – что ты их, на работе мало видишь? Сказала, что ты ушел, и дома ночевать не будешь.

И мать опять заворчала, что его работа ей надоела, что нет покоя ни днем, ни ночью…

На улице Берга ожидала «Волга». Водитель, как старый знакомый, распахнул перед ним дверцу и приветливо улыбнулся:

– Доброе утро, Дмитрий Сергеевич.

– Привет, – коротко бросил Берг.

Когда машина тронулась, Берг повернулся к водителю:

– Это не ты вчера вечером ко мне заходил?
– Нет, Дмитрий Сергеевич, я не заходил, – автоматически ответил водитель и сразу нажал на педаль тормоза.
«Волга» остановилась. Берг с неудовольствием посмотрел на водителя.

– Ты что, тормоза проверяешь?

Разом посерьезневший водитель всем телом повернулся к Бергу:

– Кто у вас был вчера, Дмитрий Сергеевич?

Берг коротко рассказал ему то, что сообщила мать. Водитель включил передачу, машина, набирая скорость, зашуршала шинами по асфальту. До самого здания суда водитель молчал. Берг, не понимая, что испортило водителю настроение, тоже больше не проронил ни слова.

У здания суда стоял милицейский «уазик». Из кабины навстречу Бергу вышел Сухов. Они поздоровались.

– Ну, как спалось, Дима?

– Отлично, даже не поужинал.

К ним подошел водитель «Волги» и жестом отозвал Сухова. Сухов махнул Бергу рукой:

– Иди, я сейчас к тебе зайду.

Берг секунду постоял, глядя, как водитель «Волги» что-то рассказывает Сухову, и стал подниматься по ступенькам крыльца к входной двери здания суда.

Инга была уже в кабинете. Приветливо поздоровавшись с Бергом, она, как обычно, положила перед ним на стол дела, назначенные на текущий день. В эту минуту в кабинет буквально влетел Сухов.

– Дима, кто у тебя был вчера вечером?

Берг удивленно поднял брови.

– Ты бы хоть поздоровался.

– С кем? – в свою очередь удивился Сухов, но, повернувшись к Инге, досадливо сморщился: – Извини, Инга, не заметил.

– Раньше вы меня сразу замечали, – Инга подчеркнуто капризно надула губы и отошла к своему столу.

Сухов тоже подчеркнуто смущенно пожал плечами.

– Инга, за мной плитка шоколада.

– Ну, тогда на первый раз прощаю.

Она подхватила какие-то бумаги и вышла.

Сухов сразу сел на край стола и, глядя сверху вниз на сидящего на стуле Берга, опять повторил свой вопрос. Берг поморщился:

– Слезь со стола, дубина.

Сухов плюхнулся на стоящий рядом стул.

– Пожалуйста, – и нетерпеливо произнес: – Ну?

– Что, «ну»? – улыбнулся Берг.

– Рассказывай, Дима, не тяни.

Берг опять рассказал все, что поведала ему мать. Сухов пожевал губами, встал со стула и заходил по кабинету.

– Не густо, надо бы твою мать расспросить…

Берг весь взъерошился:

– Слушай, товарищ майор, что ты ко мне прицепился? Не хватало еще и мать в твою авантюру впутывать!

Сухов остановился напротив.

– Дима, надо. Понимаешь, очень надо! Ведь никто из милиции к тебе не приходил. Это исключено! К тебе кто-то из этих «портовиков» пожаловал… Хорошо, мать сообразила и не впустила его в квартиру.

Берг обозлился.

– Коля, иди ты к черту, не мешай работать и не вздумай мать расспрашивать! Только перепугаешь старуху.

– Да не собираюсь я ее пугать, с чего ты взял?

– Коля, уматывай, у меня сейчас своя нервотрепка начнется. И учти, я тебя предупредил, не вздумай обращаться к матери!

Вошла Инга.

– Дмитрий Сергеевич, время.

– Сейчас, Инга, – Берг протянул Сухову руку. – Пока, Коля. Скучно будет, заходи.

Сухов пошел к выходу.

– Не прощаюсь, вечером заеду.

– Куда?

– К тебе домой.

– Не хитри, Коля. Я сейчас матери позвоню, скажу, чтобы детей забрала и уехала.

Сухов чертыхнулся и вышел. Инга подошла к своему столу, достала из ящика бумажный сверток и протянула его Бергу:

– Это вам, Дмитрий Сергеевич.

– Что это?

– А вы посмотрите.

Берг осторожно развернул бумагу. В свертке была школьная форма необходимого его сыну размера. Берг удивленно покачал головой:

– Ну, Инга, ты просто колдунья.

– Не колдунья, а волшебница.

– А какая разница?

– Большая разница, Дмитрий Сергеевич…

Вечером домой Берга отвезла та же «Волга». Матери дома не было, она уехала еще днем. В комнатах и на кухне все сияло чистотой, на плите стояло несколько кастрюль. Берг поочередно приподнял крышки – наготовлено было на несколько дней. Он бездумно послонялся по комнатам, включил было телевизор, но тут же выключил. Делать было явно нечего. Он пошел на кухню и стал разогревать ужин.

Сухов пришел, когда уже стало темнеть и на улице начали загораться фонари. Прямо с порога он напустился на Берга:

– Ты чего дверь открываешь, не глядя? Я же тебя предупредил!

Берг молча смотрел на обозленного приятеля, тот не унимался:

– Ну, чего уставился, что молчишь?

Берг заулыбался:

– Коля, что-то ты в последнее время нервный стал… Ты береги себя, говорят, нервные клетки не восстанавливаются.

Сухов отмахнулся и прошел на кухню. Увидев накрытый к ужину стол, он повеселел:

– С вами не только нервным станешь, с вами в психбольницу угодишь…

Берг опять заулыбался.

– Ничего, я тебе передачи носить буду.

Сухов поклонился ему:

– Спасибо, друг, только я тебе не советую передачи носить, а то тебя быстренько в одну палату со мной воткнут.

– Уж не ты ли об этом позаботишься?

– Конечно, я, одному мне там, наверное, скучно будет.

– Ничего, ты там один не будешь. У вас в управлении таких, как ты, много.

Сухов ехидно улыбнулся:

– Запомни, Дима, таких, как я, нет и не было никогда. Я такой один в единственном экземпляре. Понял теперь, охламон?

Сухов, намереваясь сесть, потянулся за стулом, Берг толкнул его в плечо:

– Руки иди помой, экземпляр…

Когда они уселись за стол, Сухов вопросительно посмотрел на Берга:

– А где это самое? – он щелкнул себя по горлу.

Берг достал из холодильника недопитую с прошлого раза бутылку. Поели молча. Сухов о чем-то размышлял. Берг тоже задумался о предстоящем завтра деле. Почувствовав, что молчание затянулось, он спросил:

– Ну, как твои цыгане, Коля?

Сухов непонимающим взглядом уставился на него.

– Какие цыгане?

– Как «какие»? Ты же недавно говорил, что цыгане в город приехали…

– А-а, – протянул Сухов. – Вот ты про что.

Он встал и открыл фрамугу окна, потом достал папиросы и закурил.

– Мне, Дима, просто неудобно перед этими цыганами. Каждый год хватаем их, возимся с ними, а какой в этом толк? Мы же сами во всем виноваты перед ними.

Берг с недоумением посмотрел на Сухова.

– Как это – виноваты? Ты что несешь! Торгуют же они косметикой, которую из зубного порошка делают? Добро бы только порошок, а то туда и штемпельную краску добавляют, и анилиновые красители. Облезешь от такой косметики!

– А ты не покупай и не облезешь, – Сухов достал из кармана записную книжку. – Я тут для себя кое-какие выписки сделал. Вот послушай. Правонарушения исходят сейчас от двух многочисленных этнических цыганских групп: ловаров и кольдерари. О современной их жизни практически ничего не известно. В середине двадцатых годов в Москве с целью приобщения цыган к общественно полезному труду было организовано тридцать цыганских артелей. Артели входили, в основном в объединения «Цыгпищепром» и «Цыгхимпром». Была создана цыганская письменность на основе русского алфавита. Это было в 1923 году, а уже в 1927 году стал выходить первый цыганский журнал «Романы зоря». В 1930 году появился ежемесячный журнал «Нэво дром»– это по-цыгански «Новый путь». Издавался альманах цыганских поэтов, появились цыганские школы и педагогические курсы. Как говорится, живи и радуйся, создавай национальную интеллигенцию. Только ничего этого не получилось. Постановлением Совнаркома от 1931 года «Об организации цыганских колхозов» все угробили. По существу, начались массовые репрессии. Солдаты окружали таборы, людей загоняли в вагоны и без теплой одежды, без продуктов вывозили на поселение в Сибирь. Кому это понравится? После смерти Сталина, в 1956 году, Президиум Верховного Совета СССР издал Указ «Об оседлости цыган». Теперь каждый из цыган должен был иметь прописку и жить постоянно в одном месте. К этому времени уже не было цыганских школ, не издавались журналы на их родном языке. Определенное число цыган начало приспосабливаться к новой жизни, а вот ловари и кольдерари на эти притеснения ответили тем, что полностью самоизолировались. Они сохранили свои обычаи, свою культуру и язык, но в большинстве своем стали на путь совершения преступлений. Причем только с одной целью – чтобы выжить. Тюрьмой их теперь не особо запугаешь. А местные власти к цыганам однозначно относятся, сам знаешь как. Любым способом – со своей территории выпихнуть. Вот и получается, что цыганами только милиция и занимается, ну иногда и до суда и прокуратуры доходит.

Сухов захлопнул записную книжку.

– Ну как, впечатляет?

Берг покачал головой:

– Впечатляет. Где ты это все узнал?

– Да вот, порылся в подшивках старых газет. Я-то думал, что в годы войны изгнали из родных мест только народы Северного Кавказа, а вот, видишь, и цыганам досталось…

Он замолк и снова закурил.

– Вот так-то, Дима. Мне теперь не особо хочется в эту свару с цыганами ввязываться, хотя преступлений они совершают порядочно. Ну да ладно. Бог с ними, с этими цыганами… Как ты думаешь завтра дело Кузнецова проводить?

– Как это, как думаю? Обычно, как другие дела.

– Я, Дима, свидетелей по делу сам тебе обеспечу. Утром можешь их не проверять. Будут все. Ты только Инге скажи, чтобы она список составила, в каком порядке их допрашивать будете, а они у меня в автобусе посидят, рядом с судом.

– Мудришь ты опять, Николай. Что, Инга за каждым свидетелем в автобус бегать будет?

– Дима, что ты опять кипятишься? В зале наши опера будут. Я одного Инге покажу, который будет свидетелей приводить. – Сухов улыбнулся. – А Инга для тебя не только в автобус побежит. Завидую я тебе, Дима…

Он шумно вздохнул и засобирался домой. В прихожей пожал Бергу руку.

– Ну, Дима, до завтра. Я у тебя тут телефон отключил. Надо будет позвонить, включишь. Наши ребята больше к тебе ни одного милиционера не пропустят. Получили они по первое число за вчерашнее… Ведь ходока, паразиты, прохлопали! Ну, спокойной ночи.
Берг закрыл за Суховым дверь на защелку, подумал и повернул в замке ключ.
Утро выдалось тихим и уже по-осеннему прохладным. Берг любил осень. Утренняя свежесть, какая-то особенная прозрачность воздуха, запах увядающей листвы – все это будило в нем тревожное щемящее чувство, которое невозможно выразить обыкновенным человеческим языком. Ему так захотелось побыть одному, пешком пройтись по осенним улицам, что он, выбрав момент, проскользнул мимо «Волги», ожидавшей его у подъезда, и когда понял, что водитель его не заметил, по-мальчишески радуясь своей ловкости, неторопливым шагом стал удаляться от дома.

Он не знал, какой переполох поднял Сухов, когда обнаружил его незаметное исчезновение из дома…

Уже перед зданием суда Берг отметил какое-то необыкновенное оживление. Сначала он увидел четыре милицейских «уазика», как нарочно стоящих со всех четырех сторон здания, потом – автобус, почти полностью заполненный сотрудниками милиции. У входа в суд толпились люди. Берг за долгие годы работы в суде знал в лицо многих работников областного УВД и удивился, потому что эти люди в штатском были сотрудниками милиции. Удивило его и то, что некоторые из них, знавшие Берга довольно близко, вдруг дружно «не узнали» его, хотя так же дружно расступились, когда он подошел к входной двери.
В коридоре, несмотря на ранний час, тоже было необычно людно. У доски объявлений, рядом со своим кабинетом, Берг увидел Сухова. Тот был в белой рубашке без галстука, но в милицейских брюках с кантом. Сухов с преувеличенным вниманием разглядывал одинокую четвертушку бумаги, косо прикрепленную к доске объявлений канцелярской кнопкой. На бумаге крупным шрифтом было напечатано:
...

НАРОДНОМУ СУДУ ТРЕБУЕТСЯ

ОПЫТНАЯ МАШИНИСТКА

Берг остановился рядом. Сухов, не поворачиваясь в его сторону процедил сквозь зубы:

– Где тебя носит, паразита?

Берг наконец понял, что все, что он только что увидел, связано с предстоящим в этот день делом Кузнецова и тем, что он утром ускользнул от опекавших его сотрудников милиции. Хорошего настроения как не бывало. Он ужаснулся той взвинченной обстановке, которая начала создаваться вокруг предстоящего процесса.

Судебное заседание открылось просто и буднично. Уточняя анкетные данные подсудимого, Берг с интересом разглядывал его. За барьером стоял высокий широкоплечий молодой мужчина с крупными чертами лица и крепким упрямым подбородком. Отвечая на вопросы, он смотрел прямо в глаза. Взгляд был спокойным. Единственное, что выдавало волнение, это побелевшие от напряжения пальцы рук, судорожно сжимавшие барьерную планку. На вопрос «признает ли он себя виновным в предъявленном обвинении», Кузнецов коротко отрезал:

– Нет, не признаю!

Берг на секунду задумался, как лучше начать судебное следствие. Может, следует в первую очередь допросить свидетелей, чтобы подсудимый убедился, что доказательств его виновности вполне достаточно? Вместе с тем Кузнецов не впервые на скамье подсудимых и этим его не проймешь. Надо начинать обычным порядком, с допроса подсудимого. Он окинул взглядом зал. Праздной публики было немного. Боковым зрением отметил напряжение на лице помощника прокурора и напускное безразличие адвоката. Между тем Кузнецов начал с атаки:

– Гражданин судья и народные заседатели! Ваши пинкертоны меня явно с кем-то путают. Никого я не собирался грабить и тем более не может идти речи о разбойном нападении. У меня нет привычки носить с собой нож, мне вполне хватает вот этого, – и он положил на барьер увесистый кулак. – Следователь просто повесил на меня темное дело и думает, что оно в суде пройдет. Больше показаний я давать не буду, мне сначала интересно послушать, что здесь будут плести свидетели и, с позволения сказать, потерпевший.

Кузнецов сел с видом, дающим понять, что его решение твердое и обдуманное. Адвокат встрепенулся и с ленивой грацией поднялся.

– Товарищи судьи, я полностью поддерживаю своего подзащитного, мне тоже небезынтересно выслушать байки лиц, перечисленных в списке к обвинительному заключению.

– Адвоката прошу выбирать выражения, мы не на деревенских посиделках, – бесстрастным голосом произнес Берг и посмотрел в сторону помощника прокурора.

Тот, видимо, растерялся, но быстро справился с собой и встал.

– Товарищи судьи, подсудимый имеет право выбрать любой способ защиты, но я хочу напомнить, что в соответствии со статьей двести восемьдесят один УПК при отказе подсудимого от дачи показаний на суде, суд вправе огласить показания подсудимого, данные при производстве предварительного следствия.

Адвокат вскочил, будто его подбросило пружиной:

– Я протестую против предложения прокурора! Подсудимый уже дал исчерпывающие показания. Он просто больше ничего не может дополнить, если его даже не было на месте преступления.

Берг повернулся к одному, потом к другому заседателю:

– Что будем делать? – Он понимал, что вопрос чисто риторический, поскольку давно привык, что заседатели, как правило, поддерживают решение председательствующего по делу и решать придется ему.

Для порядка он выдержал паузу и повернулся лицом к залу.

– Суд, совещаясь на месте, – определил: судебное следствие продолжить допросом свидетелей.

«Так будет лучше, – подумал Берг. – Не надо сразу нагнетать обстановку».

Ввели свидетеля в наручниках. Пока сержант конвоя освобождал ему руки, Берг профессиональным взглядом окинул его с ног до головы. Свидетель был невысокого роста, щупловат, с каким-то незапоминающимся, как бы стертым лицом. Разминая затекшие руки, он повернулся в сторону судейского стола. Упорно не глядя в сторону скамьи подсудимых, неожиданно четко он назвал свои анкетные данные. Предупреждая свидетеля об уголовной ответственности за ложные показания, Берг подумал, что санкция статьи, предусматривающая ответственность свидетелей, незначительна по сравнению с санкцией статьи, которая свидетелю вменена следствием в лице Сухова.

– Свидетель, знаком ли вам подсудимый, если знаком, то при каких обстоятельствах состоялось это знакомство?

Берг с напряженным вниманием впился в его лицо.

Тот наконец повернулся в сторону Кузнецова.

– Да, этот человек мне знаком. Это он ударил моего друга ножом.
Отвернувшись от Кузнецова, он коротко рассказал суду обстоятельства, при которых встретился с подсудимым…
Сухов метался по коридору суда. Несколько раз он останавливался перед дверью в зал судебного заседания, но войти не решался. С суеверным чувством он отгонял от себя раздражение против Берга, безо всякого предупреждения ускользнувшего утром из своего дома.

То, что перед судебным заседанием им не пришлось толком поговорить, угнетало Сухова. Утром ему стало известно, что накануне вечером «портовики» собирались на сходку и решили любым способом сорвать слушание дела. Каким образом они будут исполнять свое решение, Сухов не знал, но понимал, что они могут пойти на все, вплоть до покушения на кого-нибудь из состава суда. Правда, таких случаев за свою практику Сухов не припоминал, но, вплотную столкнувшись с организованной преступностью, считал, что подобное исключать нельзя…

В зал суда стали вызывать свидетелей, которые, увидев Сухова, здоровались с ним. Чтобы не привлекать внимания, он вышел на улицу. По сути дела, ему следовало заняться текущими делами, которых всегда было невпроворот, но он не мог справиться с собой и продолжал ожидать перерыва в судебном заседании, чтобы убедиться, что дело идет хорошо.

Через час бессмысленного хождения вокруг здания суда Сухов неожиданно успокоился. Достав последнюю папиросу, он швырнул пачку «Беломора» в урну и, закурив, присел на обшарпанную скамью у входа в суд.

Раздражение улеглось. Сухов понимал, что поставил Берга в трудное положение, и было глупо обижаться на мелочи, не играющие принципиального значения для дела. Сухов догадывался, что его плохое настроение было вызвано назойливой мыслью о том, что он на месте Берга не взялся бы за дело Кузнецова. Как он ни отгонял эту мысль, она ржавым гвоздем сидела в мозгу. Считая себя человеком твердых и правильных убеждений, он не раз удивлялся рассуждениям Берга в отношении некоторых жизненных явлений. В его понимании, Берг был несколько сентиментальным и мягкотелым. Сухов не любил людей с подобного склада характером, но Берга почему-то уважал и тянулся к нему. Сегодня он впервые подумал, что внешне мягкие манеры Берга скрывают какой-то твердый внутренний стержень…

Из задумчивости его вывел голос Инги:

– Николай Анатольевич, вы давно здесь?

Сухов поднял опущенную голову. Инга стояла напротив него, прижимая обеими руками к груди пачку исписанных листов. Швырнув мимо урны погасший окурок, Сухов встал и невольно улыбнулся:

– Да нет, Инга, только что присел. Ну, как дело?

– Нормально идет. Дмитрий Сергеевич просил передать, чтобы не сидели здесь попусту. Мы сегодня все равно не управимся. Завтра будем заканчивать. Он еще просил вас вечером зайти к нему домой.

Сухов несколько секунд молча смотрел прямо в красивые глаза девушки, она спокойно выдержала взгляд.

– Ну, я пошла, Николай Анатольевич.
Не дожидаясь ответа, Инга отошла от Сухова. Он проводил ее взглядом и, любуясь ее легкой походкой, опять улыбнулся, потом медленным движением поднял левую руку к глазам, посмотрел на циферблат наручных часов и пошел к милицейскому «уазику», где, положив голову на баранку, спал водитель.
К вечеру резко похолодало, заморосил мелкий надоедливый дождь. Сухов добирался к Бергу общественным транспортом и, пока ждал трамвая, основательно промок. Продрогший, он несколько раз нажимал на кнопку звонка и уже начал злиться, когда щелкнул замок. Берг показался в проеме двери в одних плавках с полотенцем, перекинутым через плечо. Сухов протиснулся в приоткрытую дверь и ехидно осведомился:

– Вы что, уважаемый, совсем оглохли?

Не отвечая, Берг закрыл дверь и прошел в ванную. Сухов потоптался у порога, потом сбросил полуботинки и, оставляя на полу следы от мокрых носков, направился на кухню. Минут через пять Берг вышел из ванной, улыбнулся и покачал головой:

– Ну, ты даешь!

Сухов сидел за столом в одних трусах, его мокрая одежда была развешана на спинках стульев, на полу натекли лужи. В ладонях Сухов катал горячий стакан, прихлебывая чай. Он с напускным безразличием посмотрел на Берга:

– У тебя покрепче чая ничего нет?

Берг открыл холодильник и поставил на стол початую бутылку водки.

– С тобой, Николай, алкоголиком станешь.

– Не станешь. Ну-ка, мечи на стол все, что есть!

Берг, все еще улыбаясь, расставил на столе тарелки с разогретым ужином и толкнул Сухова в плечо:

– Отнеси свои шмотки в ванную, развесь на веревке, пусть хоть подсохнут. Да побыстрее – второй раз ужин разогреваю.

Сухов собрал свои вещи и уже из ванной прокричал:

– А что, Дима, мне кажется, что я к тебе па полное довольствие перешел! Может, тебе и белье в стирку сдавать?

Он появился из ванной с половой тряпкой в руке.

– Чего молчишь?

Берг уже сидел за столом.

– Перебьешься, – и кивнул на лужи на полу. – Решай-ка лучше половые проблемы.

Сухов вытер пол, сел за стол и разлил по рюмкам водку.

– Ну что, выпьем за успех нашего безнадежного дела.

Берг поднял рюмку:

– Давай выпьем. Только не очень уж оно безнадежное. Не надо скромничать, товарищ майор…

Сухов самодовольно ухмыльнулся:

– Фирма веников не вяжет, – и он опрокинул рюмку в рот. Сморщившись, ткнул вилкой в тарелку и, захрустев капустой, уставился на Берга: – Ну, как?

– Что «как»?

– Дело как идет?

Берг ответил не сразу. Он некоторое время молча жевал, потом положил вилку на тарелку.

– Дело идет нормально. Успокойся. Я, знаешь, почему попросил тебя зайти? Не нравится мне вся эта возня вокруг процесса.

Сухов тоже положил вилку и нахмурился.

– Какая возня? Что ты имеешь в виду?

Берг опять замолчал и сам разлил водку в рюмки.

– Давай-ка, Коля, выпьем за то, чтобы каждый занимался своим делом и не лез со своим уставом в чужой монастырь…

Сухов взял было рюмку, но после слов Берга поставил ее на стол.

– Что-то я плохо понимаю тебя, Дима, нельзя ли поясней…

Берг тоже поставил рюмку.

– Все ты отлично понимаешь, Николай… Если нужны подробные объяснения, пожалуйста. Вы что там со своим руководством, совсем ошалели? Зачем к суду столько милиции понагнали? Зачем такая реклама обычному, рядовому делу?!

Сухов взял рюмку и выпил, потом достал папиросы и закурил.

– Это для тебя дело – обычное и рядовое. Для нас это вопрос серьезный. Если угодно – вопрос престижа. Если дело будет загублено, то нам нужно просто расписаться в своей беспомощности.

Берг посмотрел Сухову в глаза.

– А вы его сами и загубите, – он взял со стола рюмку и выпил одним глотком.

Сухов недоуменно наморщил лоб.

– Не понял…

– Что тут понимать? Что тут непонятного, Николай? Вот вы о своем престиже заботитесь, а «портовики» что, будут сидеть сложа руки? Ты ведь сам мне несколько дней талдычил, что им не конкретное лицо надо выручить, а престиж свой сохранить. Вот тебе известно, что они завтра выкинут?

Сухов сидел, уставившись взглядом в стол.

– Нет, неизвестно.

– Вот и мне неизвестно. Но ведь выкинут что-то… Вы ведь сами их на это толкаете. Им же тоже реклама нужна!

Он достал сигареты, но тут же, не закуривая, швырнул пачку на стол.

– Дуболомы!

Сухов поднял голову и посмотрел на Берга.

– Ну, хватит орать, я неглухой.

Берг встал напротив Сухова, оперся обеими руками о крышку стола и, наклонившись, яростно прошептал прямо ему в лицо:

– Да тут не орать, тут от злости выть хочется. Пинкертоны, мать вашу!..

Сухов неожиданно улыбнулся:

– Правильно, Дима, давай, крой нас по матушке. – Он прошел в ванную, через минуту вернулся. – У тебя есть во что переодеться?

Берг насмешливо посмотрел на него.

– Правда, у меня тут не магазин готового платья, но на одного милиционера найдем что-нибудь.

– Между прочим, я не милиционер, а следователь. Причем следователь по особо важным делам. Слушай, и чего это мы с тобой все ругаемся?

Берг на секунду задумался.

– А с кем чаще общаешься, с тем чаще и ссоришься.

Минут через десять они подобрали Сухову кремовую рубашку и такого же цвета брюки. Брюки были немного длинноваты, но, как и сорочка, тщательно отутюжены. Постояв перед зеркалом, Сухов повернулся к Бергу, надевающему спортивный костюм.

– Рубашку и брюки сам гладил? – Берг с недоумением посмотрел на него. – Значит, сам, – и не дождавшись ответа заключил: – Я это к чему? А к тому, что ни одна жена так хорошо мужу рубашку не погладит.

Берг усмехнулся и вышел из комнаты, следом вышел Сухов. Он немного опьянел, лицо его порозовело, глаза маслянисто заблестели. На кухне Сухов сел за стол, с видимым сожалением посмотрел на почти пустую бутылку и разлил остатки водки в рюмки.

– Ну что, Дима, давай-ка выпьем за то, чтобы нашлась хорошая женщина, которая согласилась бы всю жизнь гладить твои рубашки, – он посмотрел в глаза Бергу и закончил: – и рубашки твоих детей.

Он залпом выпил и стал молча закусывать. Берг тоже молчал. Пауза затянулась. Сухов опять посмотрел на Берга.

– Что это ты все уходишь от ответа?

Берг вопросительно посмотрел на него:

– Ты это о чем?

– Не придуривайся, Дима. Ты вот мне скажи, ты мне только честно скажи, ты собираешься личную жизнь устраивать? – он хлопнул ладонью по столу. – Ты о детях подумал, они что, всю жизнь с бабушкой сидеть будут?

Берг не ответил. Он встал из-за стола и подошел к окну. Дождь разошелся не на шутку. Крупные дождевые капли, подхваченные сильными порывами ветра, косо били в оконное стекло и с громким треском разлетались в мокрую пыль.

– Николай, ты только посмотри, что на улице делается… Давай-ка оставайся у меня ночевать, – он усмехнулся. – А утром я тебя на твоей «Волге» на работу доставлю.
Сухов выглянул в окно, что-то, видно, прикинул и согласился.
Дождь лил всю ночь. Берг устроил Сухова в своей комнате, а сам лег на диван в детской. Он долго ворочался на неудобной постели, прислушиваясь к монотонному шороху дождя. Сон не шел. Берг не мог и не хотел привыкать к тому, что самые сокровенные его мысли и чувства стали предметом болезненно-обостренного внимания многих людей. Сегодняшний вопрос Сухова больно его задел. Он не хотел ни с кем обсуждать свои личные проблемы. Берг с суеверным чувством боялся далеко заглядывать в свое будущее. Прошлое властно держало его, хотя вся прошлая жизнь все чаще представлялась ему коротким сном; которому никогда не суждено повториться…

Утром Берга разбудил громкий голос Сухова. Берг рывком вскочил с дивана, сунул ноги в тапочки и прошел в свою комнату. Сухов, еще не одетый, сидел на прикроватной тумбочке и в полный голос разговаривал с кем-то по телефону. Увидев Берга, он нехотя пересел на стоящий рядом стул, прямо на разложенную на сиденье кремовую сорочку, потом мрачно бросил в трубку:

– Ну все, до связи.

Берг вопросительно смотрел на него. Сухов, делая вид, что не замечает немого вопроса, потянулся к висящим на спинке стула брюкам. Берг перехватил его руку.

– Иди-ка, Коля в ванную, там твоя роба уже высохла.

Сухов усмехнулся:

– Ну и жадюга ты, Дима!

Берг снял со спинки стула брюки, выдернул из-под сидящего Сухова смятую сорочку и открыл дверцу платяного шкафа.

– У меня, Коля, нет хорошей женщины, которая бы гладила мои рубашки и брюки. Впрочем, брюки я и хорошей женщине не доверю, – он хлопнул Сухова по плечу. – Пошли умываться и бриться.

Через полчаса они уже допивали на кухне кофе. Сухов пришел в хорошее расположение духа и весело рассуждал:

– Вот ты только подумай, Дима, почему мы с тобой друзья, почему так тесно сошлись? А ведь все очень просто. Ведь дружба, как и любой союз, основана на взаимной выгоде. Ведь и здесь в первую очередь учитывают, что даст этот союз. Усиливает ли он тебя, становишься ли ты сильнее благодаря единству? Выигрываешь ли ты больше, чем без него? Ну а потом уже идут эмоции. Взаимная привязанность, привычка и прочая чепуха.

Берг с интересом посмотрел на Сухова.

– Значит, взаимная привязанность, эмоции – это чепуха? Что-то мне этот тезис не нравится. Это значит, что главное в жизни – холодный расчет. Скрупулезное изучение насколько – в данный момент – то или иное мне полезно.

Сухов поморщился.

– Не утрируй, Дима… Не становись в позу. Ну вот, что, по-твоему, главное в человеке?

Берг улыбнулся.

– По-моему, Коля, главное в человеке – это как раз способность к дружбе, к любви без всякого расчета, без всякой выгоды.

– Чепуха, – перебил его Сухов. – Ты рассуждаешь, как институтка! Главное в человеке – это воля. Способность отбросить все, что мешает достигнуть поставленной однажды цели, вот что надо ценить! Чем меньше человек рассуждает, чем больше действует, тем он значительнее как человек. Если смотреть на жизнь трезво, если смотреть этой жизни прямо в глаза, то все равно придешь к единственно правильному выводу – все, что расслабляет волю к борьбе, надо считать вредным и отбрасывать без жалости, без этих самых эмоций.

Берг начал злиться:

– Ты, Николай, не оригинален. Эти мысли еще в девятнадцатом веке Фридрих Ницше проповедовал.

Сухов допил кофе и встал из-за стола.

– Я плохо помню, что говорил в свое время Фридрих Ницше, но знаю, что настоящий, сильный человек всегда держит в узде свои чувства, свои эмоции. Держит крепко, как лошадей, везущих его колесницу. Лошади пусть его везут, а куда – не их лошадиное дело. Они должны идти туда, куда их направляют сильные руки. В противном случае можно рухнуть в пропасть. Тогда и самим лошадям не поздоровится.

Берг хитро улыбнулся:

– Николай, а знаешь, что делают опытные седоки, когда попадают в трудную обстановку, когда знают, что где-то рядом опасность, скажем, пропасть? Они отпускают вожжи, и лошадь сама, своим лошадиным умом додумывается, куда ехать, чтобы избежать опасности.

Сухов остался серьезным и без улыбки смотрел на Берга.

– Я, Дима, не из тех, кто надеется на лошадиные мозги, я привык сам думать, и думать так, чтобы не попадать в обстановку, когда приходится отпустить поводья, уповая на лошадиный ум. Если у тебя мозги хуже лошадиных, то не лезь в колесницу, не лезь управлять, если в руках нет силы, а то действительно завезут тебя кони в пропасть.

– Железная логика, – усмехнулся Берг, – только почему ты так уверен, что сильные личности не ошибаются и не попадают в ситуации, когда именно для собственной пользы надо вожжи отпустить, хотя бы на время.

– Я, Дима, думаю, что сильные не ошибаются.

Берг вздохнул и с неприязнью посмотрел в глаза Сухову.

– Ошибаются, Николай, все – и сильные, и не сильные, только вот именно эти сильные чаще всего не признают своих ошибок. Именно у этих твердых людей, властно управляющих своей колесницей, часто не хватает этой самой воли, чтобы признать свои ошибки. Ты сравнил свои чувства, свои эмоции с лошадьми, но, по-моему, это лошадиное рассуждение. Такие параллели могут проводить только нищие духом, те, кто даже любовь низводят до простого совокупления. Смотри, Николай, завезут тебя твои лошади… Ведь в упряжке каждая, даже отдельная лошадь, во много раз сильнее сидящего в колеснице. А ну, как эти лошади понесут? Тут уж сильные руки не помогут. Так с натянутыми вожжами и слетишь в пропасть.
К ожидавшей у подъезда «Волге» Сухов и Берг подошли молча, они были явно недовольны друг другом. Водитель не удивился, увидев Сухова. До самого здания суда никто из троих не проронил ни слова, и только когда Берг открыл дверцу машины, собираясь выходить, Сухов придержал его.
– Дима, сегодня утром мне сообщили, что Кузнецов постарается сорвать слушание дела. Он должен спровоцировать скандал в зале судебного заседания и начнет его с оскорбления прокурора. Учти, это точные данные.

Берг вспомнил утренний разговор Сухова по телефону, но ничего не спросил, а только кивнул головой и вышел из машины.

Инга, как обычно, опередила Берга и уже сидела за своим столом. Народные заседатели, пристроившись в приемной, читали утренние газеты. Берг поздоровался и прошел в кабинет, где тяжело опустился на стул и придвинул к себе том уголовного дела. Фактически дело было закончено. Совокупность исследованных доказательств давала основания полагать, что вина Кузнецова в предъявленном ему обвинении нашла свое подтверждение в ходе судебного следствия. Оставалось выслушать судебные прения и последнее слово подсудимого. Предупреждение Сухова не на шутку встревожило Берга. Он понимал, что Кузнецов, как человек далеко не глупый, кроме обвинительного приговора, причем с крупным сроком, ждать ничего не может. Убедившись в том, что на этот раз он не выскользнет, Кузнецов не откажется от попытки сорвать процесс и выиграть время. Пожалуй, только это дает Кузнецову шанс на то, что его выручат и он опять отделается легким испугом.

До начала судебного заседания Берг так и не смог избавиться от тревожного предчувствия и, только усевшись за судейский стол, принял наконец решение, как вести процесс дальше. Усилием воли заставив себя успокоиться, он привычно обвел глазами зал и объявил о продолжении слушания дела. После короткой паузы Берг расстегнул на запястье браслет часов, положил их перед собой на стол и, поглядывая на циферблат, деловито произнес:

– Необходимо коротко спланировать сегодняшний день. Вчера обвинитель, подсудимый и защитник пояснили суду, что больше ничем не желают дополнить судебное следствие. Перед объявлением об окончании судебного следствия я хочу задать подсудимому последний вопрос, – он посмотрел в улыбающиеся глаза Кузнецова. – Сколько подсудимому понадобится времени на оскорбление прокурора? Пять, десять минут?

Зал затих, все удивленно смотрели на председательствующего. Кузнецов вцепился в планку барьера и, мертвенно побледнев, встал. Берг помолчал и таким же бесстрастным, деловитым тоном снова обратился к подсудимому:

– Может, ваши планы изменились и вы начнете с оскорбления состава суда?

Кузнецов ненавидящим взглядом впился в глаза Берга. Несколько секунд продолжалась эта молчаливая дуэль. Наконец в глазах подсудимого что-то дрогнуло, он медленно опустился на скамью, закрыл лицо руками и глухо ответил:

– Оскорблений не будет, гражданин судья. Делайте свое дело.

В зале все разом зашевелились, недоуменно переглядываясь. Защитник подсудимого, сделав руками протестующий жест, привстал, но, поглядев на своего подзащитного, опустился на стул. Берг снова посмотрел на часы и объявил об окончании судебного следствия…

Прения затянулись до обеда. Прокурор говорил на удивление долго, подробно разбирая каждое доказательство виновности подсудимого. В конце своей речи он попросил назначить подсудимому максимальную меру наказания. Кузнецов выслушал обвинителя с безучастным лицом.

Берг посмотрел на часы, речь прокурора заняла почти час, и предоставил слово защитнику. Адвокат, кажется, превзошел самого себя. Многочисленные отступления от существа дела он обильно сдабривал примерами из судебной практики и цитатами из работ известных правоведов…

Речь адвоката по-своему была интересной, и Берг не перебивал его, но, улучив момент, показал адвокату на часы. Адвокат тоже посмотрел на циферблат своих часов и кивнул головой. Выводом более чем полуторачасовой речи адвоката было неожиданное. Подсудимый представлялся чуть ли не борцом за справедливость, помогающим судебным органам бороться с контрабандой.

Берг усмехнулся и посмотрел в сторону подсудимого. Кузнецов слушал адвоката с нескрываемым интересом, кажется, он совсем забыл, что речь идет о нем самом. Между тем защитник, театрально повернувшись в сторону состава суда, заканчивал:

– Товарищи судьи, выслушав речь прокурора, я со многим из того, что он сказал, согласен. Мы с ним расходимся только в оценках явлений. Но если посмотреть на события не упрощенно, то видно, что не в фактах настоящего дела лежит его трудность. Если ограничиться только событиями, изложенными в обвинительном заключении, то здесь рассуждать долго не приходится. По своим обстоятельствам дело предельно простое. Кто осмелится отрицать, что поднимать руку на человека, даже для справедливой расправы, неприемлемо в нашем обществе? Но, во-первых, я считаю факт такой расправы не подтвержденным достаточными доказательствами. Во-вторых, если суд все-таки сочтет объем доказательств достаточным, то прошу уважаемых судей учесть, что в действиях моего подзащитного почти не было личных интересов. Если на весах общественной правды взвесить предъявленное подсудимому обвинение, то польза от действий подсудимого перевесит причиненный вред! Без упрека подсудимый встретит ваш приговор и утешится тем, что его страдания будут жертвой для предотвращения возможности повторения тех случаев, которые обусловили поступок подсудимого.

Адвокат выдержал паузу и сел с видом человека, хорошо сделавшего свое дело.

Прокурор от реплики отказался. Кузнецов сидел с безучастным видом. Берг опять посмотрел на часы и объявил перерыв.
Оставалось выслушать последнее слово подсудимого…

Глава седьмая

Прежде чем позвонить Сухову, Инга несколько, раз обошла все помещения суда, заглянула во все закоулки – Берга не было. Сухов ворвался в кабинет через двадцать минут после ее звонка.

– Не приходил?

– Нет, не приходил, – Инга беспомощно развела руками.

Натыкаясь на стулья, Сухов заметался по кабинету. Инга испуганно следила за ним. Наконец Сухов немного успокоился, уселся за стол Берга и потянулся к телефону. В ту же секунду звонок телефона резко затрещал. Опередив Сухова, Инга мгновенно подскочила к столу и сорвала трубку с аппарата.

– Слушаю вас. Говорите громче.

По тону и тому, как сразу посветлело лицо Инги, Сухов понял, что она разговаривает с Бергом…

Сухов посмотрел на часы, было без четверти три. Он знаком попросил трубку, Инга отмахнулась. Сухов попытался поймать нить разговора, но Инга отвечала коротко и односложно. Неожиданно она нажала рычаг телефона и стала набирать номер. Сухов схватил ее за руку, но Инга резко вырвала руку и почти закричала в трубку:

– «Скорая», это «скорая»? Человеку плохо! Кажется, сердечный приступ, – она назвала адрес Берга и, снова нажав рычаг, начала набирать номер.

Сухов чертыхнулся, отошел к окну и с возрастающим интересом стал следить за ней.

– Это я, Дмитрий Сергеевич, да, я, Инга. Мы тут с Николаем Анатольевичем немного похозяйничали, мы «скорую помощь» вызвали. Ну и что, что вы не просили. Не злитесь, я сказала, что у вас сердечный приступ. Ну, не приступ, так не приступ, так скорее приедут. Не надо ругаться, «скорая» уже едет, встречайте, – Инга положила трубку, села на стул и беззвучно заплакала.

Сухов растерялся. Он вообще не любил плачущих женщин. Сам он считал себя человеком сильным и с недоверием относился к людям, не способным скрывать свои чувства. Женскую слабость он принимал как должное и внутренне всегда был готов к ее проявлениям, но старался избежать всякого соприкосновения с этим. То, что Инга неожиданно расплакалась, не удивило его, но сильно озадачило.

Безусловно, с Бергом случилось что-то серьезное, возможно, нужна помощь. Сухов решительно шагнул к выходу. Инга вскочила.

– Вы куда? К Бергу? – она ладонью смахнула с лица слезы. – Я с вами!

Она молниеносно собрала со стола бумаги и беспорядочно покидала их в сейф. В приемной замешкалась.

– Идите, я сейчас. Заседатели в зале, нужно их предупредить. Идите, я догоню. Да идите же, наконец! – она подтолкнула Сухова к выходу.

Берг задыхался. Удар пришелся в левую часть горла, прямо под подбородок. Он чувствовал, как с каждой минутой где-то внутри росла опухоль, не давая дышать. Его бил кашель, дыхание было хриплым и частым.

«Хорошо он мне врезал!» – думал он со злорадным ожесточением, как будто речь шла не о нем, а о ком-то постороннем. В голове кружилось, как от вина.

На кухне он набрал в стакан холодной воды из-под крана и, привалясь к стене, пил ее мелкими глотками. Так казалось легче, боль притуплялась. Яркий солнечный свет бил в окно и слепил глаза. Все казалось каким-то нереальным. Водитель бензовоза, который подвез Берга к дому, буквально втащил его в квартиру и, пока не вышел, все повторял: «Как же ты мне под колеса не влетел?» Уже открыв дверь, он сказал:

– Ну, счастлив твой бог! А этих ты найди. Найди обязательно. Это же сволочи, таких убивать надо.

Все, что произошло за какой-то час, казалось кошмарным сном. Берг даже покрутил головой, как бы освобождаясь от наваждения, но боль стрельнула прямо в затылок, напоминая, что это не сон, что он, наверное, погубил дело Кузнецова, самонадеянно отмахнувшись от предупреждений Сухова.
Мелодично пропел в прихожей звонок. Берг вышел в прихожую и открыл дверь. На пороге стояли двое мужчин в белых халатах с черными чемоданчиками.
Подъезжая к дому Берга, Сухов увидел отъехавшую автомашину «скорой помощи». Он стукнул себя кулаком по колену.

– Не успели! Давай следом!

Водитель кивнул головой и пристроился к белому фургону с красными крестами на стеклах. Ехали молча. Инга уже рассказала Сухову содержание разговора с Бергом. Он сказал ей, что неожиданно заболел, просил объявить о перерыве в слушании дела до завтра и никому не говорить о своей болезни. По тону и изменившемуся голосу Берга Инга поняла, что случилось что-то серьезное.

У больницы скорой медицинской помощи машина, отъехавшая от дома Берга, остановилась. Из машины вышли двое мужчин в белых халатах, следом вышел водитель. Берга не было. Сухов выскочил из милицейского «уазика» и подошел к водителю. Инга видела, что водитель «скорой помощи» что-то коротко объяснил Сухову.

Сухов скорым шагом возвратился. Инга выскочила к нему навстречу, оставив открытой заднюю боковую дверцу.

– Где Дмитрий Сергеевич?

Сухов, не отвечая, подтолкнул ее к машине, сам сел на переднее сиденье.

– Где Берг? – почти прокричала Инга.

– Дома, если уже не ушел.

– Куда ушел?

– В травмпункт.

– В какой травмпункт, почему в травмпункт? – Инга вцепилась Сухову в плечо. – Да отвечайте же! – она стукнула Сухова кулачком по плечу.

Сухов всем телом повернулся к Инге и со злостью произнес:

– Докладываю вам, товарищ секретарь судебного заседания. Ваш Берг, как мне сказали, подрался и получил травму, «скорая» его не взяла. Предложили до медицинского учреждения пройтись пешочком. Все вам ясно?

Инга округлила глаза и протянула:

– Дмитрий Сергеевич подрался? Да вы в своем уме, да Берг не может подраться, он не дерется!

Сухов усмехнулся:

– У каждого мужчины бывают случаи, когда он просто обязан подраться. Важно только – по какой причине. Кстати, сколько у нас в городе травмпунктов?

Инга ошеломленно молчала. Сухов повернулся к водителю.

– Давай-ка связь с базой. Мы сейчас выясним, куда может обратиться с травмой народный судья Берг Дмитрий Сергеевич.
Водитель включил рацию.
Только к вечеру Сухов разыскал Берга. Усталый, злой и голодный он шагал следом за медсестрой по гулкому коридору городской клинической больницы. Инга еле поспевала за ним. У палаты медсестра остановилась и посмотрела на Ингу.

– Вам нельзя. Палата мужская, – она повернулась к Сухову: – Только недолго.

Сухов открыл дверь. Палата была заставлена двумя рядами коек с тумбочками между ними. В палате Берг был один. Он полулежал на кровати, облокотившись на три подушки, положенные одна на другую. Левый рукав больничной пижамы был закатан. Рядом стоял штатив с капельницей. Тонкая прозрачная трубка соединяла левую руку Берга с бутылочкой, закрепленной на штативе. Сухов замер на пороге и вдруг ясно ощутил, что это, пожалуй, из-за него, из-за Сухова, а вернее, из-за дела Кузнецова, Берг лежит с осунувшимся бледным лицом на больничной койке…

Берг посмотрел ему прямо в глаза.

– Ну, что встал. Проходи.

Сухов приоткрыл дверь в коридор.

– Инга, проходи, он один.

Больше всего Бергу не хотелось видеть сейчас своего секретаря, но Инга уже бочком протиснулась в приоткрытую дверь. Она остановилась рядом с Суховым, прикрыв ладонью губы, и испуганно смотрела на Берга. Казалось, она ладонью сдерживает рвущийся изо рта крик. Потом прошла к кровати Берга и села на краешек.

Берг потянул на себя одеяло, укрывшись до пояса. Сухов подвинул стоящий рядом стул и уселся в проходе. Все трое молчали. Сухов мучился от мысли о своей причастности к тому, что случилось, а Инга, парализованная страхом за Берга, застыла, глядя ему в лицо.

«Беседа без пауз не способна ничего родить», – подумал Берг и усмехнулся:

– Ну, рассказывайте.

Сухов хлопнул себя ладонью по колену и повернулся к Инге.

– Нет, ты только посмотри на него. Он говорит, рассказывайте. Это ты, дорогой товарищ, рассказывай, как ты сюда попал.

Берг насмешливо посмотрел на него.

– Твои товарищи, Коля, в Брянских лесах воюют.

Обстановка разрядилась. Сухов облегченно вздохнул, а Инга сразу согнала его со стула. Сухов сел на ее место. Берг закашлялся, стараясь не дергать левой рукой, откуда торчал кончик иглы капельницы. Справившись с кашлем, он вытер рукой навернувшиеся слезы.

– Положение, Коля, у меня хуже губернаторского, – он хрипло и часто задышал, пытаясь удобнее устроиться на подушках.

Инга вскочила со стула и помогла ему. Лицо ее опять приняло испуганное выражение. Берг успокоился и повторил:

– Положение у меня поганое, – он показал пальцем на свое горло, – обещали ночью вот здесь дырку сделать и трубку вставить, чтобы не задохнулся. Так вот, слушай, пока все на ужине, нужно договориться. У меня от удара кулаком гематома гортани, хирург сказал, что начался отек. Я постараюсь ночью на операцию не согласиться. Завтра утром, после обхода, часам к десяти ты подъедешь и отвезешь меня в суд. Одежду я в тумбочке спрятал. До обеда, я думаю, мы дело закончим.

– Какое дело, Дмитрий Сергеевич? – Инга возмущенно посмотрела на Сухова. – Николай Анатольевич, да скажите вы ему… Он же умереть может!

– Инга, помолчи, – отмахнулся Берг.

Сухова раздирали противоречия. Он видел, что положение Берга серьезное, но дело, которое он вынянчил с таким трудом, могло кончиться полным провалом. Он сморщился, как от боли.

– Я понял. Я приеду… Но ты смотри, не сыграй в ящик, а то придется расходоваться на твои похороны. Кстати, ты что, не собираешься рассказать, что с тобой произошло?

Берг чертыхнулся.

– Да я и забыл совсем, ты же ничего не знаешь. Так вот… Сегодня на обед я пошел один. Инге на почту надо было заскочить, а мне одному побыть хотелось, подумать перед последним словом Кузнецова. Ну вот и подумал… Когда я из столовой вышел, увидел «Москвич» зеленый. Он почти у входа в столовую стоял. Ну, стоит и стоит, я и внимания на него не обратил. От столовой нужно сразу дорогу переходить. Я подошел к краю тротуара и все внимание, конечно, на трассу. Движение там приличное. Тут как раз бензовоз подъезжает. Я прикинул, как только он проедет, я сразу за ним дорогу перейду. Бензовоз уже рядом был. Тут как будто что меня толкнуло… Я обернулся, вижу от зеленого «Москвича» ко мне три парня бегут. Я и лиц у них не запомнил. Впереди такой белобрысый, я только глаза его увидел, когда он уже рядом был. Я сразу понял, что тут что-то неладно. Только боком к нему успел повернуться… Тут прямо какая-то секунда, я и рук не успел поднять. Белобрысый сходу левой рукой захватил меня за шею сзади, как бы приобнял, а правым кулаком по горлу. А я-то помню, что за спиной бензовоз приближается, ну, думаю, сейчас лечу под колеса и конец. Но водитель бензовоза эту группу раньше меня увидел и что-то по-своему понял. Машину он резко вправо вывернул и затормозил. Я спиной о цистерну ударился и отлетел на тротуар. Парни было ко мне кинулись, но тут водитель бензовоза из кабины выскочил, а с ним здоровенный мужик. Парни сразу в «Москвич» – и ходу. Номер «Москвича» я запомнил. Водителю бензовоза свой адрес назвал… Как он меня привез и в квартиру втащил – почти ничего не помню. Вот такие дела, товарищ майор. – Берг замолчал, потом добавил: – Когда «скорая» пришла, меня врачи выругали за ложный вызов. Какой, говорят, у вас сердечный приступ, вы, говорят, просто хулиган. Подрались, так сами и идите в травмпункт. Я еле дотащился, а оттуда меня сразу сюда и под капельницу. Хирург осмотрел, сказал, что нужна операция, а пока, говорит, будем вводить что-то противовоспалительное, – он кивнул на капельницу. – Вот вводят…

Берг опять закашлялся.

– Кашлять не разрешают, говорят, опасно, вроде как от этого гематома лопнуть может или еще что-то, я толком не понял. Не кашляй, и все. – Он усмехнулся. – Ну как, впечатляет? – Берг пошарил под подушкой и протянул Сухову клочок бумаги. – Вот номер «Москвича», это уже по твоей части…

Сухов помрачнел. Сбывались худшие его опасения. Он спрятал бумажку с номером и повернулся к Инге:

– Ну что, пойдем? Пойдем, а то нам медики сейчас выдадут…

Как нарочно, в палату заглянула медсестра. Увидев Ингу, она сделала возмущенное лицо. Инга поднялась со стула и, оглядываясь на Берга, вышла из палаты, забыв попрощаться. Сухов посмотрел ей вслед.

– Ну и секретарь у тебя, Дима! Прямо нянька. Ты береги ее, она же прямо готовая жена.

Берг возмущенно засопел. Сухов улыбнулся одними глазами.
– Ну, я пошел, утром буду как штык. Смотри, доживи до рассвета.

Глава восьмая

Ночью после второго осмотра Берга перевели в другую палату. Захватив в охапку свои вещи, он прошел за молоденькой медсестрой в темную комнату. Когда она включила свет, он увидел, что палата почти пуста, стояли только две аккуратно заправленные железные койки и тумбочка. Он посмотрел на часы – было без четверти два. Медсестра молча указала ему на одну из коек и вышла. Когда он лег в постель и уже ворочался, стараясь найти положение, при котором легче было дышать, медсестра вернулась. Она подошла к свободной кровати и, не обращая внимания на Берга, сбросила халат. Оставшись в тоненькой, выше колен, сорочке, разобрала постель и потянулась к выключателю. Берг невольно задержал взгляд на плавных линиях ее бедер. Видимо, что-то почувствовав, медсестра обернулась и посмотрела на Берга. Глаза ее были совершенно пустые и холодные.

«Так смотрят на подопытных животных», – подумал Берг и вдруг горячей волной его окатил ужас. Он вспомнил, что перед смертью его жену перевели в одиночную палату…

Щелкнул выключатель. Берг услышал, как медсестра скользнула под одеяло и как скрипела ее кровать, пока она устраивалась поудобнее. Страх не проходил. Видимо, положение его очень серьезное, если среди ночи его отделили от остальных больных…

– Больной, – раздался из темноты голос медсестры, – больной, вы слышите меня? Если начнете задыхаться, разбудите.

– Хорошо, – отозвался Берг и почувствовал, что говорить ему уже трудно.

Не хватало воздуха. Каждый вздох давался с трудом. Ему приходилось напрягать мышцы груди и живота, но воздух прорывался в легкие только тоненькой струйкой. В голове временами появлялся непривычный звон.

Он придал своему телу какое-то немыслимое положение, инстинктивно почувствовав, что так дышать легче. Он следил за светящейся секундной стрелкой своих часов, мысленно подгоняя ее. Медсестра уже спала. Он слышал, как она всхрапывает во сне и вдруг почувствовал к ней какую-то звериную ненависть. Молодой и здоровой женщине, лежащей в трех шагах от него, было явно безразлично его состояние, хотя наверняка ее приставили к нему, чтобы не допустить так называемого летального исхода…

В начале четвертого часа ночи дверь палаты открылась. Сразу стало светлее. Вошел хирург, который осматривал его накануне. Он подошел к спящей медсестре и потряс ее за плечо. Берг слышал, как он шепотом что-то сердито говорил ей, а она сонно огрызалась. Потом медсестра встала, набросила халат и вышла в коридор. Хирург наклонился над кроватью Берга и увидел его открытые глаза.

– Не спим?

– Что-то не спится, – ответил Берг.

– Дышать трудно?

Берг хотел сказать, что он почти задыхается, но прилив благодарности к этому усталому мужчине в белом халате, который не притворялся участливым, а просто исполнял свой долг, овладел Бергом. Мысленно он благодарил хирурга за то, что он выругал и выгнал из палаты медсестру. Неожиданно для себя Берг бодрым голосом произнес:

– Все нормально, доктор. Не беспокойтесь. До рассвета доживу.

Хирург с сомнением покачал головой, несколько секунд постоял рядом, видимо, размышляя, но бодрый голос Берга успокоил его и он вышел, не закрыв за собой дверь.

Берг сразу же пожалел о сказанном, он чувствовал, что ему становится все хуже. В открытую дверь палаты он видел часть освещенного коридора и столик, огражденный барьером. За столиком сидела женщина в белом халате. Она что-то писала. По тому, как женщина обернулась и посмотрела в его сторону, Берг понял, что теперь забота о нем лежит на этой медсестре и снова с благодарностью подумал о хирурге.

Но дышать становилось все труднее. Он по каплям проталкивал воздух в легкие. С наступающим безразличием, как о ком-то другом, подумал, что, пожалуй, может задохнуться уже сейчас, его даже не успеют донести до операционного стола, и опять пожалел, что не сказал хирургу правду.

Он так устал от борьбы с самим собой, что не заметил ту грань, которая отделила его от физической возможности позвать на помощь. Широко открытым ртом он ловил воздух, который, казалось, кто-то большим насосом выкачал из палаты…

Берг лежал в положении, которое еще давало ему возможность ценой неимоверных усилий дышать. Любое резкое движение сразу оставляло его без воздуха. В голове уже стоял сплошной звон, и сознание начинало мутиться. Оставалась надежда, что сидящая за столом в коридоре женщина почувствует его состояние и подойдет к нему.

Он попытался крикнуть, но смог издать только хрип и сразу как будто кто-то костлявой рукой сжал ему горло. На мгновение сознание почти оставило его, он зажмурил глаза, а когда открыл, то увидел, что медсестра уронила голову на положенные перед собой на стол руки. Она спала…

Бергом овладела ярость. С холодной расчетливостью он прикинул расстояние от его койки до двери и понял, что попытка выбежать из палаты уже ничего не дает. Даже если медсестра сразу проснется и сразу все поймет, у нее уже не будет времени даже на экстренные меры. Просто он умрет не здесь, а в коридоре…

Неподвластное разуму конвульсивное движение рвануло тело Берга. Ощущение отсутствия возможности сделать вдох подбросило его на кровати. Царапая ногтями горло, он попытался встать, но запутался ногами в одеяле. Судорожными движениями Берг сталкивал одеяло на пол и никак не мог этого сделать. Наконец он освободился от одеяла и поднялся на дрожащих от напряжения ногах. Вспышка радости ударила в мозг, он шагнул к выходу и потерял сознание…

Глава девятая

Подпрыгивая на выбоинах разбитой дороги, «уазик», подвывая мотором, с натугой шел по затяжному подъему. Солнце уже село, и свежий вечерний воздух тяжелой струей бил из открытого бокового окна. Инга, съежившись, забилась в угол на заднем сиденье. Зябко поводя плечами, она похлопала по спине Сухова, сидящего рядом с водителем.

– Николай Анатольевич, закройте окно.

Сухов обернулся.

– Не закрывается. У этой рухляди вообще подъемников нет.

Он перегнулся через спинку сиденья и снял висящий на каком-то крючке китель.

– На, надень.

Инга молча приняла из его руки китель и набросила на плечи. Водитель усмехнулся:

– Вот и еще один майор милиции объявился.

Инга скосила глаза на погон с большой майорской звездой.

– Николай Анатольевич, а скоро вы будете подполковником?

Сухов рассмеялся:

– Скоро уже. А что, может, замуж за меня пойдешь, когда у меня на погонах по две звезды будет?

Инга тоже улыбнулась:

– Нет, не пойду. Вы уже женатый и дети у вас, наверное, есть.

– А что, у твоего Берга детей нет?

Инга нахмурилась.

– Во-первых, он не мой, а во-вторых, я нужна ему так же, как вы мне.

Водитель громко расхохотался.

– Как она вас, товарищ майор.

Сухов не растерялся:

– Ну тогда, Инга, я тебе очень нужен.

– Это почему? – обозлилась Инга.

– А потому, что уж ты-то наверняка Бергу нужна.

В полумраке машины не было видно, как густо покраснела девушка. Она откинулась на спинку сиденья и фыркнула:

– Да ну вас! Городите, сами не зная что.

Сухов рывком повернулся к ней.

– Это я-то горожу? Да я, уважаемая, следователь по особо важным делам и за десяток метров людей насквозь вижу! Твой Берг сейчас лежит на мягкой постельке и мечтает о своем доблестном секретаре. Не веришь?

– Не верю. Ему сейчас как раз только и мечтать о ком-то…

Водитель прижал машину к тротуару и затормозил. Сухов первым вышел и открыл заднюю дверцу.

– Приехали, Инга. Вот этот шедевр зодчества ваш дом?

Он помог девушке выйти и галантно подставил ей согнутую в локте руку.

– Уже темно, мадам. Я провожу вас.

Инга взяла Сухова под руку и сразу почувствовала, как сильно устала за этот суматошный день. Поднимаясь по лестнице на пятый этаж, она почти висела на руке Сухова. У двери своей квартиры сбросила с плеч китель.

– Спасибо, Николай Анатольевич.

Сухов левой рукой взял китель, а правой резко притянул ее к себе, обняв за талию, и поцеловал в щеку. Инга откинулась назад и уперлась руками Сухову в грудь.

– Вы что!

Сухов отпустил ее.

– Это я так, Инга, по-братски…

– По-братски, говорите. Ну, а это вам от сестры! – и она с размаху влепила ему пощечину. Потом потрясла кистью руки, подула на пальцы и вдруг рассмеялась: – У вас что, лицо железное?

Сухов сморщился, потрогал рукой разом побагровевшую щеку и криво улыбнулся:

– Что вы! Какое железо! Обыкновенное мясо, только высшего сорта.

Продолжая улыбаться, Инга открыла ключом дверь и обернулась к Сухову.

– На курсах ликбеза вас, вероятно, не учили вежливости. Но это ничего, жизнь научит, а пока до свидания, братец. До завтра.

– До завтра, сестрица.

Инга с треском захлопнула дверь. Сухов покачал головой и пошел к выходу.

«Люди труднее всего прощают нам то плохое, что они нам сделали, – подумал он, вспомнив Берга. – А что, в общем-то, произошло? – разозлился он на себя. – Кто Бергу Инга? Так, просто секретарь».

Досада за то, что он, кажется, обидел девушку, быстро прошла.

Глава десятая

Берг так и не понял, что привело его в чувство. Удар о пол или последствия этого удара. Он не знал, сколько времени лежал без сознания. Не поднимаясь, он перевернулся на бок и как о чем-то постороннем подумал, что дышит и что дышать стало значительно легче. Он приподнялся на руках, стал на четвереньки и разогнулся. Не оглядываясь на открытую дверь, он нетвердым шагом подошел к кровати и осторожно сел на краешек. Вялым движением поднес к глазам руку с часами. Было без двадцати минут пять.

Не поворачивая головы, он скосил глаза и посмотрел в открытую дверь – медсестра спала за столом, даже не переменив положения. Саднило подбородок. Он потрогал его правой рукой, на ладони осталось пятнышко крови. Прикушенный язык распух и стал шершавым.

«Попить бы, – подумал Берг и осторожно, боком лег на койку. – Ну, теперь будем жить».

Он еще раз взглянул на часы, было без четверти пять. Он смежил веки и сразу уснул. В палату медленно вползал сырой рассвет.

Сухов появился в палате сразу после обхода. Бледное, осунувшееся лицо Берга неприятно поразило его. Казалось, за одну ночь Берг постарел на несколько лет. Где-то в глубине души Сухов почувствовал укол жалости, но, подавив в себе это чувство, бодро осведомился:

– Ну, как спалось?

Берг невесело усмехнулся:

– Лучше всех. А что, разве я выгляжу плохо отдохнувшим?

– Да уж выглядишь ты, прямо не приведи господи. Ты что, всю ночь не спал?

– Спал. Ладно, давай выбираться отсюда. Медиков я убедил, что мне значительно лучше, осматривать они меня будут только часов в четырнадцать. Надо успеть.

Берг с трудом поднялся, открыл тумбочку и достал сверток с одеждой. С сожалением оглядел основательно измятые брюки и сорочку.

– Надо, Коля, ко мне домой заскочить, переодеться, – он потер ладонью заросший подбородок. – Да и побриться не мешает.

Уже в машине он обратился к Сухову:

– Коля, у тебя случайно ничего пожевать нет? Я же голодный, как волк.

Сухов всполошился. Хлопнув себя ладонью по лбу, он достал откуда-то из-под сиденья бутылку с соком и завернутый в бумагу бутерброд.

– На, это тебе Инга передала. Помнит, что ты голодный.

Что-то в голосе Сухова не понравилось Бергу, он вопросительно посмотрел на него, но ничего не сказал. Глотать было больно, и он выпил только сок, прямо из горлышка.

К одиннадцати часам Берг появился в своем кабинете. Инга встретила его испуганным взглядом.

– Дмитрий Сергеевич, председатель меня уже совсем доконал. Звонит каждые пять минут. Где Берг, где Берг? Я ему уже что только ни сочиняла. Зашли бы к нему.

– Обойдется, – буркнул Берг, – у меня времени в обрез. Давай, собирай всех в зал.

Инга вышла из кабинета. Минут через десять она вернулась, с ней в кабинет вошли народные заседатели. Поздоровавшись с заседателями, Берг вопросительно посмотрел на Ингу, говорить ему было трудно.

– Все в порядке, Дмитрий Сергеевич. Все в зале.

Голос ее сорвался. Она бестолково засуетилась, собирая необходимые бумаги.

«Жалеет своего начальника», – подумал Берг и подошел к висящему за сейфом зеркалу. Зеркало отразило его посеревшее лицо с лихорадочно блестевшими глазами, провалившимися щеками и ссадиной на подбородке.

«Хорош гусь, – мысленно усмехнулся Берг, – с такой физиономией только детей пугать».

Он вздохнул и повернулся к Инге.
– Ну что, выходим?
Зал судебного заседания встретил Берга настороженным молчанием. Уже усевшись в судейское кресло, Берг отметил болезненное любопытство, с каким рассматривали его не только участники процесса, но и все присутствующие. Народу заметно прибавилось. Зал был забит до отказа.

Берг посмотрел в сторону подсудимого. Кузнецов буквально пожирал его глазами. Берг не сдержался:

– Что, Кузнецов, не ожидали меня увидеть?

Зал затаил дыхание. Все повернулись в сторону подсудимого. С нескрываемой ненавистью он смотрел на Берга. В тишине зала голос его гулко ударил в уши:

– Гражданин судья! А имеете ли вы право теперь судить меня?

Берг отшатнулся, как от удара. Присутствующие в зале разом зашевелились, недоуменно переглядываясь. Волной, прокатился шум, и сразу наступила настороженная тишина.

«3нает, сволочь, что со мной произошло, – подумал Берг и досадливо поморщился от своих неуместно сорвавшихся слов. – Нервы надо лечить, товарищ судья», – мысленно упрекнул он себя и опять не сдержался:

– А что, разве что-нибудь случилось, Кузнецов? Если что случилось, то не стесняйтесь, говорите. Мы вас выслушаем.

– Ты выслушаешь, – пробормотал подсудимый и опустил голову.

Берг внезапно почувствовал удушье. Боковым зрением он заметил, как подалась к нему Инга, почти привстав из-за своего стола. С усилием протолкнув воздух в легкие, Берг с раздражением подумал: «Устроил балаган из судебного заседания. Не хватало еще в обморок хлопнуться для полноты счастья…»

Справившись с собой, он объявил о продолжении судебного заседания и посмотрел в глаза Кузнецову.

– Подсудимый, вам предоставляется последнее слово.

Кузнецов продолжал сидеть. Сержант конвойного взвода перегнулся через барьер ограждения и что-то сердито зашептал на ухо Кузнецову. Кузнецов посмотрел на сержанта, смачно плюнул и встал.

– Я отказываюсь от последнего слова, – он опустился на скамью и добавил: – Я бы вам в другом месте сказал пару слов…
Берга затрясло от ненависти к сидящему на скамье подсудимых человеку, и он мысленно спросил себя: «А имеете ли вы теперь право подписывать приговор?»
В совещательной комнате Берг почувствовал себя совсем разбитым. В ушах опять стоял звон, только сознание было на удивление четким. Коротко он рассказал заседателям, что с ним произошло.

Он плохо знал этих двоих молодых мужчин. К сожалению, они не входили в тот костяк народных заседателей, который обычно создается вокруг каждого судьи и секретаря судебного заседания. В таком костяке бытуют почти родственные отношения. Эти же двое впервые оказались в суде. Рядом с Бергом они чувствовали себя неловко.

– Ну что, мужики, – с улыбкой обратился к ним Берг, – есть ли у вас сомнение относительно виновности Кузнецова?

По тому, как сразу заулыбались заседатели, Берг понял, что выбрал правильный тон разговора. Заседатели в виновности подсудимого не сомневались, оставалось написать приговор и определить меру наказания.

Вводная и описательная часть приговора дались легко. К половине первого Берг написал последнее слово и размашисто по середине строчки вывел: «ПРИГОВОРИЛ»…

Он положил авторучку на стол. Из головы не выходили последние слова Кузнецова. Имел ли он право?

Берг отогнал от себя эту мысль. Конечно, имел; но где-то в глубине души оставалось беспокойство, что мера наказания может быть больше, чем этого заслужил Кузнецов, ведь за скобками приговора останутся обстоятельства, которые он сам назвал «балансированием на грани беззакония», останется личная неприязнь не к абстрактному подсудимому, а к конкретному человеку – Кузнецову…

«Чистоплюй ты, Берг», – вспомнил он слова Сухова и открыл Уголовный кодекс.
– Мужики, – Берг протянул кодекс заседателям. – Смотрите сами, смотрите и решайте. Как скажете, так и запишем.
Ровно в час дня состав суда стоял у судейских кресел. Зал был переполнен. Люди стояли в проходе, в открытую дверь было видно стоявших в коридоре.

– Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики! – начал оглашать приговор Берг. Голос его был глухим, но повисшая в зале суда тишина давала возможность слышать слова приговора всем присутствующим. Строчки приговора прыгали перед глазами, только усилием воли Берг заставил себя говорить сухо и бесстрастно.

Огласив описательную часть, Берг сделал паузу и посмотрел на подсудимого. Кузнецов стоял, сгорбившись, опираясь руками на верхнюю планку барьера. Он не смотрел на Берга, его тоскливый взгляд был направлен в широкое окно зала судебного заседания, откуда сквозь ажурную решетку рвались лучи яркого полуденного солнца.

Берг снова поднял на уровень глаз листы с текстом, как бы заслоняясь ими от зала и от подсудимого, и уже без пауз стал дочитывать приговор, слегка повысив голос:
– Наказание назначить в виде лишения свободы сроком на восемь лет в исправительно-трудовой колонии строгого режима.
Примечания

1

Klug – умный (нем.)

2

Все равно не дамся! (нем.)

3

Сволочь! Такого, как я, просто не возьмешь! (нем.)

4

О, мой бог! (нем.)

5

БАО – Батальон аэродромного обслуживания.

6

Ваша часть? (нем.)

7

«Шторьх» в переводе с немецкого – аист.

8

Хенде хох – руки вверх! (нем.)

9

«Русские девушки, идемте погуляем,

Пошли погуляем с немецкими офицерами!» (Немецкая солдатская песня времен Второй мировой войны).

10

Не эсэсовец! Механик-водитель! Танкист! Я шофер, рабочий! (нем.)

11

Солдатская книжка (нем.).

12

Как вы оказались на этой дороге? (нем.)

13

Ни одного русского солдата. Ни одного русского офицера. Ни одного (нем.).

14

Что вы хотите? Я не виноват (нем.).

15

Что это? (нем.)

16

Я сожалею. Я очень сожалею об этом (нем.).

17

Простите (нем.).

18

Какого корпуса или армии? (нем.)

19

Ваша часть? (нем.)

20

Вы меня понимаете? (нем.)

21

Нет, к сожалению, я не могу. Я отказываюсь, я солдат (нем.).

22

Спасибо (нем.).

23

Не стоит благодарности (нем.).

24

Очень жаль (нем.).

25

Ст. 43 УК РСФСР давала право суду в виде исключения назначать наказание ниже, чем предусмотрено санкцией статьи УК РСФСР.

26

Обвиниловка – обвинительное заключение (жаргон.).

27

СИЗО – следственный изолятор.

28

Ст. 78 УК РСФСР – контрабанда.

29

Ст. 108 УК РСФСР – причинение тяжких телесных повреждений.

30

МОБ – межобластная больница, находится на территории следственного изолятора.

Content

Сергей Барабаш
Степень риска

Командир «инвалидной команды»

1. Владивосток. 1 января 1997 года…

2. Могилев, июль 1941 года. Командир полка…

3. Могилев. Июль 1941 года. Лейтенант Титоренко…

4. 30 километров восточнее Борисова. Июль 1941 года. Генерал Гудериан…

5. Несвиж. Замок князя Радзивилла. Командный пункт 2 й танковой группы. Фельдмаршал фон Клюге…

6. Июль 1941 года. Шоссе Шклов – Белыничи…

7. Июль 1941 года. 5 километров северо-западнее Могилева…

8. Июль 1941 года. За Днепром…

9. Июль 1941 г. Дорога на Чаусы…

10. Июль 1941 года. Разведчики…

11. Июль 1941 года. В лесу под Могилевом…

12. Июль 1941 года. Танки Гудериана…

13. Июль 1941 года. Бой на поляне…

14. Июль 1941 года. Крафтсфарер…

15. Июль 1941 года. Снова лес…

16. Июль 1941 года. Вторая стычка…

17. Июль 1941 года. Старый хутор…

18. Июль 1941 года. Накануне…

19. Июль 1941 года. Пушкари…

20. Июль 1941 года. Снова бой…

21. Осень 1941 года. Некоторые итоги

22. Июль 2003 года. Владивосток…

Судебные издержки

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая