Джонатан Келлерман

Обман

Jonathan Kellerman

Deception

© Кодряной П., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Оскару

Глава 1

Ее глаза будто жили собственной жизнью.

Почти бесцветные, с опущенными вниз уголками, они смотрели в объектив камеры, странным образом одновременно выражая вызов на бой – и капитуляцию.

Женщина не двигалась. Камера тоже была неподвижна. Стена за спиной женщины – фиолетово-коричневая, цвета трехдневного синяка под глазом; диван, на который она забралась с ногами, – серый. Симпатичная, особенно если забыть о явном испуге на лице и в позе. Голова втянута в плечи, сухожилия на шее натянулись, как стальные тросы. Черное платье без рукавов подчеркивает белизну мягких рук. Переосветленные волосы вяло рассыпались по воротнику.

Время шло, ничего не происходило. В других обстоятельствах я отпустил бы шутку насчет того, что вижу один из послевоенных антифильмов Энди Уорхола – бесконечных, статичных видов Эмпайр-стейт-билдинг или съемок спящего человека. Вот только когда видео для просмотра приносит лейтенант из отдела по расследованию убийств, с шутками лучше повременить.

Лейтенант Майло Стёрджис стоял у меня за спиной. Черные волосы взъерошены, примерно в том же состоянии и плащ – дешевая зеленая тряпка, которую уже ничто не спасет. От плаща исходил неожиданно приятный растительный запах. Завтрак Майло, огромное буррито в картонной коробке, в каких отпускают еду навынос, лежал у меня на столе. Нетронутый. Обычно Майло еще с порога устремляется к моему холодильнику, именем закона производит конфискацию всего недостаточно диетического и запивает добычу добрым литром чего там еще найдется. Нынче же утром он прошествовал прямиком в мой кабинет и торжественно загрузил DVD:

– На ваш суд, доктор!

Моя маленькая французская бульдожка Бланш с необычно серьезным видом сидела рядом. Как всегда, она встретила Майло с улыбкой, но почувствовала, что не все в порядке, когда лейтенант не наклонился ее погладить. Я потрепал Бланш по узловатому затылку; она на секунду подняла на меня взгляд и вновь повернулась к монитору.

Губы женщины дрогнули.

– Сейчас начнется!

Снова продолжительное молчание.

– Поторопился, – нехотя признал Майло.

– Меня зовут Элиза Фримен, – заговорила наконец женщина. – Я веду уроки и индивидуальные занятия в Виндзорской подготовительной академии, Брентвуд. – Она переплела пальцы, уронила руки на колени. – Я делаю эту запись, чтобы засвидетельствовать постоянные преследования и унижения, которым подвергаюсь со стороны других учителей Виндзорской подготовительной академии. Для краткости далее я буду называть ее просто Академией.

Глубокий вдох.

– В течение последних двух лет три преподавателя Академии регулярно совершают сексуальные домогательства в мой адрес. Ничем не спровоцированные домогательства, и я уже не нахожу себе места от беспокойства. Их имена… – Она подняла правую руку и вытянула вверх указательный палец. – Энрико Хауэр. Хэ-а-у-э-эр. – Еще один палец вверх. – Джеймс Уинтерторн. – Снова медленный, по буквам, повтор фамилии, потом – третий палец. – Пат Скэггс.

Рука опустилась.

– За два года Энрико Хауэр, Джеймс Уинтерторн и Пат Скэггс превратили мою жизнь в сущий ад своими постоянными преследованиями, для которых я не давала ни малейшего повода. Я записываю это видео на случай, если со мной что-то произойдет, чтобы полиция знала, где искать виновных. Я не знаю, что делать, я окончательно запугана и чувствую себя в западне, из которой нет выхода. Надеюсь, никому и никогда не придется смотреть эту запись, но если все-таки до этого дойдет, я рада, что сделала ее.

Женщина закрыла глаза; губы ее беззвучно шевелились, тело обмякло. Вдруг она снова резко выпрямилась, гордо подняла голову. Во взгляде – вызов, отнюдь не капитуляция. Глядя прямо в камеру, она отрезала:

– Спасибо за внимание!

Синий экран.

– Неплохая завязка для третьесортного кинца, а? – поинтересовался Майло.

– С кинцом ты ко мне не заявился бы… Она убита?

– Все может быть. На данный момент ее тело заморожено.

– Хочешь сказать, лежит в холодильнике у патологоанатома, пока тот занят более неотложными делами?

– Сегодня утром я – сама буквальность, – рассмеялся Майло. – Тело заморожено при помощи сухого льда. Твердой углекислоты. Ее нашли дома в ванне, заполненной сухим льдом.

Я на мгновение попытался представить себе светловолосую женщину в виде мороженого трупа. Картинка мне не слишком понравилась, и я предпочел вернуться к дискуссии в привычной роли мудрого советника.

– Какой-то умник попытался запутать вопрос о времени смерти? Или наоборот – психопат, придумавший новый способ продемонстрировать дело рук своих?

Майло поморщился, словно оба варианта были ему одинаково неприятны. Извлек DVD, положил его обратно в прозрачную пластиковую коробку – не надевая перчаток, поскольку дактилоскопия диска уже была сделана. Никаких отпечатков, кроме «пальчиков» самой Элизы Фримен.

– Ну, и что теперь? – спросил я.

Майло повращал головой, разминая затекшую шею:

– Кофе не найдется? И тостов?

Глава 2

Мы захватили с собой черный кофе в дорожных стаканчиках с крышками и шесть ломтей ржаного, с присыпкой, обильно намазанных маслом.

Иногда, если Майло намерен по дороге подумать, сделать звонок, отправить эсэмэску или просто вздремнуть, он использует меня в качестве таксиста. Вообще-то правила департамента полиции Лос-Анджелеса запрещают такие вещи, но они много чего запрещают. Вместо оплаты по счетчику Майло ставит мне выпивку в баре или еще что-нибудь в том же духе.

Сейчас он как раз был намерен подкрепиться, и я предложил свой «Кадиллак». Лейтенант отрицательно покрутил головой, рассыпая во все стороны крошки, и направился к своей нынешней полицейской машине без опознавательных знаков – бурому флегматичному «Шевроле». Мы двинулись на север по бульвару Беверли-Глен; одной рукой Майло держал руль, а другой запихивал в рот ржаные тосты. Полицейскую рацию он выключил. Буррито с удобством расположилось на заднем сиденье, напоминая о себе изысканным ароматом фасоли.

– Хочешь знать почему? Чтобы не разводить свинарник в твоей машине, – сообщил Майло.

– Я скорее хочу знать, куда мы едем.

– Туда, где она умерла. В Студио-Сити.

– Это ведь не Западный Лос-Анджелес, но дело все равно досталось тебе?

– Официально это даже пока не убийство, но дело все равно досталось мне.

Опытный психолог отличается от новичка тем, что знает, когда лучше промолчать. Я поудобней устроился в кресле и отпил кофе.

– Надеюсь, у нее дома найдется микроволновка, чтобы разогреть буррито, – проворчал Майло.

Дом Элизы Фримен, крытое толем зеленое бунгало, располагался на небольшой улочке к востоку от Лорел-Кэньон, севернее бульвара Вентура. Улочка пряталась в тени многочисленных деревьев, в кронах которых плели свои сети пауки. Слишком близко к бульвару, и, как следствие, – постоянный шум множества машин; а вот вид на город скрывался за растительностью и соседними зданиями. К зеленому домику вела подъездная дорожка, настолько узкая и неудобная, что больше напоминала случайную полоску бетона посреди укатанной грунтовки. У входа – серого цвета автомобиль. Не маленький, но все же недостаточно большой для того, чтобы скрыть от взгляда с улицы сомнительные достоинства жилища. Видавшую виды обшивку стен, местами протертую до деревянной основы. Искривившиеся оконные панели. Фундамент, просевший настолько, что дом заметно покосился вправо.

А вот ни полицейских, охраняющих место преступления, ни даже заградительной ленты видно не было.

– Когда ее нашли? – спросил я.

– Вчера вечером. Нашел приятель Элизы. Сказал, что говорил с ней по телефону тремя днями раньше и с тех пор она не брала трубку. Получается, что-то произошло двое суток назад. В принципе, совпадает с предварительной оценкой времени смерти. Скорее всего, позавчера рано утром. Насколько мне объяснили, сухой лед не тает, а сублимирует, испаряется в атмосферу. Если б это был обычный лед, можно было бы попытаться определить время по количеству талой воды. В морозильнике сублимация шла бы со скоростью от трех до пяти килограммов в сутки; при комнатной температуре, конечно, быстрее.

– А упаковка ото льда осталась?

– Нет. В том-то и дело.

Значит, кто-то прибрал за собой.

– Обстановка на месте преступления сохранена?

Майло нахмурился.

– Мне как-то не довелось ознакомиться с обстановкой, поскольку я получил дело сегодня в пять сорок утра. В кои-то веки приснился хороший сон, и тут звонок от Вайнберга, зама нашего шефа… Через десять минут курьер привез ключи от дома, DVD и досье – практически пустое.

– И так-то дело необычное, плюс еще вопиющее отклонение от должностных инструкций, – заметил я. – Похоже, приказ с самого верха.

Машина медленно ползла по подъездной дорожке, пока Майло внимательно изучал окрестности. Густые заросли слева, двухэтажный особняк в колониальном стиле справа. Обшивка стен особняка – такая же, как и у бунгало, но, насколько я мог видеть, недавно выкрашена в белый цвет, а ставни, для контраста, – в черный. Обширный участок отделен от тощего клочка земли, на котором примостился домик Фримен, трехметровым оштукатуренным забором. По верху забора пущен ряд кирпичей, густо увитых бугенвилеей, которая обеспечивала дополнительную приватность.

Вполне вероятно, бунгало в прошлой жизни было частью землевладения, располагавшегося вокруг особняка. В свое время склоны долины Сан-Фернандо покрывали довольно крупные поместья. Домик предназначался для гостей или для слуг. Возможно, для хранения упряжи, если хозяином поместья был голливудский актер из тех, что играли в ковбойских фильмах; такой вполне мог выбрать себе дом поближе к Бербанку, где тогда делались «натурные» съемки Дикого Запада.

Майло окончательно сбросил скорость и остановился впритирку к серому «Форду».

За рулем никого не было, но из-за бунгало навстречу нам вышел человек в двубортном костюме кремового цвета. Чуть-чуть выше ростом, чем Майло с его метром девяносто, широкоплечий, чернокожий, в очках. Костюм явно пошит на заказ, поскольку присутствия кобуры под мышкой почти не заметно.

Вышедший небрежно кивнул:

– Привет, Майло.

– Здравствуй, Стэн.

– А это?..

– Доктор Делавэр.

– А, твой психолог…

– Звучит так, будто я прохожу у него терапию.

– Терапия у нас сейчас в моде, Майло. Департамент одобряет, когда сотрудники заботятся о своем психическом здоровье.

– Похоже, я пропустил этот циркуляр.

Мужчина протянул огромную ладонь.

– Меня зовут Стэнли Крейтон, доктор.

Мы обменялись рукопожатием.

– И что заставило тебя спуститься с Олимпа, Стэн? – поинтересовался Майло.

– Это наш холм теперь так называется? Я здесь, чтобы присмотреть за местом преступления.

– В списке служебных обязанностей капитана полиции появилась новая строка?

– Приказы не обсуждаются, – парировал Крейтон и повернулся ко мне. – Что касается имеющихся у меня приказов, доктор… При всем уважении к вашей профессии вам не следует здесь находиться.

– У него есть разрешение, Стэн.

Крейтон нахмурился. Несмотря на холодное утро, на его шее проступила испарина.

– Похоже, я пропустил этот циркуляр, Майло.

– Неудивительно, учитывая, какие горы мудрости постоянно вываливает на тебя Его Великодушие.

– Попробуй назвать так шефа в лицо, – Крейтон сверкнул великолепными зубами. – Доктор, вам действительно следует покинуть это место.

– Стэн, ему действительно не следует делать ничего подобного.

Улыбка Крейтона теперь больше напоминала угрожающий оскал.

– Ты утверждаешь, что доктор имеет святейшее благословение присутствовать на данном конкретном месте преступления?

– У меня есть причины рассказывать тебе сказки?

– Причин нет, – согласился Крейтон. – Вот только человеческое поведение не всегда обусловлено рациональными причинами. Например, моя жена – врач, но это не мешает ей курить по полторы пачки в день.

– А ты, Стэн, позвони прямо в Ватикан и наведи справки.

Крейтон некоторое время внимательно меня разглядывал.

– Доктор, если я правильно понимаю, лейтенант Стёрджис сообщил вам, что в этом деле требуется исключительная конфиденциальность?

– Совершенно верно.

– Исключительная, – повторил Крейтон.

– Обожаю исключения, – ответил я.

– Почему бы это, доктор?

– Они значительно интересней правил.

Крейтон опять изобразил улыбку. С тем же успехом можно было бы попытаться напялить на мастифа колготки.

– Доктор, я уважаю вашу профессию; специальность моей жены – неврология, и она постоянно работает в контакте с психологами. Однако мне начинает казаться, что лейтенанту Стёрджису вы нужны не столько с профессиональной точки зрения, сколько за компанию. – Крейтон глубоко вдохнул, прежде чем продолжить: – Чтобы было с кем дурацкие шутки шутить.

Прежде чем я успел ответить, он снова повернулся к Майло.

– Сколько вам нужно здесь времени?

– Трудно сказать.

– Нельзя ли чуть поточнее?

– Послушай, Стэн…

– Ты видел фотографии с места преступления, тело давно увезли, отпечатки пальцев и пробы жидкостей – в лаборатории, компьютер жертвы исчез. Что ты собрался искать?

И ни слова про DVD.

– Черт возьми, Стэн, – возмутился Майло, – а зачем полиции вообще работать, когда каждый может нанять частного сыщика на detective.com?

– Очень смешно. Ха. Ха. Ха, – объявил Крейтон. – В сухом остатке у нас вот что: ты здесь ничего не найдешь. Если ты, конечно, не экстрасенс и не явился пощупать ауру.

– То есть на моем месте ты не счел бы нужным осмотреть место преступления?

– Да валяй, осматривай, прикрывай свою задницу. Только пошевеливайся. Я здесь с шести утра, Вайнберг разбудил меня и отдал приказания еще на час раньше. В такую рань мне обычно не до шуток, а сегодня утром еще и чертовски болит колено. Поэтому сейчас я пойду и не спеша погуляю; надеюсь, колену это будет на пользу. Также очень надеюсь, что, когда я вернусь, вы уже уберетесь отсюда к чертовой матери, так что я тоже смогу убраться отсюда к чертовой матери и заняться, наконец, делом, за которое мне, собственно, платят деньги. – Он одарил меня неприязненным взглядом. – Вы тоже будьте поосторожней, доктор.

Заметно прихрамывая, Крейтон удалился.

– За какую команду он играл? – спросил я.

– Университет Невады. В основном выходил на замену.

– И что это за дело, за которое ему, собственно, платят деньги?

– Раньше он был главой отдела преступлений на сексуальной почве. Теперь – перекладывает бумажки и сидит на собраниях.

– И еще время от времени работает постовым.

– Забавно, да?

Мы направились к зеленому домику. Я поинтересовался:

– Если дело настолько секретное, как тебе удалось выбить для меня допуск у шефа?

– Обязательно расскажу, когда получу этот допуск.

Крыльцо домика под нашим весом издало жалобный скрип. У входа висела кормушка для птиц; сейчас в ней не было ни пищи, ни воды. Майло открыл дверь ключом с полицейской биркой, и мы вошли в небольшую полутемную гостиную. Подставка для телевизора стояла пустой.

– Видеоаппаратуру забрали в лабораторию? – спросил я.

Утвердительный кивок.

– А где нашли DVD?

– На полке среди ее любимых фильмов. Во всяком случае, так мне сообщили.

– Крейтон ничего про него не упомянул.

– Я же говорил – DVD мне доставили с курьером.

– Каким курьером?

– Обычный такой парень. Прилично одетый.

– С полицейским значком?

– Ну, был у него и значок.

– Что-то я перестал тебя понимать.

– К DVD была приложена записка; там было сказано, где его нашли.

– Но в протоколе он не значится?

– Забавно, да?

– Кто из полицейских прибыл по вызову?

– Двое парней из отдела полиции Северного Голливуда, которым ну совершенно нечего сообщить мне «не для протокола».

– Майло, может, ты объяснишь мне, что стоит за всеми этими отклонениями от обычного порядка?

– Дело не в ней самой, – сказал Майло. – На нее как раз всем наплевать. В этом, собственно, и беда, Алекс.

– То есть дело – в подозреваемых? В том, где они работают?

– Заметь, я тебе ничего такого не говорил.

– У Академии настолько серьезные возможности по защите собственной репутации?

– Так бывает, если там учатся дети по-настоящему важных шишек. Вот среди твоих пациентов есть ученики Академии?

– Попадаются.

– Не поделишься впечатлениями?

– Способные и в целом симпатичные ребята. В массе своей довольно одаренные, но им приходится справляться с большой нагрузкой – в учебе, в спорте, в общественной жизни… Короче, все, как в любой другой старшей школе.

– В этом деле все не как в любой другой школе.

– Из-за одного конкретного ученика?

Молчание.

– Сейчас начинается прием заявлений в университеты, – начал рассуждать я. – Можно было бы поставить на то, что у вашего шефа ребенок нацелился на Лигу плюща[1].

Майло отбросил со лба прядь нечесаных волос. Несмотря на плохое освещение, все дефекты кожи на его лице были сейчас отчетливо видны.

– Если что, я от тебя ничего такого не слышал.

– Сын или дочь?

– Сын. Единственный. Альберт Эйнштейн, если послушать его мамашу, Деву Марию.

– Двусмысленные у тебя метафоры.

– Да ладно, оба были приличными еврейскими детишками.

– Заканчивает выпускной класс?

– Выпускной по продвинутой программе. Собирается в Йель.

– Для абитуриентов этот год – тяжелый, как никогда, – заметил я. – Выпускников – больше обычного, так что даже занимавшихся по продвинутой программе может ожидать разочарование. Пара-тройка пациентов, которых я не видел с тех пор, как они под стол пешком ходили, недавно явились ко мне за моральной поддержкой. Говорят, что поступление или непоступление сегодня зависит от любой ерунды. И скандал вокруг школы – прекрасная пища для Богов Отказа.

– О, Великий Гуру Востока, – Майло согнулся в шутовском поклоне, – светоч твоей мудрости воистину пронзает мглу неведения! – Он принялся методично кружить по комнате. – Старина Стэн глубоко заблуждается, ты мне нужен вовсе не для шуточек.

Может, в этом Крейтон и заблуждался, зато он был прав в другом – искать в доме было решительно нечего.

Тесное жилище уже сейчас производило впечатление давно покинутого. В гостиной, беспорядочно обставленной дешевой мебелью, привлекал внимание разве что книжный шкаф – из тех, что продаются в виде комплектов для сборки на дому. Шкаф был забит школьными учебниками, пособиями для подготовки к единым госэкзаменам SAT и ACT[2], фотоальбомами с видами разных отдаленных мест, дешевыми изданиями Джейн Остин и других писательниц-классиков.

Кухонная мебель – фанера, обшитая дешевым пластиком – словно пыталась мимикрировать под стиль, или, вернее, бесстилье шестидесятых. В холодильнике потихоньку разлагались увядшие фрукты и овощи, в морозилке лежали упаковки быстрозамороженных готовых блюд с пониженным содержанием жира. Один из шкафчиков под завязку был забит алкоголем в мелких сувенирных бутылочках, среди которых затесалось несколько бутылок нормального размера. Дешевый джин, неожиданно дорогая водка «Серый гусь»… Крепкие напитки в этом доме пили отнюдь не в виде коктейлей.

В крошечной спальне – три на три метра – дешевая мебель из ИКЕА. Внутри мрачновато – вид из окна представлял собой сплошную стену вьющегося плюща. До заросшего зеленью холма можно было бы дотянуться рукой, если б не наглухо закрытые, да еще и закрашенные оконные рамы. Дешевый вентилятор в углу старательно делал вид, что создает свежесть, но победить слабый запашок мертвечины ему не удавалось.

Слабый, потому что сухой лед замедлил разложение. Но всем нам рано или поздно суждено сгнить.

– Черви успели завестись? – спросил я.

– По чуть-чуть в носу и ушах – похоже, мухи нашли щель под дверью. Тупые оказались мамашки: их несчастное потомство вымерзло напрочь.

Шкафчик, использовавшийся в качестве гардероба, содержал скудный запас неброской учительской одежды. Благопристойной до такой степени, что это вызывало тоску, вплоть до белого хлопчатобумажного белья без каких-либо признаков сексуальности.

Часть места у кровати отвоевал компактный письменный столик – в отличие от прочей мебели, с претензией на настоящее дерево. Ваза с засохшими цветами рядом с невыцветшим прямоугольником на месте, где был компьютер. Фото в белой деревянной рамке. На фото – Элиза Фримен рядом с лысоватым рыжебородым мужчиной примерно ее возраста на фоне шеренги игральных автоматов в ослепительно, кричаще ярком помещении. Оба – в футболках и шортах, глаза – слегка остекленевшие, но сияющие от радости. Мужчина поднял над головой целый веер купюр; Элиза обнимает его за талию и вздымает два пальца в победном жесте.

Понизу рамки вилась надпись, сделанная красным фломастером: «Сэл сорвал куш в Рино!» Вокруг надписи нарисованы розовые сердечки с зелеными ромашками.

– Хоть кому-то повезло, – заметил Майло, не прекращая копаться на полочках и выдвигать ящики.

Последним этапом осмотра была ванная комната. Фибергласовый модульный шкафчик вокруг раковины, стандартная конструкция, не на заказ. Полочка для лекарств пуста – очевидно, все изъяли криминалисты. Ванна давно не чищена, но больше ничем не интересна.

Майло уставился на ванну. Надо полагать, прощупывал ауру, хотя внешне это никак не проявлялось. Наконец он снова повернулся ко мне.

– Ее дружка, как нетрудно догадаться, зовут Сэл. Фамилия – Фиделла. Открыл дверь собственным ключом. Ее машина была на месте, нигде никаких следов взлома или борьбы. Нашел Элизу в ванне, засыпанную сухим льдом, без одежды, синюю. С учетом сублимации лед закупали мешками, килограммов десять-пятнадцать. Крови не было, так что сразу заподозрили передозировку. Хотя ее не рвало, пустых упаковок от таблеток рядом не валялось, да и Фиделла говорит, что наркотиками она не баловалась. Фиделла позвонил в полицию; звонок записан, я трижды прослушал запись. Судя по голосу, он был совершенно ошеломлен находкой, однако сам я поговорить с ним не успел, и все, что о нем знаю, – запись в деле, которую оставила полиция Северного Голливуда. По большому счету они просто переписали его данные с водительского удостоверения, так что мнения о нем я пока не составил.

– Где он живет?

– Тут недалеко, в Шерман-Оукс.

– Парочка, но живут отдельно?

– Иногда так даже лучше выходит.

– А иногда это, напротив, признак серьезных проблем в отношениях.

– Ты еще познакомишься с этим парнем, тогда и делай выводы. Идеи есть?

– Там, на видео, она не производит особо театрального впечатления. Даже наоборот – когда самое время устроить драму, она себя сдерживает.

– Признак депрессии. Думаешь, самоубийство?

– Тело лежало поверх льда или подо льдом?

– Частично покрыто льдом.

– Тогда уже через несколько секунд ей должно было быть очень больно. Как при тестах на болевой порог, когда руку погружают в обычный лед, только еще сильней. И кожа должна быть обожжена.

– Ожоги были, что есть, то есть.

– Самоубийцы обычно стараются избежать боли, – возразил я. – И потом, чтобы тело нашли в таком виде, она должна была быть яркой натурой с эксгибиционистскими наклонностями, чего по видео не скажешь.

– Может, она хотела привлечь особое внимание к тем троим учителям?

– Можно было оставить записку. И DVD положить на видном месте, а не прятать между фильмов. А еще лучше – отправить по почте в полицию. И потом, куда делись мешки от сухого льда?

– Бросила их в мусорный бак?.. Закончим с домом, надо будет проверить. – Майло понурил голову. – Самое настоящее убийство! Это ясно тебе, это ясно мне, и Его Милости это тоже ясно.

– Хотя он предпочел бы услышать от тебя другое.

– Записка, приложенная к DVD, без подписи, но его почерк я узнать в состоянии. Даже если он пишет печатными буквами.

– Вообще-то я считал его честным человеком.

– Все в мире относительно.

– А где в этих краях можно купить сухой лед? – поинтересовался я.

– Вот сейчас и узнаем.

Глава 3

Два пластиковых мусорных контейнера позади домика оказались пусты. Майло позвонил в санитарную службу, где ему сообщили, что в последние три дня вывоза мусора не было. Еще через десять минут дистанционного блуждания по бюрократическим лабиринтам Стёрджис вышел на связь с начальником городской криминалистической лаборатории. Да, мусор вместе с другими предметами с места преступления поступил к нему на исследование. Нет, он понятия не имеет, когда начнется работа, поскольку пометка о срочности в деле отсутствует.

Майло попытался выяснить, получила ли лаборатория в числе прочего пустые мешки от сухого льда и компьютер Элизы Фримен, и его попросили подождать. Получив ответ через несколько минут, он, заиграв желваками, захлопнул телефон и шагнул к «Шевроле»:

– В настоящий момент эта информация не подлежит разглашению.

Стоило нам сесть в машину, как вернулся капитан Стэнли Крейтон. Галстук распущен, пиджак нараспашку, сотовый телефон у уха.

Мы отъехали. Крейтон продолжал говорить по телефону все более и более возбужденно.

В радиусе пяти километров от дома жертвы обнаружилось целых три места, где можно было купить сухой лед. В двух ближайших вообще не продали ни грамма твердой двуокиси углерода за неделю. Продавцы в обоих заведениях уверяли, что основной спрос на этот товар – летом.

Третьим было «Все для пикника от Гэри – продажа и аренда» в Ван-Найсе. Мускулистый парнишка с несколько одутловатым лицом, тремя колечками в одной из бровей и татуировкой в виде колючей проволоки на бицепсе, глянув на удостоверение Майло, небрежно бросил:

– Был тут один, нехило закупился… Убойный отдел? Так это, типа, убийца?

– Когда он приходил?

– Ну, я бы сказал, в понедельник.

– Время?

– Я бы сказал, часов в семь.

– Утра или вечера?

– Вечера. В восемь мы закрываемся.

– И как со спросом на сухой лед?

– Да не то чтоб очень. В основном берут для пикников, когда народу много ожидается, или в дальнюю поездку. Рассыпным-то мало кто торгует, все больше цельными кусками. Я, типа, спрашиваю его, кусок или россыпью? Он, типа, опять – мне сухой лед, пятнадцать кило. С испанским акцентом. Ну, я и продал ему рассыпной, чтоб не залеживался, все равно его почти никто не берет.

Майло вытащил блокнот.

– Значит, латиноамериканец?

– Ну.

– Возраст?

– А я знаю? Тридцать или там сорок. Типа, один из парней, кто торчит у магазина стройматериалов, авось работенка подвернется. – Взмах рукой куда-то на запад.

– Чем он заплатил?

– Дал три десятки.

– И сколько накупил на тридцать долларов?

– Я ж говорю, пятнадцать кило рассыпного. Его фасуют в такие специальные мешки, чтоб уменьшить сублимацию. В смысле – чтоб не так испарялся. Только даже в мешках и в холодильнике за день теряется процентов десять.

– А у него был переносной холодильник?

– Да не видел я, он мешки взял и отвалил.

– Специфика поведения?

– Это чего?

– Как он себя вел? Нервничал? В друзья набивался?

– Да потерянный он какой-то был. И торопился куда-то.

– Что значит «потерянный»?

– Ну, не понимал ни фига, что покупает, – объяснил парнишка. – Взял россыпью, когда все берут куском. Если в холодильник не влезает, мы можем подпилить под нужный размер.

– Сколько мешков?

– Три по пять. Он чего, правда кого-то убил сухим льдом? Типа, заморозил насмерть? Или ожоги? С этой фигней надо осторожно, тронешь без перчаток – ожог будет еще тот!

– А еще как можно убить?

– В смысле?

– В смысле – сухой лед представляет какую-то опасность, помимо того, что очень холодный?

– Ну, – сказал парнишка после секундного раздумья, – я им муравьев травил. Завелись муравьи в закрытом помещении – бросаешь туда кусок сухого льда. От холода у них организм перестает работать, ну, и вместо воздуха – испарившийся лед, вот они и дохнут. Это ведь углекислый газ, тот, от которого – глобальное потепление.

– Зеленые растения дышат углекислым газом, – сообщил ему Майло.

– Да ладно!.. Хорошо, сталбыть, что муравьи не зеленые, – парнишка хохотнул. – Сестра не знала, как избавиться от муравьев в подвале, я ей бросил туда кусок льда и все щели хорошенько лентой заклеил. Через пару дней там валялся миллион дохлых муравьев, сестра их пылесосом потом собирала, меня от одного вида чуть не стошнило. Так чего этот сделал-то?

– Разбираемся. Его купюры у вас остались?

– Не-а. Инкассаторы вчера приезжали, мы им все сдаем, из сейфа и кассы.

– Давай вернемся к покупателю. Что-нибудь еще заметил?

– Я ж говорю – мексиканец. Лет тридцать или сорок. Плюгавый такой.

– Растительность на лице?

– В смысле – борода? Не, бритый он.

– Почему ты решил, что он из тех, у магазина стройматериалов?

– На нем были такие штаны, как у маляра.

Парнишка сам себе кивнул – дескать, ловко ты, брат, его вычислил. Продетые в бровь колечки тихонько звякнули.

– А рубашку ты запомнил?

– Э-э, щас… Ага, он был в футболке, белая такая, как у студента, Калифорнийский университет где-то там[3]. Сильно большая. С таким еще непонятным зверем, типа, крыса с длинным языком.

– Слишком большая для него? – уточнил Майло. – Как уличные бандиты носят?

– Да какой он, на фиг, бандюк? Тату нет, пальцы не гнет… Просто коротышка в малярных штанах, и потерянный весь. Я думал, ему лед по работе понадобился. Муравьев потравить или еще чего.

– В университетской футболке, но не студент?

Парнишка рассмеялся.

– Да он и школу-то вряд ли закончил, раз уж ошивается у магазина.

Когда мы вышли, я просветил Майло:

– Эмблема Калифорнийского университета, того, который в Ирвайне, – муравьед.

– Ну вот, а я уж было подумал, что дискриминации скунсов пришел-таки конец…

Пару кварталов до магазина стройматериалов мы прошли пешком. По дороге то и дело попадались заколоченные наглухо лавчонки и мастерские, да и соседние явно готовы были последовать их примеру. У самого магазина на краю тротуара сидели пятеро искателей работы с выражением тоскливой скуки на лицах. Их унылый вид лишний раз подтверждал, что дела в округе идут не лучшим образом. На всех пятерых были мешковатые белые малярные штаны, на двоих – белые футболки. На одной из футболок красовался логотип Диснейленда; вторая была без рисунка, зато забрызгана краской. Тот, который первым нас увидел, поспешно поднялся на ноги и зашагал прочь.

– Стой! – взревел Майло и, когда это не возымело действия, заорал: – Полиция! Я сказал – полисия, а не миграсия!

Он переговорил с каждым из рабочих, время от времени переходя на урезанную версию испанского, что в ходу у лос-анджелесских полицейских. Сравнительно мягко и без особого давления. Никто не признался в покупке сухого льда; большинство заявили, что вообще впервые о таком слышат.

Глаза у одного все время бегали, так что он был первым, у кого Майло спросил документы. Лет под пятьдесят, длинный, худой, лысеющий, вислые усы. Дрожащей рукой мексиканец протянул калифорнийское водительское удостоверение, на вопрос о других документах только пожал плечами. Майло вручил рабочему свою визитку:

– Амиго, помоги мне, а я помогу тебе.

Взгляд в землю.

– Хочешь что-нибудь рассказать мне про парня, который ходит в футболке Калифорнийского университета, Ирвайн?

– Нет, начальник.

Майло ткнул пальцем в визитку.

– Видишь, что написано? Лейтенант. Это значит – большой начальник, гран патрон. Очень важный начальник.

– О’кей.

– Что «о’кей»?

– Нет, большой начальник.

Фото Элизы Фримен не произвело никакого эффекта – взгляд остался таким же невыразительным. Аналогично и с остальными четырьмя рабочими. Майло раздал пять визиток, сообщив, что помощь, оказанная полиции, приносит удачу. И получил в ответ пять ничего не выражающих взглядов.

Пока мы возвращались к машине, Стёрджис еще раз изучил информацию, которую переписал с водительского удостоверения.

– Эктор Руис, проживает в Беверли-Хиллз, к северу от бульвара Сансет. Это где особняки ценой от миллиона. У парня, который подделывает права, неплохое чувство юмора.

– Может, он живет у своего нанимателя.

– Ага, носит ливрею и откликается на имя Дживс… Лучше попробуй придумать, зачем поденному рабочему понадобилось пятнадцать килограммов сухого льда. По оценке криминалистов, в ванне как раз и было около пятнадцати килограммов.

– Травит муравьев, потому и муравьед на футболке… Если серьезно, я думаю, его кто-то послал за небольшое вознаграждение, чтобы самому не светиться.

– Или тот суетливый маленький мексиканец и есть убийца, – Майло усмехнулся. – Ага, очень правдоподобно.

Телефон лейтенанта заиграл «К Элизе» Бетховена. Черный юмор? Спрашивать все равно без толку.

Последовал двадцатисекундный телефонный разговор, участие в котором Майло ограничилось несколькими «Есть, сэр!». С каждым «сэром» Майло все больше съеживался. Разговор закончился, и он сунул телефон в карман.

– Получено распоряжение явиться на самый верх. Немедленно.

– Желаю хорошо провести время.

– Относится к нам обоим.

– Мое присутствие не возбраняется?

– Твое присутствие обязательно.

Глава 4

Если вообразить себе пустую восточную трассу, то по ней из Ван-Найса в штаб-квартиру шефа полиции на холме Паркер можно долететь с ветерком за двадцать минут. Однако ехать нам пришлось в противоположную сторону и в плотном потоке, и мы час с лишним ползли в облаке выхлопных газов, поминутно останавливаясь.

Гольф-клуб «Калабасас» выглядит как закрытое для посторонних заведение, но на самом деле туда принимают любого, кто в состоянии раскошелиться на недешевый абонемент. Бистро «Дилижанс» удобно расположилось у девятой лунки. Стоило въехать на парковку бистро, как идеальные газоны полей для гольфа и аккуратно подстриженные перечные деревья, вообще-то нелегко переносящие калифорнийский климат, сменились гравием и деревенского вида оградой. Среди немногочисленных машин рядом со входом Майло опознал темно-синий «Линкольн», на котором шеф ездит вне службы. Ни телохранителей, ни машины сопровождения видно не было.

Здание бистро было сложено из бревен и обшито тесом. Меню у входа упоминало повара-француза и описывало кухню как «располагающую к приятному отдыху новотехасско-мексикано-тайскую». Эффектного вида официантка с забранными в хвост волосами провела нас в дальний угол внутреннего дворика к столу из красной секвойи в тени деревьев, хорошо подходящих к общему стилю заведения, – старинных калифорнийских дубов, которые столетиями гнули ветры из Санта-Аны. Шефа полиции мы увидели, только обойдя чудовищных размеров пень, оставшийся, видимо, от дедушки нынешних дубов. Шеф молча, не переставая работать палочками для еды, ткнул пальцем в два меню.

«Располагающая к приятному отдыху кухня» в переводе с новотехасского означала огромные порции. Прямоугольная тарелка, стоявшая перед шефом, была с полметра длиной.

– А вы что заказали себе, сэр?

– Номер шесть.

«Тридцать две сочные креветки из дельты Меконга в густом соусе из спаржи, присыпанные измельченными лимонной травой и диким майораном, на подложке из козьего сыра, украшенной двукратно обжаренными черными бобами и окруженной крепостной стеной из бекона домашнего копчения», – гласило меню.

– Я знаю, что ты у нас – гурман, Стёрджис, – шеф кивнул на меню.

– Спасибо, сэр.

Шеф надвинул пониже серую бейсболку. Вместо обычного черного костюма с галстуком за пятьсот долларов на нем были джинсы и коричневая кожаная куртка до пояса. Козырек и огромные зеркальные солнцезащитные очки закрывали большую часть его нещадно изрытого оспинами лица необычной треугольной формы. То, что осталось, скрывали густые белые усы.

Шеф – один из немногих людей, рядом с которыми Майло смотрится красавцем с идеальной кожей.

Появилась еще одна официантка с забранными в хвост волосами, вооруженная планшетным компьютером.

– Что будете заказывать?

– Номер шесть, – как и ожидалось, заявил Майло. – Я заказал оленину с бизоньим беконом.

– А как же холестерин, доктор Делавэр? – поинтересовался шеф.

– Просто я люблю бизонину.

– «Буффало Билл и индейцы прерий». Похоже, в вашем роду были коренные жители Америки, а?

– В моем роду кого только не было.

– Метис. Прямо как я.

Если то, что я слышал о шефе, правда, он чистокровный ирландец.

– Во мне есть кровь ирокезов, – сообщил шеф. – Во всяком случае, так утверждала моя бабка по отцу. Непонятно только, верить ли ей. Бабка была не дура по части выпивки. – Он повертел палочкой в воздухе. – Вроде вашего родителя.

Я промолчал.

Шеф снял очки. Маленькие черные глазки внимательно изучали мое лицо. Форменный дерматолог в поисках прыщей.

– Выпивка – такое дело, не способствует правильным решениям.

– Говорят, эта проблема иногда передается по наследству, – согласился я.

Шеф повернулся к Майло.

– А ты-то каким местом думал, когда потащил его домой к Фримен без моего разрешения, да еще наплел с три короба Крейтону? Решил, что тот мне не позвонит и не уточнит?

– Я был уверен, что позвонит, сэр.

Шеф швырнул палочку на тарелку.

– И что тогда? Это такой способ послать меня на хрен с моими распоряжениями?

– Нет, сэр. Это способ выполнить работу как можно лучше с учетом всех имевшихся обстоятельств.

– Без него ты не можешь работать? Это называется «психологическая зависимость», да?

– Это называется «решение, основанное на предыдущем опыте», сэр.

– Ни шагу без психиатра?

– Когда дело необычное и доктор Делавэр не занят, его участие помогает в раскрытии. Я думал, вы с этим согласны, поэтому не предвидел возражений.

– А Крейтон тебе что сказал?

– Крейтон – бюрократ.

Шеф снова поднял палочку и принялся с чувством катать ее между пальцами. Черные глазки перебегали с Майло на меня и обратно.

– Значит, ты не предвидел возражений.

– Я исходил из…

– Я уже понял. Все равно оправдание – хреновое. Удивительно, как только доктор тебя терпит.

Шеф дважды приглашал меня на работу в департамент полиции на должности одна заманчивей другой, и я дважды отказывался.

– Я понимаю, Стёрджис, зачем специалист по психам нужен в делах, где пахнет патологией, но что-то я не чувствую никаких сексопатологических ужасов в деле Фримен.

– Тело в сухой углекислоте, непонятная причина смерти и полнейшее пренебрежение надлежащей процедурой расследования. Для меня это означает необычное дело, – не сдавался Майло.

– Вы тоже думаете, что дело необычное, доктор?

– Оно отличается от других.

– Стёрджис объяснил, что ситуация деликатная?

– Да.

– И чем он это объяснил?

– Ваш сын заканчивает Виндзорскую академию и подал документы в Йель.

– Ваше мнение о Йеле?

– Один из лучших университетов.

– Прекрасная репутация, – подтвердил шеф. – Точно такая же, что была до недавнего времени у всех этих чудодейственных инвестиционных банкиров и прочих болванов из ипотечных агентств. Потом они публично обделались – и что же оказалось внутри, стоило их поскрести? Полная пустота!

– Вам не нравится Йель?

– Мне слишком на него наплевать, чтобы он нравился или не нравился, доктор. Все они одинаковые, эти питомники для испорченных богатеньких ублюдков и тех, кто еще только метит в испорченные богатенькие ублюдки. Несколько лет назад гении из приемной комиссии Йеля отклонили тысячи заявлений о приеме от одаренных – и подтвердивших свою одаренность! – молодых американцев, зато зачислили афганца, который чуть ли не официально представлял «Талибан». Готов пари держать, что парень даже не слышал никогда ни о дифференциальном исчислении, ни о культуре политических дебатов. На следующий год те же умники зачисляют на художественный факультет так называемую студентку, чье представление об искусстве сводилось к тому, чтобы забеременеть, после чего сделать аборт и заснять на видео все аппетитные подробности. Дальше она только раз за разом повторяла все то же шоу, и хорошо еще, если научилась имитации вместо реальных абортов. Наш мир и наше искусство давно превратились в пародию, Рембрандт извертелся в гробу!..

– Это точно, – согласился я.

– И у меня нет никаких особых претензий именно к Йелю – все эти богоугодные заведения из Лиги плюща одним миром мазаны. Не понимаю я лишь, почему Чарли так рвется именно в Йель, если его мать окончила Колумбийский университет и защитила диссертацию по правоведению в Пенсильванском, а сам я получил свою дурацкую степень магистра в Гарварде? Два года мотался в Бостон каждую неделю только ради того, чтобы слушать, как надутые болваны часами переливают из пустого в порожнее. Когда закончил, сдуру решил посетить выпускную церемонию. Потащил туда мать и жену, Чарли тогда еще не родился. Выпуск в Гарварде проводят на внутреннем дворе. В восемнадцатом веке, когда Гарвард был всего лишь училищем богословия для кучки богатых юных кретинов, там, наверное, все желающие помещались. Сейчас туда влезает хорошо если четверть тех, кто решит прийти, поэтому места распределяют заранее, да еще с предпочтением к богатым придуркам, от которых можно ждать пожертвований. Матери было восемьдесят семь лет, они с моей женой стояли два часа в очереди на вход на тридцатиградусной жаре, а когда добрались до своих мест, вообще не могли разглядеть сцены, потому что молодняк впереди них поднялся, чтобы лучше видеть, и плевать хотел на тех, кто сзади. Еще на ряд дальше сидели очень милые чернокожие тетушки из Бронкса – их племянница была первой в семье, кто окончил университет, – и они так и не поняли, в чем заключалась церемония. Жена повернулась к ним и объяснила: «Вот такие же гениальные организаторы развязали войну во Вьетнаме». Все они одинаковые, доктор. Высокомерие при полном отсутствии здравого смысла.

– Вся Лига плюща?

– Вообще все «элитные» заведения. Это как в средней школе – бездарные ничтожества могут рассчитывать на популярность, только опустив остальных. – Шеф скорбно покачал головой. – У моего пацана преимущественное право поступления в Колумбию, Пенсильванию и Гарвард, где учились его родители, а ему Йель подавай!

– В его возрасте такое бывает, – заметил я.

– Идиотское упрямство?

– Желание добиться чего-то самостоятельно.

– Опять начинается психология! – шеф поморщился. – Ну да, моя жена говорит то же самое. Дескать, Чарли выпала нелегкая доля – якобы его воспринимают только как сына своего отца, и он должен доказать собственную индивидуальность. Чушь собачья! Я что, кого-то когда-то подавлял? Кого угодно, только не Чарли, слово даю! Да он меня вдвое умней, и еще играет на, мать-его-перемать, виолончели!

Майло не сумел скрыть ухмылки.

– Наслаждаешься, паршивец! Застал меня в ситуации, когда я не могу, как обычно, хорошенько поддать тебе под зад… Я сказал Чарли подавать и в Гарвард, с преимущественным правом туда зачисляют заранее, и это ни к чему не обязывает, если поступишь куда-то еще. А он говорит: «Нет, это нечестно по отношению к выпускникам, которые действительно хотят в Гарвард». Как, по-вашему, какой был конкурс в «большую тройку» в прошлом году? Гарвард, Йель и Принстон? Шестнадцать человек на место, черт бы их всех побрал, а в этом году будет еще хуже, очередной демографический пик. У Чарли, если считать надбавки за факультативы и продвинутые курсы, средний балл даже выше, чем «отлично»; на SAT он набрал тысяча пятьсот сорок с первой попытки! Думаете, его зачислят автоматом? Забудьте!

Я попытался его успокоить:

– Его шансы и сами по себе очень высоки. Ну и то, что он сын своих родителей, тоже пойдет на пользу.

– В каком смысле?

– Вы знамениты.

Шеф ударил себя кулаком в грудь.

– Будь я безмозглой кинозвездой и папашей такого же безмозглого отпрыска, я уж точно сошел бы за знаменитость! Для этих высоколобых болванов я – карьерист, поднявшийся из самых низов, да еще и правых взглядов, – и не надо мне говорить, что политика тут не играет роли! Чарли у меня молодчина, но это даже при самых благоприятных обстоятельствах еще не означало бы, что ему можно заказывать билет в Нью-Хейвен. И тут на тебе! Сначала она записывает идиотское видео, а потом еще и дает себя убить… Да этим болванам сгодится любой повод, чтобы вместо моего Чарли зачислить какого-нибудь инженерного гения из «ХАМАС» и учить его, как лучше делать сраные ракеты!

– То есть, вы не думаете, что это самоубийство? – осторожно уточнил я.

– Тело во льду, а мешки ото льда отсутствуют, компьютер тоже пропал, зато есть запись с предупреждением, что ей угрожает опасность от рук конкретных людей. И я должен надеяться, что это самоубийство? О господи! – Горький смешок. – Вы, дорогие мои самородки, полагали, что я буду давить на следствие, чтобы дело признали самоубийством? По-вашему, я хочу закончить карьеру, как этот идиот Никсон? Да бросьте вы, я какой-никакой, а все-таки выпускник Гарварда.

Он снова взялся за свою еду. «Сэр?» – хотел что-то спросить Майло, но шеф только отмахнулся – дескать, молчи и не мешай.

Майло дал ему пожевать некоторое время и сделал еще одну попытку:

– Сэр, я правильно понял, что могу вести расследование, как считаю нужным?

– Это уже похоже на паранойю, – проворчал шеф. – Может, забрать у тебя дело, а то оно слишком сложное для твоей неустойчивой психики?

– У параноиков тоже бывают враги, – возразил Майло.

– Если они вдобавок еще и мудаки, то неудивительно! – Шеф начал багроветь и собирался еще что-то добавить, однако тут, по счастью, принесли наш с Майло заказ. Мясо оказалось жестковатым, и я вскоре отставил тарелку в сторону. Мой друг же наслаждался жизнью. Очистив полтарелки, он наконец глубоко вздохнул и отложил вилку.

– Сэр, я прошу прощения, все-таки нельзя ли уточнить, что я должен и чего не должен делать?

– Должен, черт побери, закрыть это дело, но при этом действовать со всей возможной деликатностью! Сейчас ты спросишь, что я имею в виду, да? Хорошо, я тебе скажу. Ни слова никому, непосредственно не участвующему в расследовании, не спросив у меня разрешения! Не распускать перья без необходимости, не болтать где попало, что Виндзорская академия есть обитель зла, не вламываться на территорию школы с саблей наголо, никаких угроз по отношению к школьной администрации, учителям, ученикам, черт бы их побрал, уборщицам, белкам на деревьях в школьном парке и птицам в зоне полетов над школой!

– Как насчет тех троих с видео?

– Тебе организуют с ними встречу. Ты уже занялся этим итальянцем, приятелем Фримен?

– Все, что я успел, – осмотреть место преступления и изучить дело. В смысле – изучить все, что нашлось в досье.

– Там достаточно, чтобы взяться за работу. Начни с итальянца. Кто чаще всего убийца, если убита женщина? Правильно, кто-то из ее сексуальных партнеров. Если ничего на него не найдешь, переходи к тем троим; до тех пор – мне не надоедать! Никаких имейлов по этому делу – ни мне, ни кому-либо еще; никаких сообщений на автоответчиках. Вся отчетность – исключительно в досье, и никаких отклонений от правил при заполнении бумаг. Я имею в виду – в письменном виде только факты, никаких догадок. И то же самое – в устном виде со всяким и каждым вне полицейского департамента. Внутри департамента тоже, не считая меня. Все понятно?

– Так точно, сэр.

– Дальше. Все время, когда ты не пишешь указанное дело или не читаешь его, досье лежит запертым в твоем письменном столе. То же относится к твоим блокнотам и любым письменным сообщениям, которые тебе передают. Черт побери, каждый клочок бумаги должен быть заперт в столе! Никакого ксерокопирования, только после того, как я лично просмотрю материалы. – Шеф наколол на палочку одну из последних креветок. – В остальном – все, как обычно.

– Как насчет доктора Делавэра?

– Раз уж ты все равно его впутал, пускай-ка поработает на меня. Думаю, проблем с секретностью не возникнет. Доктор знает, что в его профессии очень косо смотрят на тех, кто болтает лишнее.

Чуть приподняв козырек, шеф подмигнул мне.

– Мы-то с доктором знаем, что он никому не даст повода для косых взглядов.

Глава 5

Когда мы с Майло встали из-за стола, шеф был все еще погружен в тяжкий выбор между тарталетками и шоколадным пирожным.

Майло завел «Шевроле», потом достал телефон и нашел в блокноте номер Сэла Фиделлы.

– Парень – всегда к услугам полиции, – сообщил он, закончив разговор. – Ждет нас дома, так что едем в Шерман-Оукс. – Лейтенант принялся листать карты в поисках нужной улицы. – Гм, а тут значится, что адрес в Ван-Найсе… Старина Сэл, похоже, любит пустить пыль в глаза. Было бы неплохо, окажись он выродком-социопатом, а вся его история – ложью от начала и до конца.

– Лучше бы парнишка шефа не был таким умником, – ответил я.

Одноэтажный домик в испанском стиле к северу от бульвара Бербанк казался покрытым экземой из-за шелушащейся серой нитрокраски на стенах. Перед домом стоял коричневый «Корвет» прямиком из семидесятых. Стиль окрестных домов варьировался от безупречных коттеджей с образцово-показательными садиками и до совершенных развалюх, машины рядом с которыми наводили на мысль об автомобильной свалке. Жилище Фиделлы было где-то в середине спектра. Аккуратная лужайка, но не украшена ничем, кроме едва живой банановой пальмы у самого тротуара. Занавеска на окне больше напоминала старую простыню. «Корвет» давно не мыт, бетонная дорожка под лысыми шинами вся выкрошилась.

– Бабки из казино он на ремонт тратить не стал, – заметил Майло.

Фиделла вышел на порог и приветствовал нас вялым взмахом руки с незажженной сигарой. Под метр семьдесят ростом, округлое брюшко, коричневый велюровый спортивный костюм и желтые резиновые шлепанцы. От рыжей бородки, которую мы видели на фото, остался лишь осветленный клочок волос под нижней губой. Огромная блестящая серьга в ухе.

– Позер хренов, – негромко пробормотал Майло. – Угадай с двух раз, настоящий бриллиант или нет.

Фиделла наблюдал, как мы выбираемся из «Шевроле», но не сделал ни шагу навстречу. Просто стоял и облизывал кончик сигары.

– Убит горем, а?

– Было бы неплохо? – ответил я вопросом на вопрос.

– В смысле?

– В смысле – удачно прикидывается, а на самом-то деле он – психопат-убийца, ты его сразу раскалываешь, Чарли поступает в свой Йель и в должный срок становится президентом Соединенных Штатов.

– Твоими устами да мед бы пить. – Майло закрыл дверь машины.

Сэл Фиделла пожал руку Стёрджису, потом – мне и провел нас в дом.

– Привет. Гнусная вышла история.

Темно-синие глаза, короткие толстые пальцы. При ходьбе заметно отклоняется назад, вот-вот упадет. Зато мягкий, вкрадчивый бас; с таким голосом идут работать в рекламные передачи на радио – и не захочешь, а что-нибудь купишь.

Мы оказались в классической холостяцкой гостиной. Черный кожаный диван, оборудованный подголовниками и подставками для стаканов; вместо столика перед диваном – кушетка, тоже черная кожа, на ней куча пепельниц, сигаретных пачек, сигарная коробка и множество дистанционных пультов. Бар с явным предпочтением к текиле и рому. Камин, используемый в качестве стойки для разнообразного аудио-видео. Над камином – огромный плоский телевизор, кабельный спортивный канал, звук выключен. Баскетбольный матч, записанный еще в те времена, когда баскетболисты не стеснялись носить короткие шорты.

В соседней комнате мебели не было вообще, за следующей дверью виднелась кухня, тоже без излишнего оборудования. Простыня на окне при ближайшем рассмотрении все-таки оказалась старой бежевой шторой, которая наполовину оторвалась от карниза, и ее кое-как прицепили обратно с помощью бельевых прищепок и липкой ленты. Запах стоял такой, как в кабаке перед самым закрытием.

– Вам пива, ребята? – предложил Фиделла. – Или, может, чего покрепче?

– Спасибо, не надо, – ответил Майло.

– Ничего, если я себе плесну?

– Это – на здоровье.

Фиделла проковылял к бару, налил себе двойную дозу дорогой текилы, уцепил ломтик лайма с блюдца с нарезанными фруктами и выжал в стакан. Когда он снова уселся напротив, половины налитого в стакане уже не было.

– Не могу поверить, что Элиза… Бред какой-то.

– Найти тело – такое не всякий выдержит, – мягко сказал Майло.

– Боже, сначала это вообще было как в кино. – Фиделла затянулся сигарой и сделал еще глоток. – В смысле – я увидел ее и сразу почувствовал, что, эх… Ну, сразу понял, что она – мертвая. Только сам себе не поверил и давай себя уговаривать – мол, все в порядке, все обойдется. А уже потом на меня навалилось… – Он рубанул воздух массивной рукой. – Понял, что – все.

Он принялся ковырять пальцем в глазу, вытащил что-то микроскопическое, внимательно изучил и щелчком отбросил в сторону.

– Похоже, это у нее была не просто паранойя.

– Паранойя насчет чего?

– Ублюдков из Академии – школы, где она работала. Говорила мне, что они хотят с ней разделаться.

– Что за ублюдки? – Майло принял охотничью стойку.

Фиделла уныло покачал головой.

– То-то и оно, что она мне не сказала. Я начал было допытываться, но она сразу сменила тему.

– Только сказала, что с ней хотят разделаться?

– Ну да.

– Не сказала – каким образом? Или почему?

– Ничего не сказала.

– И когда именно вы об этом разговаривали?

– Может… с месяц назад? Или с три недели… Честно говоря, ребята, я решил, что она нарочно драматизирует ситуацию. С ней такое случалось. Особенно в определенные дни месяца, понимаете меня, да? Гормональные штучки, а со стороны похоже на психоз.

– У нее бывали перепады настроения?

– Ну да; сегодня она порхает и щебечет, а на следующий день ходит как в воду опущенная, слова не вытянешь. Когда на нее накатывало такое настроение, она даже на звонки не отвечала. Первые несколько раз я бросался к ней домой, думал, может, обидел ее чем, понимаете? Так она и к двери не подходила. А если я открывал своим ключом, устраивала скандал. Притом что сама же мне ключ и дала. По правде сказать, когда она три дня не брала трубку, я и подумал, что она опять в этом своем настроении. Но все равно заехал проверить. Потому что, ну, это были не те дни месяца, понимаете меня?

– Вы вели учет ее дней? – уточнил Майло.

– Учет? Ребята, когда ты с девчонкой столько времени вместе, начинаешь помнить ее циклы.

– Иными словами, вы знали, что менструации быть не должно, и поехали к ней.

– Потому что не мог дозвониться!

– Вы открыли дверь своим ключом, а потом?

– Я зову, она не отвечает. Я подумал, может, она заболела, лежит в постели или что. Забеспокоился, ну и вошел. В гостиной ее нет, в спальне нет, дверь в ванную закрыта. Я постучал, позвал ее, ответа нет. Тут я и почувствовал себя как внутри кино. Открываю дверь… – Фиделлу передернуло. – Вижу. Хотел вытащить ее из ванны, но решил, что это без толку, понимаете, да? Вся синяя, не шевелится. Решил, что правильно будет ее вообще не трогать. Что вы, ребята, мне потом спасибо скажете.

– Решили сохранить все, как было?

– Если б я ее вытащил и все там перевернул, вы бы первые на меня накинулись! Потому что она… ну, понятно же было, что ей уже не помочь.

– Сэл, вы все сделали правильно.

– Я и хотел как лучше.

– Итак, – сменил тему Майло, – месяц назад или около того Элиза рассказала вам, что какие-то люди из Академии намерены с ней разделаться. Вы уверены насчет множественного числа?

– В смысле?

– Что это были люди. Не один человек.

– Хм… Ну да, более или менее… нет, точно «они», а не «он». Я еще и поэтому решил, что она все драматизирует.

– Что вы имеете в виду?

– Получалось, что все против нее. Заговор.

– А что, Элиза была сторонницей теорий заговора?

– Это вы про убийство Кеннеди, НЛО и все такое прочее? Да нет, не была. Но вы ж меня поняли?

– То есть вы не приняли ее слова всерьез?

– Так она мне ничего не рассказала! – обиделся Фиделла. – Если по правде, Элиза по пьяной лавке часто такой бывала.

– Бывала какой?

– Начинала себя жалеть. Просто мания какая-то.

– По поводу чего мания?

Фиделла опустил глаза и уставился на ковер. Повертел в руке сигару. Глотнул текилы и отставил стакан в сторону.

– По правде сказать, ребята, по поводу меня. Выпьет чуть лишнего и начинает убеждать себя, что я ее больше не люблю, что собираюсь бросить ее и найти другую, помоложе. В этом духе. А так-то она была классная девчонка. Как вспомню, что с ней сталось, мне хреново становится… Вы, ребята, обязательно выясните, кто это сделал, а? – Фиделла потер могучий кулак ладонью другой руки. – Знаю, у вас так не принято, но когда поймаете этого подонка, просто оставили бы меня с ним один на один… Я в молодости боксировал за любительскую сборную Коннектикута.

– Если правила за последнее время не поменялись, – заметил Майло, – то в любительском боксе групповые бои строго запрещены.

– В смысле?

– Подонков, Сэл, не одного подонка. «Они», а не «он».

– А, да… Ну, неважно, оставьте меня одного с этими подонками.

Майло уселся поудобней, ногу положил на ногу, а раскинутые руки – на спинку дивана.

– Где вы познакомились с Элизой?

– В баре.

– В каком именно?

– Не здесь, в Санта-Барбаре. Заведение называется «Эй, на палубе!», рядом с Южным шоссе. Я там был по работе – в смысле, в Санта-Барбаре, а не в баре. А Элиза приехала на выходные. Она – одна, я – один, разговорились… Так все и началось.

– А чем вы занимаетесь по работе?

– Сейчас – ничем, ищу новую. А тогда был менеджером по продажам.

– И что вы продавали?

– Инструменты для школьных оркестров. Я работал на «Музыкальную торговлю Герхардта», штаб-квартира у них в Акроне, Огайо, а я был их представителем по Западному побережью. Потом статью в бюджете штата, по которой финансировались школьные оркестры, урезали, и заказы стали иссякать. В Санта-Барбаре дела еще какое-то время шли неплохо, это богатый район, но скоро и там школы стали откладывать покупку новых инструментов. Я думал переключиться на гитары и усилители – казалось бы, для молодежи это круче, чем духовые. Только школы их вообще не закупают, а к розничной торговле тоже не подступишься. Я пытался устроиться в несколько крупных магазинов; думал, с моим опытом проблем не будет. А они нанимают двадцатилетних пацанов, и у каждого чтобы был миллион татуировок, пирсинг и прически под хэви-металлистов. – Фиделла горько похлопал себя по лысине. – А до того я торговал шинами для грузовиков, участками под офисы, спортинвентарем – и чего только еще не продавал!

– Итак, вы познакомились с Элизой во время деловой поездки, – констатировал Майло. – Как давно это случилось?

– Два года назад, плюс-минус месяц-другой.

– Вы не пробовали жить вместе?

– А смысл? – возразил Фиделла. – Я все равно разъезжаю туда-сюда, а Элиза привыкла считать себя в доме полновластной хозяйкой. И потом, она тоже была не прочь уехать куда-нибудь одна на день-другой, как это там у женщин называется – устроить себе каникулы? Она и в Санта-Барбару так ездила. Отель с бассейном, горящая путевка. Элиза умела находить варианты повыгодней. В общем, мы не стали предъявлять права друг на друга, вы меня понимаете?

– Каждый живет сам по себе?

– Ну да, а когда у обоих есть настроение, мы прекрасно проводим время вдвоем.

– Как тогда в Рино? – спросил Майло.

– В смысле?

– У Элизы дома было фото, где вы прекрасно проводите время вдвоем.

– А, вот вы о чем, – Фиделла улыбнулся. – Я тогда сорвал джекпот… Ну да, великолепно провели время, такое и вправду не всякий раз случается.

– Со мной никогда не случалось.

– Нет, мне-то выигрывать доводилось, но чтобы так… Мы с Элизой в пух и прах проигрались в блек-джек, пошли перекусить. Идем мимо однодолларовых автоматов. Я думаю, какого черта, почему нет? Бросил жетон, а он как пойдет звенеть и мигать лампочками! Пять штук, как с куста. Ну, я с Элизой и поделился: ты, говорю, мне удачу принесла.

– Вы оба одинаково азартные?

– Да, любим поставить монету-другую. Если не терять голову, то ведь ничего страшного?

– Элиза в игре голову не теряла?

– Вообще никогда.

– В отличие от выпивки?

– С водкой у нее были проблемы, – вздохнув, признал Фиделла. – Случалось.

– Случалось?

– Я хочу сказать, что она была не из тех алкоголичек, кто ни дня без рюмки. Но если у нее выпадал денек, когда после обеда не надо на работу, она могла в одиночку усидеть бутылку «Серого гуся». Рюмочку, потом другую, никуда не торопясь, понимаете, да? Вы никогда и не заметите, сколько она выпила, если за бутылкой не следить.

– И как часто это происходило?

– Только это не то, чтобы она пила и не могла остановиться, – поспешил объяснить Фиделла. – Элиза в любой момент могла прекратить, если хотела. Но уж если у нее было настроение оттянуться как следует, тренировка ей позволяла.

– Повторяю вопрос.

– В смысле?

– Как часто она выпивала по бутылке за полдня?

– Не знаю… где-то два-три раза в месяц. Может, и чаще, я же у нее не каждый день бывал. Нет, точней не скажу.

– У нее был распорядок на этот счет?

– Просто иногда у нее выпадал ничем не занятый день. Или один из тех деньков, когда она не в настроении. Я скажу ей что-нибудь, вообще ничего плохого не имея в виду, – а она встает, топает в спальню и закрывается там с бутылкой «Серого гуся». Иногда с джином. Можно сразу ехать домой, говорить с ней уже без толку.

– Уходила в глухое молчание? – спросил я.

– Глухое? Да скорее… – У Фиделлы вдруг вырвался визгливый, какой-то девчачий смешок, и он хлопнул себя по губам, чтобы замолчать.

– Что тут смешного, Сэл? – мрачно поинтересовался Майло.

– Ничего смешного, одна дурь, ребята. В смысле, я это про себя. Чуть не ляпнул, что Элиза молчала, как мертвая.

Ни я, ни Майло не сказали ни слова.

Фиделла схватил стакан и одним глотком прикончил текилу.

– Вам точно ничего не налить?

– Спасибо, мы в порядке.

– А вот я, черт возьми, нет. – Он вскочил и налил себе еще текилы. – Наверное, я еще до конца не поверил. Когда моя мать умерла, было то же самое. Все ждал, что услышу ее голос, неделю за неделей… Этой ночью мне приснилась Элиза, как она входит ко мне в комнату. Будто со льдом это была дурацкая шутка… Где здесь вообще смысл – лед в ванне?

– Мы пытаемся это выяснить, Сэл.

– А по-моему, нет никакого смысла! Элиза даже в водку никогда лед не бросала. Слушайте, только не считайте ее алкоголичкой. Сколько раз бывало: мы идем куда-нибудь в ресторан, Элиза выпьет бокал коктейля, «Стингер» или «Манхэттен», что там все пьют, – и ни капли больше. Я хочу сказать – она могла остановиться в любой момент.

– То есть, если она и пила водку бутылками, то в подходящее время и в подходящем месте?

– Место всегда было одно – дома.

– А время?

– Долго ли продержишься в учителях, если приходить на уроки поддатой?

– Что она преподавала?

– Английский. Она была в резерве в этой своей школе: если кто-то из постоянных учителей заболеет, сразу звонят ей. Ну, как будто врача на дом вызывают.

– А где-нибудь еще, кроме Виндзорской академии, она подрабатывала?

– С тех пор, как мы познакомились, – нет. Элиза шутила, что Академия сделала ей предложение, от которого она не могла отказаться.

– Что за предложение?

– Тридцать штук в год только за то, что она выходит на замену при первой необходимости, плюс тридцатку за каждый час сверх десяти часов в неделю. Неплохие бабки. Плюс еще репетиторство по вечерам – восемьдесят или девяносто в неделю, а то и больше, если ей удавалось разнюхать, что у родителей денег куры не клюют.

– И часто она репетиторствовала?

– Честно сказать, не знаю точно. Но работы у нее хватало. Сплошь и рядом звоню ей вечерком, чтобы сходить куда-нибудь, а слышу автоответчик. Все это давление было ей только на пользу.

– Что за давление?

– Давление на учеников, я имею в виду. Элиза ведь не только тупиц натаскивала, были и нормальные ребята, от которых родители требовали высоких оценок. К примеру, знает парень на твердую пятерку, а родители не успокаиваются, пока не будет пятерки с плюсом.

– Речь об учениках Виндзорской академии?

– Ну да, – ответил Фиделла. – Элиза вела индивидуальную подготовку для SAT. И для этого, другого экзамена, как его?

– ACT, – подсказал я.

– Точно! Она говорила, что экзамены эти дурацкие и бессмысленные, но благослови Господь того, кто их придумал. Богатенькие родители так переживают за своих чад, что можно лупить с них бабки за сущую ерунду.

– Какая у нее была квалификация?

– В смысле?

– Что она закончила, чтобы готовить учеников к SAT?

– Университет.

– Какой?

– Не знаю, где-то на Восточном побережье. – Фиделла развел руками. – Элиза терпеть не могла рассказывать о себе. Вот я – хотите что-то обо мне знать, просто берете и спрашиваете. А Элиза – наоборот. «Сэл, я не хочу про это разговаривать». Сто раз от нее слышал. «Не хочу, и все». Ладно, я привык, она так-то хорошая была девчонка, симпатичная и веселая…

– А когда она была не в настроении и прикладывалась к бутылке, ничего такого не случалось? – спросил Майло.

– В смысле?

– Она не делалась агрессивной?

– Кто, Элиза?.. Да вы шутите! Она такая лапочка была. Просто уходила к себе в спальню, я ведь говорил уже.

– А вы шли домой?

– Ну.

– Когда она выпивала, у вас не было ссор или споров?

– А как можно спорить с тем, кто с тобой вообще не хочет разговаривать?

– Действительно, Сэл, в таком споре радости мало.

– Ну да, я и не пробовал.

– Не знаете, что случилось с компьютером Элизы?

– В смысле?

– Компьютер отсутствует.

– Да ну?

– Вы не заметили?

– Я Элизу искал, а не компьютер.

– Что у нее была за система?

– Можно подумать, я в них разбираюсь!..

– Хотя бы – настольный или ноутбук?

– Ноутбук. «Делл», кажется.

– И когда вы его видели в последний раз?

Фиделла наморщил лоб.

– Да кто ж знает!.. Вы хотите сказать, его забрал убийца? А что, может быть… особенно если это кто-то из ублюдков, которых она натаскивала.

– Почему?

– Ну, может, Элиза разнюхала что-то про богатенькую семью, какие-нибудь грязные делишки… И записала на компьютер. Может такое быть, а?

– Все может быть, Сэл. – Майло вновь уселся прямо. – Я должен задать вам следующий вопрос: чем вы занимались в тот день, когда нашли Элизу?

– С самого утра?

– Все, что можете вспомнить.

Фиделла задумчиво потрепал клочок волос под нижней губой:

– Вы меня подозреваете, потому что я ее нашел, да?

– Существуют стандартные вопросы, Сэл. Мы всем их задаем.

– Понятно. Ладно, я не в претензии. Только одно учтите: Сэл Фиделла всегда относился к женщинам с любовью и уважением.

– Договорились, – кивнул Майло.

– Где я был в тот день?.. – начал Фиделла. – А был я в компании «Стар», игрушки и сувенирная продукция, Сан-Педро-стрит, там целый квартал таких оптовиков. И что я там делал? Думал устроиться на работу агентом по продаже этого их китайского дерьма. Они дали официальное объявление о приеме на работу. Я приехал туда, и оказалось, что это подстава. Я так понимаю, им по закону положено давать объявления, чтобы не обвинили в дискриминации. Они там все китайцы, вообще все, китаец на китайце, некоторые и по-английски не говорят. Казалось бы, вот я говорю по-английски, меня и надо брать на работу, да? Хрен там!

– Им был нужен китаец?

– Ну, так прямо они заявить не могли, но это ведь и дураку ясно. Первое, что меня спросили, – говорю ли я по-китайски. Блин, в объявлении об этом нельзя было сказать? Ну, там, свободное владение китайским обязательно…

– Не повезло, – констатировал Майло. – И когда вы там были?

– Дайте вспомнить… собеседование было назначено на одиннадцать. Я приехал заранее, где-то без пятнадцати, они меня промариновали в приемной до полудня, я зашел, пять минут просидел напротив стола, пока этот тип с кем-то болтал по телефону по-китайски. Потом он вежливо улыбается – вас проводят, звонить не надо, мы сами с вами свяжемся и все такое.

– То есть вы освободились вскоре после полудня?

– Ну да.

– А еще раньше, утром? Во сколько вы проснулись?

– Вы это серьезно? Ребята, послушайте, я любил Элизу…

– Мы обязаны задать эти вопросы, Сэл.

– Обязаны вы!.. Вы обязаны отправиться в эту сраную школу и найти тех, кто угрожал Элизе! Она ее просто ненавидела, называла ее… рассадником идиотизма и претенциозности, вот. Если б не деньги, ноги ее там не было бы!

– Мы отправимся в школу, как только закончим с вами. Во сколько вы проснулись?

Фиделла вздохнул.

– Часов в восемь, в полдевятого. Собеседование было в одиннадцать, так что будильник я не ставил. Хотите знать, чем я занимался до пол-одиннадцатого, до отъезда? Интереснейшими делами, ребята! Позавтракал. Посмотрел в записи пару вчерашних передач. «Колеса» – они там строили какого-то монстра из обычного пикапа. И «Судебный исполнитель» – там у одного парня изъяли грузовик вместе с прицепом, вот он матерился!.. Потом принял душ, оделся, поехал в «Стар»… Как китайцы меня кинули, вы уже знаете.

– А после «Стар»?

– Перекусил, – сообщил Фиделла. – «Филиппе» на Аламеде, сэндвич с говядиной по-французски. Вспомнят ли они меня? Да черта с два, там всегда битком народу. Отстоял очередь, съел сэндвич, выпил пива и убрался оттуда к чертовой матери. Что дальше? Время близилось к двум. Поехал опять на Сан-Педро-стрит, посмотреть, куда там еще можно подать на работу. Переписал все конторы без иероглифов на вывесках, которые нашел. Вернулся домой, ясное дело, сел на телефон, с десяток обзвонил. Думаете, что-нибудь вышло? Хрен там, везде – одно и то же. Ах да, я еще и одежных оптовиков в тот день объехал и записал телефоны. Никогда раньше не занимался одеждой, но в этой работе неважно, что продавать, важно как. Думаете, с одеждой что-нибудь вышло? Да тоже хрен.

– Сочувствую, – сказал Майло.

– Это еще почему?

– Черная полоса.

– Ладно, не впервой, – Фиделла отмахнулся. – Хотите меня по-настоящему обрадовать, так найдите убийцу и оставьте меня с ним наедине. Пяти минут хватит.

– Вы уверены, что ее убили?

– В смысле?

– Официального заключения о причине смерти пока нет.

– Вы же сказали, вы из убойного отдела?

– Самоубийствами мы тоже занимаемся.

– Самоубийствами? С чего бы Элизе совершать самоубийство?

– У нее бывали перепады настроения, Сэл. Такое случается даже с сильными людьми.

– У нее не в этом смысле были перепады, – возразил Фиделла.

– Что вы имеете в виду?

– Не в смысле самоубийства. Никогда не слышал от нее ничего подобного.

– Вы ведь не имеете никакого представления о том, что она чувствовала, когда пила, закрывшись в спальне, – вмешался я.

– Ну, это никогда не продолжалось подолгу. А потом возвращалось нормальное настроение.

– Кстати, сколько времени это обычно продолжалось?

– Ну… один день. Назавтра она мне звонила – мол, Сэл, давай пойдем куда-нибудь поужинать.

– А бывало так, чтобы больше одного дня?

– Не знаю; может, иногда два. – Фиделла с хрустом распрямил пальцы. – Ребята, Элиза вовсе не была повернутой, никакое это не самоубийство, вы только время зря тратите. Да я видел ее абсолютно счастливой множество раз! С чего бы ей себя убивать? С деньгами у нее все было в порядке, она даже собиралась переехать в домишко получше…

– Это был ее дом?

– Нет, съемный; она хотела снять что-нибудь поприличнее. И не пила она в тот день ничего, я не видел в ванной никаких бутылок. Главное, лед-то этот хренов тут при чем, вы мне можете ответить?

– Сэл, пока у нас нет ответов, только вопросы, – прервал его Майло. – Давайте опять вернемся к тому дню. После ланча вы объехали район в поисках работы. А потом?

– Я же сказал – сел дома на телефон, но ничего не вышло. Будете проверять мои звонки?

– Если вы не против.

Фиделла уставился на него.

– Ребята, вы серьезно?

– Тут не до шуток, Сэл.

– Ладно, валяйте, проверяйте, мне скрывать нечего.

Майло протянул ему бланк, в котором говорилось, что такой-то не возражает против проверки своего телефона.

– Ну, вы, ребята, даете, – недоверчиво промолвил Фиделла, подписав бланк. – Если вам делать нечего, пожалуйста, занимайтесь ерундой. Я вам сразу скажу, что вы найдете, – десяток телефонных звонков в разные фирмы, один короче другого, мне даже перезвонить попозже никто не предложил.

– Прямо руки опускаются? – посочувствовал я.

– Ничего, рано или поздно что-нибудь найдется.

– Когда вы закончили звонить? – спросил Майло.

– Часов в пять, может, в полшестого. Прогулялся на бульвар Ван-Найс, зашел в бар к Арни Джозефу. Пропустил пару стаканчиков, закусил креветками и всякой ерундой вроде острого гороха и соленого миндаля, телевизор посмотрел. Они, кстати, подтвердят, там меня знают. Только вы не говорите, что я подозреваемый или как там у вас. Не хочу, чтобы на меня косо смотрели.

– Не будем, – с готовностью кивнул Майло.

Фиделла уставился на него с подозрением.

– Что-то же вам придется про меня сказать?

– Скажем, что вы – свидетель. Когда вы ушли из бара?

– Часов около восьми, может, полдевятого. Что потом?.. Пришел домой, сделал сэндвич – анчоусы, помидоры, моцарелла. Несколько раз позвонил Элизе. Она все не отвечала; я тем временем посмотрел еще телевизор, выпил бутылку пива, почистил зубы и прополоскал рот как следует – на случай, если дозвонюсь Элизе, от сыра и анчоусов запах остается. Так и не дозвонился. Думаю, ладно, если что, сама позвонит, как обычно. А потом разволновался, времени-то много прошло. Ну и поехал к ней… Уже часов одиннадцать было.

– То есть большую часть вечера вы провели дома?

– Ну да, смотрел по ящику, как Анджелина и Брэд подбирают себе временный особняк в Малибу, потому что яхта требует ремонта. А куда еще мне было идти?

Фиделла осел в кресле, глаза его подернулись печальной дымкой. Похоже, он, сам того не желая, услышал в своем вопросе метафизический подтекст.

– Идти-то мне теперь некуда… – повторил он.

Когда мы встали, он наливал себе еще текилы.

Глава 6

Отъехав на квартал от дома Фиделлы, Майло припарковался у обочины и позвонил в департамент, чтобы узнать, нет ли за Сэлом каких-нибудь мелких грешков. Ничего не нашлось – лишь управление автомобилем в состоянии опьянения полтора года назад, первое такое нарушение, всего лишь штраф.

– Надо проверить все, что он рассказал о своих перемещениях в тот день. Только сначала завезу тебя домой.

– Ты серьезно считаешь его подозреваемым?

– Я считаю, что его рассказ следует проверить.

– Поедешь по бульвару Ван-Найс в сторону Беверли-Глен?

– Угу.

– Тогда мы как раз проедем мимо того бара.

Бар Арни Джозефа «Дела идут» обнаружился к северу от Риверсайд. Неприхотливое заведение для любителей хорошенько выпить, темное и насквозь прокуренное. Бармен, на вид лет за восемьдесят, подтвердил то, что мы услышали от Фиделлы. В вазочках на стойке обнаружились и упомянутые Фиделлой вяленые креветки, на вид больше напоминавшие сухой корм для рыб, а также горох и миндаль. Когда прозвучало его имя, вдоль стойки послышались смешки. Женщина, неторопливо потягивавшая пиво, оторвалась от своего занятия и сообщила:

– Везунчик Сэл везде поспел.

– Везунчик? – переспросил Майло.

– Сорвал джекпот в Рино. Неужто он вам не рассказывал? Вечно хвастается направо и налево…

– Сам себя не похвалишь – никто не похвалит, – подтвердил еще один завсегдатай.

Женщина поставила кружку на стойку. Лет пятидесяти, приземистая, седовласая, в официантской розовой униформе, к дизайну которой явно приложил руку тот же садист, что шьет стандартные платья для подружек невесты.

– Чего он там свидетель-то?

– Преступления.

– Какая-то из этих схем – потрать сто долларов – заработай миллион?

– Сэл занимается подобными вещами?

– Сэл много болтает.

– О чем?

– Как бы мы с тобой быстро разбогатели, если б удачно вложились, и все такое. Так чего за преступление?

– Это еще предстоит установить.

Женщина пожала плечами и отвернулась. Майло шагнул к ней поближе:

– Больше ничего не хотите добавить?

– Хватит с вас и этого, – пробурчала женщина и занялась своим пивом.

– Будь у Сэла деньги, он вложился бы в торговлю по телевизору, товар тоннами отгружал бы, – вступил в разговор еще один посетитель. – Спросишь его, что отгружал-то, – говорит, да какая, на фиг, разница?

– Дескать, дело не в деньгах, была бы голова на плечах, а деньги приложатся, – ядовито добавил мужчина с высоким стаканом, полным янтарной жидкости.

– Сэл что, не слишком-то башковит? – уточнил Майло.

– Выиграть десять штук и все проиграть обратно в тот же день – это, по-вашему, признак башковитости?

– Как в унитаз спустил, – подтвердил его сосед. – Странно, что он до сих пор не на госслужбе.

По небольшому помещению волной прокатился смех.

Майло достал пачку визиток и принялся раздавать каждому по одной, как крупье за игорным столом. Мало кто озаботился тем, чтобы хотя бы взглянуть, что на них написано.

– Мы любим старину Сэла, – рассмеялся кто-то. – Иногда он даже угощает всех за свой счет. Во всяком случае, предлагает угостить.

– Одним рассказывает одно, другим – другое, при этом даже последний алкаш в баре держит его за лузера, – сказал Майло, когда мы снова сели в машину. – А Элиза – образованная, и у нее достаточно интеллекта, чтобы преподавать в Академии и репетиторствовать для SAT. Что она в нем нашла?

– Любовь зла, – откликнулся я.

– Алекс, я серьезно. Я пытаюсь разобраться в характере жертвы.

– Считается, что люди выбирают партнеров, которых, как им кажется, они заслуживают.

– То есть Элиза была не слишком высокого о себе мнения?

– Низкая самооценка нередко приводит людей в неподходящую компанию. Кроме того, она часто связана с депрессиями, – и как причина, и как следствие. Фиделла говорит, что Элиза пряталась от людей, только если хотела напиться, однако кто знает, как оно было на самом деле. На видео у нее язык не заплетается; наоборот, она выглядит очень сосредоточенной. Так что одно из двух – либо Элиза со временем так хорошо научилась пить, что опьянение стало совсем незаметно, либо у нее была депрессия не только от алкоголя.

– Например, от сексуальных домогательств?

– В любой другой ситуации ты уже душу вытряс бы из тех троих учителей.

Майло нахмурился и некоторое время молча ехал на юг, на бульваре Вентура свернул на запад и вырулил на Беверли-Глен.

– Значит, у каждого такой партнер, какого он заслуживает? И что это означает применительно ко мне и Рику?

– Рик – умный, обеспеченный, хорошо выглядит. Держу пари, что ты тоже считаешь себя красавцем, прячущимся под маской мрачного полицейского-ирландца.

– Не чаще раза в месяц, – усмехнулся Майло. – А что под своей маской чувствует Рик, для меня вообще загадка.

Пикап Робин стоял у входа. Сама Робин была в студии – небольшой постройке позади дома, где она вытачивала корпус мандолины. Еловая стружка покрывала пол у ее ног мягким кремовым ковром. Бланш нашла местечко поудобней и закопалась там в стружку.

Как Элиза Фримен – в замороженную углекислоту.

В студии пахло хвойным лесом после дождика.

Волной нахлынули воспоминания. Я снова шел по лесочку позади маленького домика в Миссури. Я снова был ребенком, растерянным и испуганным, выскочившим из дома, потому что мама заперлась в своей комнате, а пьяный отец продолжает бушевать.

И я надеялся, что наконец потеряюсь навсегда.

Я улыбнулся и поцеловал Робин. Она отложила стамеску и принялась разминать пальцы:

– Ты вовремя, я как раз закончила.

Корпус был гладкий, округлый, со слегка выгнутым животиком. Сразу понятно, почему мандолина – женского рода.

– Красота!

Робин постучала по еловой поверхности. В ответ раздался негромкий музыкальный звон.

– Музыка – она уже в дереве. Все, что от меня требуется – не навредить.

– Это относится к любому серьезному делу.

Мы перешли в дом, ненадолго задержавшись у прудика, чтобы покормить японских карпов. Бланш вертелась рядом, радуя взгляд своей странноватой, совершенно человеческой улыбкой.

За кофе я рассказал Робин про тело в сухом льду.

– Кто-то хотел показать, какой он холодный убийца? – высказала она предположение.

– Любопытная идея.

– Проведя день с деревом и стамеской, я начинаю мыслить символами.

Я рассказал ей про шефа. Она не удивилась.

– Политики – это низшая форма жизни.

– Шеф полиции – не выборная должность.

– Но он принадлежит к тем, кто во власти. Уже не микроб, хотя до уровня плесени ему еще расти и расти.

– Моя подружка – анархистка…

– Хотелось бы, – вздохнула Робин.

– Быть анархисткой?

– Хотелось бы, чтобы идеи анархии хоть как-то сочетались с реальностью.

* * *

Вечер я провел за компьютером, вводя разные фразы наподобие «виндзорская академия» в строку поиска. Ничего, кроме официальных пресс-релизов и рекламы.

Я переключил внимание на личность жертвы. Нашел красочную страничку одиннадцатилетней Элизы Фримен из Грейт-Нек, штат Нью-Йорк, ознакомился с тем, как она рисует пастелью, и ее новой проволочной сеткой на зубах. Прочитал о том, как Элиза Фримен из Пеппер-Пайк, Огайо, получила на свой девяносто шестой день рождения открытку от баскетболистов из «Кливленд Кавальерс». Ничего об Элизе Фримен, покойной репетиторше.

В девять сорок позвонил Майло, и я сказал ему:

– В киберпространстве ее не существует. Фиделла был прав: она не хотела, чтобы о ней много знали.

– Все остальное, что сказал Фиделла, покамест тоже подтверждается, включая его звонки Элизе в день смерти. Запрос в телефонную компанию был только на его звонки за последнюю неделю; сейчас я делаю другой запрос, на звонки Элизы – может, удастся добыть данные хотя бы за месяц. Я вывожу Сэла из числа основных подозреваемых.

– Сидел дома, пил пиво и смотрел телевизор – не самое железобетонное алиби.

– Его Милость сказал то же самое. Я поинтересовался насчет остальных подозреваемых; он ответил в совсем уж мирских выражениях и бросил трубку. Через десять минут перезвонила его секретарша. Для нас организована встреча с президентом Академии Эдгаром Хелфготтом.

– Видел его имя на школьном сайте. Президент – это у них глава родительского комитета так называется?

– Нет, в Академии есть настоящая должность президента. Раньше Хелфготт был там директором, потом специально для него организовали президентскую должность и провели инаугурацию. Директором теперь его бывшая заместительница, доктор Ролинс. У нее тоже есть заместитель, и дальше иерархия вплоть до самого низа, как в транснациональной корпорации. Так или иначе, завтра в одиннадцать господин Хелфготт даст нам аудиенцию. Угадай где?

– Какой-нибудь особняк, который Академия выделила ему под резиденцию? В просторечии именуемый Белым домом?

– Бери выше.

Глава 7

Эдгар Хелфготт сошел к нам с борта самолета «Гольфстрим-V».

Вслед за ним по трапу спустился поджарый пилот с каменной челюстью, сгибаясь под тяжестью двух чемоданов из лакированной кожи. Самолет был белый и элегантный. Как и Хелфготт. Уже почти сойдя с трапа, он остановился, вытащил из ушей затычки, спрятал их в карман, посмотрел на серебристое небо и несколько раз повернул голову, чтобы размять шею.

В аэропорту Санта-Моники в этот час было затишье: множество частных самолетов на бетонных дорожках, но никто не взлетал и не садился. После некоторых препирательств полицейский значок Майло оказал наконец свое действие, и нас пропустили на взлетное поле. Мы стояли в пяти метрах позади черного «Кадиллака» – внедорожника, прибывшего за Хелфготтом. Незадолго до посадки мы вдвоем попытались разговорить шофера «Кадиллака».

Да, шофер несколько раз возил мистера Хелфготта, однако ничего о нем не может сказать, поскольку сам Хелфготт не слишком разговорчив и в машине обычно читает книгу. В отличие от владельца самолета и автомобиля, на которого шофер, собственно, и работает.

– Вот мистер Вайдетт разговаривает с тобой по-простому, ничего не скрывает.

– Как его звать по имени?

– Майрон, – ответил шофер. – Для меня, конечно, мистер Вайдетт.

– Чем же он занимается, что разжился таким самолетом? – поинтересовался Майло.

– Фруктами.

– Фруктами?

– Персиками, абрикосами, все такое… У него огромные садовые угодья, подробностей не знаю.

– И часто на самолете летает кто-то, кроме него?

– Да нет. Его семья, иногда мистер Хелфготт.

– А Хелфготт – насколько часто?

Шофер нахмурился.

– Я что, учет веду?

Он направился к «Кадиллаку». Мы с Майло поспешили следом.

– А откуда Хелфготт сегодня прилетает?

Шофер открыл дверь:

– Моя работа – встречать. Кроме времени, мне ничего не докладывают.

Он влез в машину. Дверь захлопнулась, стекла поехали вверх. Тогда Майло обратил взгляд на здание, рядом с которым мы стояли. Компания «Даймонд эвиэйшн», обслуживание частных самолетов. Симпатичная молоденькая девушка за стойкой в зале для пассажиров – сплошь стекло и мрамор – оказалась еще тверже, чем служба охраны аэропорта:

– Мы предоставляем данные о полетах только по запросу от контртеррористических служб. Не хотите выпить кофе?

Хелфготту оставалась одна ступенька, и тут он наконец увидел нас с Майло. Никакой реакции. Забрал у пилота чемоданы, отнес к «Кадиллаку» и загрузил в багажник. Снова повертел шеей и направился к нам, поправляя на ходу манжеты. На лице – по-прежнему никаких эмоций.

– Доброе утро. Очевидно, вы из полиции. Я – Эд Хелфготт.

Президенту Академии на вид было за шестьдесят. Метр восемьдесят роста, угловатый и худой, хотя и несколько тяжеловат в пояснице. Тонкая восковая кожа лица – намекает на долгие вечера, посвященные научным изысканиям, да и брить такую легко. Длинные рыжеватые с проседью волнистые волосы, почти достающие до плеч, зачесаны назад и открывают высокий лоб. Очки в черепаховой оправе делали его несколько похожим на филина. Из жилетного кармана коричневого клетчатого костюма, сшитого так, чтобы плечи казались пошире, свисала золотая цепочка от часов. Светло-зеленая рубашка из натуральной шерстяной ткани, шелковый галстук ручной работы цвета охры завязан широким узлом. В нагрудный карман небрежно засунут желтый платок в коричневую крапинку, того и гляди вывалится.

– Спасибо, что нашли время встретиться с нами, сэр.

Хелфготт глянул на визитку Майло, думая о чем-то своем.

– Не за что, лейтенант. Надеюсь, мы ненадолго. – И неожиданно – широкая улыбка. – А то я что-то вымотался.

– Тяжелый перелет?

– Не перелет, а перелеты, – уточнил Хелфготт. – Понедельник – конференция в Вашингтоне, потом – Нью-Йорк, встречался кое с кем из наших выпускников, потом – через океан, в Лондон, и обратно с остановкой в Кембридже, Массачусетс[4]. В Лондоне пришлось особенно нелегко. Все кругом в лесах, размах новостроек, невзирая на нынешние финансовые затруднения, титанический. Увы, транспорта тоже стало больше в соответствующей пропорции, повсюду – пробки. Я остановился на Мейфэр, но нужно было посетить несколько мест, куда пешком не дойдешь. Пришлось изрядно потрудиться, чтобы везде успеть.

– Дела Академии требуют присутствия в Лондоне? – невинным тоном спросил я.

Уголки тонких губ Хелфготта приподнялись. Так выглядит улыбка на тыквенной голове, пока ее не расширили вторым надрезом.

– Вы интересуетесь, не была ли поездка развлекательной? Отнюдь. Я встречался с руководством Оксфорда, обоих Кембриджей и Лондонской школы экономики.

Академия – не более чем школа, а ее президент встречается с руководством престижнейших университетов…

– Переговоры по изучению перспектив для выпускников? – уточнил я.

– Это трудно назвать переговорами, так как я в основном слушал, а мне расписывали перспективы. В нынешнем глобальном мире выпускники Виндзорской академии считаются чрезвычайно ценным продуктом с точки зрения интеллекта. Творцы собственной судьбы, а не ее пленники, с вашего позволения. Один из наших выпускников поступил в Оксфорд двадцать лет назад, сейчас живет в Шотландии. На днях объявили шорт-лист Букера, там – его имя.

– Можно вас поздравить, – вмешался Майло. – Действительно, чрезвычайно ценный продукт. Вроде мраморной говядины.

– Прошу прощения? – Хелфготт покосился на него.

– Мраморная говядина – это…

– Я знаю, что это такое. Просто пытаюсь уловить, в чем соль вашей аналогии.

– Коров для мраморной говядины содержат лучше, чем обычных, не так ли? Японцы дают им пиво, кормят отборнейшей пищей, делают массаж… Все, что угодно, лишь бы мясо стало понежней. Ну а потом – коровы отправляются навстречу судьбе.

Хелфготт снял очки, выдернул из кармана платок и принялся усиленно протирать линзы. Бросил многозначительный взгляд на «Кадиллак», вытащил часы из кармана. Я стоял довольно близко и разглядел, что они уже часов шесть как остановились. Тем не менее, глянув на циферблат, Хелфготт прицокнул языком.

– А рейс-то припозднился… Давайте пройдем в зал ожидания, закончим необходимые формальности, а потом каждый займется делами в свое собственное удовольствие.

Потолки в зале ожидания «Даймонд эвиэйшн» были добрых десять метров высотой, стены стеклянные, воздух приправлен освежителем с ароматом корицы. Мужчина в белом комбинезоне насухо протирал шваброй пол из черного мрамора. В креслах бордовой кожи – ни одного пассажира, только в сторонке двое пилотов со скучающим видом что-то изучали на компьютерном терминале. Один из них отпустил замечание насчет погоды в Розвилле.

– Если задержат надолго, успеем попробовать тот суши-бар, – откликнулся второй.

Все та же милашка из-за стойки принесла Хелфготту стакан содовой с лаймом – кстати, Хелфготт ни о чем ее не просил, – обратившись к нему при этом по имени.

– А вы, господа, не передумали насчет кофе?

– Спасибо, нет.

– Подать вам еще что-нибудь, мистер Хелфготт?

– Пока не надо, Эми, спасибо.

– Всегда к вашим услугам, мистер Хелфготт.

Девушка удалилась походкой манекенщицы. Хелфготт отпил содовой и снова повертел шеей.

– Болит, сэр? – учтиво спросил Майло.

– Хроническая проблема, лейтенант. С возрастом становится только хуже; частые полеты тоже на пользу не идут. Одно время помогала йога, но затем все усугубилось неудачной травмой во время занятий физкультурой.

Взгляд Хелфготта, прямо сквозь стакан, упал на самолет Майрона Вайдетта – к нему как раз подогнали заправщик. Хелфготт какое-то время смотрел, не отрываясь, потом сделал глубокий вдох – как будто страстно желая вновь подняться в воздух.

– Красивая машина, мистер Хелфготт.

– Произведение искусства, лейтенант. Не стану притворяться – летать этим самолетом неизмеримо лучше, чем коммерческими авиарейсами, однако, в конечном итоге, полет есть полет. Конечно, достойная пища, возможность размять мышцы, выбор напитков… но все равно часами сидишь в неподвижности, и для организма это даром не проходит. Как только мы закончим обсуждать все то, что вы хотели бы обсудить, я проплыву дистанцию в бассейне, приму теплую ванну – и сразу спать.

– Неплохой план, сэр… Вы знаете, по какому поводу мы искали с вами встречи?

– Около полуночи мне позвонили из офиса мистера Вайдетта и сообщили, что бедняжка Элиза Фримен мертва и со мной хочет побеседовать полиция. Я сделал вывод, что смерть была противоестественной.

Эмоций на лице у Хелфготта при этих словах было не больше, чем у терракотовой статуи.

– Если под противоестественной понимать смерть, вызванную любой причиной, кроме старости, то вы не ошиблись, сэр, – подтвердил Майло.

– Прискорбно. Могу я поинтересоваться, где и когда умерла мисс Фримен и при каких обстоятельствах?

– Несколько дней назад у себя дома, сэр. Что до обстоятельств, то они пока под вопросом.

– Не уверен, что понимаю вас, лейтенант.

– Причина смерти пока не установлена.

– То есть она не является однозначно криминальной?

Майло не ответил. Взгляд Хелфготта наконец-то оторвался от летного поля.

– Итак, вы искали встречи со мной, потому что…

– Элиза Фримен работала в Академии.

– Вы же не хотите сказать, что работа имеет отношение к ее смерти?

– Была ли она довольна своей работой?

– Почему нет?

– Работа может быть источником стресса. Любая работа, сэр.

Хелфготт наконец поставил стакан и снял очки. У него оказались маленькие глазки, светло-карие, водянистые, а тяжелые веки делали их еще меньше.

– Обычно я не занимаюсь организацией учебного процесса, но если по этой линии у нее были бы мало-мальски серьезные проблемы, мне наверняка доложили бы. После звонка от мистера Вайдетта я позвонил доктору Ролинс, и она подтвердила, что Фримен полностью устраивала занимаемая должность и никаких конфликтов у нее ни с кем не было.

– Похоже, вы тоже сразу задались вопросом, нет ли связи между смертью Элизы Фримен и Академией.

Очки вернулись на переносицу.

– Отнюдь, лейтенант. Просто я не слишком быстро соображаю и обычно стараюсь компенсировать этот свой недостаток тщательностью в деталях. Жизненный опыт, который я в меру сил стараюсь передать нашим ученикам из числа не слишком одаренных. Хотя в Академии это и редкие птицы.

– На сайте Академии сказано, что вы с отличием окончили Университет Брауна.

– Вы навели обо мне справки? – Хелфготт улыбнулся.

– Просто заглянул на сайт.

– Это другой Браун, лейтенант, не из Лиги плюща[5]. У вас есть еще вопросы?

– Когда вы предложили Элизе Фримен контракт?

– Она начала работать в Академии четыре года назад на почасовой ставке. Через год мы предложили ей более стабильный контракт. Лейтенант, меня озадачило ваше замечание по поводу причины смерти.

– Этим в настоящее время занимается коронер.

– Следовательно, причина может быть чисто медицинской – например, один из этих несчастных случаев, от которых никто не застрахован? Аневризма?

– В настоящий момент ничто не исключено, сэр.

– Тогда, спрашивается, почему я разговариваю с полицейским из отдела по раскрытию убийств?

– Мы занимаемся всеми необычными смертями.

Хелфготт засунул платок поглубже в карман.

– Понимаю. И когда можно ожидать официального заключения о причине смерти?

– Я не в силах ответить на ваш вопрос, сэр.

– Речь о днях, неделях, неопределенном сроке?

– Я действительно не знаю, сэр.

– Но хоть какая-то определенность должна быть!

Майло подался поближе к Хелфготту.

– Сэр, на сайте Академии написано, какая у вас прекрасная команда юных юристов. Возможно, лучшая в стране – в прошлом году Академия разгромила все другие школы на учебных процессах. Ничего удивительного, у вас учатся дети лучших адвокатов страны. Вот только… здесь и сейчас гораздо лучше, если вопросы буду задавать я.

Хелфготт потеребил свой платок наманикюренными пальцами.

– Простите, лейтенант. Я вовсе не хотел вмешиваться в процесс расследования; моя главная забота – ученики и учителя Академии. Смерть Элизы для них – повод для беспокойства, особенно если ее обстоятельства… противоестественны. А чем скорее выяснятся все обстоятельства, тем меньше будет беспокойство. – Слабая улыбка. – Хотел бы также отметить, что капитан этой великолепной команды юристов – дочь нейрохирурга, а вовсе не адвоката.

– Признаю ошибку, сэр. Итак, у Элизы Фримен ни с кем конфликтов не было?

– Мы хорошо ей платили, обязанности были не слишком обременительны – на что ей жаловаться?

– И сколько именно ей платили?

Хелфготт предупреждающе помахал рукой:

– Я не занимаюсь такими подробностями, но, в общем и целом, заработок наших учителей лучше, чем в любой другой школе. Вы много общаетесь с шефом полиции, лейтенант?

– При необходимости случается.

– Я спрашиваю потому, что, когда Майрон – мистер Вайдетт – сообщил, что мне следует как можно скорее поговорить с вами и что просьба исходит от шефа полиции, я был удивлен.

– Почему, сэр?

– Мистер Вайдетт подчеркнул, что шеф полиции очень благодарен Академии за все, что мы сделали для его сына Чарли. Если вы не в курсе, тот оканчивает школу в этом году.

Майло промолчал.

– До сих пор родители Чарли, шеф полиции с супругой, не принимали активного участия в жизни Академии.

То есть – не собирали и не платили пожертвований и вообще не лизали задницу руководству школы.

– Вы знакомы с Чарли, лейтенант?

– Нет, сэр.

– Он не слишком общителен, но очень одаренный парень.

Одаренностью нас не удивить, так что передайте боссу, чтобы не слишком высовывался.

Майло вытащил блокнот.

– Выходит, насколько вам известно, у Элизы Фримен не было никаких жалоб на учеников или учителей Академии.

– Лейтенант, такое чувство, что мы застряли на одном частном вопросе, и наша беседа никуда не движется. Вы хотите сказать, что узнали о какой-то жалобе? Нет, подождите, я обещал не задавать вопросов, поэтому сделаю утверждение: по-моему, вы хотите выразить сомнение в правдивости моих слов о том, что у Элизы Фримен не было никаких связанных с работой неприятностей. – Глаза Хелфготта за стеклами очков теперь сверкали холодом.

– Никоим образом, сэр, и приношу извинения, если дал основания для такого вывода. Вы же сами сказали, что не занимаетесь вплотную делами учителей. К сожалению, именно этим в ближайшее время предстоит заняться нам.

Бледно-восковая кожа Хелфготта стала белей бумаги.

– Объясните, что именно вы имеете в виду?

– В нашем распоряжении находится сообщение от Элизы Фримен, в котором она утверждает, что подвергалась сексуальным домогательствам со стороны других учителей Академии.

На впалых щеках Хелфготта проступили красные пятна, губы дернулись.

– Это абсурд!

Майло принялся листать блокнот.

– Троих учителей, если быть точным. Энрико Хауэр, Джеймс Уинтерторн, Пат Скэггс. Они работают в Академии?

– Совершеннейший абсурд! – Хелфготт по-прежнему не повышал голоса, чтобы не привлекать излишнего внимания к нашему разговору, но что-то в его мимике все же заставило одного из пилотов посмотреть в нашу сторону.

– Я уверен, что вы правы, однако смерть Элизы Фримен не позволяет нам игнорировать эту информацию, – сказал Майло.

– Энрико, Джим… нет, невозможно!

– Итак, они всё еще в Академии?

– Разумеется, в Академии, у нас не было ни малейшей причины… – Хелфготт вскочил на ноги, покачнулся и ухватился за ручку кресла, чтобы удержать равновесие. – Прошу прощения, лейтенант. Я понимаю, что вы выполняете свои обязанности, но у меня тоже есть обязанности перед Академией. Как следствие, я не имею возможности поддерживать беседу в таком ключе, не посоветовавшись с юристом. И дело здесь не в том, что я считаю эти вздорные обвинения чем-либо помимо клеветнической чуши, которой они, безусловно, и являются. – Пауза, чтобы подчеркнуть последнюю фразу. – А в том, что моя ответственность перед Академией не позволяет мне делать школу мишенью для столь безосновательной клеветы… без консультации юриста.

– С точки зрения закона, организация не может быть мишенью клеветы, сэр. Только частные лица.

– В таком случае мишенью клеветы являются Энрико, Джим и Пат. И я этого не потерплю!

Майло тоже встал.

– Никто не утверждает, что обвинения имеют под собой хоть какую-то почву; тем не менее ответственность перед обществом не позволяет мне их игнорировать. Я совершенно уверен, что все три упомянутые персоны будут только рады возможности опровергнуть эти обвинения.

– Не понимаю, почему они должны…

– Сэр, целью нашей встречи в первую очередь было оказать услугу вам, а равно и Академии. Этим троим учителям придется побеседовать с полицией, и мне казалось, что будет намного лучше организовать эту беседу за пределами школы, тогда и там, когда и где это не вызовет ненужного интереса. – Майло шагнул вплотную к Хелфготту; рядом с его тушей тот даже стал ниже ростом. – А еще крайне важно, чтобы за счет этой услуги Энрико, Джим и Пат не получили возможности отрепетировать свои показания. Иными словами, я ожидаю, что они не узнают от вас, о чем нам предстоит с ними разговаривать.

Хелфготт отступил на два шага. Его ноздри раздувались, за стеклами очков под оправой виднелись капельки пота.

– И вы получили на это одобрение шефа полиции?

– Шеф полиции очень серьезно относится к своим обязанностям.

– Как… любопытно. – Хелфготт вдруг протянул руку, положил ее на плечо Майло и слегка похлопал. – Я уверен, что вы – прекрасный лейтенант полиции и всего лишь выполняете свою работу. Но я тоже должен выполнять свою. Я не могу ничего обещать, пока не посоветуюсь с профессионалами. После этого мы поговорим опять.

Хелфготт направился к дверям, которые вели на взлетную полосу. Девушка за стойкой предупредительно нажала на кнопку, двери открылись, и Хелфготт прошествовал к «Кадиллаку». Шофер, выскочив наружу, торопливо распахнул перед ним пассажирскую дверь.

– А еще говорят, что у учителей неблагодарная работа, – заметил Майло.

Когда мы проходили к выходу мимо стойки, девушка, поглощенная чтением «Элитного путешественника», подняла глаза, улыбнулась и проворковала:

– Всего вам доброго, господа.

Впрочем, во взгляде ее читалось, что после нашего визита неплохо было бы почистить мебель.

Глава 8

Пока мы пробирались из Санта-Моники на запад Лос-Анджелеса, Майло набрал номер офиса шефа, но так и не сумел прорваться через первую линию секретарш и дал отбой.

– И что ты думаешь о господине президенте?

– Обожает свою работу. Готов на все, лишь бы ее не потерять.

– Работа дает ему доступ к такой роскоши, Алекс, что он за нее глотку перегрызет. – Майло побарабанил по рулю. – Жалко, что в уголовном кодексе нет статьи за надменность.

– Мне понравилась твоя аналогия с говядиной.

– Ну да… с этой точки зрения, моя школа готовила фарш для гамбургеров. Знаешь, Алекс, что в нем больше всего бесит? Его высокомерная, насквозь фальшивая скромность. Дескать, особых способностей у меня никогда не было, только старание и настойчивость, и как-то вот в результате получилось окончить с отличием Браун.

– Другой Браун, – уточнил я. – Может, он не так уж кривит душой. Шеф был прав: большинство заведений, которые сейчас составляют Лигу плюща, начинали как духовные училища, но быстро превратились в питомники для отпрысков богатых семей. Потом времена опять изменились, и туда стали принимать в основном отличников и вундеркиндов. Хелфготт не слишком молод; скорее всего, в его время еще зачисляли не по оценкам.

– Кстати, ты же у нас – вундеркинд; почему же не поступил в Лигу?

– Я окончил школу в рабочем предместье, как и ты. Нас нацеливали на технические училища, мало кто из моих друзей вообще задумывался об университете. Я метил выше в первую очередь для того, чтобы оказаться подальше от родителей. Убрался из Миссури, даже не попрощавшись, втихаря купил себе колымагу, сел за руль и уехал.

– В шестнадцать лет… Храбрый был парнишка.

– Речь шла о том, чтобы выжить, – сказал я. – Есть еще одна вещь, о которой я до сих пор никому не говорил, – пришлось пойти на обман, чтобы меня взяли в университет. У матери была подруга, которая тоже в свое время покинула родительский дом; она переехала в Окленд и стала учительницей, так что ей были хорошо понятны мои проблемы. Она подписала документы, что приходится мне тетей и опекуншей и что я долгое время прожил в Калифорнии. Без этого мне было бы не получить калифорнийскую стипендию, а другого источника дохода у меня не было. Я прожил у нее две недели, косил для нее траву по утрам, красил водосточные желоба. Через две недели купил букет ромашек, оставил записку и во второй раз сбежал посреди ночи – уехал на машине в Лос-Анджелес и не возвращался в Окленд до тех пор, когда, уже после защиты диссертации, получил место в психиатрическом институте «Лэнгли Портер».

– Оказывается, мой приятель – жулик… Надо позаботиться, чтобы у тебя отняли диплом.

– Мелкие мошенничества тебе уже не по чину, – возразил я и через пару километров добавил: – Если учесть все пожертвования, которые я сделал университету по окончании, ту стипендию я давно вернул.

– Грехи молодости взывают об искуплении? – Майло рассмеялся.

– Ну, когда-то же надо начинать честную жизнь.

Добравшись до кабинета, Стёрджис первым делом позвонил в офис коронера, доктору Клариссе Джерниган. В прошлом году лейтенант раскрыл убийство одного из ее сотрудников, Бобби Эскобара, хотя официально все лавры достались тамошним ребятам. Когда следствие еще находилось в тупике, Джерниган полусерьезно предложила Майло сделку – он находит убийц, а она обещает проводить вскрытия по его делам вне очереди.

И с тех пор держала слово.

Майло переключил телефон на громкую связь, и четкий голос доктора Джерниган заполнил собой крохотный кабинет.

– Только что закончили зашивать твою жертву. Интересно, с кем еще из местных полубогов, не считая меня, ты испортил отношения?

– В каком смысле, док?

– К нам поступает тело Фримен и вне всякой очереди оказывается на столе. Вместе с ним поступает сопроводиловка, без подписи и не на нашем стандартном бланке. В ней от меня требуют без промедления приступить к вскрытию, а результат пока никому не докладывать. Звоню начальнику; секретарша говорит, типа, его нет, хотя я точно знаю, что он на месте. Мой ассистент говорит, что не видел сопроводиловку, когда привезли тело; то же самое говорит и водитель фургона. Выходит, кто-то приобщил бумагу, стараясь не привлекать особого внимания. Я подумала было, что это ты. Несколько за рамками наших договоренностей, ну да ладно. Только я собралась вскрывать, как звонит мой телефон – личный мобильник, по которому я с детьми созваниваюсь, – и от меня требуют особой конфиденциальности в деле Элизы Фримен. Более или менее дословно: «Я должна быть нема, как рыба». Спрашиваю почему – она кладет трубку.

– Кто – «она»?

– Кто-то, кто утверждает, что звонит с самого верха. Это правда?

– Все может быть.

– Майло, в чем дело? Я «погуглила» эту Фримен – она точно не миллионерша, не звезда и вообще ничего собой не представляет.

– Все довольно сложно, док.

– В переводе – закрой рот и делай свое дело, – констатировала Джерниган. – Думаю, ладно – к черту обиды, закрыла и сделала. И вот что я могу тебе сообщить. В крови большое количество алкоголя, за руль в таком состоянии садиться строго запрещено. Плюс опиаты. Следы уколов отсутствуют, так что они попали в организм как-то еще. Состояние легких однозначно указывает на передозировку. Притом что в целом организм относительно молодой и здоровый.

– Относительно?

– У нее присутствуют мелкие атеросклеротические бляшки, а также изменения в тканях печени. Ранняя стадия цирроза. Похоже, она закладывала, крепко и регулярно. Проблемы с артериями тоже могут быть из-за алкоголя, или просто плохая наследственность. Или и то, и другое. В ближайшей перспективе это ерунда – люди с такими мелочами годами живут и в ус не дуют. Никаких следов насилия. Подъязычная кость не повреждена, кровоизлияний в сетчатке тоже нет, так что удушение исключено. Ни разу не была беременна, признаков сексуального насилия также не обнаружено. Причина смерти – передозировка, а как она могла произойти – тут большой простор для трактовок.

– Например, несчастный случай?

– Например. Или самоубийство. Или убийство. Мой ассистент, который забирал тело, не видел ни следов рвоты, ни других признаков острого наркотического отравления. Ни пустых бутылок, ни пакетиков от порошка. Ванна с сухим льдом – это очень странно, никогда о таком не слыхала. Можно, наверное, допустить, что она играла сама с собой в крайне необычную эротическую игру, хотя с трудом верится, что можно вытерпеть такую боль.

– Может быть, она оглушила себя наркотиками и легла в ванну, уже теряя сознание?

– Теоретически не исключено – проблему с болью это решило бы… Кстати, а откуда взялся лед? Пустых мешков ассистент тоже не видел.

– Док, я только начал работу над делом.

– Поскольку она была под большой дозой, – сказала Джерниган, – она должна была не лечь в ванну, а скорее упасть. Расшвырять лед и, вероятно, удариться головой. Таких повреждений у нее нет. Она была слишком аккуратно присыпана льдом и, судя по состоянию кожи, оказавшись в ванне, вообще не шевелилась. Мы оба прекрасно понимаем, что это убийство, но твердых доказательств, чтобы так и написать в заключении, у меня недостаточно.

– А есть ли способ определить, оказалась она в ванне живой или уже мертвой?

– Судя по покраснению кожи, вероятно, живой, однако в суде под присягой я этого утверждать не смогу. А как дело вообще попало к тебе, этим же должна заниматься полиция Сан-Фернандо?

– На моих устах лежит печать молчания, док.

– Все ясно, – ответила Джерниган. – Ну, тогда удачи.

– Спасибо, док.

– Давай, держи меня в неведении; может, я и поверю в твою благодарность.

Майло набрал номер криминалистической лаборатории, некоторое время выслушивал довольно складные отговорки, после чего потребовал некоего Билла, которому после нескольких минут препирательств на повышенных тонах заявил:

– Если ответов на мои вопросы не будет прямо сейчас, я еду к вам разбираться на месте. У меня инструкции сверху.

– От кого это – сверху? – уточнил Билл с нотками сомнения в голосе.

– Напряги воображение.

– Мне не за воображение деньги платят.

– Хорошо, тогда увидимся через полчаса.

– Ничего не выйдет, Майло. У нас вполне конкретные инструкции на этот счет.

– Мои инструкции поступили пять минут назад и будут посильнее ваших.

– Еще раз, откуда поступили твои?

– Сверху. Выше не бывает.

– Я так и думал, что ты напрямую разговариваешь с Господом.

– Мало того, еще и с самим Санта-Клаусом! Если не веришь, я дам тебе номерок, потом можешь сам рискнуть. А сейчас расскажешь то, что мне нужно. Были ли найдены на месте преступления следующие объекты: пустые мешки от сухого льда, тара от алкоголя, наркотики либо что-либо, с наркотиками связанное.

– Мешки – ответ отрицательный, – наконец сдался Билл. – Алкоголь – пустая бутылка «Серого гуся» на кухне. Наркотики и все остальное – также отрицательный. И вот кое-что еще от меня тебе, как знак доброй воли: все отпечатки пальцев в квартире принадлежат жертве, и обнаружены они на углу кровати – и больше нигде. А так не бывает. Хочешь, я попробую отгадать загадку? Вдруг кто-то тщательно стер все отпечатки в квартире? Вот только не мое это дело, а твое – отгадывать загадки. Могу я теперь попросить тебя об ответной услуге?

– Какой?

– Положи трубку и больше пока сам мне не звони.

Глава 9

Майло позвонил назавтра около полудня и осведомился, готов ли я к следовательскому собранию. Мне потребовалась пара секунд, чтобы понять его.

– Следователей вызывают в школу поговорить об успеваемости?

– О чем поговорить, найдется. Его Высочество только что сообщил, что трое преподавателей Виндзорской академии изволят меня видеть в два, три пятнадцать и полпятого соответственно. Не на территории школы, упаси господь. Адрес в Беверли-Хиллз. Я говорю, мол, сэр, я предпочел бы сам определять длительность каждой беседы. Он отвечает, типа, скажи еще спасибо, что тебя не ограничили тремя уроками по сорок пять минут; вот Делавэр бы на твоем месте сказал спасибо. На его языке это означает, что твое присутствие тоже предполагается.

– Они будут с адвокатами?

– Как-то не вышло спросить… Слушай адрес: Маккарти-драйв, в двух кварталах к югу от Уилшира.

– Прекрасный район, – заметил я. – И кто же там живет?

– Приедем – узнаем.

Мы приехали за двадцать минут до назначенного часа. По названному адресу обнаружился двухэтажный особняк в средиземноморском стиле, с решетчатыми – в виде ромбиков – окнами. Дворик перед домом утопал в цветах, которые только еще собирались отцветать; газон идеальный, как бильярдный стол. Рядом с изящной, мощенной камнем дорожкой, извивы которой вели к крыльцу, из земли торчал знак «Продается!».

Входная дверь была не заперта, мы вошли и оказались в прихожей. Высокий потолок, покрытый плиткой пол, винтовая лестница на второй этаж, справа от лестницы из окна падали лучи теплого, чистого света. Дальше – гостиная, совершенно пустая, если не считать женщины с книгой в складном кресле. По всем признакам выходило, что прежние жильцы уже выехали.

Женщина опустила книгу. Пепельная блондинка, за сорок, в черном брючном костюме. Оборки белой шелковой блузы, пышные, как взбитые сливки, пущены поверх жакета. Книга оказалась биографией Линкольна в кирпич толщиной. Женщина положила ее на кресло рядом с собой.

– Лейтенант, доктор, я не ждала вас так рано.

– А вы…

– Меня зовут Мэри-Джейн Ролинс.

Лицо круглое, мягкое, без морщин. Судя по натурально бесцветным бровям и ресницам, осветленные волосы должны были символизировать вторую молодость.

– Приятно с вами познакомиться, директор. Заняться нами вам поручил мистер Хелфготт?

– Доктор Хелфготт, – поправила Ролинс, вставая. – У него – степень по педагогике, диссертация – по организации образования. Да, это он попросил меня оказать вам содействие.

– Хелфготт защищался в Брауне? – небрежно поинтересовался Майло.

Ролинс слегка приподняла бровь.

– В Калифорнийском университете.

– А, предпочел государственное образование частному…

– Лейтенант, в Калифорнийском университете очень сильный педагогический факультет.

– И много ваших выпускников стремится поступить на этот сильный факультет?

– Столько, сколько нужно. Если вы не возражаете, я хотела бы продолжить работу с книгой. Приготовленная для вас комната – вот за этой дверью…

– Я предпочел бы побеседовать, раз уж вы здесь. Вы тоже доктор, если я не ошибаюсь.

Короткий кивок.

– Что вы можете рассказать об Элизе Фримен?

– Ничего такого, что вы не могли услышать от доктора Хелфготта.

– Доктор Хелфготт сказал, что педагогами он практически не занимается и что подробности следует спрашивать у вас.

– Я могу в подробностях описать, что было написано в ее планах подготовки к урокам, но вряд ли вас это интересует.

– Была ли она довольна работой в Академии?

– Разумеется.

– Почему разумеется?

– А чем ей быть недовольной? – Ролинс вдруг улыбнулась, хотя улыбка вышла не самая приятная. – Что же касается ее личной жизни, здесь я никакой информацией не располагаю.

– Командиру не пристало фамильярничать с нижними чинами?

Ролинс неуверенно прикоснулась к сливочным оборкам.

– Все, что я знаю об Элизе, относится к часам, проведенным ею в школе. Она была очень ответственным учителем на замене и ни разу нас не подвела.

– Поэтому вы предложили ей контракт, по которому она получала жалованье, даже если не работала?

– На наш взгляд, это наилучший способ обеспечить ей хоть какую-то уверенность в завтрашнем дне. Думаю, вы в курсе, что профессию учителя, даже если он на полной ставке, доходной не назовешь?

– Доктор Хелфготт сказал, что в Академии зарплаты выше, чем где-либо еще.

– Так оно и есть. Тем не менее доход учителя на замене сильно колеблется от месяца к месяцу, и многим приходится искать дополнительную работу. Собственно, именно так мы и обратили внимание на Элизу. Несколько наших учеников брали у нее индивидуальные уроки, и результат у всех был прекрасный.

– Она повысила им баллы по SAT?

– Она сделала ровно то, что требовалось от учителя.

– Что вы имеете в виду?

– Обнаружила слабые места, приняла меры по их ликвидации и в целом правильно сориентировала учеников. А теперь, с вашего позволения…

– Чей это дом, доктор?

Ролинс облизнула губы.

– Мой. Наполовину мой, если быть точной.

– Развод?

Снова резкая улыбка.

– И, как следствие, дом выставлен на продажу.

Второй раз за последнее время слышу «как следствие». Вероятно, в Академии читают курс логики.

– Прошу прощения, – сказал Майло.

– Не за что, от этого мы оба только в выигрыше. И мой бывший муж, и я… нам обоим требовались перемены. И в местожительстве, и вообще.

– Вы уже нашли себе достойную квартиру?

Мэри-Джейн Ролинс поджала губы.

– Мои жизненные обстоятельства имеют какое-то отношение к делу?

– Виноват, доктор. Еще раз прошу прощения.

– Поскольку вопрос уже задан – да, я купила квартиру, намного более соответствующую моему теперешнему стилю жизни. А мой бывший пускай сам разбирается со своими собаками, рыбками, детьми, ужасной мебелью – короче, со всем барахлом, которое осталось у него от предыдущего брака. А теперь, если не возражаете…

– Доктор, у Элизы Фримен были конфликты с сотрудниками Академии?

– Не слышала ни о каких конфликтах, тем более с учителями, которых вы сейчас будете допрашивать.

– Мы не собираемся их допрашивать, мадам, мы хотим поспрашивать.

– Я неверно выразилась.

– Как насчет других недовольных? – спросил Майло. – Родители, которым не понравились оценки учеников или сами ученики?

Ролинс подергала свои оборки.

– Лейтенант, вы серьезно полагаете, что Элизе отомстили за недостаточно высокие результаты SAT?

– По-вашему, это невозможно?

– Совершенно исключено!

– Гм… доктор Ролинс, давайте – чисто гипотетически, разумеется – вообразим такую картину. Ученик Академии, амбициозный, в меру способный и сообразительный, происходит из семьи, в которой все из поколения в поколение заканчивают что-то из Лиги плюща – пусть это будет Гарвард. Отец, дед, всевозможные прадеды и прапрадеды – все поголовно со времен Бенджамина Франклина. Одна из этих, как, бишь, они называются…

– Династий, – подсказала Ролинс.

– Точно, настоящая династия. Предки, может, и не отличались незаурядным умом – в их времена Гарвард был скорее заведением для богатеньких. К несчастью для нашего выпускника, одаренного, но без особой гениальности, сегодня Гарвард набирает только сверходаренных. И один из таких сверходаренных учится с ним в одной школе. Я имею в виду – действительно патентованный гений.

– Лейтенант, от нас в Гарвард поступает значительно больше, чем двое в год…

– Пусть больше, это не так важно, но ведь не все же выпускники поголовно? Как бы хороша ни была Академия?

Молчание. Майло продолжил:

– Итак, помимо конкуренции с выпускниками других школ ваши ученики соперничают и между собой. Допустим, утром перед экзаменом у нашего наследника гарвардской династии, одаренного, но не настолько, как его гений-соученик, оказывается в распоряжении некое химическое вещество. А гений как раз оставил свою бутылку газировки без присмотра…

– Это же абсурд, лейтенант!

– Абсурд? Я дословно пересказываю историю, приключившуюся несколько лет назад в элитной школе на Восточном побережье. Пострадавший остался жив, однако долго и тяжело болел.

Мэри-Джейн Ролинс прижала ладонь к бледным губам.

– Не знаю, где вы набрались таких сведений, я никогда не слышала ни о чем подобном. В любом случае выпускник Академии никогда не опустится до… до чего-то столь отвратительно преступного.

– Не сомневаюсь, доктор Ролинс. Я лишь клоню к тому, что когда ставки по-настоящему высоки, некоторые могут решиться на отчаянные поступки. Я хотел бы повторить свой вопрос. Известно ли вам о случаях, когда ученики или родители были сильно недовольны усилиями Элизы Фримен? Достаточно сильно, чтобы пожаловаться вам.

Секундная пауза.

– Нет, лейтенант.

– Возможно, были жалобы доктору Хелфготту или еще кому-то из административных работников?

– Никому. – Мэри-Джейн Ролинс наконец-то опустила обе руки. – Лейтенант, я уверена, что, столкнувшись со сложным делом, вы строите различные гипотезы, призывая на помощь все свое воображение. Однако, подозревая, что смерть Элизы как-то связана с Академией, вы, по-моему, только удаляетесь от цели. Академия всегда гордилась своей способностью сочетать высочайший уровень образования с воспитанием в учениках строгих моральных принципов. Мы даже сделали обязательным предметом курс этики, основанный на изучении моральных дилемм по Вэнлайту. Наши ученики знают, как решать сложные этические проблемы!

– Вэнлайт покончил с собой, когда пошли слухи о его неподобающих связях с учениками, – заметил я.

Ролинс уставилась на меня, как энтомолог – на новый вид паука.

– Пусть даже так. Но теперь я хотела бы все-таки заняться президентом Линкольном. В последней четверти я буду вести по нему мини-семинар для выпускных классов.

– Освобождение рабов. Весьма своевременно, доктор, – похвалил ее Майло.

– Прошу прощения?

– Выпускной класс, когда ученики начинают видеть свет в конце тоннеля. Можно сказать, готовятся услышать свою собственную прокламацию об освобождении.

Прежде чем Ролинс успела что-то ответить, в дверь позвонили.

Глава 10

В чертах лица стоявшего на пороге худощавого молодого человека было что-то от эльфа. Рыжеватые волосы коротко подстрижены, россыпь веснушек, внимательный взгляд зеленых глаз. Рубашка с короткими рукавами и аккуратным воротничком, синие слаксы, коричневые мокасины – нашего гостя можно было бы принять за старшеклассника Академии.

– Спасибо за пунктуальность, Джим, – обратилась к нему Мэри-Джейн Ролинс. – Лейтенант, позвольте представить вам Джеймса Уинтерторна, заместителя заведующего кафедрой естественных наук.

Уинтерторн неуверенно протянул руку Майло, потом мне. Рукопожатие получилось вялым, пальцы у него были слегка влажными.

– Понятия не имею, чем вызван ваш интерес.

– Входите, сэр, мы обязательно вас просветим.

Следом за Ролинс мы прошли мимо лестницы в большую комнату, окнами в крошечный внутренний дворик. Пустые книжные полки, камин в рабочем состоянии, над камином кабель – очевидно, недавно здесь была телевизионная панель. В этой комнате собиралась семья – в те времена, когда доктор Ролинс еще мирилась с барахлом, которое муж сохранил от предыдущего брака.

Два складных кресла рядом, третье – в нескольких шагах напротив. Майло придвинул одинокое кресло на расстояние немногим больше метра, жестом пригласил Уинтерторна садиться и обернулся к Ролинс.

– Доктор, вы можете продолжить чтение. С вашего позволения – снаружи.

– Я получила распоряжение никуда не отлучаться, лейтенант Стёрджис.

– Разумеется, мадам. Но своей властью я отменяю это распоряжение.

– Лейтенант, вы ставите меня в крайне неловкое положение перед начальством…

– Да боже упаси! Я не приказываю вам отправиться куда-то еще, однако внутри вам находиться не следует. Я посоветовал бы небольшую прогулку по окрестностям. Погода прекрасная, Родео-драйв недалеко… Но если вы будете настаивать, уйти придется уже нам. Вместе с мистером Уинтерторном.

Последний слушал беседу со все возрастающим беспокойством.

– Я обо всем сообщу вашему начальству, – сделала последнюю попытку Ролинс.

– Вот и отлично, – одобрил Майло. – Никогда ничего не следует скрывать – так и воспитываются строгие моральные принципы.

Звук удаляющихся шагов Ролинс по деревянному полу оборвался ударом захлопнувшейся двери.

Джеймс Уинтерторн сел и сложил руки на коленях. Бледные, безволосые предплечья, пронизанные голубыми венами.

– Спасибо, что нашли возможность прийти, сэр, – обратился к нему Майло.

– Честно говоря, у меня не было выбора. Доктор Хелфготт снял меня прямо с урока химии. Очевидно, на его взгляд, этот визит чем-то важен.

– Он не объяснил, чем именно?

– По правде сказать, мне позвонили из его офиса. Она – я хочу сказать, его секретарша – сообщила, что Элиза Фримен скончалась и что полиция хочет побеседовать с учителями. Я так и не понял, с какой целью.

– Расскажите о ваших отношениях с Элизой Фримен.

– Отношениях? Мы с ней были просто коллегами. В некотором роде.

– В каком, собственно, роде?

– Ну, она иногда подменяла учителей английского и истории. А я преподаю химию и физику.

– «И вместе им не сойтись?»

– Учителя физики и химии в основном общаются между собой. И у остальных так же. Наверное, это у человечества в ДНК со времен родоплеменного строя.

– Хорошо, на работе вы ни на что постороннее не отвлекаетесь. А после работы?

– Боюсь, я мало что могу об этом сказать.

– Вы совсем не общаетесь с другими учителями вне работы?

– У меня есть девушка, и когда закончится учебный год, мы планируем жить вместе. Я провожу с Эмили много времени – практически все свое свободное время.

– Эмили тоже учитель?

– Она студентка, изучает медицину в Калифорнийском университете.

– А сейчас вы живете отдельно?

Уинтерторн смутился.

– Каждый из нас живет с родителями. Это не слишком удобно, но при нынешнем состоянии экономики… Мы решили, что лучше немного поднакопить – и тогда уже думать о покупке дома.

– Где живут ваши родители?

– В Энсино.

– К северу или к югу от бульвара?

– К югу, – ответил Уинтерторн.

– Недурно.

– Мой папа – нейрохирург.

– Отец – врач, девушка тоже, – заметил Майло.

– А еще – мои брат и сестра.

– А вы оказались бунтарем?

Уинтерторн слабо улыбнулся.

– Или недобрали баллов?

Улыбка исчезла.

– Почему вас интересуют мои оценки?

– Мы пока просто знакомимся, Джим. Сколько вам лет?

– Двадцать девять.

– И как давно вы в Академии?

– Два года.

– Чем вы занимались между окончанием университета и Академией?

Уинтерторн нахмурился.

– Я продолжил учиться на магистра, потом начал работать над диссертацией.

– В области?..

– Физика.

– Все еще продолжаете над ней работать?

– Я обязательно ее закончу. Рано или поздно.

– Где вы учились?

– Массачусетский технологический. Потом – Университет Мичигана.

Майло уважительно присвистнул.

– И что, кроме общей физики, вы преподаете в Академии?

– Факультатив по химии, факультатив по физике и еще веду семинар по биофизике экосферы для тех, кто на «отлично» справляется с факультативами.

– О том, кто виноват в глобальном потеплении?

– И об этом тоже, но на серьезном уровне.

Майло придвинулся еще ближе к Уинтерторну. В испуганном взгляде последнего ясно читался вопрос: «В чем я провинился-то?»

– Значит, еще и химия… Работаете с сухим льдом?

Уинтерторн неожиданно хихикнул.

– Я сказал что-то смешное, Джим?

– В пятом классе учитель принес на урок сухой лед и устроил имитацию вулканического извержения. Хотел показать нам, что наука – это круто… Нет, лейтенант, наш факультатив несколько посерьезней. У нас в основном формулы и вычисления, это уровень первого курса университета.

– А вулканов, значит, нет, – констатировал Майло. – Жаль. Когда извержение устроил мой учитель, я и вправду поверил, что наука – это круто.

Уинтерторн снова сделался серьезным.

– Вы хотите сказать, что сухой лед имеет отношение к… к тому, что случилось с Элизой?

– А каким было ваше мнение об Элизе, Джим?

Уинтерторн вжался в спинку складного кресла, словно в попытке отодвинуться.

– Она производила впечатление добросовестной.

– Производила впечатление?

– Была добросовестной. Наверняка была. Мне случалось видеть, как она занимается с учениками после уроков.

– Вам случалось это видеть, потому что…

– Потому что я тоже остаюсь после уроков.

– Как по-вашему, ученики ценят такое отношение?

– По-моему, не могут не ценить.

– У Элизы были любимчики? Ученики, с которыми она оставалась чаще, чем с другими?

– Откуда мне знать… Послушайте, к чему все эти расспросы? С ее смертью что-то не так? Какая еще может быть причина, чтобы учителей допрашивала полиция?

Майло протянул Уинтерторну свою визитку с указанием должности. Тот округлил глаза.

– Она была вот так вот буквально убита?

– Что значит «буквально»?

– Я имею в виду… вот так непосредственно, – попробовал объяснить Уинтерторн. – Такое ужасное событие – и в непосредственной близости от тебя…

В голосе не столько испуг, сколько зачарованность, как если б он объяснял строение сложной молекулы.

– Значит, никаких любимчиков? – повторил вопрос Майло.

– Я не обращал внимания.

– А если наоборот – случались у нее в Академии конфликты? С учениками, учителями, уборщицами…

– Ничего подобного, – заверил Уинтерторн.

– Если б у нее были с кем-то проблемы, вы об этом знали бы, Джим?

– В каком смысле?

– Ну, вы же из физико-математического племени.

– Разграничение относится скорее к непосредственному кругу общения. – Уинтерторн уселся чуть поудобнее и задумчиво поскреб переносицу. – А так-то в Академии все друг друга знают, и если случается что-то важное, новости быстро распространяются. Если б у Элизы был с кем-то серьезный конфликт, такой, из-за которого ее… Да, вполне возможно, я об этом знал бы. Только я ни о чем таком не слышал!

– То есть в школе активно действует сарафанное радио?

– Вовсе нет! Но… важные вещи знают все.

– И что по этому радио рассказывали про Элизу?

Уинтерторн прикусил губу.

– Мне не хотелось бы говорить за ее спиной…

– Джим, у нас нет другого выбора, кроме как говорить за ее спиной. Ее спина сейчас покоится на холодной стальной поверхности патологоанатомического стола.

Уинтерторн вздрогнул.

– Господи, вы ведь это не ради каламбура сейчас говорите?

– Исходя из моего опыта, при разговоре об убийстве от каламбуров мало проку.

– Об убийстве… Просто сюр…

– Джим, вернемся к вопросу о слухах. Какие сплетни ходили об Элизе?

– Вы ведь не будете писать, что это мои слова, в ваших официальных документах? В деле, или как это у вас называется?

– Не будем, если вы поделитесь с нами добровольно, Джим.

Профессиональная ложь.

Уинтерторн принялся тереть глаза.

– Я не поручусь, но да, ходили слухи, что у Элизы проблемы с алкоголем. Хотя я сам никогда не обращал внимания, кое-кто говорил, что они замечали…

– Кто именно?

– Другие учителя.

– Как их зовут?

– Я не…

– Джим, это важно.

– Я прошу вас не ссылаться на меня.

– Договорились. Так кто, Джим?

– Энрико Хауэр. Он преподает психологию и культуру. Говорил, что видел Элизу пьяной.

– В школе?

Уинтерторн покачал головой.

– В баре.

– В каком именно?

– Я не спрашивал. Он сказал, что Элиза была… в стельку.

– Только однажды или неоднократно?

– Он говорил, что иногда на работе от нее пахнет перегаром.

– И как мистер Хауэр распорядился этой информацией?

– Никак, – ответил Уинтерторн. – По крайней мере, насколько я в курсе. Да я и слушать-то его не хотел. Я стараюсь быть выше этого.

– Выше чего?

– Лейтенант, я стараюсь не лезть в чужие дела. – В голосе Уинтерторна прорезались металлические нотки, на худых бледных руках проявились, выдавая напряжение, мышцы. Парень некрупный, но жилистый, широкоплечий и очень может быть, что сильнее, чем кажется на первый взгляд.

– Как насчет наркотиков? – спросил Майло.

– Впервые слышу, – ответил Уинтерторн. – Вы хотите сказать, что есть какая-то связь между наркотиками и сухим льдом? Я – химик, но мне ничего не приходит в голову…

– Итак, у вас не было личных отношений с Элизой?

– Никаких!

– То есть, если б кто-то сказал, что такие отношения имели место, это была бы ложь?

Глаза Уинтерторна забегали из стороны в сторону.

– Кто вам это сказал?

– Допустим, я отвечу, что Элиза.

– Это просто смешно!

Майло вкратце передал содержимое DVD.

Уинтерторн схватился руками за кресло с обеих сторон. Из глаз его хлынули слезы, губы неудержимо затряслись.

– Это ведь уже не просто отношения, Джим, – заметил Стёрджис.

Уинтерторн раскачивался в кресле, ухватившись руками за голову. Наконец он полузадушенно выдавил:

– Всего. Один. Раз.

Глава 11

Уинтерторн продолжал раскачиваться.

– Расскажите нам про этот один раз, – предложил Майло.

– Вы ведь и так все знаете, к чему эти игры?

– Что именно мы знаем, Джим?

– Такая у вас стратегия. Спрашивать, только когда уже заранее знаете ответ. Юристы всегда так делают. – Уинтерторн горько усмехнулся. – У меня мама – адвокат.

– Тем не менее расскажите нам, Джим.

– Один, черт побери, раз, вы поняли? Мы оба задержались допоздна, вместе шли на парковку, там все и случилось.

– В одной из ваших машин?

– В ее. Я проводил Элизу до машины, джентльмен, все такое… – Сухой смешок. – Благодарность, прощальный поцелуй в щечку… – Уинтерторн скрестил руки на груди. – Я тоже хотел ее поцеловать; вместо щеки она подставила губы, и тогда… да какая разница? Один-единственный раз, мы вообще больше не разговаривали на эту тему! Если Элиза говорила о каких-то домогательствах, она, наверное, сошла с ума.

Майло хранил молчание.

– Если уж на то пошло, – разгорячился Уинтерторн, – это она меня домогалась! Она первая начала, а я повел себя как болван! У нас и секса-то в обычном смысле не было… нет, я не то хотел сказать. Я не имел в виду какие-то извращения, а просто до настоящего сношения дело так и не дошло. Вы меня понимаете?

– Не вполне, Джим.

– Хорошо, хорошо, это был оральный секс! – Уинтерторн вскочил на ноги, подошел к окну и уставился на садик – на цветы: бегонии, папоротники, на аккуратную, выложенную округлой галькой дорожку. – Больше ничего не было, и вообще все это не имеет никакого значения, потому что Элиза была мне совершенно безразлична, как, уверен, и я ей. – Он обернулся к нам. – Ей было на меня наплевать. Она выразила это совершенно ясно.

– Каким образом, Джим?

– Когда все закончилось, она вытерла губы, рассмеялась и сказала: «Не принимай близко к сердцу, Джимми. Минутный каприз».

– От таких слов и озвереть недолго.

– Я и был зверски зол, но только на себя самого. Я всегда гордился тем, что мне можно доверять, – и до того дня так оно на самом деле и было. А в тот день я повел себя непростительно, как последний козел. До сих пор не понимаю, как такое могло произойти, но мне-то уж точно после этого ничего от нее не было нужно. Как раз наоборот: я предпочел бы держаться от нее как можно дальше.

– Она застала вас врасплох, Джим?

– Действительно врасплох, черт побери, хотя моего идиотизма это не оправдывает. Знаю, такое скорее можно услышать от женщины, но после того случая я чувствовал себя как в грязи выпачканный.

– От такого чувства тоже недолго озвереть.

– Я ее не убивал! – Уинтерторн изо всех сил шарахнул кулаком по раме, потом принялся раскачиваться на каблуках.

– Джим, почему бы вам не сесть?

– Я постою!

– Хорошо, – согласился Майло, – тогда я сейчас очерчу вам определенный промежуток времени, а вы скажете мне, где были в течение этого промежутка. – И он назвал временны́е рамки, внутри которых предположительно произошло убийство.

Уинтерторн задумался.

– Я был с… нет, слава богу, не с Эмили. С мамой. Мама приболела, а папа был на конференции, поэтому я остался дома. – Он снова повернулся к нам. – Впутывать в это дело Эмили нет никакой необходимости, ведь правда?

– Будем надеяться, Джим.

– Прошу вас. Я не имею никакого отношения к смерти Элизы.

– Хотя вы и почувствовали себя дешевкой по ее вине.

– Всего однажды, – возразил Уинтерторн. – Я заставил себя забыть об этом.

– Многие на вашем месте, наоборот, с удовольствием вспоминали бы этот случай.

– Я не такой, как многие!

– Надо полагать.

– Из этого еще не следует, что я – убийца!

– Вернемся на минутку к тому эпизоду, – перебил его Майло. – В вашей версии Элиза однажды вами воспользовалась, а в ее версии речь идет о продолжительных домогательствах с вашей стороны.

– Это чушь собачья, и я не имею ни малейшего представления, что ей взбрело в голову. В конце концов, почему именно с моей стороны?

– А с чьей же тогда?

Уинтерторн отвел взгляд.

– Я не это хотел сказать.

– А что вы хотели сказать, Джим?

Плечи учителя обмякли.

– Какое-то совершенное безумие! Хелфготт останавливает урок, чтобы меня допрашивали, словно преступника!

– Мы беседуем, Джим.

– Я чувствую себя как на допросе с пристрастием. Просто Гуантанамо!

– Так какими были ваши с Элизой отношения после того «случая»?

– Я избегал ее.

– Потому что ее присутствие вас нервировало?

– Может, в этом причина ее безумных обвинений, а? Она почувствовала себя отвергнутой!

– Попыталась продолжить знакомство и получила от ворот поворот?

– Нет, ничего подобного, я и смотреть-то на нее не смотрел, у нее не было ни единого шанса. Вдруг это ее оскорбило? Да и что мне еще оставалось делать в такой ситуации?

– То, что преподаватели физики не часто пересекаются с учителями английского, было вам на руку, – отметил Майло. – Однако вы не могли не встречаться на общих мероприятиях.

– На каких мероприятиях?

– На общешкольных учительских собраниях, когда каждый может высказать, что у него на душе.

Уинтерторн рассмеялся понимающе, но слишком торопливо. Он явно обрадовался возможности испытать какое-то еще чувство, кроме страха.

– В Академии не проводят подобных собраний. Это слишком… безвкусно.

– Похоже на слово из лексикона доктора Хелфготта, – сказал Майло.

– Так оно и есть.

– Безвкусно, – протянул Стёрджис. – Наверное, это слово можно применить и к убийству.

– Доктор Хелфготт, вероятно, использовал бы слово «постыдно».

– Хм… Ну, хорошо, Джим, мне понадобятся телефон и адрес вашей мамы.

Уинтерторн выпучил глаза.

– Вы шутите?

– Она – ваше алиби.

– Разве я нуждаюсь в алиби?

– Джим, давайте взглянем правде в глаза. Женщина обвинила вас в сексуальных домогательствах, и эта женщина убита.

– Она обвинила меня одного?

– А кого еще она должна была обвинить?

Молчание.

– Если вы что-то знаете, – обратился к нему Майло, – сейчас – самое время сообщить.

Уинтерторн сел и опустил голову.

– Вы хотите, чтобы я копался в чужом белье?

– В подобных делах именно этим и приходится заниматься, Джим.

Молчание длилось несколько минут. На камень в садике за окном уселся воробей. Потом на него спикировала ворона, и воробей в испуге умчался прочь.

Уинтерторн закрыл рукой рот и негромко застонал. Убрал руку.

– Если вы хотите вести расследование в этом направлении, вам нужно обратить внимание на Энрико. Энрико Хауэра. Я уверен, что он встречался с Элизой.

– Почему?

– Они не слишком маскировались, лейтенант. Долгие взгляды друг на друга, загадочные улыбки, как бы случайные касания…

– Похоже, вы следили за ними, Джим.

– Ничего подобного. Такое просто нельзя не заметить!

– Что еще вы можете рассказать о мистере Хауэре?

– Он – из Аргентины, такой… самоуверенный. Преподает культуру и психологию.

– И у них с Элизой были отношения?

– Мне так показалось.

– Беда в том, Джим, что речь здесь идет о добровольном взаимном флирте, а не о домогательствах.

– Так и со мной то же самое! Все было по взаимному согласию – бога ради, она первая начала – и только один раз. А вот с Энрико…

Уинтерторн умолк, явно не зная, что сказать.

– Ну, хорошо, Джим, спасибо за помощь, – прервал паузу Майло. – Как насчет телефона вашей мамы?

– Что вы намерены ей сообщить?

– Что идет следствие, и в ходе проверки одной из версий необходимо уточнить ваше местонахождение.

– Да она с ума сойдет! – воскликнул Уинтерторн. – Пожалуйста, скажите ей, что подозреваемый – не я, что вы проверяете чьи-то еще показания.

– Хм… если вы сказали нам всю правду, думаю, я мог бы так поступить.

– Клянусь, только правду! Эмили вы тоже не расскажете?

– С тем же условием, Джим.

– Я вам благодарен. Честное слово, благодарен. – Глаза Уинтерторна подозрительно заблестели, и Майло протянул ему салфетку. Как правило, мужчины в подобных случаях отказываются.

Этот отказываться не стал.

Глава 12

– Как странно… – Энрико Хауэр мечтательно улыбнулся, словно пробудившись от приятного сновидения.

Глава кафедры общественных наук Виндзорской академии опоздал на десять минут. Майло успел позвонить матери Джеймса Уинтерторна и уточнить, где учитель физики был в интересующее нас время. Лицензированный адвокат Марта Уинтерторн, поупражнявшись сперва в юридической казуистике, в основном подтвердила слова своего сына. Был небольшой промежуток около часа, о котором она не могла сказать ничего определенного, да и свидетельство близкого родственника – не самое убедительное алиби. Тем не менее, закончив разговор, Майло спросил:

– Как по-твоему, на данный момент у нас есть причины дальше копаться в личной жизни этого бедолаги?

– Не думаю.

Раздался второй за сегодня звонок в дверь.

Человеку, который уверенным шагом вошел навстречу нам в пустую гостиную, было лет тридцать пять – сорок. Высокий, широкоплечий, мускулистый красавчик несколько нарциссического типа: густые, блестящие от лака черные волосы до плеч, брови идеальной формы, ухоженные ногти. Бежевая водолазка, подчеркивающая рельеф мышц, черные слаксы и двуцветные – черные с бежевым – туфли на толстой подошве. Золотые часы, несколько менее массивные, чем обычно бывает, зато огромное золотое кольцо на мизинце. Сильный лимонный аромат одеколона.

Вошедший окинул взглядом комнату:

– Мне нравится. Каков размер первоначального взноса?

Бархатный баритон с легчайшим оттенком латиноамериканского акцента. Ни я, ни Майло не улыбнулись.

– Я пытаюсь шутить, только чтобы скрыть растерянность и беспокойство, – извиняющимся тоном сказал Энрико Хауэр. – Встреча с полицией – в этом есть что-то кафкианское.

– День не задался, а? – согласился Майло и провел Хауэра в заднюю комнату.

Усевшись в кресло, которое незадолго перед тем занимал Джеймс Уинтерторн, Хауэр первым делом засунул ладонь себе под ягодицу и прокомментировал:

– Сиденье еще теплое. Поджаривали здесь кого-то до меня?

– Чувство юмора – полезная штука, мистер Хауэр.

– Для вас я – Рико. Как защитный механизм чувство юмора грозит наименьшим ущербом.

– Что вам сказали по поводу нашей встречи?

– Позвонила секретарша доктора Хелфготта и сообщила, что Элиза Фримен мертва и что полиция хочет побеседовать с некоторыми преподавателями.

– Вы хорошо знали Элизу Фримен?

– Постольку-поскольку.

– По нашим сведениям, у вас с ней была интрижка.

– Интрижка? Вот ведь глупость!

– То есть ничего подобного не было?

– В буквальном смысле – глупость. Интрижка! Можно подумать, мы с ней заговор готовили. А мы лишь занимались с ней сексом. – Хауэр недоверчиво покачал головой. – И только из-за этого я здесь? Из-за обычного секса?

– Женщина, с которой вы занимались сексом, мертва.

– Я что, похож на некрофила? – Хауэр усмехнулся.

– Уточняю, – произнес Майло. – Теперь эта женщина мертва.

– Да, прискорбно, но я ничего и не скрываю – мы с Элизой неоднократно занимались сексом, просто для взаимного удовольствия. Мы же с вами – мужчины, для нас тут нет ничего удивительного. Будь на вашем месте женщина, я бы еще понял; женщины склонны примешивать чувства к чисто физическим ощущениям. Но мы же не такие, как они?

– Вы преподаете психологию?

– Да, и обожаю этот предмет, – согласился Рико Хауэр. – Рано или поздно думаю написать диссертацию.

– А что еще вы преподаете?

– Историю общества – годовой курс, по полгода на девятнадцатый и двадцатый века. Факультативный семинар по городской культуре и короткий суперфакультатив «Бедность и борьба с ней».

– Суперфакультатив?

– Награда для особо старательных учеников, – Хауэр подмигнул. – В виде дополнительных домашних заданий и многостраничных рефератов.

– Похоже, вы изрядно загружены, – констатировал Майло.

– Человек, который любит то, что делает, загружен не бывает – только увлечен.

– Ага… и это относится к сексу с Элизой?

– Совершенно верно, лейтенант. Мы оба были весьма этим увлечены, я бы даже сказал – глубоко вовлечены в процесс.

– И как часто вам с ней случалось быть глубоко вовлеченными?

– При малейшей возможности… Простите, я опять начал болтать языком. Мне все это сильно действует на нервы.

– То, что вы находитесь здесь?

– Нахожусь здесь и обсуждаю с вами смерть Элизы. Которая, надо полагать, была не самой естественной, иначе меня сюда не пригласили бы… Простите мне этот телеологический экскурс.

Майло протянул ему свою карточку.

– Надеюсь, ей не было больно, – Хауэр вздохнул. – Элиза не любила боли.

– Она сама вам это сказала?

– Да, и со всей определенностью: «Я не выношу боли, Рико».

– По какому поводу случился разговор?

Энрико Хауэр положил ногу на ногу. Белые шелковые носки, настолько тонкие, что сквозь них просвечивали смуглые щиколотки, резко контрастировали с черными джинсами.

– Видимо, вы подумали о садомазохизме, что я хотел ей сделать больно в процессе секса… Нет, лейтенант, мы разговаривали уже после коитуса. Элиза повела себя очень по-женски. Многие из них в этот момент заводят разговор о себе.

Заговорщическая улыбка. Майло никак на нее не отреагировал. Хауэр повернулся ко мне, надеясь на отклик, но я сделал вид, что вообще здесь ни при чем.

– Я только хотел сказать, – поспешил исправиться Хауэр, – что Элиза стала рассказывать о своем детстве. Отнюдь не безоблачном.

– То есть?

– Отец ее не любил. Думаю, оттого у Элизы и развилась потребность в заботе и повышенная ранимость. Той ночью она хотела объяснить, что в свое время вырвалась из неблагополучной семейной ситуации и не горит желанием ее повторять. Отсюда и «я не выношу боли». Я вижу в этом маниакальное отрицание, попытку Элизы убедить себя в собственных силах. С другой стороны, желание превозмочь свой негативный опыт – это шаг в правильном направлении, так что я не стал ей перечить.

Хауэр посерьезнел.

– Ей не хватало заботы и ласки. Я бы даже сказал, что поиск ласки был краеугольным камнем в ее сексуальном поведении. Потому-то у меня – мороз по коже при мысли, что кто-то плохо с ней обошелся. Смерть насильственная?

– На данной стадии мы не хотели бы разглашать подробности.

– Понимаю, – Хауэр кивнул. – Вполне разумно.

– Но от вас она видела только ласку?

– Лейтенант, я человек, который стремится делать женщин счастливыми. Чем им приятней, тем и для меня больше удовольствия.

– То есть, если женщина попросит сделать ей больно, вы с радостью подчинитесь?

– В определенных рамках – да, только Элизе такое и в голову не пришло бы.

Майло перевернул страницу своего блокнота. Энрико Хауэр с безмятежной улыбкой смотрел на сад через окно.

– Вам нравится работа в Академии?

– Пока что да.

– Планируете сменить ее?

– Вообще-то я не любитель однообразия. Несколько лет назад доехал на мотоцикле от Сан-Диего до Панамского канала. Вскоре после этого отправился в Мьянму – то есть в Бирму – на сухогрузе. Американцев там не очень-то жалуют, но я благополучно продержался две недели. Изучал обезьян на Гибралтаре. А также мелодии фламенко в Андалузии – не как гитарист, а скорее как историк.

– Значит, рано или поздно можно ожидать, что вы снова сорветесь с места в поисках приключений?

– Жизнь – это одно большое приключение.

– Откуда вы родом? – вступил я в разговор.

– Из страны, где итальянцы говорят по-испански и считают себя немцами. – Улыбка. – Из Аргентины. Но я предпочитаю Америку. Страну неограниченных возможностей.

– Таких, как диссертация по психологии?

– Или должность в мозговом центре крупной корпорации. Или еще десять лет преподавания для талантливых, но несколько закомплексованных старшеклассников. – Хауэр взмахнул рукой. – Никогда не знаешь, где окажешься.

– На какую тему вы планируете диссертацию?

– Я хотел бы достичь высот как психотерапевт.

– По-моему, диссертация предполагает предварительное научное исследование, – заметил я. – Во всяком случае, так говорит мой двоюродный брат; он – тоже психолог.

– Я проведу исследование того, как достичь высот в психотерапии. И напишу главу-другую о влиянии психотерапевтического дискурса на эффективность суггестивного гештальта.

Бессмысленный набор слов; я с важным видом кивнул.

Энрико Хауэр прижал к груди руку, моргнул и воскликнул:

– Бедная, бедная Элиза!

По глубине эмоций кусок пенопласта дал бы ему сто очков вперед.

Майло рассказал про DVD.

Ничто не дрогнуло на лице Хауэра, он не проронил ни слова. Прошло около минуты.

– Это серьезное обвинение, сэр, – прервал молчание Майло. – Вам нечего сказать по этому поводу?

– И что я должен сказать? Что все это – ложь? Хорошо – это ложь. Что я в шоке от услышанного? Прекрасно – меня как обухом по голове стукнули. При условии, что я вам поверил.

– По-вашему, мы вам лжем?

– По-моему, – ответил Хауэр, – полицейские при необходимости могут пускаться на обман, поскольку в судах благосклонно относятся к полученным подобным образом доказательствам. Более того, я обсуждаю такое поведение в своем курсе по городской культуре. Представляю это ученикам в качестве серьезной моральной дилеммы.

– В данном случае, мистер Хауэр, никакой дилеммы нет. Элиза действительно сделала такое заявление; более того, потрудилась записать его на видео.

– Бедная Элиза! Настолько утратить связь с реальностью… Хотя что удивительного – образцом морали она никогда не была.

– В чем это выражалось?

– Она не отличалась верностью.

– Верностью кому?

– Тому бедолаге, который думал, что он для нее что-то значит.

– У нее был постоянный партнер?

– Он мог думать, что постоянный, – ухмыльнулся Хауэр. – За глаза Элиза над ним издевалась. И меня к этому приспособила.

– Каким образом, мистер Хауэр?

– Любила позвонить ему, когда мы занимались сексом. – В глазах Хауэра мелькнула свежая мысль. – А, кстати, вдруг он догадался? Ревность – чем не мотив для убийства?

– У бедолаги было имя?

– Сэл. Элиза болтала с ним по телефону, не переставая… э-э… совершать определенные движения. Прикрывая рукой микрофон, когда не могла сдержать стон. Иногда она держала перед собой их совместную фотографию. Во время нашего, так сказать, танго.

– Какого рода фотографию?

– Ничего эротического, – поспешил объяснить Хауэр. – Они вдвоем в казино, Сэл сорвал там куш. Лысый коротышка. Я полагаю, ее враждебное к нему отношение объясняется потребностью в доминировании вследствие эмоционально беспомощного детства.

– Эту фотографию она хранила в спальне, – заметил Майло. – Следовательно, уроки танго проходили у нее дома?

– Разумеется, лейтенант. А где же еще?

– Не у вас?

– Моя жена была бы против, – Хауэр усмехнулся.

Майло не клюнул на приманку и задал вопрос снова. Выражение скуки на лице Хауэра – «как надоели эти повторы!» – читалось все более и более отчетливо. Когда Стёрджис попытался выяснить его алиби, учитель откровенно зевнул и пояснил, что все это время был с женой – преподавательницей испанского в школе для девочек «Хэнкок-Парк».

– Хотите – сами спросите у нее, лейтенант.

– Не боитесь огласки?

– О, Клаудиа, конечно, примет возмущенный вид, но только и у нее самой рыльце в пушку.

– Вы живете в свободном браке?

– Свободных браков не существует, – возразил Хауэр. – Мы с Клаудией, скажем так, более склонны прощать друг другу, чем многие другие пары. Со своей стороны я, безусловно, буду возмущен, если вы перескажете ей, в чем меня обвинила Элиза, поскольку это беспардонно клеветнические измышления.

– Измышления, – повторил Майло. – Вы говорите прямо как адвокат.

– Я учился на юриста в Буэнос-Айресе, лейтенант. Но решил, что жизнь легавого – не для меня. – Хауэр пригладил волосы. – Вас самих это занятие не утомляет – иметь дело с худшими проявлениями человеческой природы?

– Как-то справляемся, мистер Хауэр.

– Рад за вас. Могу я помочь чем-нибудь еще?

Майло махнул рукой в сторону выхода. Хауэр не пошевелился. Лейтенант поднялся на ноги и постучал костяшками пальцев по спинке кресла Хауэра. Тот непроизвольно дернулся.

– Освободите-ка помещение, Рико.

Мы смотрели с крыльца, как Хауэр уселся в маленькую желтую спортивную «Мазду» и с места дал полный газ. До встречи со Скэггсом оставалось десять минут. Мы не спеша пошли по дорожке перед домом. Майло дважды затянулся и выпустил дым колечком. После третьей затяжки он заметил:

– Похоже, Элиза была из тех, кто времени зря не теряет.

– Как и положено усердному и целеустремленному воспитателю подрастающего поколения, – откликнулся я.

– Уинтерторн и Хауэр… Такое чувство, что один весь свой тестостерон отдал второму в доверительное управление. Итак, маменькин сынок или племенной жеребец? На кого бы ты поставил как на главного подозреваемого?

– Я послушаю, что нам расскажет мистер Скэггс.

– Кто бы только мог подумать, какое гнездо порока обнаружится в учительской! И что ты теперь думаешь об обвинениях, записанных Элизой?

– Предпочел бы обождать и с этим ответом.

– Не стесняйся, теория – твой конек.

– Оба признали, что имели с ней секс, но, по обоюдному согласию, – это любимая уловка насильников, чтобы обесценить результаты анализов на биологический материал. Вполне возможно, что Хауэр и Уинтерторн до встречи с нами успели все обсудить и решили, что безопасней всего будет рассказать полуправду.

Майло чертыхнулся.

– Будь это обычное расследование, я взял бы обоих тепленькими, у них не было бы ни единого шанса договориться!.. Хорошо, что ты думаешь о них как психолог?

– Уинтерторн – парнишка впечатлительный. А Хауэр, очевидно, толстокож, как носорог.

– Самоуверенный социопат?

– Скорее претенциозный.

– О да, психолог-любитель.

– Вроде барабана, такой же громкий и пустой. Из него вышел бы неплохой ведущий телевизионного шоу. На худой конец – публичный политик.

Майло рассмеялся, вытащил телефон и набрал номер Клаудии Хауэр. Последовал короткий разговор, полный любезностей и недомолвок.

– Мадам подтверждает, что дон Жуан весь вечер неотлучно находился при ней. Цена этим показаниям примерно та же, что и сказанному мамашей Уинтерторн о своем юном проказнике.

– Хауэра образцом добродетели не назовешь, – я кивнул, – но если его рассказ о детстве Элизы – правда, то ее пристрастию к выпивке и неразборчивости в связях удивляться не приходится. Равно как и ее выбору Сэла Фиделлы и тому, как она за глаза над ним издевалась. Хотел бы я побеседовать с ее родственниками… Кто-то ведь должен забрать тело?

– Будь это обычное расследование, – повторил Майло, – я уже велел бы Шону или Мо заняться поисками ближайшей родни. – Он стряхнул пепел. – Звонить бедолаге во время упражнений с нашим гаучо – есть в этом что-то такое, от чего мороз по коже.

– «Мороз по коже» в контексте нашего дела звучит довольно интересно, дружище.

Майло опустил сигару.

– Давай еще, покажи мне одно из своих чернильных пятен[6] и спроси, что я вижу.

– Извини, тесты остались в офисе… Да нет, я серьезно. У тебя отличный инстинкт; может быть, ты, сам того не зная, что-то нащупал.

– Элиза холодна к Сэлу, а в ответ он покупает сухой лед?

– Скорее, – ответил я, – Элиза играет с ним шуточки, и он тоже сыграл одну в ответ. У него ключ от дома, и алиби ничуть не лучше, чем у этих двух.

– И вместо сюжета для детективного кино у нас – банальное убийство из ревности? Да Его Святейшество кончит от радости, причем неоднократно!.. Согласен, Сэлом придется заняться серьезней, но то же самое относится и к нашим усердным воспитателям. Оба при первой возможности подставили другого. Уинтерторн – Хауэра, а тот – Фиделлу.

– Возлюби ближнего своего, – согласился я. – Напоминает слова одного из моих профессоров в те времена, когда я сам подумывал заняться преподаванием. «Помни, сынок, – сказал он мне, – в учительской среде принято продавать друг друга ни за грош, причем, как правило, большего никто и не стоит».

– Доктор Картер, мой куратор в магистратуре, говорил мне примерно то же самое, – Майло кивнул. – Прошла буквально пара дней, и доктор Картер продал меня самого. – Он взглянул на свои дешевые часы. – Интересно, а кого сдаст нам мистер Скэггс?

Он принялся тушить сигару. Как раз в этот момент к дому подъехал, фыркая выхлопом, небольшой белый «Ниссан» – грязные стекла, многочисленные вмятины – и припарковался через дорогу. Из машины вышла молодая женщина. Высокого роста и крепко сложенная, длинные, волнистые темные волосы, круглое лицо, очки в золотой оправе. Серый брючный костюм свободного покроя, под ним – так же свободно сидящая желтая блузка. Коричневая кожаная сумочка, скорее, даже целая сумка, болталась из стороны в сторону, когда женщина, торопясь, перебегала через дорогу нам навстречу.

– Вы из полиции?

– Да. А вы…

– Мне сказали, что вы хотите побеседовать со мной об Элизе. Меня зовут Пат Скэггс.

Глава 13

Голос Патрисии Скэггс, тонкий и заискивающий, как у маленькой девочки, совсем не соответствовал ее крупной фигуре и широким плечам. Она часто моргала, как при нервном тике, так что ее прекрасные василькового цвета глаза слегка походили на две горящие конфорки, в которых вот-вот кончится газ. Стоило ей войти вместе с нами в комнату, где мы провели предыдущий час, и оставшаяся от Энрико Хауэра плотная аура вежливого безразличия рассеялась как дым.

– Итак, вам сообщили, зачем мы хотим вас видеть? – начал Майло.

– Да-да, Марлен – это секретарша доктора Хелфготта – сказала, что Элиза умерла и полиция разговаривает с другими учителями. Ее убили?

– Не исключено.

– Какой ужас!

– Вы были дружны?

– Я хорошо к ней относилась, – ответила Пат Скэггс. – Порой мы болтали о том о сем, но я мало что знаю о ее личной жизни.

Короткая пауза, во время которой Пат дважды моргнула.

– Просто товарищи по работе, – подытожил Майло.

– Когда я ее первый раз увидела, Элиза обедала в одиночку в самом углу учительской. Она только что вышла на замену и ни с кем не была знакома. Тогда я подошла и спросила, как ее зовут. Знаете, не каждому легко просто так взять и вписаться в наш круг.

– Учительский состав в Академии – что-то вроде закрытого клуба?

– Нет-нет, ничего подобного. Просто все мы уже успели привыкнуть друг к другу.

– Похоже, новички у вас появляются не часто… Потому что мало кто уходит?

– Академия – слишком хорошее место работы, чтобы бросить его за здорово живешь! – со значением в голосе заявила Пат.

– И как давно вы сами там работаете?

– Пять лет. Начала сразу после университета.

– Какого?

– Уэллсли[7].

– Серьезное место.

Пат с хитрецой улыбнулась.

– Сейчас вы скажете, что там училась Хиллари Клинтон[8].

– А также Мадлен Олбрайт[9], – добавил я.

– Вот именно, – Пат рассмеялась.

– А что вы преподаете в Академии? – спросил Майло.

– Спецкурсы и факультативы по истории, факультативный семинар по мировым цивилизациям, суперфакультативный мини-семинар по правам женщин в эпоху промышленной революции.

– А Элиза репетиторствовала по истории и английскому, и у вас были точки пересечения. Вам доводилось кого-нибудь посылать к ней на дополнительные занятия?

– Пару раз. Оба ученика сказали, что она им очень помогла.

– Не было жалоб от требовательных родителей? Дескать, их чаду поставили пятерку с минусом вместо пятерки с плюсом…

Пат Скэггс откинула рукой волосы от вспотевшего лба.

– Понимаю, вы слышали всякие истории, только в Академии подобное случается крайне редко.

– Оценки никого не волнуют?

– Не в этом дело; просто чтобы попасть на факультатив, ученики проходят серьезный отбор. Способность пройти такой отбор сама по себе практически гарантирует высокие оценки.

– И все-таки, – вмешался я, – кое-кому требуются дополнительные занятия?

Пат облизнула губы.

– Некоторые ученики во всем нацелены на стопроцентный результат.

– И они вполне способны затаить обиду, если такого результата достичь не удастся?

– Постойте, вы же не хотите сказать, что Элизе отомстили за недостаточное усердие в индивидуальных занятиях?

– Пока что мы рассматриваем любые возможные варианты, Пат, – ответил Майло.

– Ого! Нет, честное слово, такого быть не могло. – Пальцы Пат задрожали. – Честное-пречестное слово, это невозможно!

– А какой университет окончила Элиза?

– Мэриленд.

– Она вспоминала о студенческих временах?

– Скорее нет.

– Скорее нет?

– Как-то она сказала, что предпочла бы небольшой колледж.

– Вроде Уэллсли?

Кивок.

– Почему же она туда не поступила?

– Из-за денег.

– А что она рассказывала о семье?

– Ничего, – ответила Скэггс.

– Совсем ничего?

– Она избегала разговоров о семье, лейтенант. О причинах я могу только догадываться; думаю, воспоминания были не слишком приятными.

– Избегала разговоров? Каким именно образом?

– Ну, у меня сложилось такое… впечатление. Хорошо, вот вам пример – как-то раз, накануне Дня благодарения: я что-то сказала насчет того, как рада снова встретиться со своей семьей. Элиза протянула в ответ что-то вроде «это здорово». С ощутимой завистью в голосе. Я подумала было, что она жалеет, что не может тоже поехать к своим, и сказала что-то в этом духе. Элиза отрицательно затрясла головой. Я бы сказала – с яростью. Потом улыбнулась и сменила тему, но у меня было чувство, что я задела ее больное место.

– А о чем вы еще говорили?

– О работе, о девичьих делах… У Элизы давно не было мужчины; она говорила, что, кажется, что-то намечается, но она не уверена.

– Когда она это сказала?

– Не знаю… несколько месяцев назад. Месяца три, наверное.

Три месяца назад она уже давным-давно встречалась с Сэлом Фиделлой.

– И где вы с ней говорили о девичьих делах? – спросил Майло.

Пат несколько раз моргнула.

– Мы иногда вместе ходили поужинать. Ну и выпить чуть-чуть, чтобы развеяться. Не в бар, а в приличный ресторан. Это из-за меня – я не люблю такие места, куда приходят, только чтобы напиться. Даже в Уэллсли я не особо-то ходила по барам… Бедная Элиза! Надеюсь, это была быстрая смерть. Она не мучилась?

– Похоже, вы очень хорошо к ней относились.

– Так оно и есть.

Майло нахмурился. Покачал головой.

– Тем хуже, Пат.

– Тем хуже что?

– Мне придется вам кое-что сообщить. И это «кое-что» может изменить ваше мнение об Элизе.

– Я не понимаю…

Жакет Пат стремительно темнел под мышками. Она вспотела так сильно, что плотная ткань уже не справлялась. Майло придвинул поближе свой стул и нагнулся к ней. Нижняя губа Пат затряслась.

– Пат, – начал лейтенант, – вы хорошо относились к Элизе, но боюсь, что это чувство не было обоюдным.

– Я не… Что вы имеете в виду?

Майло пересказал содержание видео. Патрисия с криком вскочила на ноги и бросилась вон из комнаты.

Мы догнали ее в коридоре рядом с пустой кухней. Скэггс уткнулась в стену и рыдала, спрятав лицо в ладонях.

– Мне очень жаль, Пат, – сказал Майло, погладив ее по плечу.

– Это все неправда! Это ложь, мерзкая, мерзкая, мерзкая ложь!

Рыдания постепенно перешли во всхлипывания.

– Пойдемте, Пат. Мы опять сядем, и вы расскажете нам правду.

Пат повернулась к нам. Красное от слез лицо, красные прожилки в белках голубых глаз. Красно-бело-голубой. Государственный флаг империи страха.

– Сядем, Пат.

– Мне нечего рассказывать! Если она сказала про меня такое… Не могу поверить! Зачем, зачем?

– Это мы и пытаемся выяснить, Пат.

– Про Джима Уинтерторна и Энрико Хауэра она тоже наврала?

– Почему вы так решили?

– Потому что вызвали только нас троих!

– Откуда вы знаете?

– От Марлен.

– Пат, вы обсуждали свой вызов с Уинтерторном и Хауэром? Или с кем-то еще?

– Нет, ничего подобного!

– Если вы обмолвились с кем-то хотя бы словом, я должен знать об этом правду.

– Я говорю правду! Я ни с кем не успела ничего обсудить.

– Не успели, хотя пытались?

Молчание.

– Пат?

– Когда Марлен сказала мне, я пыталась позвонить им, но ни один не ответил.

– Когда?

– Час назад. Честное слово, я не собиралась ничего от вас скрывать! Обычное любопытство – почему вызвали именно нас троих?

– У Элизы в Академии были близкие друзья, кроме вас?

– Не такие уж мы были близкие друзья.

– Повторяю вопрос, Пат.

Она прикусила губу. Покачала головой.

– Если честно, я не припомню, чтобы видела ее с Джимом или Рико.

– А вы сами хорошо их знаете?

– Нет-нет-нет, я не хочу обсуждать личности моих коллег. Тем более если меня вынудили прийти сюда и выслушивать отвратительные обвинения!

– Не мы высказываем обвинения, Пат, а Элиза.

– Откуда я знаю, что это правда?

– Иначе у нас не было бы причины вызывать вас сюда.

– Как и Джима с Рико!

– Давайте пока что говорить только о вас, Пат.

– Обо мне тоже нет причины говорить! Выпустите меня, я хочу уйти.

– Мы вас не держим, – ответил Майло. – Но если вы не хотите говорить здесь, вам пришлют повестку, и беседа продолжится в полицейском участке.

Пат Скэггс раскрыла рот.

– За что? За что вы меня мучаете?

– Молодая женщина мертва, от нее осталась видеозапись с обвинениями. Как, по-вашему, мы сослужим обществу хорошую службу, закрыв на них глаза?

Скэггс не ответила.

– Какую оценку вы лично поставили бы нам за такую работу? Три с минусом? Или единицу?

Пат Скэггс скрипнула зубами.

– Даже если Элиза и сказала это на записи, ничего подобного никогда не было. И я не имею никакого отношения к ее смерти.

– Поэтому мы и хотим в спокойной обстановке выслушать ваш рассказ о том, что было на самом деле.

– Господи, – простонала Скэггс, – кафкианство какое-то…

То же самое слово, что использовал Хауэр. Хотел бы я знать, каким словом пользовались бы образованные люди в подобных ситуациях, если б измученный туберкулезом и жизненными невзгодами пражский еврей не написал несколько книжек.

– Я понимаю ваши чувства, Пат. Давайте все-таки сядем и во всем разберемся.

– Нам не в чем разбираться, – слабо возразила Скэггс, но подчинилась, когда Майло легонько подтолкнул ее в сторону комнаты. Она села обратно в кресло, и я сразу задал вопрос:

– Значит, вы оказались в постели по обоюдному согласию?

Настал черед Майло недоуменно моргнуть. Пат Скэггс не обратила на него внимания, поскольку вытаращила на меня обезумевшие, красные от выступивших прожилок глаза. Вид у нее был такой, словно я только что сорвал с нее одежду.

В некотором смысле я именно это и сделал.

Скэггс снова ударилась в слезы, однако на этот раз уже не пыталась скрыть их, выбежав из комнаты. Просто сидела перед нами, всхлипывая и что-то бормоча.

– Что вы сказали, Пат? – наконец спросил Майло.

– Только два раза. – Скэггс выпрямилась в кресле. – Сейчас вы будете говорить, что все дело в Уэллсли, а Уэллсли здесь вообще ни при чем, я так устала от этих гарвардских шуточек насчет женских колледжей… В Уэллсли я вообще не догадывалась, что увлекаюсь женщинами, у меня был мальчик, мы собирались пожениться…

– Пат, нас совсем не интересует ваша личная жизнь в той части, которая не имеет отношения к Элизе Фримен.

– Два раза, – повторила Скэггс. – Два чертовых раза! Но вы ведь не расскажете об этом моей подруге, правда? Это совершенно невозможно!

Подругу Скэггс, как выяснилось, звали Мишель Уошберн, и она давала уроки игры на арфе в Глендэйле. Последние три месяца они со Скэггс снимали квартиру рядом с тамошним огромным торговым центром. «Два раза» с Элизой Фримен случились еще до того, как Скэггс и Уошберн стали жить вместе, но их отношения к тому моменту уже были вполне серьезными. Рассказ Скэггс напоминал то, что мы услышали от Джеймса Уинтерторна. Инициатива принадлежала Элизе Фримен. Сначала совместный ужин и немного алкоголя, потом обмен нежными поцелуями. Дальше небольшое отличие: задранная юбка Скэггс вместо расстегнутых брюк Уинтерторна. Оба раза дело было дома у Элизы. Оба раза Скэггс не стала оставаться на ночь, опасаясь, что Мишель Уошберн что-то узнает.

– Краткое свидание – и счастливо! – констатировал Майло.

– Это звучит, как… да что там, и звучит как дешевка, и было дешевкой. Я вела себя словно последняя дура; до сих пор не понимаю, как я могла согласиться! Ну, хорошо, в первый раз я не поняла, к чему все идет, – наверное, дело было в лишнем мохито. А во второй-то? Совершенный идиотизм! А теперь мне еще и приходится об этом рассказывать… Господи, стыд-то какой!

– Пат, на нашей работе чего только не услышишь. Все, что не имеет отношения к расследованию, мы просто игнорируем.

– Уверяю вас, я ее не убивала. И никогда, никогда, никогда ни к чему не принуждала Элизу и не обижала ее! Не понимаю, как она могла такое сказать! – Слезы и внезапный испуг: – Вы же не обязаны сообщать об этом в Академию?

– Разумеется, не обязаны.

– Прошу вас, не сообщайте! Я люблю свою работу!

– Пат, если вы рассказали всю правду и ничего, кроме правды, больше никто об этом не узнает.

– Только правду, клянусь!

– Тогда вам нечего беспокоиться. До свидания.

– Я уже могу идти?

– Если хотите, можем поговорить еще немного, – Майло улыбнулся.

Пат Скэггс глубоко вдохнула, встала – и выбежала из комнаты. Только теперь она казалась меньше ростом.

Глава 14

Мой друг отправился бродить по пустому дому. Я стоял у окна, смотрел в сад и думал.

Какое-то время Майло топал взад-вперед по кухне: похоже, проголодался. Когда его шаги снова прозвучали у входа в комнату, я повернулся и сообщил:

– По-моему, Элиза все сочинила.

– Наши учителя хоть и похотливы, но не сексуальные маньяки? – уточнил Майло.

– Будь они преподавателями сценического искусства, я бы еще мог усомниться. А так – изумление всех троих выглядело вполне естественным, и я совершенно не могу себе представить, как эти трое объединяются, чтобы мучить бедняжку Элизу. Кроме того, хотя Элиза записала видео, она никому его не показывала. Может быть, планировала вымогательство, но передумала.

– Соблазняла учителей в целях последующего шантажа? Лучше было бы выбрать кого-нибудь при деньгах.

– Учителей, работающих в самой богатой школе Лос-Анджелеса, – уточнил я. – Я скорее заподозрил бы иск к работодателю за издевательства на рабочем месте. Ты помнишь, что говорила та официантка в баре? Думаю, Фиделла мог иметь к этому отношение; со слов официантки, он из тех, кто ищет, где бы чего урвать по-крупному.

Майло покружил по комнате, затем остановился.

– Уинтерторн и Скэггс – подходящие мишени для шантажа, но вот сеньор Казанова не больно-то заботится о том, что скажет его женушка. Для спектакля, задуманного Элизой, он не годится.

– Она могла и не знать о том, что в семье у Хауэра свобода нравов. Перед ней мужчина с кольцом на пальце, который, очевидно, не прочь заняться сексом – что еще нужно?

– Допустим, она планировала использовать всех троих, чтобы запустить руку в набитые деньгами карманы владельцев школы. Тогда почему передумала? После всего, что мы уже о ней узнали, во внезапно пробудившуюся добродетель уже мало верится.

– Скажем, решила не рисковать, Академия не производит впечатления такой уж легкой добычи. Тем более что она получила там постоянную работу.

– Тогда, может, постоянное место как раз и было платой за молчание?

Я подумал.

– Сомневаюсь. Если б дело выгорело, она получила бы значительно больше, чем за годы постоянной работы. Однако Рико тоже может служить объяснением. В отличие от двух других, с ним дело не ограничилось краткосрочной интрижкой. Может быть, она решила, что лучше заниматься любовью, чем войной?

– Втрескалась в нашего жеребца и не захотела вываливать его в грязи?

– Во всяком случае, решила не торопиться. Запись-то она не уничтожила.

– Отложила до лучших времен, если можно так выразиться, – согласился Майло.

– И мы опять возвращаемся к Фиделле, – сказал я. – Если он был посвящен в план, то в результате проиграл вдвойне: очередной несостоявшийся миллион плюс еще измены подружки. Меня не перестает беспокоить, что у него был собственный ключ. Может быть такое, что он как-то раз подъехал без звонка, застал Элизу с Хауэром, но решил не поднимать шума?

– Стал медленно закипать, копить злобу, потом наконец понял, что Элиза не намерена переходить к шантажу…

– Кроме того, он знал о том, что Элиза крепко выпивает. Ему было бы несложно подмешать ей в водку какой-нибудь опиат. Остается только дождаться, когда она придет в беспомощное состояние, уложить ее в ванну и засыпать льдом, как краба в рыбной лавке.

– Вообще-то меня дома как раз дожидается в холодильнике мороженый краб, – Майло скорчил гримасу. – После твоих слов что-то мне уже не так хочется ужинать… Интересно, где можно найти ту официантку, когда она не сидит в баре у Арни Джозефа?

* * *

Старец за стойкой протер стакан и внимательно изучил его на просвет.

– Вы о Дорис? У нее смена в «Толстяке» с трех до одиннадцати.

– «Толстяк» – это где?

– Два квартала к северу. Но если вы думаете, что у Дорис были шашни с Сэлом, то ошибаетесь.

– А у кого тогда были шашни с Сэлом?

– У какой-то блондинки.

Майло показал фотографию Элизы Фримен.

– Ну, она и есть.

– И часто она здесь бывала?

– Всего несколько раз. Заказывала себе «Серого гуся» и сразу же все выпивала. Иногда с лимоном, иногда прямо так.

– Не из тех, кто пьет только со льдом? – уточнил Майло.

– Нет, она, наоборот, просила безо льда.

– Пила помногу?

– Одну рюмку – и ни капли больше. Слава богу, таких посетителей у меня немного.

– Что-то еще о ней можете рассказать?

– Ничего. В людях я не разбираюсь, только в выпивке. – Старый бармен изучающе поглядел на Майло. – Вы бы заказали пиво. – Он перевел взгляд на меня. – Шотландский виски. Иногда, под настроение, – односолодовый из тех, что подороже. Если ваши жены закажут вино, вы оба тоже будете вино.

– С женами мне понравилось, – заметил Майло. – Вы просто оракул!

– Пятьдесят три года за стойкой, а люди совсем не меняются.

– Тогда напророчьте нам что-нибудь про Сэла.

– Пиво, как и вы. С тем отличием, что вам я мог бы налить в долг.

– А Сэлу бы не рискнули?

– Вообще-то, я обычно доверяю клиентам, – сказал бармен, – но только попробуйте разок меня кинуть. С этого момента – деньги вперед.

– Сэл не склонен платить долги?

Бармен положил полотенце на стойку и стал аккуратно его сворачивать.

– Каким вообще нужно быть ослом, чтобы нагреть однорукого бандита на десять штук – и все спустить в тот же вечер? Когда даешь ему счет, у него всегда наготове история про забытый дома бумажник. Так что разговор с ним теперь один – деньги на бочку!

– А как Сэл на это реагирует? – уточнил Майло.

– В каком смысле?

– Его такие порядки не бесят?

– Здесь так не принято.

– Как не принято?

– Выражать вслух отношение к моим порядкам. – Бармен вытащил из-под стойки и поднял над головой профессиональную бейсбольную биту. Черная краска от старости стала серой, как и обмотанная вокруг ручки лента.

– С Сэлом дошло вот до такого? – поразился Майло.

– Не дошло, но про биту он знает. И все знают. Двадцать восемь лет назад мой бар ограбила пара индейцев, стукнули меня по башке пистолетом. Трещина в черепе. Больше такого не повторится.

– Для этого достаточно одной биты?

Старик подмигнул и показал глазами куда-то под стойку.

– Говорят, теперь стало трудно получить лицензию на ношение огнестрельного оружия, если ты не богатенький придурок и не за ручку с мэром… Не знаю, не проверял.

– Правильно говорят, – не моргнув глазом, подтвердил Майло. – А Сэл не заводил с вами разговоров насчет того, как быстро разбогатеть?

– Со мной так не принято.

– А с другими посетителями?

– Все может быть.

– То есть?

– Люди приходят сюда выпить, языки развязываются… Сэл, тот начинает трепать языком, еще не допив первую кружку. Только на него никто внимания не обращает. А я вообще не обращаю никакого внимания на треп, а думаю о внуках.

– Меньше знаешь – крепче спишь?

– Вернее сказать, не трогай дерьмо – меньше будет вони.

– Но какая-то вонь все равно есть, – заметил Майло. – И чем пахнет от Сэла?

– Обычно он заводит шарманку о тех временах, когда бывал при деньгах. Акции, недвижимость, все такое… Времена, когда еще был спрос на инструменты для школьных оркестров… Если вы верите в эту чушь, можете заодно купить у меня контрольный пакет «Дженерал моторс». Кстати, налить вам минералки? За счет заведения.

– Спасибо, пока не надо. Лучше расскажите про блондинку.

– Да нечего там рассказывать. Она все больше помалкивала, но не по-хорошему, как иногда бывает. Нос задирала – дескать, делаю вашей забегаловке честь своим присутствием. Выпьет своего единственного «Гуся» и начинает дергать Сэла – пора, значит, и честь знать. А тот бегал за ней, как собачонка.

Ловко перехватив полотенце посередине, бармен с характерным хлопком сложил его в воздухе пополам.

– Если вам нужна Дорис, ее смена как раз началась. Не говорите, что это я вас послал.

– Дорис не любит, когда ее беспокоят?

Бармен убрал биту под стойку.

– Плевать я хотел, что она любит, а что нет. Как и все остальные. В моем возрасте подобные сложности уже давно не интересуют.

* * *

«Толстяк» оказался одним из традиционных заведений, изнемогающих в неравной битве с опутавшими все вокруг сетями фастфуда. Кубическое здание в стиле пятидесятых с застекленным фронтоном и остроконечной крышей, придававшей ему неожиданное сходство с космическим кораблем из старого фантастического кино. К стеклу прилеплена вывеска, обещающая завтраки со скидкой, да и пахло в заведении скорее именно завтраками, несмотря на глубоко послеобеденное время. Обитые синим кожзаменителем диванчики, стулья у стойки, голубой ковер – на всем печать возраста и не слишком аккуратной уборки. Внутри – никого, кроме двух бородатых водителей-дальнобойщиков, жадно поглощающих яичницу с беконом у стойки, и весело щебечущей с ними молодой официантки-мексиканки. Та же скучная розовая униформа, что была на Дорис, смотрелась на ней совершенно по-другому.

– Можете присесть вот за этот столик, – предложила нам официантка.

Через минуту из кухни вышла Дорис с высоченной стопкой желтых бумажных салфеток. Майло помахал рукой. Дорис, проигнорировав его жест, подошла к ближайшему столику и стала заправлять салфетки в металлическую коробку. На ее бейджике значилось «Дори».

– Привет, Дори!

– Для вас – Дорис, – отрезала она. – Чего вам еще надо?

– Пара вопросов насчет Сэла.

– Я уже все рассказала. – Дорис шагнула к соседнему столику, смахнула на пол крошки и быстро протерла пластиковую поверхность сухой тряпкой. Затем, прижав рукой пружину в коробке для салфеток, засунула туда очередную пачку, отпустила пружину – та громко щелкнула – и перешла к следующему столику.

– Мы поговорим, когда вы освободитесь.

– Моя смена оканчивается через пять часов.

– Судя по посетителям, сейчас не самое горячее время.

– Сказала – через пять, значит – через пять.

– Давайте мы подсобим вам с салфетками; глядишь, пара минут и освободится?

– Может, мне и чаевыми теперь с вами делиться прикажете?

Дальнобойщики обернулись в нашу сторону. Майло смерил их выразительным взглядом, и они сочли за лучшее вернуться к своим тарелкам.

– Как вы меня нашли? – спросила Дорис. – Адольф направил?

– Кто такой Адольф?

– Да мумия за стойкой у Арни.

– Дорис, у нас и вправду всего пара вопросов, – повторил Майло.

– Черт бы побрал этого Адольфа! Можно подумать, мы с вашим Сэлом – закадычные друзья.

– Вы упомянули о том, как он предлагает каждому заработать кучу денег. Каким конкретно образом?

– На вашей карточке было написано «расследование убийств», а не «мошенничеств». Погодите-ка, Сэл что, из-за денег свою подружку кокнул?

– Какую подружку?

– Какую-то блондинку. Все из-за нее?

Майло показал фотографию Фримен.

– Эта самая, – подтвердила Дорис. – И Сэл ее пришил?.. Боже мой, подумать только!

– На данной стадии он пока еще не подозреваемый.

– Ну, конечно! – фыркнула Дорис. – А вы двое просто воздухом подышать вышли.

– Дорис, когда убита женщина, ее дружка проверяют в первую очередь, только и всего. Если вы что-то знаете об их отношениях, помогите нам.

– Он водил ее к Арни – вот и все, что я знаю.

– Часто?

– Иногда. Только она ни с кем не разговаривала, да и по части выпивки была скучная какая-то.

– Особо не гуляла?

– Заказывала рюмку водки, иной раз даже до конца не допивала. Дорогая водка, «Серый гусь». – Дорис нахмурилась. – Вроде как делала вид, что она важная птица, не то что мы.

– Демонстрировала снобизм, – подсказал Майло.

Дорис наконец-то отставила в сторону свои салфетки.

– И разговаривала эдак, с прононсом – мол, я не абы кто, университет закончила, не то, что вы здесь. Можно подумать, в таком заведении, как у Арни, кому-то не наплевать на университеты…

– Что же она в таком случае нашла в Сэле?

– Я-то почем знаю? Тот, другой парень, с которым я ее видела, посимпатичней будет. Только слишком молодой для нее. Ну, я не знаю, может, она как та девочка из «Трех медведей», да? В одной чашке ей каша слишком горячая, в другой – слишком холодная… А где правильная, она и сама не понимает.

– Расскажите-ка нам про того другого парня, Дорис.

– Так это он ее убил? Не Сэл?

– Мы не знаем, кто ее убил, Дорис. Потому и пришли сюда.

Дорис вдруг ухмыльнулась, показав редкие неровные зубы.

– А вы ведь в первый раз слышите про другого парня! Вот только не надо приплетать меня к вашим делам, я его всего-то раз и видела.

– Где?

– Они шли под ручку по Ван-Найс. Чуть не доходя до бара Арни, есть старое офисное здание, а в нем – такая ниша в стене. Они и юркнули в эту нишу, там темно, уютно… Потом начались поцелуйчики. Она особенно усердствовала: взяла его рукой за подбородок, – Дорис показала на себе, как именно, – язык высунула, да как вопьется… Смотреть противно было – парнишка-то ей чуть ли не в сыновья годился.

– Любви все возрасты покорны.

– Вам видней. Только я бы сказала, что у обоих меж ног сильно зудело. Я-то человек простой.

– А как получилось, что вы все это видели?

– Да я за ними шла от самой автобусной остановки. Я там каждый день хожу.

– Во сколько?

– Часа в два или полтретьего. Я обычно захожу к Арни промочить горло, а потом уже двигаю в наш изысканный ресторан. Я и внимания не обратила бы, если б не видела ее раньше с Сэлом. Ну и еще – наряд ее. Красное платье в обтяжку, все прелести наружу… Тут я себе и говорю: «Наш-то Серый Гусь не только платье переменила, но и кавалера».

– Они поцеловались, и что потом?

– Потом она хлопнула его по попке – иди, мол, – а сама к Арни. Минут через десять и Сэл подоспел; блондинка ему улыбается как ни в чем не бывало. Дальше, как обычно – одна рюмка водки, «Сэл, пойдем уже, Сэл, пойдем уже» – и ушли. Он даже пиво не допил, слушался ее всегда, как первоклашка… Так, может, он тоже прознал про другого парня и с катушек слетел, а? Точно, вы ведь и сами об этом подумали! – Дорис повернулась к другой официантке и прокричала через весь зал: – Эй, Рози! Я теперь не хухры-мухры, меня в убойный отдел на работу берут!

– Платят-то там хоть побольше, чем у нас? – откликнулась Рози.

– Сколько лет было тому парню? – продолжал спрашивать Майло.

– Да вдвое меньше, чем ей. Сколько ей там было – сорок, сорок пять?

– Тридцать восемь.

– Я думала – больше.

– А ему сколько?

– Двадцать с небольшим. Может, двадцать два – двадцать три.

– Точно не меньше двадцати?

– Меньше-то уж куда?

– Меня интересует, мог ли это быть старшеклассник.

– По-моему, все-таки за двадцать, – задумчиво проговорила Дорис, – хотя кто его знает… Школьники из приличных семей тоже так одеваются – аккуратная рубашечка, брюки цвета хаки… Только вот кеды на нем были – но так тоже теперь носят, особенно эти, вундеркинды. Ага, у него еще из кармана рубашки карандаши торчали, я было подумала – зубрила. Только никакой он не вундеркинд, слишком для этого ухоженный. Волосы обесцвеченные… Такие ребятишки время проводят на пляже, а не за учебниками. – Снова ухмылка. – И попка у него спортивная. Такой парнишка легко подцепил бы кого получше, да вот только мужики все одинаковые. Дай им, чего они хотят, а потом вей из них веревки. Делаются вроде гамбургеров на сковороде.

– Такими же горячими? – уточнил Майло.

– Горячими, аж брызги летят. И для сердца так же неполезно.

– Давайте-ка вернемся к Сэлу и его схемам быстрого обогащения.

– Можно подумать, кто-то его слушал, – Дорис отмахнулась. – Хотя нет, одну схемку я запомнила, настолько она была дурацкая. Сижу я, как обычно, перед работой у Арни, заваливается Сэл, садится у стойки с противоположного конца – с таким видом, как будто никого вокруг не замечает. Отхлебывает свое пиво и эдак многозначительно вздыхает. Не успела я глазом моргнуть, а он уже рядом, минут пять болтает о том о сем, потом заводит: «Представляешь, Дори, я только что продал партию валторн, получил неслабые комиссионные». Он ведь торгует инструментами – во всяком случае, сам так говорит; все, что я видела, – это как он сидит в баре и глушит пиво. Ну, мне-то что, я его поздравляю с удачной сделкой, а он дальше: «Только такая вот фигня: со мной расплатились чеком, банк по нему может неделю деньги выдавать, а мне счета завтра оплачивать. Ты бы мне помогла, а я в долгу не останусь».

– Попробую-ка я дальше сам угадать, – вызвался Майло. – Он вам – чек, вы ему – деньги, он из них сразу отдает вам за труды, все по-честному. Потом оказывается, что чек не обеспечен.

– Да вы, часом, не из детективов ли будете?

– И сколько он хотел выманить денег, Дорис?

– Чек был на две с чем-то тысячи, он мне пообещал сотню за помощь. Нашел дурочку! Про бесплатный сыр я кой-чего и сама могу рассказать.

– Зачем же Сэлу понадобилось кидать кого-то в баре, где его каждая собака знает?

– Его и спросите, – ответила Дорис. – Насколько я в курсе, он ко всем у Арни хотя бы раз подкатывал, но дураков у нас там нет.

– И часто он пытается что-то такое провернуть?

– Да вечно подсаживается то к одному, то к другому с таким видом, как будто клад нашел, осталось только выкопать… Вот, еще один раз вспомнила – дескать, ему по дешевке досталась огромная партия тромбонов или там горнов из чьих-то нераспроданных запасов, можно отправить их в переплавку и недурно заработать. Надо лишь оплатить перевозку до Индианы, или где там был этот его медеплавильный завод. Ты платишь за перевозку, половина всей прибыли – твоя. Еще он как-то предлагал всем билеты лотереи где-то на Атлантическом побережье с огромной скидкой. Он давно уже всех достал бы, но если сказать, мол, отвали – он сразу отстает. Да и жалеют у нас его все, тряпка он бесхарактерная. Зря вы думаете, будто Сэл ее убил.

– Дорис, мы не думаем…

– Да как хотите. Когда выпьет, он в общем-то ничего парень. После шестой или седьмой кружки в нем по-настоящему просыпается воображение… Думаете, все-таки он – убийца?

Мы вышли из «Толстяка» и сели в машину.

– Мошенник-недоучка, – задумчиво произнес Майло. – Представляю, как он надулся, когда обнаружилась возможность выжать круглую сумму из Академии. Как мышь на крупу.

– Соответственно, ему было от чего взбеситься, если Элиза отказалась от плана. Да и ревновать он мог не беспочвенно.

– Тот парнишка… Наша училка, похоже, ни в чем себя не ограничивала. Не удивлюсь, если завтра в деле появится еще черт знает сколько любовников. – Майло хихикнул. – Ей не английский преподавать, а физиологию с анатомией. Ты, разумеется, понял, почему я пытал Дорис насчет его возраста?

– Похож на старшеклассника, – ответил я. – Если Дорис переоценила возраст парнишки, то может оказаться, что Элиза спала со своим учеником.

– Карандаши в нагрудном кармане. Математический гений, подотставший по английскому?.. Если получится разжиться в Академии альбомами с фотографиями учеников, надо будет, чтобы Дорис на них посмотрела.

– При условии, что в Академии есть альбомы.

– Во всех школах есть, чем Академия хуже?

– То-то и оно, что не хуже, а лучше. Они могут и не снизойти до обычной бумаги, а сразу высекать мраморные бюсты.

Глава 15

Вернувшись в свой крохотный кабинет, Майло погрузился – учитывая его комплекцию, плюхнулся – в киберпространство. Если Виндзорская академия и выпускала альбомы, то в сетевых каталогах они не значились. В платных сервисах, предлагающих помощь в поиске бывших одноклассников, Академия тоже не обнаружилась. Мало того, мы вообще не смогли найти ни одной критической публикации о ней – только славословия в адрес прекрасных зданий, новейшего оборудования и высочайших образовательных стандартов.

– Не знал, что могущество шефа лос-анджелесской полиции простирается так глубоко в Интернет, – наконец констатировал я.

Майло честно попытался рассмеяться, но получился скорее утробный стон.

– Пора запросить в телефонной компании данные о разговорах Элизы. И если в списке обнаружится мобильник ученика, я немедленно отправляюсь в школу и ставлю всех на уши. – Он устало протер глаза. – В награду мне, вероятно, будет предложено сделать харакири. Ржавым консервным ножом.

Я поехал домой, закончил статью, что была у меня на рецензии, выпил две чашки кофе без молока и тоже уселся перед компьютером. Начал с социальных сетей, вводя в строку поиска «виндзорская академия». Нашел множество страниц, принадлежащих улыбчивым симпатичным подросткам. Списки друзей, музыка, строчки из стихотворений в диапазоне от мрачно-суицидальных до совершенно непристойных, иногда – рисованные от руки карикатуры, изредка – фотография кошечки или собачки. Несколько постов насчет Элизы Фримен, но ничего выходящего за рамки «чувак, ты слышал? нашу э. ф. убили? аффигеть». Никто не создавал мемориальных страниц, не просил лайков и репостов. Никаких, даже смутных, откровений на тему ее сексуальной жизни.

Я вернулся к коммерческим сайтам по поиску одноклассников и попытался найти Элизу Фримен в базе данных Университета Мэриленда. Выпускницы с этим именем там не обнаружилось. Я сделал поиск по «элиза фримен мэриленд» и обнаружил ее имя в рассылке колледжа Святого Сердца в Балтиморе – пять лет назад они праздновали свое столетие и пытались выйти на связь со всеми выпускниками.

Интересно, хоть что-нибудь в рассказах Элизы Фримен о себе – правда?

Я прошел по ссылке и оказался на страничке, посвященной встрече выпускников. Имя Элизы Фримен обнаружилось в колонке «Ищем вас!». В этой же колонке значилась Сандра Фримен-Стюэр, выпуск на два года позже Элизы. В Лос-Анджелесе было без двадцати пять, значит, на Восточном побережье уже вечер, так что имело смысл попробовать телефон. В справочнике Балтимора нашлось пятьсот с лишним человек по фамилии Фримен, зато Стюэр был только один. Не домашний номер, а ресторанчик «Крабы Стюэра».

Женский голос в трубке сразу же попросил меня обождать и снова возник на фоне обычного ресторанного шума и гама через минуту-другую.

– На какое время вам столик?

– Я хотел бы поговорить с Сандрой.

– С какой еще Сандрой?

– Сандрой Стюэр.

Непродолжительная пауза.

– Подождите минутку.

На самом деле прошло минуты три, потом в трубке послышался мужской голос. Шум ресторана исчез – видимо, меня переключили на кабинет.

– Это Фрэнк. Чего еще вам надо?

Рубленая дикция, а гласные звучат так, как будто у него терка вместо горла.

– Я хотел бы поговорить с Сандрой. Вы мистер Стюэр?

– Ну и?..

– Прошу прощения, что-то не так?

– Очередной крючкотвор! Когда уже ваша адвокатская братия от меня отстанет?

Я представился, сославшись при этом на полицию Лос-Анджелеса, хотя и не уточняя, что именно меня с ней связывает.

– Ну да, ну да, я и не такие байки слышал. Приятель, набирать мой номер я тебе запретить не могу, но когда позвонишь в следующий раз, ты уж не удивляйся, если меня не будет на месте.

– Мистер Стюэр, мы расследуем убийство. Жертву зовут Элиза Фримен. Если она не имеет отношения к Сандре Фримен, мы больше…

– Кто-то убил Элизу? Ну и шуточки у вас!

– Это не шутки, мистер Стюэр.

Некоторое время мужчина молчал, потом сказал:

– Я Элизу давным-давно не видел. С самой свадьбы.

– Когда это было?

– Я женился на Сэнди девять лет назад. Хотел бы забыть об этом, как о кошмарном сне, но пока не могу. Элиза приехала на свадьбу, рано напилась и ушла задолго до конца.

– Элиза – сестра Сандры?

– Единственная.

– А могу я поговорить с самой Сандрой?

– Да говорите сколько влезет! Она как раз неподалеку от вас, в Калифорнии. А может, в Аризоне – она любит теплую погоду. Или во Флориде, не знаю… И знать, черт побери, не желаю! Мы три года в разводе, и она продолжает натравливать на меня адвокатов и требовать денег. За грош удавится! Хотя кому я это говорю? Вы наверняка очередной адвокат с очередной идиотской историей.

– Позвоните в полицейский участок Западного Лос-Анджелеса и спросите лейтенанта Стёрджиса. – Я продиктовал номер мобильного Майло.

– Ну и что? Вы назвали еще одно имя, вот и все.

– Меня зовут Алекс Делавэр. Лейтенант Стёрджис ведет расследование дела Элизы Фримен. Поговорите с ним, если не верите мне.

– О чем мне с ним разговаривать?

– Мы разыскиваем родственников Элизы. Кто-то должен распорядиться насчет похорон.

– При чем здесь я?

– По крайней мере, вы могли бы сообщить последний известный вам адрес и номер телефона Сандры.

Стюэр отбарабанил адрес, словно давно заучил его наизусть. Гутьеррес-стрит, Санта-Барбара. Может, они и враждуют три года, но как ее найти в случае чего, Стюэр знал.

– А сами вы что могли бы сказать об Элизе?

– Насколько я слышал, они с сестрой одного поля ягодки.

– В каком смысле?

– Чулки в сеточку, с претензией на интеллектуальность, врет как сивый мерин. Моей семье вот уже шестьдесят лет принадлежит один из лучших рыбных ресторанов в Балтиморе. Так вот, если послушать Сандру, это – дешевая рыгаловка, а когда я просил ее немного помочь по ресторану, так я – рабовладелец.

– Чулки в сеточку…

– Я не в прямом смысле; что она там носит – ее дело, – поспешил объяснить Стюэр. – Просто у нас раньше так называли женщин легкого поведения… Ладно, я вам еще кое-что скажу насчет Элизы и Сэнди. Их отец много себе позволял по отношению к ним. Понимаете?

– Развратные действия?

– Ну…

– Сэнди вам рассказывала?

– Только однажды. На нее иногда нападала слезливость, а в тот раз ей сильнее обычного хотелось, чтобы я ее обнял и пожалел. Больше она к этой теме никогда не возвращалась, как будто того разговора и не было. А я один раз вернулся, во время бракоразводного процесса, когда мы пытались заключить мировое соглашение при посредничестве судьи. Сэнди строила из себя невинную овечку, пытаясь выторговать полресторана, а я разозлился и стал доказывать, что она – аморальная личность. Упомянул про ее отношения с отцом. Она вскочила, обежала вокруг стола – и как влепит мне с размаху по морде! Мирового соглашения не вышло, но на судью ее выходка произвела впечатление, так что процесс она в результате проиграла. В общем, если вы ее найдете, я вам ничего про это не говорил.

– Что собой представлял ее отец?

– Он умер еще до того, как мы встретились; похоже, двуличный тип. Во всяком случае, такие ходили слухи. Внешне – сама респектабельность, не пропустил ни одной мессы в церкви. Да еще и директор школы. Вот только хотел бы я послушать, что он рассказывал на исповеди. Так не бывает: отец – достойный, а обе дочки – шлюхи.

– Сэнди гуляла на стороне?

– Я же сказал – шлюха! Трахалась направо и налево все время, что мы были в браке. По вечерам ее дома было не застать, а я, как дурак, во все верил – и в лото, и в бридж, и в курсы по садоводству…

– А Элиза?

– Элиза однажды чуть меня не трахнула! Сэнди была на кухне, а Элиза протянула руку и ухватила меня… сами понимаете за что. У меня чуть глаза на лоб не вылезли, я ей: «С ума сошла?», а она сделала вид, как будто ничего и не было. Обе они на это мастерицы – умели, если что, сделать вид.

– А их мать?

– Она тоже умерла еще до нашей встречи. Сэнди никогда о ней не вспоминала.

– В какой школе ее отец был директором?

– В государственной школе в одном из черных районов, точнее не скажу.

– Как его звали?

– Сайрус Фримен. Доктор Сайрус Фримен, – Стюэр хмыкнул. – Сэнди не упускала случая напомнить, какая это была жертва с ее стороны – выйти замуж за парня, который после первого курса бросил университет. При этом она не стеснялась трахаться чуть ли не со всем Балтимором и тратить мои деньги направо и налево почище любого конгрессмена.

В телефонном справочнике Санта-Барбары действительно нашлась С. Фримен-Стюэр. Женский голос на автоответчике был приветлив и столь же мягок, сколь груб был голос ее бывшего мужа.

– Всем привет, это Сэнди. С удовольствием с вами поговорила бы, но я или ушла по делам, или загораю на солнышке. Так что просто оставьте сообщение.

Поиск по «сайрус фримен» выдал лишь коротенькую заметку в «Балтимор сан». Согласно ей планы присвоить средней школе района Ченселор имя ее покойного директора откладывались на неопределенное время «по причинам организационного и финансового характера, включая экономию на расходах по смене вывески».

Я набрал номер. Майло сразу ответил на звонок.

– Я нашел тебе ближайшего родственника, старина, – порадовал я его и пересказал подробности.

– Ни от кого не узнаешь столько интересного, как от бывших супругов… Спасибо, Алекс. Значит, две лживые шлюхи? Диагноз прямо по твоей специальности.

– Сэнди живет в какой-то сотне километров отсюда, но с тобой пока не связалась; скорее всего, она даже не знает, что Элиза мертва. Похоже, сестры были не слишком дружны. С одной стороны, мы рискуем не услышать от нее ничего интересного. С другой, может быть, она не сочтет нужным ничего скрывать.

– Обожаю Санта-Барбару! Дай-ка мне ее телефон.

Продиктовав номер, я добавил:

– Фрэнк Стюэр не испытывает к ней теплых чувств и многое мог преувеличить, однако насчет связи между распущенностью дочерей и похотливостью папаши он, похоже, не заблуждался.

Я пересказал заметку о несостоявшемся переименовании школы Ченселор. Майло присвистнул:

– Экономия на расходах по смене вывески – это действительно что-то новенькое! Думаешь, какие-то делишки папаши Сайруса выплыли наружу? Погоди-ка, ты говоришь – школа? Вот ведь черт побери!

– Детишки из бедных районов – легкая добыча. Тем более в те времена. Помнишь, Элиза рассказывала Фиделле, что отец к ней плохо относился, хотя и не уточняла, что речь шла о сексуальных домогательствах. Говорить правду, но не всю – очень распространенный защитный механизм у жертв таких преступлений, и случается, что из этого образуется модель поведения на всю жизнь. Вот прекрасный пример: ложь Элизы насчет университета. Я проверил: Святое Сердце – маленький католический женский колледж, у них – сильная программа и прекрасная репутация, уж никак не хуже, чем у Университета Мэриленда. Так что вариант, что она соврала, чтобы повысить шансы на работу в Академии, отпадает.

– Просто врет, как дышит?

– Пожалуй, – согласился я. – И вот еще что я подумал. Оказывается, колледж Святого Сердца – в двух кварталах от школы Ченселор; скорее всего, в этих краях Элиза и выросла. А еще там рядом ипподром в Пимлико. Может статься, она с детства неравнодушна к азартным играм? И к игрокам?

– Это объясняет Фиделлу, – согласился Майло. – Выиграть десять тысяч и все проиграть в тот же вечер – очень похоже, что в азарте он себя не контролирует. Если и с Элизой то же самое, неудивительно, что ей – или им обоим – пришла в голову мысль подоить Академию. А потом она вдруг передумала… Да уж, непростой образ жизни у моей жертвы. Как это выразить одним словом – многозадачность?

– По-моему, тут как раз наоборот. В психологии это называется «раздельное мышление» – она делит свою жизнь на непересекающиеся между собой области и таким образом избегает душевных конфликтов.

– Днем – роль уважаемого учителя, вечером – роковой женщины? И в результате – роль холодного трупа в полицейском морге…

Глава 16

Майло заехал за мной на следующее утро в девять. В Санта-Барбару он предложил ехать на моем «Кадиллаке» – согласно его объяснениям «это два часа туда и обратно, приятель, так что пусть уж лучше будут кожаные кресла и кондиционер, который кондиционирует».

– Что сказала сестра, когда услышала новости? – спросил я.

– Была в шоке, но сразу успокоилась. Очень эротичный голос. Как у Элизы на видео, только без депрессии.

Я поехал по Беверли-Глен, и Майло сразу принялся разворачивать сэндвич, где между двух ломтей ржаного хлеба поместились кусок мяса, запеченное куриное филе, бекон, жареная картошка – словом, все, что нашлось у меня в холодильнике. Запивал он «перекус» огромными глотками диетического «Доктора Пеппера» из пол-литровой бутыли, которую принес с собой.

Когда я доехал до Малхолланд-драйв, Майло, не переставая жевать, принялся звонить по телефону и выяснять, почему, несмотря на пометку «срочно!» на запросе, распечатка телефонных звонков Элизы Фримен до сих пор не доставлена. В телефонной компании его долго переключали с одного роботоподобного сотрудника на другого, а потом вообще положили трубку. Повторным звонком удалось добиться лишь одного: «Извините, у нас возникли технические проблемы». Майло позвонил в офис окружного прокурора, чтобы выяснить, выписана ли повестка для банка о предоставлении справки по счетам Фримен, и ему сообщили о «возникших задержках». Лейтенант перезвонил лично зампрокурора Джону Нгуену, тот попросил не класть трубку и обещал немедленно разобраться. Майло подождал минуту и дал отбой:

– Джон, похоже, сам не понимает, что происходит.

– Вероятно, вся информация идет через офис шефа полиции.

– И движется еле-еле, как кровь при атеросклерозе. – Стёрджис с притворным ужасом ткнул себя в область сердца, потом открыл рот пошире и откусил очередную порцию жиров животного происхождения. Сразу же проглотил, почти не жуя, и откусил еще. Вкус он вряд ли чувствовал – просто хотел успокоиться.

В Сепульведе я выехал на 405-е шоссе, свернул на запад на 134-е, миновал западную оконечность Сан-Фернандо и оказался на 101-м. Там я, наконец, набрал скорость и понесся среди бархатно-коричневых пригорков и редких героических дубков, давших название району Таузенд-Оукс. Проехал через изрезанный оврагами и утыканный вполне серьезными горками Камарильо. Дальше к северу природные пейзажи вновь сменились бетонными коробками – один торговый центр за другим. Прямая, как стрела, дорога прошла через роскошные плодовые сады Окснарда и Вентуры, а за Карпинтерией слева открылся Тихий океан. Ровная синяя поверхность, вспухающая у берега пеной прибоя, успокаивала нервы. Из воды выныривали морские львы, серферы ловили волну у кромки прибоя, вдоль горизонта неспешно ползли танкеры размером с добрый микрорайон каждый… На подъезде к Санта-Барбаре океан скрылся за старинными рощами Монтесито, сразу повеяло прохладой и свежестью. Обеспокоен глобальным потеплением? Посади дерево!

Наконец взгляду открылась сама Санта-Барбара и ее великолепная лагуна, ограничивающая бульвар Кабрильо с востока. По обе стороны залитого солнцем бульвара двигались потоки туристов на велосипедах и велорикшах. Сандра Стюэр жила в нескольких километрах за пирсом, западнее ночных клубов Стейт-стрит, в домике мятно-зеленого цвета на тихой тенистой улочке. На небольшом участке было три таких домика, ближе всех к улице – дом Сандры. Не сказать, чтобы сам домик так уж сильно отличался от жилища Элизы, а вот уединенностью здесь и не пахло.

Сандра открыла дверь, разминая затекшую ногу. Она была босиком и держала в руке чашку с кофе. Черная льняная блузка со стоячим воротником, светло-желтые шорты, золотые серьги в виде колец и несколько золотых браслетов на руках. Ногти на ногах покрыты ярко-красным лаком, на руках – тускло-розовым. Прямые светлые волосы, прическа в стиле удлиненного каре. Как минимум на десять килограммов тяжелей Элизы, но фарфоровая кожа, голубые глаза и умелый макияж делали ее младше даже не на два года, а на добрый десяток – Сандре нельзя было дать и тридцати.

Майло представился сам и представил меня. При рукопожатии Сандра задержала мою руку чуть дольше обычного, слегка проведя кончиками пальцев по тыльной стороне ладони. Кивком она пригласила нас за собой и повернулась – качнув бедром, теребя указательным пальцем прядь волос, обдав нас ароматом «Шанели номер пять». Идеальная фигура; массивные, но совсем не рыхлые бедра лишь подчеркивают тонкую талию. Будь она натурщицей во времена Рубенса, художники стояли бы в очереди под ее дверью.

– Мне очень жаль… – начал Майло.

– Спасибо за сочувствие. Задавайте свои вопросы; я постараюсь помочь, чем смогу. – На мгновение лицо Сандры приняло горькое выражение – впрочем, по ее сверкающим сапфировым глазам никак нельзя было сказать, что она недавно плакала. – Хотите кофе? Я как раз собиралась сделать себе еще чашку.

– Если вас не затруднит.

– Какие могут быть трудности? – Еще раз развернувшись, как балерина, Сандра пересекла зал по направлению к залитой солнечным светом кухне. За окнами виднелись побеги коралловой бугенвиллеи.

Все в доме было пропитано ароматом французских духов. До пляжа отсюда было не близко, однако обстановка наводила на мысль о горячем песке и соленом прибое – белые холщовые покрывала на мягких креслах, столики из неярко лакированной сосны, а также расставленные тут и там ракушки, выбеленные морем коряги и крупные гальки. Расставленные со вкусом и не режущие глаз, несмотря на тесноту.

– Ваш кофе.

Мне досталась чашка жемчужно-серого цвета, с позолоченной картинкой – распятие и текст под ним: «Сто лет колледжу Святого Сердца». Сандра уселась на кушетке, поджав под себя ноги.

– Как доехали из Лос-Анджелеса? В это время бывают пробки.

– С ветерком, – ответил Майло. – Прекрасный кофе!

– Я завариваю в кофейнике, молоть тоже предпочитаю сама. – Мягкая печальная улыбка. – Не умеешь сделать на высшем уровне, так лучше и не браться.

– Расследование смерти вашей сестры мы обязательно проведем на высшем уровне.

– Не сомневаюсь.

Я повернул чашку, чтобы Майло мог рассмотреть картинку. Тот указал на нее Сандре и сообщил:

– Как раз через колледж мы вас и нашли.

– Неужели?

– Они разместили страничку по розыску выпускников в Интернете.

– Зазывали на очередную дурацкую встречу? – уточнила Сандра.

– Вы не ездили?

– Прошлым живут только неудачники, лейтенант. Так вам что, дали мой телефон в Святом Сердце?

– Нет. Ваш бывший муж.

– Старина Фрэнк… Наверняка рассказал обо мне кучу интересного?

– Мы не интересовались подробностями вашего брака. А Элиза ездила на встречи выпускников?

– Сильно сомневаюсь.

– Но наверняка не знаете?

– Если вы хотите уточнить, насколько мы с Элизой были близки, ответ – нет, не слишком-то. Однако ее смерть повергла меня в шок. Ей было больно?

– Не было, – ответил Майло. – А вы с ней часто встречались?

– Так редко, что практически никогда, – сказала Сандра Стюэр. – Даже когда я два с половиной года назад переехала в Калифорнию, ничего не изменилось. И дело не во мне одной, я практически сразу отправилась в Лос-Анджелес. Мы с Элизой сходили в ресторан, поболтали – очень мило, но без особой откровенности – и лицемерно договорились встречаться почаще. Элиза меня даже домой к себе не пригласила. Понятия не имею, где она жила.

– А вы что, и до этого не ладили? – уточнил я.

– Элиза всегда на меня злилась; мне тоже в какой-то момент надоело добиваться ее дружбы. И все же ее смерть для меня – страшный удар. Кто, по-вашему, мог так с ней поступить?

– Мы не знаем, – Майло покачал головой, – поэтому и решили с вами встретиться.

– Лейтенант, больше всего на свете я хотела бы сообщить вам что-то полезное. Беда в том, что мы с сестрой были друг дружке чужими с самого раннего детства.

– А за что Элиза на вас злилась? – спросил я.

Сначала мне показалось, что Сандра хочет уйти от ответа.

– Я всегда чувствовала между нами стену. В подростковом возрасте мы уже откровенно враждовали и на дух друг друга не переносили. Когда была маленькой, я думала, что в чем-то перед ней провинилась. И только позднее поняла, что дело не в моих поступках. – Пауза. – Просто в детстве мне доставалось все лучшее. – Она еле заметно нахмурилась, ресницы ее дрогнули. – В нашей семье это означало, что меня оставляли в покое.

– За родительское внимание вы и Элиза друг с дружкой не боролись, – я кивнул.

– Я же сказала – прошлым живут одни неудачники, – Сандра махнула рукой.

– А ваши родители…

– По сути, у нас имелся один родитель – отец. Мама была никто, бледная тень, просто тряпка. Из бедной семьи, даже школу не закончила. Отец сумел ее убедить, что с его стороны взять ее в жены было невиданным благодеянием. Наверняка они поженились лишь потому, что отец заделал маме Элизу.

– А он, соответственно, из хорошей семьи?

– Из высокообразованной. Его отец был профессором физики в Университете Джонса Хопкинса, мать преподавала игру на скрипке. На маму это произвело впечатление. – Нервный смешок. – Она умерла, когда мне было три. В основном я помню ее за работой по дому – стоит на коленях и оттирает что-то, как прислуга. В каком-то смысле она и была прислугой, мы больше никого не нанимали.

– А после ее смерти начались проблемы, – сказал я.

Сандра сжала губы.

– На что это вы намекаете?

– На родительское внимание, которого хотелось бы избежать.

Чашка в руках Сандры затряслась. Она сжала ее обеими руками, пока дрожь не унялась, потом провела пальцем по браслету изнутри.

– Я долго ходила к психоаналитику и теперь способна говорить на эту тему. Но при чем здесь смерть Элизы?

– Нам нужна любая информация, которая позволит лучше понять ее внутренний мир.

Сандра снова потеребила волосы, взяла в руки большую раковину, погладила, положила на место.

– Отец был просто монстром. Он лишил Элизу детства, и в результате мы так и не смогли полюбить друг друга, как положено сестрам. Самое печальное, что мы очень похожи. Мы обожали одну и ту же музыку, одни и те же предметы в школе, обе закончили педагогический факультет. Правда, работать учителем мне не потребовалось… Мы были бы неразлейвода, если б не этот сраный урод!

Сандра шарахнула чашкой по столику. Кофе выплеснулся наружу, дерево загудело. Она уставилась на кофейное пятно, как будто впервые в жизни увидала нечто подобное.

– Он приставал к ней, но не ко мне. И Элиза наверняка считала меня виноватой. Но я-то тут была при чем? Если б только она пожаловалась вслух, может, мы как-то смогли бы выговориться и наладить отношения…

– Приставал – в физическом значении слова? – вмешался Майло.

– В физическом – не то слово, – отрезала Сандра Стюэр. – Сексуальные домогательства в самом что ни на есть прямом смысле. Регулярные, как по распорядку, вечерние визиты в спальню к Элизе. Да по нему часы можно было проверять! Одиннадцать двадцать – и раздается мерзкое шарканье его шлепанцев по ковру. Как змея ползет. Мне этот звук до сих пор чудится в кошмарах.

– У вас была общая спальня? – спросил Майло.

Сандра отрицательно затрясла головой:

– Наши спальни были через стенку, но я слышала его шаги, слышала, как тряслась кровать, – да не только слышала, чувствовала, моя кровать была сразу за стеной. Потом все затихало, и в тишине я слышала, как всхлипывала Элиза. Я все слышала. И ничего не могла сделать, только лежала в постели и в ужасе ждала – вот сейчас он войдет ко мне и начнет трясти мою кровать. Но он никогда не заходил, и я стала меньше бояться. Зато стала думать, что дело – во мне, в том, что Элиза стройная и красивая, а я фигурой больше похожа на плюшевого медвежонка…

Сандра замолчала, затем взяла чашку и отнесла ее на кухню. Достала из холодильника банку лимонада, вскрыла ее и вернулась на место.

– Смешать бы с водкой… да только я бросила пить. Не то чтобы с этим были проблемы, ничего такого, я всегда знала, когда остановиться. Просто, переехав сюда, я решила заняться своим здоровьем. Йога, медитации, прогулки по пляжу… Курить вот бросила. Набрала семь кило, зато задыхаться перестала.

– Ваш отец был директором школы, – сказал я. – Как вы думаете, приставал ли он к своим ученицам?

– Да наверняка! Столько школьниц вокруг, бери – не хочу. Он в школе сорок лет директорствовал; думаете, ни разу не воспользовался возможностью? Вот только сколько веревочка ни вейся, а конец будет. Вы ведь наверняка знаете?

– С ним что-то случилось?

– Так вы не знаете… – удивилась Сандра. – Он получил пулю в затылок девять лет назад.

– Кто это сделал? – вмешался Майло.

– Неустановленные лица, – злорадно ответила она. – Полиция решила, что было ограбление, но я думаю, это кто-то из оскорбленных отцов или братьев с ним поквитался. Или даже одна из девочек подросла и решила отомстить.

– Например, ваша сестра.

– Элиза? Да хотя бы. Я, правда, не слышала, чтобы она в то время была в Балтиморе, но мало ли…

– Он все еще директорствовал?

– Год как ушел на пенсию. Его нашли на тротуаре в двух кварталах от дома. Карманы вывернуты наизнанку, бумажника нет, в башке – дыра. Чего-чего, а грабежей в округе хватало, эта часть Западного Балтимора сильно изменилась с тех пор, как он вырос. Отец был там чуть ли не последним из белых, но от вечерних прогулок так и не отказался. Не желал признавать, что все изменилось. Или игнорировал перемены, как последний болван.

– А как Элиза отреагировала на его смерть?

– Мы ничего с ней не обсуждали, просто подписали бумаги на кремацию. Хотелось бы верить, что в душе – в какой-то ее части – Элиза была рада. Не знаю только, позволяла ли она себе осознать эту радость.

– В какой-то части души?

– В какой-то другой части, наверное, было и горе. Иной раз даже мне бывает грустно, что он умер, как бы нелепо это ни звучало. Он пятнадцать лет готовил для меня завтрак. Расчесывал волосы, пока мне не исполнилось одиннадцать. Все, кого я знала, называли его прекрасным отцом и учителем.

– Вы вообще ни разу не обсуждали его смерть с Элизой? – спросил Майло.

– Словом не перемолвились. В завещании он просил похоронить его рядом с мамой. А я велела одному из мойщиков посуды из «У Фрэнка» высыпать прах в Чесапикский залив. Прямо на задворках ресторана, мы как раз там мусорные баки держали. Еще кофе?

Пока мы допивали кофе, Сандра ненадолго отлучилась и вернулась с пожелтевшей газетной вырезкой в прозрачном пластиковом конверте. Заголовок гласил: «Убит бывший директор школы». Майло попросил разрешения сделать копию.

– Думаете, между этим и смертью Элизы есть связь? Не могу себе представить.

– Скорее всего, вы правы, мадам Стюэр, но два убийства в одной семье случаются не так часто.

– Проклятие Фрименов? – Сандра усмехнулась. – Вообще-то, когда вы позвонили вчера вечером и рассказали про Элизу, я о чем-то таком и подумала. Что над нашей семьей тяготеет рок, и теперь – моя очередь. А проснувшись утром, решила, что все это – чушь собачья, что день прекрасен, наслаждайся жизнью… Знаете, не надо ничего копировать, забирайте себе. Понятия не имею, зачем я вообще ее хранила.

– Ваш рассказ об отце, – заметил я, – объясняет, почему Элиза была склонна, скажем так, к рискованным решениям.

– В каком смысле?

– Например, она регулярно вдрызг напивалась.

Сандра Стюэр вытаращила глаза.

– Вы серьезно?

– Совершенно.

– Ну и ну… – Она покачала головой. – Я-то всегда думала, что Элиза – сама умеренность. Как только она достигла возраста, когда можно покупать алкоголь, все, что я от нее слышала, – многословные лекции о том, что я должна знать меру. Мы обе учились в Святом Сердце, она была на старших курсах, а я только поступила. Ну, и сразу ударилась в вечеринки.

– Вы часто виделись в колледже?

– Уже тогда – довольно редко. Колледж небольшой, но нам как-то удавалось избегать друг друга. А чем она напивалась?

– Водкой.

– Как интересно, – заметила Сандра. – И здесь совпадение. – Она отпила глоток лимонада. – Хотя это как раз объяснимо. Элиза постоянно повторяла в своих проповедях: «Сандра, если уж у тебя недостаточно мозгов, чтобы не пить вообще, пей только водку. От нее нет запаха, и никто не догадается, какая ты идиотка».

– Встречаться вы толком не встречались, но время для проповедей она находила? – уточнил я.

– Вот именно! Я и удовольствие от студенческой жизни начала по-настоящему получать только в последние два года, когда она уже выпустилась. А какие у нее еще были рискованные решения?

– При вскрытии обнаружены следы опиатов, – ответил Майло.

– Это… героин?

– Или что-то подобное.

– Не могу поверить!

– Люди меняются, – заметил Майло.

– Меняются, да, но не в такой же степени! – не согласилась Сандра. – Я всю жизнь считала, что у нее-то мозги на месте… Сейчас выяснится, что вы можете порассказать еще о чем-то таком, чего я никогда не подозревала в собственной сестре!

– Вы жили рядом с Пимлико, – продолжил Майло. – Не замечали, чтобы Элиза играла в лошадки?

– Она играла на скачках? – поразилась Сандра. – Такое чувство, что вы говорите о ком-то другом. Ни разу не видела, чтобы она делала ставки на тотализаторе, а я-то как раз в Пимлико время от времени забредала… Слушайте, она была умница. Окончила Святое Сердце с отличием, получила стипендию, чтобы учиться на магистра в Хопкинсе. Это я была раздолбайка, еле-еле сдавшая выпускные в колледже. Ну, у меня была причина, я в то время вовсю крутила роман с Фрэнком… Так, значит, она играла на скачках?

– Мы не знаем, но она определенно играла в блек-джек в Рино.

– Тогда это – наследственность. Отец поигрывал в Пимлико. Не по-крупному, а так, оставлял за раз долларов двадцать-тридцать, он называл это «траты на развлечение». Хотя вообще-то скряга был еще тот… И часто Элиза ездила в Рино?

– Точно известно про один раз, – ответил Майло. – Она была там со своим дружком по имени Сэл Фиделла.

– Имя как у мафиозо.

– Всего лишь безработный коммивояжер. Они с Элизой сорвали банк в пять тысяч и всё спустили в тот же вечер.

– Яблочко от яблони, – сказала Сандра с печальной улыбкой. – Надеюсь, хоть эта семейная традиция на меня не распространится.

– Расскажите нам еще об Элизе, – попросил я.

– Ну… она любила приврать.

– О чем?

– Да о чем угодно. У меня была теория, что и это из-за отца. Лет с двенадцати сестра научилась притворяться больной – каким угодно образом, лишь бы отделаться от его ночных визитов. Совала пальцы в горло, чтобы вырвало, грела градусник, натирала кожу наждаком, чтобы имитировать сыпь, жаловалась на болезненные менструации. Но она врала и без видимой необходимости. Отец даст ей с собой бутерброды в школу, она к ним и не притронется, а ему говорит: «Спасибо, очень вкусно». Или наоборот – съест все до последней крошки, а вернувшись домой, рассказывает, что потеряла сверток и чуть не умерла с голоду. Думаю, ей нужно было почувствовать, что именно она управляет происходящим. Делала ему всякие мелкие пакости – спрячет шлепанцы или переложит очки в такое место, где он посмотрит в последнюю очередь. Как-то среди ночи я видела в окно, как она выпускает ему воздух из шины.

– Сколько ей тогда было?

– Лет пятнадцать.

– Вы рассказали ей о том, что видели в окно?

– Нет, конечно. Чтобы она считала меня шпионкой?

– А кроме отца она кого-нибудь обманывала?

– Еще бы! Постоянно списывала; как-то раз сперла прошлогодние контрольные с ответами и потом торговала ими. Я случайно узнала – подслушала, как один мальчик, купивший контрольную, хвалился перед друзьями. В тот день я залезла к Элизе в шкаф и нашла там под одеждой пачку купюр, на вид – целое состояние. Но она ни разу не попалась – окончила школу с отличием и блестящей характеристикой.

– Отец не догадывался, кто ему пакостит?

– И не подозревал. От Элизы он никогда не ждал ничего плохого. Всегда предпочитал ее мне!

– Не очень-то ей с этим повезло, – сказал я.

Сандра Стюэр повернулась ко мне; в ее глазах стояли слезы.

– Повезло, не повезло, хорошо, плохо – не всякий раз разберешь, что и как… Так вы точно знаете, что ей не было больно?

Дальнейшие расспросы ни к чему не привели, и мы уже собирались уходить, когда раздался негромкий стук в дверь.

– Входи, милый, не заперто! – крикнула Сандра.

Вошедшему было лет двадцать пять, симпатичный парень явно азиатского происхождения, с дорогой игольчатой прической. На нем была белая шелковая рубашка в синюю полоску от известного дизайнера, ярко-синие льняные брюки, туфли ручной работы на босу ногу и «Ролекс» из розового золота. Сандра поднялась ему навстречу, взяла за руку и легко поцеловала в губы.

– Ты вовремя, мы как раз закончили.

Майло протянул руку и представился.

– Уилл Фам, – назвал свое имя вошедший.

– Доктор Уилл Фам, старший интерн отделения ревматологии в клинике «Коттедж», – уточнила Сандра Стюэр.

Фам неуверенно поскреб пол носком туфли.

– Да ладно тебе, Сэнди…

– Уилл отдежурил трое суток подряд, и наконец у него выходной. Надеюсь, вы не против, если я пойду собираться?

– Спасибо за помощь, мадам Стюэр, – поблагодарил Майло. – Если вспомните еще что-то, дайте нам знать.

– Конечно, – кивнула ему Сандра и сказала, обращаясь к Фаму: – Скорее всего, Элизе не было больно.

– Слава богу, – откликнулся тот.

– Дорогой, я все-таки думаю насчет «Сан-Исидро», их новый повар – это нечто! – донеслось из-за закрывающейся двери.

Глава 17

Майло быстро просмотрел вырезку из газеты, повествующую об убийстве Сайруса Фримена, и засунул ее обратно в конверт.

– Ничего сверх того, что рассказала Сандра.

Конверт полетел на заднее сиденье. Лейтенант глянул на часы.

– Четыре часа в дороге ради встречи с Сестрой, Которая Ничего Не Знала.

– Ничего не знала, однако рассказала много важного, – не согласился я.

– Что Элиза могла пристрелить папочку? Не исключено, Алекс, но я не испытываю желания в этом копаться.

– Я о том, что Элиза научилась врать с раннего детства – для нее это было вопросом выживания. Имитировать плохое самочувствие, чтобы избежать насилия, – сама по себе стратегия неплохая, но бесследно такая привычка не проходит. Этим можно объяснить и хроническую депрессию, и попойки, и секс как механизм контроля, и связь с жуликом Фиделлой. И, естественно, основанные на сексе планы шантажа. Однако по-настоящему меня заинтересовала история с торговлей контрольными. В Академии ей этот опыт мог пригодиться.

Движение в районе пляжа было довольно спокойное, зато на Стейт-стрит мы надолго застряли на светофоре. Здесь было еще больше туристов, свои мольберты расставили уличные художники, на травке с недовольным видом валялись несколько бездомных.

– Она могла приторговывать экзаменами, – задумчиво произнес Майло, – а потом выдаивать из клиентов дополнительные денежки, угрожая об этом рассказать.

– И, как известно, неудачный выбор клиента в такой схеме может быть исключительно вреден для здоровья.

– Отличные новости! Стану я копаться в ее прошлом или нет, мимо этой проклятой Академии все равно никак не пройти. – Майло закрыл глаза и откинул голову на подголовник. – И самый простой способ выяснить, не гребла ли она случайно бабки лопатой, – банковские выписки!

Последовала серия телефонных звонков, и Стёрджис наконец довольно улыбнулся.

– Выписки отправлены к нам, телефонные звонки уже у меня на столе. А вот прикинь. Элиза изменяла Сэлу с молодым парнишкой, Сандра бросила мужа ради молодого парнишки – этим они символически отвергли своего папашу?

– Все может быть, – согласился я. – Или они просто предпочитают тех, кто помоложе.

– Так я завел себе приятеля с диссертацией, чтобы слышать подобные банальности?

Мы добрались до кабинета Майло в полчетвертого. Рядом с компьютером на столе высилась груда бумаг. Майло принялся копаться в ней, сминая и отбрасывая один за другим документы внутренней переписки полицейского управления на разных уровнях – весь тот мусор, за написание которого исправно платят налогоплательщики. В самом низу стопки обнаружились восемнадцать месяцев банковской истории Элизы Фримен и два месяца ее телефонных звонков. Майло произнес: «Ого-го!», кинув лишь один взгляд на выписки. На счету обнаружилось девяносто с лишним тысяч, восемьдесят из которых было внесено вкладами по пять тысяч, сделанными без особой регулярности в течение последних трех лет.

– Состоянием это не назвать, но для учителя, зарабатывающего тридцатку в год, – неплохо, – отметил Майло. – Интересно, что же такое можно купить в Академии за пять тысяч?

Он взялся за звонки и начал подчеркивать номера разноцветными фломастерами. Желтый, розовый, розовый, розовый, желтый. Вскоре распечатка стала напоминать психоделическую зебру. Тридцать две желтые полоски – Сэл Фиделла, код района 818, семнадцать розовых – кто-то с кодом 626, остальное – малоинтересно.

– Пасадена, – протянул Майло. Набрал номер; некоторое время слушал, округлив глаза, потом повесил трубку. – Лаборатория какой-то там химической инженерии в Калифорнийском технологическом[10]. Извините, никого нет на месте – надо полагать, взрывают очередную адскую машину, – оставьте сообщение после гудка и все такое.

– Не то чтобы я верил в портрет типичного ученого, – заметил я, – но тот парнишка у Элизы таскал в кармане карандаши.

– Наш не-совсем-вундеркинд… – Майло открыл сайт Калтеха, добрался до кафедры химической инженерии. Списка студентов не было, однако еще через пару кликов обнаружился отчет о том, как два месяца назад аспиранты докладывали о состоянии своих диссертаций. Пять человек без фотографий, только имена. Элен Чой, Владимир Бобровский, Тремэйн Фрэнк, Митчелл Ямагучи, Арлен Арабян.

– Мой обширный опыт детективной работы подсказывает, что мисс Чой вряд ли недавно предприняла операцию по смене пола, – заключил Майло. – Как и мистер Ямагучи – по смене цвета кожи и разреза глаз. Поэтому предлагаю подсократить список и посмотреть, не найдется ли чего в «Фейсбуке».

Найти всех троих не заняло у Майло и минуты.

– Гении они там или нет, но, похоже, как и все, нуждаются в пятнадцати наносекундах славы.

Арлену Арабяну было под сорок; набриолиненные волосы и раввинского типа борода, уже начинающая седеть. Бритоголовый Владимир Бобровский телосложением напоминал штангиста-тяжеловеса – впрочем, согласно его страничке, таковым он и был в свободное время.

Тремэйн Л. Фрэнк оказался молодым, стройным и по-своему привлекательным – для тех, кому нравятся наивно-анемичные молодые люди. Прядь жидких каштановых волос диагональю падала на лицо, наполовину скрывая безупречной формы бровь.

– Пришлось покраситься, а то серферы не признавали за своего. – Майло поискал Фрэнка в «Гугле», обнаружил его имя в газете Виндзорской академии за прошлый год и выразительно сжал кулак. Выпускник Академии Трей Фрэнк рассказал, что, закончив с отличием Гарвард – всего за три года, – он получил место в аспирантуре Калтеха по химинженерии и вновь с радостью увидит солнце Южной Калифорнии. Конечно, ему будет не хватать дружественной гарвардской атмосферы и кое-кого из преподавателей, в первую очередь профессора Фельдхайма, истинного светоча эрудиции, бесконечного терпения которого не поколебали даже упорные попытки Трея убедить его в том, что прикладная наука имеет свои плюсы в сравнении с абстрактным теоретизированием.

– Согласен на все сто, – подтвердил Майло. – В слове «абстрактный» мне всегда слышалось что-то неприличное, не буду говорить, что именно.

Он подключился к базе данных полицейского департамента, ввел служебный пароль и принялся изучать, что у них есть на Трея Фрэнка. Ничего особо предосудительного не обнаружилось – несколько штрафов за неправильную парковку, один – за превышение скорости пару лет назад. Двадцать два года, метр восемьдесят, шестьдесят девять килограммов, волосы светлые, глаза голубые.

– Сначала покрасил в каштановый, потом опять отбелил, – прокомментировал Майло. – Готовая строчка для резюме – «не боюсь перемен».

– Обрати внимание на адрес, – сказал я. – Съемная квартира на юге Брентвуда.

– Не самый дорогой район, – согласился Майло, – зато близко к Академии. Наверное, Фрэнк был из тех ребятишек посмышленей, с которых не берут полную плату за обучение. Когда Элиза пришла в Академию четыре года назад, он как раз учился в выпускном классе. Как ты сказал, может, она предпочитает парней помоложе – значительно моложе, – и индивидуальные занятия продолжились на следующем уровне?

– Парень вроде бы не из тех, кто нуждается в индивидуальных занятиях.

– По математике и физике – согласен с тобой, Алекс. Но Элиза-то преподавала английский. Я хочу лично взглянуть на этого гения, и пошли они к чертям с «никаких отклонений от правил заполнения досье».

Со своего личного мобильника Майло позвонил знакомому в телефонной компании и записал на бумажку номер телефона, установленного по брентвудскому адресу. Набрал номер; трубку никто не взял, автоответчика тоже не оказалось.

– Да и хрен с ним, Брентвуд недалеко, – Майло махнул рукой. – Как у нас с бензином?

– Есть немного, – ответил я. – Надеюсь, доедем без абстракций.

* * *

Массивное многоквартирное здание в паре кварталов от границы с Уилширом, не слишком ухоженные балконы, почти на каждом – по спутниковой тарелке. Дверь с домофоном. Майло нажал на кнопку рядом с табличкой «Дж. Фрэнк», но никто не ответил. Мы уже думали уходить, когда дверь открылась, и из подъезда вышла полная женщина с короткой седой прической и черным французским бульдогом на поводке. Бульдог как две капли воды был похож на Спайка, непоседливого предшественника Бланш, и я непроизвольно улыбнулся. Женщина заметила это и тоже улыбнулась – спокойно и безмятежно, как будто внимание к собаке было ей не в новинку. Как, впрочем, и самому бульдогу, который остановился, неподвижно глядя вперед, – просто чемпион на выставке.

– Нахлынули воспоминания? – спросил меня Майло.

– Прошу прощения? – приняла вопрос на свой счет женщина.

– У моего друга был раньше точно такой же.

– Ведь правда, лучше собаки не найти?

– Они почти как люди, – подтвердил я. – Давно он у вас?

– Три года, только что перестал набирать вес.

– Дайте угадать… килограммов двенадцать?

– В самую точку! Ничего, если я спрошу: сколько ваш прожил?

– Не знаю наверняка; мы подобрали его уже в возрасте. Думаю, лет двенадцать или тринадцать.

– Тринадцать было бы неплохо… Правда, я слышала, некоторые живут и дольше.

– А как зовут вашего?

– Херби.

– Привет, Херби! – Я нагнулся и погладил широкий шишковатый лоб. Херби возбужденно задышал, затем вновь застыл в выставочной позе.

– А вы случайно не знаете молодого человека, который здесь живет? – спросил женщину Майло. – Его имя – Трей Фрэнк.

Женщина насторожилась было, но лейтенант показал ей удостоверение.

– Полиция?.. Трей – хороший мальчик.

– Он ничего не натворил, мадам. Нам просто нужна информация.

– Он – свидетель преступления?

– Не исключено.

– Ничего себе! – воскликнула женщина. – Только ведь Трей здесь больше не живет. Он уехал учиться в Гарвард несколько лет назад, не знаю, закончил ли уже…

– А кто здесь живет?

– Его родители. Джун – медицинская сестра, а Джозеф – ученый или что-то в этом роде. Немного себе на уме, но в общем-то очень приятные люди. Оба работают допоздна.

Херби шумно выдохнул, задрожал брылами и потянул поводок.

– Полагает, что пора бы и на прогулку, так что – до свиданья, – сказал женщина.

Херби повел ее по направлению к Уилширу. Бодрая походка пса сигнализировала миру, что жизнь удалась.

– Ехать в Пасадену в час пик – идея так себе, – начал прикидывать Майло. – Давай-ка, чтобы не терять даром время, вернемся в участок, а потом – в Сан-Фернандо. Нет смысла гоняться за хорошим мальчиком, если Дорис видела не его.

В участке Майло вставил в альбом фото Трея Фрэнка и еще нескольких похожих на него молодых людей, а затем я решил рискнуть и поехал в Ван-Найс через Беверли-Глен. Пробка на бульваре Сансет простиралась до самого горизонта. Майло посоветовал:

– Поезжай лучше домой. Я возьму свою машину и продолжу один.

– В этом нет необходимости.

– В тебе проснулся филантроп?

– Во мне проснулось любопытство.

Я позвонил Робин и сказал, чтобы она ужинала без меня, – я, вероятно, задержусь в Калтехе.

– У тебя и так полно дипломов, – запротестовала она.

– Во мне проснулся интерес к химической инженерии.

– Только попробуй химичить за моей спиной!

– Да я больше хотел по инженерной части…

– Наводить мосты – только с моего разрешения, а подбивать клинья даже и не пытайся!

К «Толстяку» я подъехал уже после шести. Не меньше половины стульев у стойки были заняты, то же самое – со столиками. И все так же пахло кипящим маслом. Дорис расставляла тарелки с чем-то жареным перед жизнерадостными молодыми мексиканцами.

– Извините, ребята, сейчас мне не до вас.

Мы постояли рядом, дожидаясь, пока Дорис закончит. Когда она отправилась на кухню, мы пошли следом.

– И вообще, я все рассказала.

– Нам нужно всего пару секунд. Один взгляд на фото – и мы уходим.

– За третью секунду с вас уже чаевые!

Майло раскрыл альбом. Дорис ткнула коротким ногтем в физиономию Фрэнка.

– Вот этот. Теперь довольны?

– Очень. Чаевые – за мной. – Майло полез в карман.

– Обидеть меня хотите? – возмутилась Дорис. Потом рассмеялась и легонько ткнула Стёрджиса в плечо: – Вообще-то, ребята, я на вас и не сердилась, просто такой уж у меня характер. И что, парнишка оказался опасным преступником?

– Пока еще нет.

– Но может оказаться?

– Пока еще не может, Дорис.

– Секретничаете… – она усмехнулась. – Ладно, когда раскроете свое преступление, приходите снова. Вы рассказываете все леденящие душу подробности, а ланч – за мной. – Еще один тычок в плечо Майло. – Чаевые, впрочем, не отменяются.

Глава 18

Я вырулил на шоссе, а Майло снова взялся за телефон. Официально рабочий день в Калтехе уже закончился, но мой друг решил еще раз попытать счастья на кафедре химической инженерии. И снова автоответчик.

– Ну, точно – взрывают, – пробурчал Майло.

В транспортной полиции сообщили, что права Фрэнка зарегистрированы на адрес в двух кварталах от Калтеха. Через три четверти часа мы подъехали к зданию причудливой планировки на шесть квартир. Хотя участок украшали две цветущие магнолии, улучшить общее впечатление они не смогли. Покосившаяся стойка для велосипедов у входа была пуста, если не считать одиноко болтающейся цепи.

В полутемном холле отчетливо пахло студенческим общежитием; там обнаружились и велосипеды, загромождавшие проход. Потрескавшиеся и исцарапанные стены, ковер, местами продранный до основы, за фанерными дверями квартир гремел хип-хоп. К одной из стен были приклеены сотни мелких монеток. Кривая надпись черным фломастером гласила: «На черный день!»

За дверью Трея Фрэнка музыки не звучало. Никто не отозвался и на стук. Майло нацарапал на обороте визитки просьбу позвонить при первой возможности и засунул карточку между дверью и косяком.

– Поехали чем-нибудь перекусим, а потом еще раз попробуем. Я знаю одно рыбное заведение в центре Пасадены, у них там чуть ли не настоящий английский паб. В дартс тебя сделаю.

Через пять минут – я уже подъезжал к бульвару Колорадо – мобильник Стёрджиса исполнил фугу Баха.

– Мистер Фрэнк, спасибо за звонок. Мы хотели бы побеседовать с вами об Элизе Фримен… Так вы ничего не слышали? Как ни прискорбно сообщать, она мертва… Нет, не естественным образом… Мы пока не уверены… Да, большое спасибо, мистер Фрэнк… Да, разумеется, Трей… Нет, Трей, мы будем с минуты на минуту… Разворачивайся, визит к доктору Марлину придется отложить. Фрэнк был у соседа, мы разминулись на несколько минут. Судя по голосу, парнишка как парнишка, на известие об Элизе отреагировал ровно так же, как и любой на его месте. С другой стороны, он втихаря встречался с Элизой, хотя официально она была с Фиделлой, и цвет волос меняет так же часто, как я – рубашки. Так что здесь может скрываться что-то посерьезней «любви все возрасты покорны».

– Многогранная личность, – отметил я. – Таких и берут в Гарвард.

– Еще бы. Его Непогрешимость – живой пример.

Мы уже подъехали к дому Фрэнка, когда фуга заиграла снова.

– Стёрджис… Да, доктор Джерниган, что у вас слышно?.. Нет, еще не знаю… Может быть… Ну да, я согласен, спорить не с чем, приходится играть теми картами, которые раздали… Очень быстро, с чего я буду жаловаться… Хорошо… Да, звучит разумно… Нет, не слышал; спасибо, что сообщили… Разумеется, никому не скажу ни слова.

Майло дал отбой и поцокал зубами, прежде чем заговорить.

– Неустановленный опиат в крови Фримен оказался медицинского происхождения, оксикодон. Скорее всего, он попал к ней в желудок в жидком виде, поскольку остатков таблеток не обнаружено. Для передозировки одного его не хватило бы, но в комбинации с тем количеством алкоголя, которое нашли в ее крови, риск остановки сердца был очень велик.

– Кто-то воспользовался тем, что она набралась. Потому и жидкая форма – легче подмешать к спиртному.

– Джерниган позвонила, чтобы еще раз уточнить у меня, не было ли среди изъятого при обыске оксикодона или пустых упаковок. Я подтвердил, что не было. Она сказала, что тогда это полностью исключает версию самоубийства или несчастного случая, о чем она и напишет в рапорте.

– А о чем никому ни слова?

– О том, что она мне звонила. Вчера в лабораторию пришло Распоряжение Сверху не распространять информацию о деле Фримен помимо официальных каналов. Но Джерниган очень удивилась, что я ей не перезваниваю, поэтому пошла на риск.

– Хорошо, когда среди коронеров есть приятели!

– Угу. Где бы мне еще хоть одного взять…

Трей Фрэнк полулежал на раскладной кровати в единственной комнате своего непритязательного жилища. По левую руку от него валялись футляр для контактных линз и бутылочка с глазными каплями. Большие круглые глаза, влажные от только что закапанных капель, серо-голубые с золотой искрой. На грязной стене напротив кровати – единственное, что в этой комнате сошло бы за украшение: неаккуратно приклеенный черный плакат с одной-единственной надписью белыми буквами, обведенными по краям электрически-голубой каймой: БОСТОНСКОЕ ЦИФРОВОЕ ОБЛАКО.

– Рок-группа? – кивнул Майло в сторону плаката.

– Художественная выставка, – возразил Трей. – Это моя университетская подруга, Эллисон Бирнбаум.

– Из Гарварда?

– Ага, есть такой университет. – Фрэнк покачал головой. – Все еще не могу поверить в то, что вы рассказали.

– Откуда вы знаете Элизу?

– Делал для нее кое-какую работу. Черт, вот ведь ужас-то…

– Когда вы в последний раз с ней разговаривали?

– По телефону, пару недель назад.

Так оно и было согласно распечаткам.

– По какому-нибудь определенному поводу?

– Элиза звонила узнать, как идут дела.

У Фрэнка была странная манера говорить: слова уже можно было прочитать по губам, а звук появлялся словно с миллисекундной задержкой.

– Какие дела?

– Работа. – Парень потер кулаком глаз, потом погладил заросший редкой белой щетиной подбородок. На нем была огромная голубая футболка с гербом Йельского университета, серые тренировочные штаны, резиновые шлепанцы. Волосы были длинней, чем на фотографии с водительского удостоверения – до плеч, коричневые с медным оттенком, осветленные на кончиках. Гладкие, безволосые и безвольные руки. Узкие, покатые плечи. Обкусанные ногти.

Помимо кровати в комнате стояли ярко-зеленое кресло и полуразвалившийся комод. На комоде – электроплитка, какие-то объедки, банки с «Пепси» и из-под «Пепси», пакет сырных чипсов, книжки, тетради. В одном из углов комнаты – ком грязной одежды. На полу – ноутбук и принтер. Майло некоторое время изучал сомнительного происхождения пятно на кресле и, очевидно, решил, что лучше постоять.

– А что за работу вы для нее делали?

– Вел частные уроки, когда у нее было слишком много учеников.

– Она сама вам платила или просто рекомендовала ученикам обратиться к вам?

– Это был ее бизнес. Я получал половину почасовой оплаты, которую она брала с учеников.

– Ее бизнес процветал настолько, что сама она не справлялась?

– Месяц на месяц не приходился, – ответил Фрэнк. – Но в принципе – так.

– А вам она уроки не давала? Когда вы еще учились в школе?

Он изумленно моргнул.

– Нет, конечно.

В его голосе прозвучал упрек – дескать, как вам такое в голову пришло?

– Готовы были сдавать свой SAT без посторонней помощи?

– Подумаешь, какой-то SAT, – Фрэнк пожал плечами.

– И по каким предметам вы репетиторствовали, Трей?

– Да по каким угодно.

– И английский, и физика с математикой?

– Ну да.

– А Элиза вела только историю и английский?

– Она брала и обычную математику, но ничем серьезней предпочитала не заниматься.

– То есть анализ, стереометрия, всякие факультативы достаются вам?

– Доставались, – подчеркнул Фрэнк. – Я больше не веду уроков.

– Слишком заняты?

– У меня – исследовательская ставка на кафедре; этого хватает на жилье, пищу и чтобы платить за аспирантуру. – Фрэнк обвел взглядом комнату.

– Это общежитие?

– Официально – нет; дом принадлежит выпускнику Калтеха, и он дает студентам значительную скидку. Вы так и не сказали, что случилось с Элизой!

– Она мертва, и давайте пока не углубляться в подробности. Расскажите, как вы познакомились.

– Почему об этом нужно рассказывать?

– Потому что я об этом спрашиваю.

Фрэнк уставился на Майло.

– Простите, это я никак в себя не приду.

– Просто вы были хорошо знакомы с Элизой.

– Да, она мне очень помогла с деньгами от репетиторства.

– Когда это началось?

– В выпускном классе. Она знала, что мне нужны деньги.

– И вы были готовы для такой работы?

– С ее точки зрения – вполне, – Фрэнк снова пожал плечами.

– Заниматься с одноклассниками за деньги – вас это не напрягало?

– Они были достаточно умны и понимали: я реально им помогал.

– Зачем же умным дополнительные занятия?

В улыбке Фрэнка явственно читалось: «Да где вам понять?»

Майло уточнил:

– Достаточно умные – это еще не гении?

– В таком заведении, как Академия, семьсот сорок баллов по SAT ничего не значат; вот если поднять результат хотя бы до семисот восьмидесяти…

– И сколько умные ученики были готовы платить?

– Не они, а их родители. Плата – сто долларов в час, тысяча вперед в качестве залога. Как я уже сказал, моих было пятьдесят процентов.

– И сколько клиентов в неделю вам доставалось от Элизы?

– В лучшие времена я репетиторствовал по пятнадцать часов в неделю… Черт, не могу поверить, что Элиза мертва. – Фрэнк поднял глаза к потолку, и я вслед за ним. Штукатурка была покрыта грязными пятнами, как будто в нее бился давно не мытой головой какой-то великан.

– Семьсот пятьдесят баксов в неделю, – Майло присвистнул.

– Я пахал, как вол, за каждый цент, лейтенант.

– А теперь вам не до того?

– Мне нужно работать над диссертацией. – Фрэнк откинул с лица прядь волос.

– Какая у вас тема?

– Оборудование для реакций каталитического типа.

– Каталитического типа, – повторил Стёрджис. – О чем-то таком на днях было по телевизору…

Фрэнк не снизошел до ответа. Майло придвинулся к нему чуть ближе.

– Интересуетесь красящими веществами?

– Прошу прощения?

– Я вижу, вы красите волосы.

– Хоть какое-то развлечение, – помедлив, ответил парень.

– Попробуйте татуировку. Каталитическую, – предложил Майло.

Фрэнк неохотно улыбнулся.

– Пока не очень хочется, лейтенант.

– Кроме вас, на Элизу работали другие репетиторы?

– Только я.

– И она никого не наняла, пока вы были в Гарварде?

– Нет. Но я много репетиторствовал, когда приезжал на каникулы. Всяко лучше, чем гамбургеры жарить.

– Гамбургеры – с вашими-то талантами? Не представляю, – Майло покачал головой.

– Верите ли, лейтенант, два университетских года я именно этим и занимался каждое лето. Сначала в – «Макдоналдсе», потом – в «Бургер Кинге». На следующий год дорос до младшего официанта в закусочной. «Вам порезать потоньше, мадам?»

– Стипендию летом не платят?

– В университете полно летних программ, однако за участие не платят ни цента. За по-настоящему хорошие курсы по обмену – в Оксфорде или Кембридже – вообще надо раскошеливаться самому. А у меня отец преподает математику, мать – медсестра. Выход один: шапочка с логотипом, и добро пожаловать на жарку картошки!

– Получается, вы с Элизой были просто созданы друг для друга.

– У каждого была своя выгода, – без улыбки ответил Фрэнк.

– А почему у вас йельская футболка? – поинтересовался Майло.

Фрэнк удивленно моргнул.

– А почему бы и нет?

– Это же конкуренты!

Широкая улыбка, обнажающая ряд белоснежных зубов.

– В Лиге плюща не принято рекламировать собственный университет, лейтенант. Это считается безвкусным.

– Значит, когда меня подрезает какой-нибудь болван на «Мерседесе», а на заднем стекле у него наклейка супер-пупер-университета, то на самом деле ни в какой супер-пупер он не ходил?

– Если болван, то, скорее всего, ходил, – поправил его Фрэнк. – Я вот что хотел спросить: раз вы здесь, вы еще не знаете, кто убил Элизу?

– Я и не говорил, что ее кто-то убил, Трей.

– Вы же из отдела по расследованию убийств?

– Иногда мы занимаемся и самоубийствами.

– Так, по-вашему, это самоубийство?

– А по-вашему, такое возможно, Трей?

– А мне-то откуда знать?

– Вы никогда не замечали за Элизой склонности к депрессии?

– Никогда!

– Так сразу, без запинки? – Майло щелкнул пальцами. – Уверены?

– Я никогда не замечал ничего, похожего на депрессию. Во всяком случае, в медицинском смысле.

– А в каком замечали?

– Ну, у нее случались перепады в настроении, – начал Фрэнк. – Как и у всех остальных. В основном, сколько я помню, при мне она бывала в прекрасном расположении духа. – Парень принялся отковыривать заусеницу на пальце. – Наверное, не стоит об этом говорить, но, как я понимаю, это моя обязанность…

Еще несколько секунд на заусеницу.

– Парнишку зовут Мартин Мендоса, заканчивает Академию в этом году. Элиза с ним занималась. Не как обычно, когда к ней приходят сами ученики или их родители. Его Академия направила.

– И?..

– И возникли проблемы.

– Какого рода?

– Эмоционального, – ответил Фрэнк. – Ему все это не нравилось, – я имею в виду и собственно учиться в Академии, и дополнительно заниматься с Элизой. Он даже не пытался этого скрывать. Мендоса попал в Академию по спортивному набору, подающим в бейсбольную команду; у себя в школе он был восходящей звездой. В самом начале выпускного года получил травму и играть уже не мог, но у него был с Академией двухлетний контракт.

– Двухлетний? – переспросил Майло. – Прямо профессиональная лига.

– В известном смысле так и есть, лейтенант. Когда какой-нибудь из школьных команд в Академии приглянется хороший спортсмен из школ для бедноты, они подписывают с ним самый настоящий контракт. Если все идет как и должно, дело получается взаимовыгодное. Если же что-то не так, а в учебном плане спортсмен не очень тянет – это обычное дело, – то проблема решается сама собой. В дарвиновском понимании.

– Ученик бросает школу, не выдержав нагрузки?

– Требования-то в Академии высокие, по определению, даже для отличников, – подтвердил Фрэнк. – Для тех, кто всерьез не настроен на учебу, там просто ад кромешный.

– Выходит, повредил колено – проваливай обратно в гетто?

– Именно так, лейтенант.

– А Мартин Мендоса проваливать не пожелал?

– Как я понял из рассказов Элизы, он не сам выбрал Академию, родители настояли. Его отец работает официантом в гольф-клубе; познакомился с кем-то из выпускников Академии, рассказал про сына, так все и случилось… Только против исторической несправедливости особо не попрешь.

– О какой несправедливости речь, Трей?

– Восемь классов государственной школы, – ответил Фрэнк. – Мартину нужно было догонять и догонять. Вот Академия и наняла Элизу.

– Очень мило с их стороны, учитывая, что из бейсбольной команды он выбыл.

– Ну, можно сказать и так.

– Вы не думаете, что это был альтруизм?

– Я думаю, что к семнадцати годам человек должен иметь хоть какую-то возможность решать, что ему делать, а что – не делать. Отказывать ему в такой возможности – все равно что играть с огнем. Мартин вел себя с Элизой очень агрессивно, это ее волновало.

– Агрессивно в физическом смысле?

– Лишь на словах, но Элизу и это беспокоило. Во всяком случае, достаточно, чтобы рассказать мне.

– Она просила защиты от Мендосы?

– Да нет, конечно, просто хотела поделиться своими волнениями. Я об этом и не вспомнил бы, но теперь, когда она… Послушайте, передавая чужие разговоры, я чувствую себя кем-то вроде стукача.

– Информатора, – поправил Майло.

Молчание.

– Так, значит, Элиза боялась Мендосы?

– Да нет, скорее… Хотя, пожалуй, все-таки да, лейтенант. Она пыталась делать свою работу, как и положено, а Мендоса пропускал занятия или опаздывал – и ей постоянно приходилось перекраивать расписание, – или вообще не выполнял заданий, которые она задавала на дом… короче, лез вон из кожи, чтобы показать, как ему на все наплевать. Наконец Элиза сказала ему, что он напрасно тратит ее время и школьные деньги. А Мендоса вскочил на ноги, начал что-то орать ей в лицо, – Элиза уже думала в полицию звонить. Но он выругался, выбежал из дома, и больше Элиза его не видела.

– Когда это случилось?

– С месяц назад. А когда похороны?

– Пока что неизвестно. – Майло достал блокнот, открыл и быстро просмотрел записи. – Арни Джозеф?

– Кто это?

– У Арни бар на бульваре Ван-Найс. Элиза иногда заходила туда пропустить стаканчик, вы должны бы знать.

– Я не пью. – Фрэнк дернул заусенец, и тот оторвался. Показалась кровь, и парень зажал ранку большим пальцем. Потом снова уставился в потолок.

– Вы хотите сказать, что никогда не заходили в «Дела идут»?

Фрэнк облизал пересохшие губы.

– Нет.

– По крайней мере, вы бывали рядом. Собственно, так мы вас и нашли. Вы проводили Элизу до бара, потом был поцелуй на прощанье. Горячий и страстный – во всяком случае, так нам его описали.

– Черт! – вырвалось у Трея Фрэнка. Он откинулся на кровати и закрыл глаза, загнанно дыша.

– Хотите нам что-нибудь сказать?

Парень что-то пробормотал.

– Простите, я не расслышал.

– У нас… было это.

– Было что?

Фрэнк приподнялся на кровати, опираясь на локти. В глаза нам он старался не смотреть.

– Мы занимались любовью. Нерегулярно, время от времени. Без особой привязанности, просто для удовольствия.

– Для удовольствия, – повторил Майло.

– Или скорее для снятия стресса. – Фрэнк повернулся и посмотрел нам в глаза. Твердо, даже с какой-то бравадой. – Мы учили болванов уму-разуму, один бесконечный час за другим. Иногда требовалось забыться.

Глава 19

Трей Фрэнк сел прямо и расправил плечи. Признавшись в связи с Элизой, он как-то даже увеличился в размерах.

– И давно вы с Элизой приступили к снятию стресса? – спросил Майло.

– Не переживайте, мне уже было восемнадцать.

– Я не переживаю, сынок, я устанавливаю подробности.

– Не понимаю, какое отношение моя личная жизнь имеет к вашему делу!

Майло присел на корточки, и его лицо оказалось на одном уровне с лицом Фрэнка. Тот инстинктивно отодвинулся.

– Расследуя чью-то насильственную смерть, Трей, мы начинаем с людей, близких покойному. Статистика показывает, что в большинстве случаев убийца и жертва знакомы между собой. Мы проверили список звонков Элизы, и тебе она звонила очень часто. Кстати, ты не соврал, что ваш последний разговор по телефону был пару недель назад, это факт в твою пользу. Распечатка его подтверждает. Но нам по-прежнему интересно знать обо всем, что связывает тебя с Элизой.

– Статистика, – возразил Фрэнк, – предназначена для изучения закономерностей, проявляющихся при групповых измерениях. Для индивидуальных случаев статистические выводы с научной точки зрения неприменимы.

– Спасибо за урок математики, сынок. Тем не менее пока что ты входишь в число потенциальных подозреваемых, и лучший способ выбыть из этого числа – правдиво отвечать на вопросы.

– Я по-прежнему не понимаю, какое отношение моя половая жизнь…

– Рассмотрим чисто теоретическую ситуацию, Трей. У тебя с Элизой был бурный роман, а потом она дала тебе отставку. Ревность и обида – типичные мотивы для убийства.

– С чисто теоретической точки зрения это звучит правдоподобно, но никак не подтверждается эмпирическими данными, – возразил Фрэнк. – Мы с Элизой время от времени спали вместе, только и всего. Не было никакой страсти, и никто никого не бросал. Если вам нужна ревность в качестве мотива, лучше займитесь неудачником по имени Сэл Фиделла – он вроде бы был в нее серьезно влюблен. Раз уж у вас есть список телефонов, там должен быть и его номер.

– Ты знаешь Фиделлу?

– Я знаю о нем. Элиза говорила, что они то вместе, то нет – он ей быстро надоедал.

– В каком смысле надоедал?

– Пытался предъявлять на нее права, а ей это было не нужно. Она говорила, что Фиделла – типичный неудачник и проел ей всю плешь своими планами быстрого обогащения.

– Какого рода планами?

– Элиза не уточняла, а я не спрашивал. Нам было о чем поговорить помимо Фиделлы.

– А Элиза не упоминала о том, что он привел какие-то из своих планов в действие?

– А, вы и так его подозреваете, – хмыкнул Фрэнк.

– Не надо гадать о наших подозрениях, сынок.

– Нет, Элиза не рассказывала ничего в подробностях; просто однажды заметила, что у него весь пар в свисток уходит.

– Она не говорила, что он склонен к буйству?

– К сожалению, нет.

– К сожалению?

– Если б я мог сказать «да», вы занимались бы им и не трясли бы меня насчет моей личной жизни.

– Ты видел фото Элизы и Фиделлы в ее спальне?

– Да. Ну и что?

– У тебя не возникло сомнений?

– По какому поводу?

– Фиделла ей надоел, а фото она хранит.

Фрэнк плотно сжал колени.

– Мне-то что за дело? Между мной и Элизой не было романтической привязанности.

– Очевидно, не было, – согласился Майло. – Твоей фотографии у Элизы не нашлось.

Молчание.

– Или фотография была, и ты забрал ее, когда Элиза умерла…

– Да ничего подобного, я у нее был в последний раз несколько месяцев назад! Вы продолжаете предполагать неизвестно что!..

– Есть и другая возможная причина – я опять рассуждаю теоретически, – продолжил Майло. – К Элизе домой приходят заниматься ученики, иногда – с родителями. Если б выяснилось, что она спит – без романтики, чисто для удовольствия – с одним из бывших учеников, это вряд ли пошло бы на пользу бизнесу.

– Я не был ее учеником!

– Тебе было восемнадцать – школьный возраст.

– По закону я мог заниматься сексом!

– Мы говорим не о законе, Трей, а о том, что приемлемо и что неприемлемо для учителя.

Молчание.

– Как скоро после того, как ты начал работать на Элизу, у вас дошло до секса? – спросил Майло.

– Не помню.

– С твоими-то мозгами – и вдруг проблемы с памятью?

– С памятью у меня все в порядке, – сказал Фрэнк, – но я и не пытался запомнить эту дату. Откуда мне было знать, что меня будут допрашивать насчет…

– Так это случилось сразу или прошло какое-то время? – перебил Майло.

– Это унизительно, – Фрэнк замотал головой.

– Смерть Элизы тоже была унизительной.

Молодой человек опустил голову.

– Как скоро, Фрэнк?

– Прошло несколько… недель, месяцев. – Фрэнк снова поднял голову. – Хотите вуайеристских деталей? Получите! Как-то вечером я пришел к Элизе за заработанными деньгами. На ней были короткая майка и шорты. Белая майка, синие шорты. Обычно, когда я ее видел, на ней было платье до колен или брюки, волосы завязаны на затылке, без косметики. В тот вечер она распустила волосы, подкрасилась. От нее пахло духами. Она сказала, что очень довольна моей работой. Предложила присесть, чего-нибудь выпить – не спиртного, я спиртного не пью и не пил никогда, просто лимонада. Она в тот вечер тоже пила лимонад. Мы сидели на диване, разговаривали… – Глаза Фрэнка затуманились от воспоминаний, он неосознанно отвел их в сторону, потом вернул взгляд. – И это случилось.

– И потом случалось еще не раз, – уточнил Майло. – Речь ведь идет о нескольких годах?

– Случалось – время от времени. Вы слышали выражение «перепихнуться на скорую руку»?

– Слышал, сынок, – Майло улыбнулся. – И чья бывала инициатива перепихнуться?

– Каждый раз она мне звонила. В последний раз – две недели назад, вы этот звонок видели. Однако в тот раз я не приехал.

– Почему?

– У меня были другие дела. – Фрэнк потер угол рта. – В последнее время я стал терять интерес к нашим отношениям. Во-первых, у Элизы были проблемы с алкоголем, время от времени она напивалась. У моей матери тоже были такие проблемы, и я видел, к чему это приводит. Потом, я предпочитаю женщин моего возраста. Не в том смысле, что я какой-то особенный бабник, но как раз сейчас у меня есть девушка. Она ничего не знает об Элизе, и мне не хотелось бы, чтобы в один прекрасный момент она узнала. Послушайте, мне очень жаль, что Элиза мертва, я буду сильно переживать, она столько всего для меня сделала… Но еще больше я переживаю, что моя личная жизнь выплывет наружу. В страшном сне не могу такого представить!

– Мы ничего не расскажем твоей девушке. Если только ей не придется подтверждать твое алиби.

– Мне потребуется подтверждать алиби? – Фрэнк вытаращил глаза.

– Давай-ка я перечислю кое-какие – для тебя они, наверное, будут «параметры», интересующего нас периода, в течение которого умерла Элиза.

Майло начал описывать временн́ые рамки, и Фрэнк почти сразу же, видимо, расслабился. Улыбку, подобную той, что появилась на его лице, можно увидеть разве что новогодним утром на лице мальчугана, заглянувшего под елку.

– Все это время меня вообще не было в Лос-Анджелесе, я ездил в Пало-Альто работать с профессором Милбэнком. Сет Милбэнк ведет исследования в Стэнфордском университете по теме, близкой к моей. Профессор Мун – Норман Мун, мой научный руководитель – решил, что неплохо бы нам троим встретиться лицом к лицу и обсудить перспективы сотрудничества. В нашем бюджете заложены расходы на встречи с коллегами, так что мы слетали на север. Можете проверить мои авиабилеты и гостиницу. Я бы показал счета из ресторанов – мы могли их себе позволить, – но всех их оплачивал университетской кредиткой профессор Мун.

– Давай пока что начнем с билетов и гостиницы, Трей, – предложил Майло.

Фрэнк соскользнул с кровати, поднял с пола ноутбук и принялся стоя что-то печатать, напоминая клавишника на концерте. Через несколько секунд он повернул к нам экран, на котором был открыт сайт бронирования путешествий. Четыре ночи в отеле «Странник» в Пало-Альто, перелет туда и обратно Юго-Западными авиалиниями.

– Пойдет? – спросил Фрэнк.

– Четыре дня, – протянул Майло. – Что-то многовато для переговоров.

– Мы еще съездили в Беркли встретиться с профессором Розеном.

Майло набрал номер отеля, переговорил с портье и дал отбой.

– Похоже, ты вне подозрений, Трей. Разве что тебе удалось открыть способ находиться одновременно в двух местах.

– Пока еще не удалось; посмотрим, как дальше пойдет, – ответил Фрэнк.

– Работаешь над этим?

– Все, что угодно, когда-нибудь станет возможным, лейтенант; вопрос только – когда.

Стоило нам выйти из обшарпанной двери, как в нас чуть было не врезался студент в защитном шлеме, летевший по тротуару на скейтборде.

– Эй, осторожней! – воскликнул он, затормозив в последний момент.

– Учи физику, дружок, – порекомендовал ему Майло.

– Чего?

– Того, что ты на редкость хреново рассчитываешь траекторию.

Опешивший студент таращился на Майло, пока тот не повернулся к машине, и прежде, чем укатить, показал ему в спину средний палец.

– Опять в рыбное заведение? – спросил я, когда мы сели в машину.

– С этим Фрэнком что-то не так, но я никак не соображу, что именно.

– Микроскопическая задержка речи, – подсказал я. – Как будто компьютерный синтез.

– Точно! Похож на свидетеля в суде, который дает заранее отрепетированные ответы. Их связь длилась четыре года, я не могу исключить ревность в качестве мотива. К сожалению, у него – прочное алиби.

– То есть в «перепихон на скорую руку» ты не поверил?

– Для Элизы оно, скорее всего, так и было, она женщина опытная. А для юнца? Ставлю все, что угодно, – Элиза была у него первой, и он наверняка испытывал к ней чувство намного сильнее, чем готов признаться.

Дверь снова открылась, из нее вышел Фрэнк и направился прямо к нам.

– Что-то новенькое, – удивился Майло и стал опускать стекло. Однако парень, не обратив на нас никакого внимания, пересек газон и зашагал к югу. Выждав пару минут, я поехал следом.

Через пару кварталов он вошел в другой многоквартирный дом, правда, не имевший ничего общего с его собственной развалюхой, – архитектура тридцатых в псевдоиспанском стиле, в идеальном состоянии, с заботливо ухоженным садиком. Все правое крыло здания занимала широкая веранда, по которой были расставлены стулья и столики из декоративного чугуна. В каталоге агентства по недвижимости здание наверняка называлось бы «очаровательным».

Мы просидели в машине совсем недолго, когда Фрэнк снова появился на улице. Его держала за руку миниатюрная темноволосая девушка в джинсах и свитере с эмблемой Университета Брауна.

– Очевидно, окончила Колумбийский, – констатировал Майло.

Фрэнк и девушка остановились, повернулись друг к другу и обменялись быстрым поцелуем. Направились к веранде, передвинули подальше в тень небольшую скамеечку, уселись, взявшись за руки, и продолжили целоваться. Потом девушка положила голову Фрэнку на плечо.

– Чувствую себя вуайеристом, – покаялся Майло. – Пора вернуться к рыбе.

Паба на прежнем месте не обнаружилось. Половину здания теперь занимал магазинчик, торгующий винтажными джинсами, другую – тайская закусочная.

– Не будем слишком придирчивы к географии, – Майло вздохнул. – Что тебе взять?

– Пожалуй, ничего.

– Если хочешь меня устыдить, то напрасно, умирать с голоду я не намерен.

Я остался ждать у машины, а лейтенант устремился в ресторан. Было видно, как девушка за стойкой улыбается в ответ на какую-то его реплику. Стёрджис вернулся в машину с двумя пакетами в руках.

– Я взял две лапши – вдруг передумаешь. Двойные специи, двойные креветки, в общем, все, что нашлось, – двойное.

Я свернул на 210-е шоссе в западном направлении, в то время как Майло, вооружившись пластиковой вилкой, поглощал лапшу. Когда он на минутку перевел дыхание, я заметил:

– Цепная реакция продолжается.

Мой друг вытер рот.

– То есть?

– Очередной ценный свидетель. Уинтерторн кивает на Хауэра, тот – на Фиделлу. Фрэнк сдал сразу двоих, на выбор, – того же Фиделлу и Мартина Мендосу.

Майло облизал вилку.

– Вот вам и благодарность за честно исполненный гражданский долг. За Сэла проголосовало уже двое; может, пора взяться за него всерьез? Если он обнаружил, что Элиза кинула его и в личном плане, и в финансовом, это вполне себе повод для обиды. Таким образом, я вернулся туда, откуда начал. К, условно говоря, сожителю.

Майло еще немного поковырялся в лапше, потом завернул всю оставшуюся еду и сунул обратно в пакет.

– Не понравилось?

– Да сойдет.

Похоже было, что лейтенант решил подремать, однако через несколько минут он произнес, не открывая глаз:

– Что касается нашего юного раздражительного мистера Мендосы, он из латиноамериканской семьи, возможно, знает испанский. Так что договориться с Муравьедом насчет покупки льда он сумел бы. С другой стороны, убивать учителя, с которым не хочешь заниматься, – все-таки перебор. Тем более, если верить Фрэнку, Мендоса все равно перестал ходить к Элизе.

– Перестал ходить на занятия, – уточнил я.

– Думаешь, Элиза и с ним?.. – приподнял веки Майло.

– Очередной молоденький мальчик.

– Ого… Знаешь, когда неопытный юнец приходит в бешенство на сексуальной почве, я ожидал бы увидеть на месте преступления полный разгром. Здесь же все наоборот. Тщательно подготовленное, антисептическое убийство. Не укладывается в картину.

– Не укладывается, хотя, возможно, Мартин – не такой импульсивный, как мы полагаем.

Майло позвонил в дорожную полицию. В Калифорнии обнаружилось немало водителей по имени Мартин Мендоса – и ни одного подходящего по возрасту. Майло позвонил в уголовную полицию. Та же картина.

– У парня и прав-то нет. Вот, наверное, радуется, глядя, как одноклассники побогаче заруливают в школу на собственных машинах… Ладно, пора уже поговорить с ним лично.

– У него отец работает в гольф-клубе, – напомнил я. – Это должно облегчить поиски.

– Да и хрен с ним, с гольф-клубом, – Майло оскалил зубы. – Слышал такое выражение: «Здравствуй, школа»?

Глава 20

На всей планете вряд ли найдется участок земли дороже, чем те пять гектаров, которые, по соседству с многомиллионными особняками, занимает отель «Бель-Эйр». В районе Олд-Бель-Эйр редко встретишь пешехода – их отпугивает отсутствие тротуаров, а также высоченные заборы, многочисленные видеокамеры, сторожевые псы и охранники.

Попробуйте выстроить там новый отель, и дружный рев «Что, прямо напротив моего бассейна?!» будет слышен аж на другом берегу океана. Вот только когда некий заморский принц, купивший «Бель-Эйр» несколько лет назад, посмел заикнуться о том, чтобы закрыть отель и использовать здание для своих собственных нужд, лавина возмущения была немногим тише. Бедолаге пришлось убраться на историческую родину, и его отелем теперь заведует местный управляющий. Это правда, что время многое способно разрушить, но некоторым вещам оно лишь придает благородную патину. Люди же больше склонны любить то, к чему привыкли.

Примерно такие мысли пришли мне в голову, когда я размышлял об истоках гордости, которую испытывают жители Брентвуда – вернее, его части севернее бульвара Сансет – оттого, что шесть с половиной гектаров их района занимает Виндзорская подготовительная академия. Не думаю, что дело в их почтительном отношении к тем ценностям, которые дает образование, – сотрудник мэрии, предложивший, даже чисто теоретически, возвести в их районе государственную школу, вряд ли продержался бы в своем кресле до следующего утра.

Проезд, ведущий к воротам Академии, не обозначен никакими указателями. Трехсотметровый отрезок брусчатки достаточно широк, чтобы на нем могли разъехаться встречные автомобили; он начинается от высоченных флагштоков, а заканчивается шлагбаумом и будкой охранника. Площадка для высадки пассажиров находится уже за шлагбаумом. Сквозь пышно украшенные железные ворота, исхитрившись, можно рассмотреть отдельные черты лежащего за ними земного рая.

Если верить сайту Академии, на шести с половиной гектарах достаточно места, чтобы разместить десяток учебных корпусов в классическом колониальном стиле, полноразмерный плавательный бассейн, тренировочный комплекс, включающий помещение для йоги и баскетбольный зал, полноразмерное футбольное поле, столь же полноразмерное бейсбольное, ну и так далее. По многочисленным просьбам учеников недавно было построено поле для гольфа (на этот раз ограничились половинным размером). Помимо всей этой инфраструктуры на территории также разбиты обширные лужайки и высажены засухоустойчивые растения. Если погодные условия благоприятствуют пребыванию учеников на открытом воздухе, лужайки используют для внеклассных семинаров. Учащиеся также могут наслаждаться единением с живой природой самостоятельно, во время перемен.

Занятия в Академии начинаются в полдевятого. К восьми мы с Майло уже заняли позицию и внимательно изучали автомобили, один за другим подъезжавшие к школе. Плотный поток двигался медленно, но чинно, никто не дергался, тем более не сигналил. У нас было достаточно времени, чтобы рассмотреть каждую машину и сличить находящихся в ней с фотографией Мартина Мендосы на страничке в «Фейсбуке». У пассажиров, в свою очередь, было достаточно времени, чтобы разглядеть нас, но Майло это не заботило.

Кстати, похоже, что Мендоса не уделял своей страничке много внимания. Список бейсбольных достижений, причем в неожиданно скромных тонах; никаких френдов и ни слова о травме, поставившей крест на его карьере. Несколько фотографий – высокий, крепко сложенный темноглазый парень, короткая стрижка, мускулистые плечи, густые брови и полные, неулыбчивые губы. Мартин Мендоса выглядел мрачным даже на фотографии, где он позировал с кубком самого ценного игрока на первенстве средних школ Лос-Анджелеса.

Майло в третий раз изучил распечатку с «Фейсбука» и засунул ее обратно в карман в тот момент, когда огненно-красный «Инфинити» наконец миновал флагштоки. Его место тут же занял серебристый «Линкольн». Девочка на пассажирском сиденье опустила стекло и криво улыбнулась нам с Майло. Лейтенант так же криво улыбнулся в ответ. «Закрой окно, Лиза», – сказала женщина за рулем, нажала на газ и укатила вперед.

– Попробую угадать, – предложил я. – Ты решил, что утро вечера мудренее. А утром понял, что пора выводить расследование на новый уровень. В переводе – а не пошел бы шеф к черту?

Майло задумчиво провел языком изнутри по щекам.

– Да иди ты. Что я тебе, партизан?

Следующим был белый «Ягуар». Пассажир – латиноамериканского вида парнишка, но не Мендоса. Номера дипломатические, за рулем – шофер в фуражке.

Ученики постарше, как правило, подъезжали на собственных машинах. Тех, что помладше, подвозили к школе привлекательные женщины с уверенным взглядом или занятого вида мужчины, непрерывно разговаривающие по мобильному, что, к слову, закон запрещает делать за рулем. Сами же подростки на пассажирском сиденье напускали на себя строгий вид. Хотя парнишка, который выглядел серьезнее всех, по возрасту был скорее похож на выпускника. Худой, рыжеволосый, он привалился к двери бронзового «Лексуса», положив подбородок на костлявый кулак и вперив взгляд в бесконечность. За рулем сидела чуть рыжеватая блондинка с пышной прической. При виде нас парнишка вышел из транса и внимательно изучал наши физиономии, пока «Лексус» не проехал мимо.

– Похоже, рыжий-конопатый тебя знает, – отметил я.

– Впервые его вижу. Хотя с мамочкой я действительно знаком.

– Мадам Шеф. И знаменитый Чарли.

Майло только вздохнул.

– Что-то он нерадостно выглядит, – сказал я.

– Тебе бы Его Святейшество в родители…

– Убедил.

– Надеюсь, в Йеле он развеселится. Вступит в хор, будет распевать их дурацкие песенки…

– Откуда ты знаешь про песенки?

– Читаю вечерами про Лигу плюща. Можно сказать, занимаюсь культурной антропологией.

– И что еще ты вычитал?

– Что меня в Йель хрен взяли бы.

Следом подъехал темно-синий «Бентли». Симпатичная чернокожая девочка на переднем сиденье, глядя прямо перед собой, энергично жевала резинку. Ее гигант-отец был в белом спортивном костюме. Несколько лет назад именно ему «Лейкерс»[11] доверяли совершать броски последней надежды перед финальной сиреной почти проигранных матчей.

– Как на другой планете очутился, – пробормотал Майло, потянув себя за щеку. – Ну, Марти, давай уже, покажись!

Последняя машина проехала в восемь сорок два. Мартин Мендоса так и не объявился.

– Вперед, – скомандовал Стёрджис, и мы пешком направились к воротам. Брусчатка под моими подошвами была гладкой, словно ее каждое утро полировали. По обе стороны проезда возвышались монументальные вязы, превращавшие его в подобие тенистой аллеи. Когда мы приблизились к воротам, звук множества юных голосов, доносившийся из-за школьного фасада, наконец-то пробился сквозь непрерывный шелест листьев под утренним бризом. За поворотом открылась будка охранника. От нее нам навстречу спешили двое. Женщина в черном брючном костюме на несколько шагов обогнала здоровяка в хаки.

– А, так это вы, – констатировала директор Мэри-Джейн Ролинс без особых эмоций. – Меня завалили жалобами.

Охранник, оставшийся позади нее, сложил руки на поясе. За шестьдесят, плотный и краснолицый, пристальный взгляд голубых глаз, выдающий отставного полицейского. На ремне – фонарик и рация, кобуры нет. Латунная табличка с именем «Вэлкович». Достаточно смел для того, чтобы подмигнуть нам из-за спины Ролинс.

– Жалобами на что именно, доктор Ролинс? – поинтересовался Майло.

– На двух подозрительных личностей у въезда в школу, – парировала директриса. – Естественно, родители встревожены.

– Впервые в жизни слышу, что меня называют подозрительной личностью.

– Я не вижу в этой ситуации ничего смешного, лейтенант!

– Прошу прощения за доставленные неудобства, доктор. К счастью для вас и для родителей, мы находимся на стороне закона и правопорядка.

Вэлкович ухмыльнулся. Мэри-Джейн Ролинс возразила:

– Мы и так-то живем в трудные времена, а наши ученики еще и потрясены смертью Элизы Фримен… Меньше всего нам хотелось бы доставлять им ненужные волнения перед уроками. Некоторые только-только пришли в себя.

– Пришли в себя – после смерти Элизы?

– Мы провели две панихиды и организовали психологические консультации для нуждающихся. Ученики сильно переживали.

– И многие явились на консультации? – спросил я.

– Какое это имеет отношение к делу?

– Просто хотел узнать количество учеников.

– Зачем? Чтобы их допросить? Явилось столько, сколько нужно; с учетом всех обстоятельств наши ученики вполне справились со своими чувствами. Во всяком случае, справлялись до тех пор, пока два подозрительных типа…

– Подозрительность предполагает, что нечто совершается втайне, – вмешался Майло. Мы стояли у всех на виду, не прячась, и, на мой взгляд, никто из учеников не выглядел обеспокоенным.

Мэри-Джейн Ролинс потеребила очки, висевшие на цепочке у нее на шее.

– Лейтенант, при всем уважении к остроте вашего взгляда, вы все-таки создали нервозность и стресс. Так что если…

– Вас даже не интересует, зачем мы здесь, доктор Ролинс?

– У меня слишком много забот, чтобы интересоваться чем попало.

Вэлкович демонстративно закатил глаза вверх. Ролинс, что-то почувствовав, резко обернулась, но охранник мгновенно преобразился в неподвижную статую. Впрочем, когда Ролинс снова повернулась к нам, его губы расплылись в довольной ухмылке.

– Мы хотели поговорить с одним из учеников, – сообщил Майло. – Идея заключалась в том, чтобы встретить его еще до школы. Иначе пришлось бы нарушать распорядок Академии.

– С учеником? С кем именно?

– С Мартином Мендосой.

Молчание.

– Он ведь учится в Академии, доктор?

– Что вам от него нужно?

– К сожалению, мы так его и не увидели. Возможно, он пришел раньше остальных?

Взгляд Ролинс переместился куда-то за наши спины. Со стороны флагштоков послышался шум мотора. Через несколько секунд из-за поворота вылетел серый «Форд» и резко, скрипнув шинами, затормозил рядом с нами. Наружу выбрался капитан Стэнли Крейтон. Сейчас на нем был коричневый костюм вместо кремового.

– Доброе утро, доктор Ролинс. Я займусь происходящим.

– Благодарю вас, капитан. – Директриса развернулась, чтобы уйти. Вэлкович, не тронувшись с места, внимательно разглядывал Крейтона, выгнув седую бровь.

– Возвращайтесь к шлагбауму, Херб, – скомандовала ему Ролинс.

– Слушаюсь, мадам. – Охранник, снова не трогаясь с места, обратился уже к Крейтону: – Капита-ан… Что ж, мои поздравления.

Тот слегка поморщился, потом кивнул:

– Спасибо, Херб.

– Вы знакомы? – удивилась Ролинс.

– Да уж не первый год, – согласился Вэлкович. – Верно, Стэн?

Не успел Крейтон ответить, как Ролинс уже оказалась между ним и Вэлковичем.

– Понимаю вашу радость, Вэлкович. А теперь – хватит вспоминать о старых добрых временах, займемся-ка каждый своим делом.

– Слушаюсь, мадам. – Демонстративно отсалютовав, Вэлкович последовал за Ролинс, которая уже бодро шагала по направлению к школе. Дойдя до будки, он нырнул внутрь и захлопнул за собой дверь. При ходьбе Вэлкович слегка покачивал бедрами – полицейская привычка, вырабатывающаяся, когда таскаешь на себе увешанную снаряжением портупею.

– Полицейский – всегда полицейский, – заметил Майло, – даже когда он способен лишь отсиживать задницу, притворяясь полезным.

– Я когда-то служил под его началом в Центральном участке, – Стэн Крейтон вздохнул. – Потом его перевели в Глендэйл, и больше мы не виделись… – Затуманившийся было взгляд Крейтона вновь стал жестким. – И какого черта ты сюда приперся, не спросив разрешения?

– Хороший полицейский должен уметь импровизировать, Стэн.

– Слушай, давай без этой ерунды, у нас – серьезные проблемы. Что за вожжа тебе под хвост попала?

– У кого – у нас?

– Я же сказал, шутки в сторону, – повторил Крейтон. – О чем ты вообще думал?

– Нужно было побеседовать со школьником. Мне показалось естественным искать школьника в школе.

– С каким еще школьником?

– Парня зовут Мартин Мендоса. – Майло вкратце обрисовал причину нашего интереса.

– Вспыльчивый – значит, под подозрением? – недоверчиво спросил Крейтон.

– У тебя есть другие идеи, Стэн?

– Да не в этом дело. А в том, что даже если тебе нужен ученик, искать его в школе в данном случае неестественно, и тебе это было ясно сказано. У парня есть дом, там его и надо разыскивать. Так что давай-ка проваливай отсюда.

– А я-то как раз хотел прогуляться по учебному заведению… Почему-то подумалось, что не один я извлек бы из этой прогулки хороший урок.

– Я много слышал о последних желаниях приговоренных, но твое – самое необычное.

– Я полагаю, ты это в метафорическом смысле, Стэн? – вежливо поинтересовался Майло.

Зрачки Крейтона сузились, как иголки, правое веко несколько раз дернулось.

– Проваливай. Немедленно.

Ветер шуршал листвой вязов. Издалека колокольчиком прозвенел девичий смех.

– Игнорируешь приказ старшего по званию?

– Раз я приговоренный, могу я заодно и могилу выкопать?

Ноздри Крейтона раздулись. Челюсть Майло напряглась. Мне вспомнилось, как мы с Робин ездили в Вайоминг: стада бизонов, и то тут, то там два огромных быка сходятся нос к носу и стоят, пока один не сдастся и не затрусит в сторонку.

– Не заставляй меня повторять дважды… – начал Крейтон.

– Ладно, вот только схожу к машине и проверю, не забыл ли веревку, – согласился Майло.

– Какую еще веревку?

– Свяжешь мне ноги, чтобы я шагу не мог ступить, не хлопнувшись на задницу. Потом свяжешь мне руки, а если у меня в багажнике найдется тряпка, еще и рот заткнешь, тогда, мать его, я не смогу разговаривать с чертовыми свидетелями без высочайшего соизволения. Еще глаза мне завяжи, чтобы я морду разбил об этот долбаный фонарный столб. И вот тогда, Стэнли, можешь начинать учить меня, как мне вести расследование!

На шее Крейтона отчетливо выступили вены, ладони сжались в кулаки размером с капустный кочан каждый. По венам можно было проследить пульс, а по звуку – еще и дыхание. Неожиданно Крейтон расхохотался, с видимым усилием заставив себя расслабиться:

– Ну, мать твою, и заварил же ты кашу из обычного следствия!

– Я, мать твою, могу заварить кашу из следствия, только будучи следователем.

– К чему это ты?

– Как, по-твоему, к чему это я, Стэн?

– Можно подумать, ты собрался увольняться, – Крейтон усмехнулся.

– Можно подумать, – подтвердил Майло и швырнул на брусчатку свой жетон. – Живем только раз, так что передавай привет Его Святейшеству. Если сможешь прорваться через зомби, что его окружают.

Стёрджис развернулся и зашагал прочь. Я последовал за ним, хотя, по-хорошему, мне не помешало бы сперва перевести дыхание.

– Да на здоровье, – пробормотал нам вслед Крейтон.

Никто из нас не сказал ни слова, пока Майло заводил машину.

Потом он плавно тронулся с места, напевая под нос какую-то странную мелодию в минорном ключе – возможно, друидский напев, вылезший наружу из его кельтского подсознания.

– Всерьез ли я все это? Да ясный хрен! Или нет. Или неясный. Вот же ж черт! Потом пожалею? Очень может быть. Ладно, поехали искать Мартина Мендосу.

– Больше не следователь, но следствие еще не окончено? – уточнил я.

– Буду выполнять гражданский долг.

– И как ты собираешься его допрашивать?

– С присущими мне тактом и вежливостью.

– Я имею в виду – на каком основании?

Майло хмыкнул.

– Граждане имеют право знать истину. Такое подойдет?

Глава 21

В Лос-Анджелесе и поблизости множество полей для гольфа, однако по-настоящему эксклюзивных гольф-клубов – не более десятка. Майло начал обзвон с запада, используя свой полицейский статус, пусть теперь и не вполне законный, чтобы его соединили с отделом кадров. С третьей попытки ему повезло – Эмилио Мендоса работал официантом в загородном клубе «Маунтин-Крест». Мне случилось побывать там несколько лет назад – один предприниматель в области психиатрии зазвал меня на ланч, чтобы уговорить занять пост директора в благотворительном приюте для асоциально настроенных детей. Разговор прошел в дружественном ключе, но кое-какие подробности мне не слишком понравились, и я отклонил предложение, несмотря на замечательный стейк. Не прошло и года, как приют со скандалом закрылся.

Клуб находится в живописной, слегка холмистой местности на границе Пасифик-Палисэйдс и Малибу. В районе шестой лунки открывается вид на океан. Размер вступительного взноса и необходимость в рекомендациях гарантируют, что неизвестно кто в члены клуба не попадет. В день, когда я был там на ланче, я видел черные и смуглые лица только среди обслуги, и сейчас подумал, что официантом, поставившим передо мной огромный стейк с таким видом, как будто это священная жертва, вполне мог быть Эмилио Мендоса.

Менеджер по персоналу на том конце провода сказала:

– У него сейчас смена. Я скажу, чтобы он вам перезвонил.

– Я предпочел бы поговорить с ним немедленно, – возразил Майло.

– Могу я узнать, в чем дело?

– Это связано с семьей.

– С семьей Эмилио?

– Да, мадам.

– Вы из полиции… О, господи, надеюсь, ничего страшного не произошло?

– Страшное происходит сплошь и рядом, мадам. Впрочем, с семьей мистера Мендосы все в порядке.

– Тогда зачем…

– Если вы не возражаете, я подъеду и сам с ним переговорю. Может, заодно пройду лунку-другую.

– Подождите, я попробую его найти.

Через несколько минут в трубке раздался мягкий голос с небольшим акцентом:

– Эмилио слушает.

Майло снова представился лейтенантом, не произнося слова «бывший», но не упоминая и отдела по расследованию убийств.

– Извините за беспокойство, мистер Мендоса, я хотел бы поговорить с Мартином.

– С Мартином? – С ударением на втором слоге. – О чем, сэр?

– Насчет его учительницы, Элизы Фримен.

– А, эта, – сказал Мендоса. – Так она больше не его учительница.

– Она больше ничья не учительница. Элиза Фримен мертва.

– Да вы что? Господи, какой ужас!.. Вы ведь из полиции? Кто-то ее убил? А Мартин-то при чем?

– Мы беседуем со всеми ее учениками, мистер Мендоса. Пытаемся узнать про нее все, что можем.

Эмилио немного помолчал.

– Дело только в этом?

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Вы ведь ни в чем не подозреваете Мартина?

– Нет, сэр, нам просто нужно с ним побеседовать. Вы или ваша жена можете присутствовать при разговоре. Я готов приехать к вам домой, чтобы избежать ненужной огласки.

– Мартин почти не занимался с ней, сэр. Несколько уроков, и все!

– Я знаю, сэр, но у нас есть список, и его надо отработать. Обычная процедура, вам не о чем беспокоиться. Мартин сегодня нездоров?

– Почему нездоров?

– Его нет в школе.

– Вы были в Академии? – На последнем слове голос Мендосы дрогнул.

– Были.

– И там сказали, что он нездоров?

– Нет, – ответил Майло, – просто сказали, что его нет в школе. Он сейчас дома?

Молчание.

– Сэр?

– Нет, – наконец произнес Эмилио Мендоса, – дома его нет.

– А где он?

Молчание.

– Мистер Мендоса?

– Я не знаю, где он.

– Он ушел из дома?

– Жена и я вернулись домой с работы, а его нет. Телефон свой он оставил дома. И вещей никаких не взял. Жена очень беспокоится, есть не может – ее тошнит от волнения.

– Когда он ушел?

– Три дня назад, – сказал Мендоса.

Сразу после убийства.

– А в последний раз вы его где видели, дома? – спросил Майло.

– В кровати; он сказал, что заболел. На вид был в порядке, и мы подумали, что он просто не хочет идти в школу. Пробовали уговорить его, но ничего не вышло.

– Не хочет идти в школу как таковую или конкретно в Академию?

– Он терпеть ее не мог. – Голос Мендосы задрожал. – Уже три дня прошло. Жена очень, очень переживает.

– В полицию обращались?

– Я собирался. Думал сегодня позвонить. Все надеялся, что он вернется. Когда вы позвонили, я решил было, что вы его нашли. Не знаю где.

– Подростки в его возрасте нередко уходят из дома на несколько дней, – успокаивающе произнес Майло. – Много раз с этим сталкивался.

– Мартин и раньше уходил, – подтвердил Мендоса. – Два раза. Садился на автобус и ехал к сестре в Техас. А сейчас она говорит, что Мартин не приезжал.

– Мистер Мендоса, давайте встретимся и побеседуем. Я уверен, что мы сумеем вам помочь.

– Каким образом?

– Вы расскажете о Мартине, а я подумаю, где его искать. Если мы решим, что вы должны подать заявление в полицию, я прослежу, чтобы к нему отнеслись со всей серьезностью.

– Но вы хотели говорить об учительнице, – возразил Мендоса. – Ведь вы же не подозреваете Мартина?

«Теперь – само собой», – беззвучно произнес одними губами Майло, но в трубку ответил бодрым:

– Разумеется, нет, сэр!

– Ну, не знаю… – протянул Мендоса.

– Это не займет много времени, сэр.

– У меня сегодня полный рабочий день; может, и сверхурочно придется остаться…

– Мы готовы подъехать, когда вам удобно, – настаивал Майло.

– Ну, не знаю… – снова начал Мендоса, потом его тон изменился: – Хотя нам так или иначе придется встретиться, у меня уже сил никаких нет смотреть на Анну… Давайте через час, хорошо?

– Великолепно, сэр! Где?

– В клубе не получится, туда пускают только членов. На шоссе в километре к северу от клуба есть ресторанчик «Малибу Майк», давайте там. Если хотите, можете заодно перекусить – кормят прилично.

– Через час в «Малибу Майк». Договорились!

– Не знаю только, что еще я могу вам рассказать…

* * *

«Малибу Майк» оказался хрупкого вида зданием на неровно заасфальтированном пятачке у дороги. Над облупленным краем односкатной крыши колыхалась на ветру фанерная акула, скалящая в ухмылке преувеличенно крупные зубы. Деревянные столики стояли вкривь и вкось, на некоторые отбрасывали скудную тень потрепанные зонты. Куча земли за рестораном, похоже, осталась еще со стройки – впрочем, она вся заросла зеленью и по-своему даже радовала глаз.

В меню, написанном мелом на доске, значились гамбургеры, хот-доги, рыбные тако и нечто под названием «буррито по-капитански».

– Эх, не вышел я званием, – попытался сострить Майло.

У тебя и звания-то никакого больше нет.

– Закажи полпорции, и пусть запишут в счет «по-лейтенантски», – посоветовал я.

– В любом случае поесть надо, я не способен много врать на пустой желудок.

За кассой стояла молодая полненькая брюнетка, у гриля орудовал столь же молодой парень азиатской внешности с растрепанными волосами. Океан начинался буквально через дорогу, но шум прибоя был почти не слышен за ревом хип-хопа из динамика, висевшего чуть ли не над самой горелкой, – некий гангстер-миллионер во всеуслышанье хвалился, что сроду не имел совести.

– Что вам приготовить?

Я попросил себе хот-дог с острым соусом, дальше заказывал Майло:

– Два больших чизбургера плюс все, что вы обычно кладете в бургеры, я возражать не стану.

– Мы кладем только лук и огурцы, – ответила девушка за кассой. – Можно, наверное, добавить еще острого перца – правда, за дополнительную плату.

– Годится. Или посоветуете «буррито по-капитански»?

– Некоторым нравится, но я бы на вашем месте не стала, – девушка слегка наморщила носик. – Начинка все время вываливается, прилипает к бумаге – там полно горячего сыра. Дальше сыр застывает, и его уже не оторвешь, только вместе с бумагой. Потом от рук еще долго воняет сыром и соусом.

– Это очень по-капитански. Претензий полно, а на самом деле – вонь одна.

В карих глазах девушки отразилось недоумение. Майло сменил тему:

– Ну, чизбургеры-то в порядке?

– Да, рекомендую.

Доев первый чизбургер, Стёрджис развернул второй. Океан перед нами был безмятежно спокоен. В отличие от Майло.

– А парнишка-то сбежал. Похоже, не зря мы ездили к Фрэнку.

Мой друг некоторое время смотрел на волны, потом встал.

– Хватит мне уже слушать чужие советы; пойду возьму это хреново буррито. Все равно Рик сегодня на вызовах, и пахнут там руки или не пахнут, жаловаться будет некому. Разогрею в микроволновке, сойдет за ужин.

Он вернулся с картонной коробкой, через которую уже проступили сальные пятна, и засунул ее в багажник своего полицейского автомобиля без опознавательных знаков. Особой герметичностью эти машины не отличаются, так что приятный аромат по дороге домой нам будет обеспечен.

Не успел Майло вернуться за столик, как на парковку заехал белый «Хёндэ», из которого выбрался невысокий мужчина. Круглое бледное лицо с резкими чертами, редковатые черные волосы зачесаны назад.

– Лейтенант?

Майло махнул ему рукой, приглашая за наш столик. На лице Эмилио Мендосы проступило разочарование. Он приехал за десять минут до назначенного времени – вероятно, хотел поразмыслить над тем, что ему говорить. Вот только мы были на месте еще раньше.

На Мендосе была белая рубашка из немнущейся ткани, черные отутюженные брюки, маленький черный галстук-бабочка. Если мне не изменяла память, у работника клуба должна была быть еще и красная официантская курточка, но она отсутствовала.

– Спасибо, что нашли время с нами встретиться, – приветствовал его Майло. – Заказывайте, мы подождем.

– Я не буду здесь есть, – ответил Эмилио Мендоса. – Дело даже не в деньгах – у меня желудок крутит от беспокойства. – Он потер живот в знак подтверждения. – И я ненадолго; сегодня на обед ожидается много гостей, а у меня – двое стажеров, их еще учить и учить.

– Раз уж речь зашла об образовании, – начал Майло, – как Мартин попал в Академию?

– Иными словами, может ли скромный официант из Уругвая позволить себе отправить ребенка в такую школу? Нет, не может. Но они дали ему стипендию.

– Бейсбол?

– Так вы уже разговаривали со школой? – Мендоса прищурился.

– Я смотрел страничку Мартина; там, кроме бейсбола, ничего нет.

Выражение недоверия на лице Мендосы не исчезло.

– В конце концов, мы – детективы, мистер Мендоса… И все-таки как получилось, что Мартин попал именно в Академию? Наверняка его хотели заманить и другие школы?

– Вы, наверное, разговаривали с учениками? Думаете, Мартин в чем-то виноват?

– А вас беспокоит, что он может быть в чем-то виноват?

– Ничего подобного! – Глаза Мендосы подозрительно увлажнились, и он шагнул в сторону от столика, объяснив: – Выпью-ка я все-таки кофе.

Когда он вернулся с картонным стаканчиком и сел рядом с нами, Майло спросил:

– А у Мартина был лучший друг? Кто-то, к кому он отправился бы, когда все плохо?

– Только сестра.

– Где именно в Техасе она живет?

– В Сан-Антонио, работает медсестрой в клинике «Бексар». Мартин звонил ей в тот день, когда не вернулся домой. Уже после того, как мы ушли на работу. Просто сказать «привет», ничего конкретного. Гизеллу это обеспокоило – обычно Мартин не звонит, чтобы просто так поболтать.

– Он не слишком разговорчив?

– Он просто спокойный мальчик.

– Что Гизелла сказала о его настроении?

– Ей показалось, что он был занят чем-то еще во время разговора.

– У Мартина есть другие братья и сестры?

– Только Гизелла. – В голосе Мендосы прозвучало сожаление. – Она на семь лет старше Мартина, но они очень дружны.

Майло дал ему отпить кофе, а сам тем временем прикончил второй бургер. Затем продолжил:

– И все-таки, почему именно Академия?

– Ах да, – спохватился Мендоса. – В клуб ходит один человек – хороший человек, Академию окончили его дети, потом внуки. Мы с ним разговаривали, я рассказывал про Мартина, что он умный мальчик и что мне не нравится его школа. Мы живем в Эль-Монте, Мартину тамошняя школа казалась вполне подходящей, но меня-то не обманешь! Конечно, его все устраивало, он был там самый лучший, можно не напрягаться. Потом, в университете, с таким настроением будет уже ничего не добиться, ребята из сильных школ легко его обставят. А этот член клуба – богатый, конечно, но хороший человек и к другим относится по-человечески – говорит мне: «Эмилио, может, найдутся другие варианты?» Я спрашиваю: «Какие?» Он только улыбается. В следующий раз приходит в клуб, заказывает, как обычно, стейк по-калифорнийски и мартини и дает мне брошюру Виндзорской академии.

Мендоса натужно рассмеялся.

– Вот и мистеру Кентену я примерно так ответил – просто расхохотался ему в лицо. Потом извинился, конечно. А он говорит, ничего страшного, Эмилио, я тебя врасплох застал. Если дело в деньгах, может, найдутся варианты?

Мендоса поставил стаканчик на стол.

– Тут я себя почувствовал уже полным болваном, а он продолжает – ты же, мол, говорил как-то, что твой сын – отличный питчер[12]? – Мендоса пожал плечами. – Вообще-то я не помню, чтобы говорил такое, нам не очень-то положено заводить разговоры с членами клуба, но с хорошим человеком оно само получается… потом, он все время один приезжает, я думал, ему приятно получить немного внимания. Да, говорю, конечно, Мартин – подающий, каких поискать. Силой в мать пошел. – Мендоса стиснул пальцами свой собственный тощий бицепс. – Дед по материнской линии был кузнецом, мускулы – вот такие! Тито, брат жены, играл в баскетбол за «Мирамар» – это очень сильная команда в Уругвае, – пока не получил травму. – Мендоса нахмурился. – Вот и у Мартина – травма. Может, это тоже по материнской линии?

– А что у него за травма?

Мендоса коснулся левого плеча.

– Подлопаточная мышца. Чтобы зажила, нужен покой. Если повезет, получится обойтись без операции, но в любом случае – никакого бейсбола в течение года. – Мендоса ударил кулаком по столу. – Эх, а как все хорошо складывалось, просто дар Божий! Академии нужен питчер, Мартину – приличное образование. В старой школе, в Южной Эль-Монте, ходили слухи, что его уже просматривают скауты из профессиональных команд. Но официально ко мне никто не обращался, а так – мало ли кто что говорит…

– И когда Мартин перешел в Академию?

– В прошлом году; он уже был в одиннадцатом классе.

– В середине учебного года?

– Я беспокоился, что на него будут косо смотреть, однако нет – его там встретили с распростертыми объятиями. Только Мартину было наплевать.

– Ему не нравилось внимание?

– Ему ничего не нравилось! Одноклассники, учителя, помещения… даже деревья! Папа, жалуется он, там кругом – деревья, у меня все волосы в пыльце! Я ему говорю – дружище, ты с ума сошел? Это же просто райские кущи, Южная Эль-Монте с Академией ни в какое сравнение не идет, ты и сам все видишь. Он говорит – а я хочу обратно в Южную Эль-Монте. Я ему – да ты точно рехнулся! А он – это моя жизнь, мне и решать. Повернулся и ушел. – Мендоса покачал головой. – Упрямый, весь – в мать. Может, для бейсбола оно и хорошо… Он каждую субботу ездил тренироваться в университет, целый день только и делал, что мяч бросал. Как-то вернулся домой, а у него рука – вся фиолетовая, мускулы под кожей начали кровоточить от бросков. Выглядело ужасно. Жена закричала, когда увидела, я звоню тренеру, – Мартин тогда еще ходил в прежнюю школу, ему было лет тринадцать-четырнадцать, – прошу поговорить с ним, чтобы он больше так не урабатывался. Тренер говорит – у парня талант, лучше пусть слегка переработает, чем сачкует. Вот же идиот. Я бросил трубку, сам говорю Мартину – не надо так. Он отвечает, мол, у Сэнди Коуфакса тоже такое было. Я ему – это еще кто такой? Он только усмехнулся и не стал дальше разговаривать. Я потом посмотрел в Интернете; этот Коуфакс, оказывается, был, типа, лучшим питчером в истории. Ну, я рад за него, только все равно не хочу видеть сына с фиолетовой рукой.

Мендоса снова посмотрел на часы.

– Когда я приходил поболеть за Мартина, он каждый раз просил, чтобы я не орал и не сходил с ума, как другие родители, а просто сидел и смотрел… Больше мне нечего рассказать, и я уже должен возвращаться на работу.

– А как Мартин справлялся с возросшей нагрузкой после перехода в Академию? – спросил его я.

– Чувствовал ли он себя глупее других? – уточнил Мендоса. – Еще как, и каждый раз говорил, что это из-за меня и что я не должен был его переводить.

– А оценки ухудшились?

– Естественно; здесь-то была уже настоящая школа. О пятерках без особых усилий пришлось забыть, четверки – и те считались за удачу. Я говорю ему – четверка в Академии стоит пятерки в государственной школе, но он и ответить не соизволил. – Мендоса даже руками всплеснул от обиды.

– Тут-то и появилась Элиза Фримен.

– Это была их идея, Академии. Мартин написал сочинение за четверть, написал плохо, абы как, раньше он писал гораздо лучше. Я думаю, он специально написал так плохо, понимаете?

– Чтобы доказать, что не справляется, – я кивнул.

– Вот именно. Мол, я совсем тупой, пусть меня выгоняют. Я говорю ему – давай без хитростей, занимайся как следует, у тебя есть голова на плечах, в бейсбол ты пока играть не можешь, так что времени у тебя полно. Он не стал ничего переписывать, получил двойку за четверть. – Прозвучало это как фатальный диагноз из уст врача. – У него никогда не было двоек, ни у него, ни у сестры, и никто в семье никогда не получал двойку за четверть. Я его чуть не… ну да, я вышел из себя, что было, то было. Наорал на него. Тогда он в первый раз уехал к сестре на автобусе.

– Надолго?

– Только на выходные. Гизелла уговорила его вернуться, купила билет на самолет. Я вернул ей все до последнего цента.

– А второй раз? – спросил я.

– Примерно через месяц. – Мендоса моргнул.

– Из-за чего?

– Из-за нее, из-за Фримен, – вздохнул Мендоса. – Школа назначила ему репетитора, оплатила все дополнительные занятия. Мартин это воспринял, как если б его в лицо назвали тупицей. Я ж говорю, упрямый как осел. Для бейсбола это, может, и хорошо, а для жизни? – От гнева в голосе Мендосы прорезались высокие нотки, он больше не выглядел как родитель, защищающий свое чадо от неприятностей. – Все вокруг хотят ему только добра, а он плюет им в лицо… Не буквально, конечно, но вы же меня понимаете?

– Демонстрирует презрение, – подтвердил Майло.

– Да еще какое! – Мендоса отхлебнул кофе, чуть было не выплеснув остатки себе на рубашку. Потом внимательно осмотрел свою грудь, стряхнул еле заметную пылинку. – Повезло, а то у меня в шкафчике осталась только одна чистая. – Очередной взгляд на часы. – Мне пора.

– И сколько дней Мартин оставался в Техасе на этот раз? – продолжил спрашивать я.

– Примерно столько же, дня три. Гизелла отправила его домой автобусом – я сказал ей, что хватит с него самолетов.

– А сейчас он точно не у Гизеллы?

– Она никогда нам не врет.

– Можно нам узнать ее номер? – попросил Майло.

– Вы мне не верите?

– Разумеется, верим, сэр. Это на случай, если Мартин еще появится у нее.

– Вы думаете, он может?

– Подростки могут все, что угодно.

– Уж лучше б он появился. Жена – еле живая.

Майло записал продиктованный номер.

– А вы уверены, что Мартин не мог отправиться к кому-то из школьных друзей? – спросил я.

– Да в том-то и дело. Он одноклассников терпеть не может: тот – слишком богатый, этот – слишком сноб, те – слишком белые… Его послушать, так в Академии даже желтые и черные – слишком белые. Я ему говорю: если кто и сноб, так это ты. Оценивай людей по поступкам, а не по тому, кто у них родители. Он только усмехается: дескать, тебе не понять. Я говорю: ты – спортивная звезда, голова соображает, красавчик… какого черта тебе еще нужно? Он озверел и давай на меня орать.

– Что он кричал?

– Что я говорю чушь! Спортивная звезда? Начал трясти больной рукой – вот тебе звезда! Ухватил себя за щеку, оттягивает кожу – вот тебе красавчик! У него кожа довольно темная, не как у меня, тоже в мать, ее брата – того, который баскетболист, – иногда за бразильца принимают. Я говорю, чтобы он успокоился, а он продолжает орать: «У них это называется “красавчик”? Да я там – сраный отщепенец, а не красавчик!» Прошу прощения, он именно так сказал.

– Похоже, здорово его задело.

– Так руками махал, я начал из-за его плеча беспокоиться. Потом выбежал из дома, но скоро вернулся. Принес свое сочинение с двойкой. Стал вырывать листы и пихать в рот. – В голосе Мендосы звучало искреннее изумление. – Жует, пытается глотать. Теперь уже я ору – придурок, что ты делаешь, заболеть хочешь? Он в ответ – с тех пор, как ты загнал меня в Академию, я жру дерьмо полной ложкой; подумаешь, немного туалетной бумаги на десерт… Потом опять выскочил из дома, вернулся только на следующий день; я его увидел, когда с работы пришел.

– И где он был?

– Он никогда не говорит, куда идет.

– К репетитору он тоже идти не хотел, но ведь пошел?

– Вообще-то он послушный, – сказал Эмилио Мендоса.

– И что он рассказал?

– Что это время и деньги, выброшенные псу под хвост. Что ей на него наплевать, ее только деньги интересуют. Что она сидит, ничего не делая, пока он читает и пишет, а потом дает ему на дом дополнительные задания, которые он все равно не собирается выполнять. – Мендоса негодующе закатил глаза.

– Больше у него к Фримен претензий не было? – спросил я.

– Именно что претензий. – Мендоса обеими руками схватился за стаканчик и смял его.

– Вы о чем, мистер Мендоса?

– Послушайте, иногда Мартин может вообразить себе невесть что. Как-то раз он решил, что к нему пристает одна из подружек Гизеллы. Хотя никто к нему не приставал. Гизелла пыталась ему объяснить, так они даже поругались.

– Мартин что-то сказал насчет Элизы Фримен, но вы думаете, что он, как всегда, вообразил лишнего?

– Он сказал, что она слишком часто к нему прикасалась. Не в сексуальном смысле – так, трогала за ладонь, за локоть… Я говорю ему: ну и что такого, обычное дружелюбие. Он говорит: папа, блин, мы английским занимаемся, зачем руками-то трогать? Я говорю: не делай из мухи слона, она просто пытается тебя приободрить.

– Фримен преподавала английский и историю. А как у Мартина было с остальными предметами?

– По биологии – получше, четверки. Вот писать он терпеть не может. Говорил, что Фримен это заметила и теперь задает ему одно письменное задание за другим. Я говорю: естественно, у тебя же с этим проблемы, она все правильно делает.

– А он развернулся и ушел?

– Ну да, – подтвердил Мендоса. – Он – хороший мальчик и ни в чем не виноват. У него с ней… с Фримен не было никаких особых проблем; он и ходил-то к ней раза три, от силы четыре. Мартин – хороший мальчик, просто ему сейчас нелегко. Может, и не стоило переводить его в Академию, жена постоянно мне это твердит. – Мендоса на долю секунды задумался, потом тряхнул головой: – Да нет, ерунда, ему нужно было расти над собой. Если не расти над собой, остается только надеть бабочку и идти прислуживать богачам, которые смотрят на тебя как на пустое место. И мне пора на работу. Пожалуйста, не надо этого: «Эмилио, еще один вопрос». Мне пора на работу.

Глава 22

Белый «Хёндэ» выехал на шоссе. Майло задумчиво произнес:

– Сначала он думал только о том, чтобы защитить своего парня, а под конец все же разговорился. Пока что я вижу два варианта. Элиза попыталась его соблазнить, и Мартин с перепугу как-то исхитрился отвертеться. Элиза разозлилась, что ее отвергли, парень разозлился, что она злится, ну и так далее, – короче, он затаил серьезную обиду. Ну, или позволил себя соблазнить, но тоже обиделся – скажем, она заявила, что он недостаточно силен с мужской точки зрения. Или поиграла с ним немного и дала от ворот поворот.

– Есть еще и третий вариант – парень не имеет никакого отношения к ее смерти.

– Алекс, он ведь сбежал! И это укладывается в схему его поведения – всякий раз, как только становится горячо, он уходит или убегает.

– Ты же сам говорил, что подросток со взрывным темпераментом не соответствует картине тщательно спланированного убийства, и ничто в рассказе его отца не свидетельствует, что парень был силен в планировании. Напротив, это образцовый пример импульсивности.

– Мнение жертвы я тоже не могу игнорировать, даже столь лживой, как Элиза. Мартин напугал ее настолько, что она рассказала об этом Трею Фрэнку. Пора бы нам уже разыскать парня.

Он нашел в блокноте номер Гизеллы Мендоса.

– Мисс Мендоса? С вами говорит лейтенант Стёрджис, полиция Лос-Анджелеса. Ваши родители беспокоятся о вашем брате, Мартине, и я звоню, чтобы уточнить его местонахождение… Да, ваш отец так и сказал, но я подумал, что Мартин мог появиться уже после нашего разговора… Да, я понимаю, что вы сразу же позвонили бы родителям; более того, обязательно позвоните им, если Мартин появится. Но, если можно, сразу после этого позвоните мне, чтобы я мог закрыть дело по розыску Мартина и заняться другими пропавшими детьми… Да, к сожалению, очень много… Спасибо, я знал, что вы не откажетесь… Конечно, для родителей это настоящая драма, хотя ваш отец сказал, что Мартин убегал из дома и раньше… да, вы поступали совершенно правильно, и родители очень ценят, что вы убеждали его вернуться. Гизелла, у меня к вам еще один вопрос. Когда Мартин приехал к вам в последний раз, его отец сказал, что это из-за проблем с учителем… да, да, с репетитором. А Мартин не рассказывал, в чем именно заключались проблемы? Может, опять случилось то же самое и мы сможем понять, где он на этот раз… А, вот оно что. Большое спасибо за помощь, и, кстати, позвольте узнать ваш адрес? Я обязан занести его в дело.

Майло дал отбой.

– Милая девушка. Надо будет обратиться в полицию Сан-Антонио; пусть время от времени проезжают мимо ее дома и посматривают, что да как.

– И что Мартин рассказывал ей про Элизу?

– Что ей было на него наплевать. В принципе, это может означать, что она игнорировала его в сексуальном смысле. Вот что я забыл, так это спросить, как у него с испанским – следовало еще у отца узнать.

– Можно выяснить у доктора Ролинс, – предложил я.

– Ага, так она мне и сказала…

Я вынул из кармана свой мобильник, набрал номер Академии и попросил к телефону Ролинс. Мне предложили подождать.

– Издеваешься? – недоверчиво протянул Майло.

– А что нам терять?

Ровно через четыре минуты я получил ответ на свой вопрос. Голос директора звучал не то чтобы откровенно враждебно, но было ясно, что она хочет избавиться от меня как можно скорее.

– Обратите внимание, в очередной раз я добровольно иду навстречу полиции. Я ожидала бы ответной благодарности в виде того, что Академию не тревожили бы без необходимости.

– Придется брать у тебя уроки по части обольщения, – проворчал Майло, когда я закончил разговор. – Ну и как он, хабла эспаньол?

– Достаточно хорошо, чтобы автоматом получить зачет по иностранному языку.

– Отлично; значит, без труда мог договориться с разнорабочим-мексиканцем. Черт побери, все больше и больше похоже, что Муравьед напрямую замешан в убийстве.

– Муравьед купил сухой лед в Ван-Найсе. У Мартина нет ни машины, ни прав, но он как-то исхитрился добраться из Эль-Монте в самый центр Сан-Фернандо, а оттуда – к дому Элизы в Студио-Сити…

– Подумаешь! Одолжил машину, или угнал, или кто-то его подвез. Он называет себя отщепенцем, так мог сойтись и с другим отщепенцем. Пара озлобленных подростков вполне способна сочинить сценарий с сухим льдом.

Телефон Майло зазвонил. Снова «К Элизе».

– Тебе бы все хохмить, – заметил я, но мой друг уже сосредоточился на разговоре и не услышал меня.

– Добрый день, сэр… Нет, сэр, я не думаю… При всем уважении, сэр, это была не провока… Да, сэр. Но… Да, сэр… Но я… Стэн Крейтон несколько перегнул палку… Да, сэр… Могу я тоже что-то сказать? Вообще говоря, раз уж меня уволили, я не обязан… Да, сэр… Да, сэр… Да, сэр, немедленно.

Майло захлопнул телефон и принялся тереть лицо ладонью.

– Снова зачислен в ряды? – спросил я.

– Насколько можно судить, я никогда их не покидал. Насколько можно судить, решения насчет моей карьеры вообще принимаются без моего участия. Насколько можно судить, в мои служебные обязанности не входит тешить мое сраное эго и фиглярствовать, как гребаный клоун на подмостках, да-да, Стёрджис. Мне надлежит не-мед-лен-но явиться в офис к шефу. На этот раз ты не приглашен, специально подчеркнуто.

– Вот досада-то!

– Цитирую дословно: «А этого твоего хренова санитара чтобы и духу рядом не было. Дерьмо – твое собственное, тебе и чистить. И еще скажешь спасибо, если я не засуну тебе твой жетон туда, где ему самое место!»

– Задобри его, принеси что-нибудь, – посоветовал я.

– Что?

– Закажи буррито двойного размера. Скажешь шефу, что это «по-генеральски».

– К черту, – Майло махнул рукой, – вони там и без того достаточно.

* * *

До восьми вечера от Стёрджиса не было ни слуху ни духу. В восемь он позвонил ко мне в дверь с букетом цветов в руках.

– Это для Робин. Компенсация за вторжение в неурочный час.

Мой друг прошел мимо меня и нагнулся, чтобы погладить Бланш, как обычно, жалуясь, что я не завел собаку покрупнее, чтобы поберечь его поясницу. Бланш облизала ему пальцы и ткнулась головой в лодыжку.

– Милашка… – пробормотал Майло. – А где Робин?

– В ресторане, к ней приехала в гости подруга из Сент-Луиса.

Он вручил мне цветы.

– Поставь в воду, а то завянут.

– Как прошла встреча на высшем уровне?

Лейтенант прошагал в кухню, пошарил в холодильнике, но не нашел ничего достойного внимания.

– Я приехал, думал, меня ждет харакири, причем ржавыми садовыми ножницами. А он весь такой ласковый, с сигаркой, галстучек и тот ослаблен: «Заходи, заходи, Стёрджис». Как будто ничего и не случилось, просто ему понадобился доклад по делу Фримен. Выслушал доклад, вот тогда его снова стало можно узнать. «Я ждал доклада, а не, блин, изложения ерунды, очевидной любому болвану. Какого хера ты не работаешь по ее приятелю-итальянцу? Он – жулик, и она его кинула. Давай примени свою хваленую логику!» В переводе означает – в школу больше не лезь!

– Сообразил, что пока ты в штате, тебя можно хоть как-то контролировать. А что он думает насчет Мартина Мендосы?

– Не особо впечатлился. То же самое и насчет Трея Фрэнка. «Стёрджис, это всегда или хахаль, или уголовник. А итальянец – и то, и другое».

Лейтенант снова открыл холодильник, вытащил пакет с нарезанным хлебом и проглотил один кусок.

Бланш смотрела, как он лопает, с традиционным благоговением.

– Так что можешь не спрашивать, куда я собрался на ночь глядя. К тебе же заехал, чтобы посоветоваться. Во-первых, я не знаю, что мне сказать Фиделле. Он вроде бы ничего не пытался скрывать; теперь, если я заявлюсь без видимой причины, он забеспокоится и из него будет слова не вытянуть.

– Если он мошенник, то, по определению, должен быть начеку, общаясь с полицией, так что я на твоем месте не опасался бы слишком его насторожить. Можешь сказать, что до тебя дошли слухи о конфликтах между Элизой и учениками в школе и ты решил, что если она кому-то и рассказывала подробности, так это Фиделле.

– Тут тоже возникают любопытные варианты. Трей Фрэнк передал нам то, что Элиза рассказала ему про Мартина. А вот Фиделла ничего подобного не сделал. Получается, либо Фрэнк для Элизы был более близким человеком, либо Фиделла придерживает информацию. Если так, возможно, он задумал очередной шантаж.

– Тем более имеет смысл поспрашивать его насчет школы, пусть повертится. С одной стороны, ты подтвердишь, что для шантажа имеются основания, с другой – покажешь, что у тебя есть иной подозреваемый, а в Фиделле ты, следовательно, видишь союзника. Глядишь, он расслабится и выдаст что-нибудь интересное.

– Скажи еще, что ты веришь в Деда Мороза. – Майло в очередной раз распахнул холодильник, выудил второй кусок хлеба, поколебавшись, добавил к нему третий. Вытащил банку ежевичного джема, обернутую тряпочкой поверх крышки. – Вы тут еще и варенье варите?

– Это подруга Робин привезла.

Обильно намазав джемом оба куска, Майло принялся шумно жевать.

– Хотелось бы упомянуть при Фиделле имя Фрэнка. Если он не сдержит эмоций, у меня будет однозначный мотив для убийства из ревности. Вот только выкладывать карты на стол прямо сейчас слишком рискованно. Тем более что дядюшке Майло никогда не везло в азартные игры. Я не Сэл, ни разу еще не срывал джекпота.

– И, в отличие от него, ты с денежками так легко не расстался бы.

– Хотя, похоже, иной раз и мне везет. – Майло постучал ногтем по вазе с цветами. – Потратил несколько долларов на лепестки и стебельки – а взамен получил полноценный терапевтический сеанс.

Глава 23

Лунное небо над кварталом Сэла Фиделлы было насыщено туманом пополам с пылью. Дома, деревья, кусты выглядели полустертыми, как будто по ним прошлись ластиком.

«Корвета» перед домом не оказалось. Над дверью тускло светилась лампочка, но внутри было темно. Майло все же вышел из машины и позвонил в дверь. Разумеется, никто не ответил, однако с другой стороны улицы вдруг прозвучало:

– Прошу прощения?

На ухоженной лужайке перед одноэтажным домом стоял человек и махал нам рукой. Крупный, в футболке и шортах. Рядом с ним послушно сидел большой кудлатый пес на поводке. Собака изучала нас, не трогаясь с места, темная, похожая на медвежонка.

Мужчине было чуть больше тридцати; мощная шея, коротко стриженные волосы, едва заметная эспаньолка. Накачанный плечевой пояс делал его похожим на взрослого самца гориллы.

– Вы из полиции? Я вывел Руфуса на прогулку и увидал вас. – Мужчина ткнул пальцем в сторону дома Фиделлы. – Что этот натворил?

– Почему вы решили, что он что-то натворил? – поинтересовался Майло.

– Скажете, ничего?

– Сэр, почему вы спрашиваете?

Мужчина переступил с ноги на ногу. Пес не шелохнулся.

– Честно говоря, мистер полицейский, никому из нас не нравится такое соседство.

– Никому из?..

– Ну, я, моя жена, потом Барреты – второй дом отсюда, у них тоже есть дети.

– Беспокоитесь за детей?

– Пока нет, – отмахнулся мужчина. – До сих пор он надоедал только нашим женам.

– Каким образом?

– Пытался впарить им всякую ненужную дребедень. Моей жене предложил гитару для нашего старшего. Но Шону не нужна гитара, он спортом занимается, жена этому так и ответила. Он начал настаивать, сказал Даре, что дети, которые занимаются музыкой, умнее тех, которые не занимаются. У него есть отличные гитары, недорого, пусть Шон сам выберет цвет. Дара говорит, спасибо, нам не нужно. Он шел за ней до самой двери, ей пришлось еще раз сказать: «Нет, нам не нужна гитара», и то он не сразу отстал. Дара мне после рассказала. Я говорю, сейчас пойду и вправлю ему мозги; она говорит, если он еще раз попробует, тогда и пойдешь, пока что нет причин устраивать сцены. Потом Дуг и Карен – это Барреты – позвали нас на барбекю; там выяснилось, что тот тип и к Карен подкатывал.

– Пытался продать гитару?

– Барабаны. Их старший играет на ударных; когда он репетирует, слышно аж на соседней улице. Как-то раз этот перехватил Карен, когда она подъезжала к дому; сказал, что, судя по звуку, у Райана совсем разбитая ударная установка. Карен отвечает: да нет, всё в порядке. Он говорит: нет, звук – ужасный, он может раздобыть барабаны получше и совсем недорого. Карен говорит, спасибо, не надо, а он давай настаивать, как и с Дарой. Ну, Карен-то покруче будет, сразу наорала на него, чтобы проваливал.

– И он?

– Отвалил, конечно. Но он уже почти что к ней в дом зашел, это разве дело?

– Хорошо, а что-нибудь еще у вас против него есть, мистер…

– Роланд Штаубах, – с готовностью откликнулся мужчина, – можно просто Ролли. Здесь у нас все семейные, а он живет один, за все время ни дня не работал. Спрашивается, откуда у него деньги на «Корвет»? И на эту его громадную плазму?

– Вы были у него дома?

– Я? С какого еще перепугу?

– Телевизор-то вы разглядели.

– Так он у него прямо напротив окна; когда этот раздвигает тряпки, что у него вместо штор, все видно. Я выхожу погулять с Руфусом, и пожалуйста, смотри – не хочу. Сидит на диване в подштанниках, хлещет текилу и таращится в свою плазму. Когда я увидел вашу машину без опознавательных знаков, сразу подумал – наконец-то у меня есть с кем все это обсудить.

– Вы знаете про машины без опознавательных знаков, – отметил Майло.

– Я одно время водил эвакуатор в компании, которая в числе прочего обслуживает полицию. «Ван Брюггенс», в Силверлейк. Несколько раз доводилось возить и такие вот машины. Так что он натворил-то?

– Ничего, – ответил Майло.

– Ничего-о? И вы звоните ему в дверь среди ночи?

– Он – потенциальный свидетель, мистер Штаубах.

– По какому делу?

– По делу, не имеющему никакого отношения к вам и вашим соседям. Хотите что-нибудь еще рассказать?

– От него все время ждешь какой-нибудь гадости, – пожаловался Штаубах. – Каждый раз, когда он выезжает на своем «Корвете» и газует, как последний болван, Руфус бежит к окну, готовый к драке. – Штаубах потрепал пса по холке. – Потом, он не ходит на работу, а здесь у нас живут работающие семьи. Я развожу посылки для «Ю-Пи-Эс», по выходным подрабатываю в океанариуме в Тарзане. Дара занимается с детьми в школе. Дуг и Карен – оба в энергетике. Миллеры – фельдшеры. Все вкалывают как проклятые, кроме вот этого.

– И давно он здесь поселился? – спросил Майло.

– Когда мы переехали года полтора назад, он здесь уже жил.

– Благодарю вас, мистер Штаубах. Мы еще вернемся, чтобы поговорить с ним.

– Почему не сейчас?

– А разве он дома?

– Он приехал на своем «Корвете» примерно в полпятого, и я не видел, чтобы он с тех пор уходил. Газовал, как всегда, Руфус опять к окну подбегал. С час назад «Корвет» опять завелся, но потихоньку так, Руфус даже не пошевелился. Я решил выйти посмотреть, так за рулем был вовсе и не он. Какой-то парнишка.

– Сколько лет парнишке? – быстро спросил Майло.

– Я особо не всматривался. Так, видел его через открытое окно.

– Тинейджер?

– Все может быть, я его толком не разглядел.

– Белый?

– Во всяком случае, не черный, – ответил Штаубах.

– Цвет волос?

– Не уверен…

– Может, латиноамериканец?

– Скажу лишь – не черный, кожа достаточно светлая. Если и черный, то очень светлый черный. Я думал, может, его сын от прежнего брака, а что он никогда раньше у отца не бывал, так это на Фиделлу похоже. Таким всегда наплевать на детей, верно?

– И вы предположили, что Фиделла разрешил ему прокатиться?

– Ну, не знаю… А вы думаете, парень угнал «Корвет»?

– А в дом он заходил?

– Я не видел. Что, вы думаете, парнишка замкнул провода и поехал, или как?

– Вы уверены, что Фиделла не уехал вместе с ним?

– Может, и уехал… Я разглядел только того, кто за рулем.

Майло окинул взглядом улицу в обоих направлениях и уточнил:

– А не слишком ли для этого было темно?

– Он проехал прямо вон под тем фонарем, – Штаубах показал рукой. – Мистер полицейский, я рассказываю ровно то, что видел, ни больше ни меньше.

– Во что парень был одет?

– Я видел только лицо. Ровно то, что сейчас сказал, – что видел, то видел, а сочинять не стану.

– У вас здесь часто угоняют машины?

– Ну… год назад у мистера Фельдмана – он уже пожилой, жена недавно умерла, живет в том голубом домике, где цветы кругом. Так вот, в прошлом году у него ночью угнали «Кадиллак»; откатили от дома, не заводя мотор. Потом машину нашли в Восточном Лос-Анджелесе, без колес, и люк в потолке срезан… А, так вот почему вы спросили про латиноса! Их там – целые банды, в Восточном Лос-Анджелесе.

– Вы сказали, он уехал около часа назад?

– А сколько сейчас?

– Девять пятнадцать.

– Значит, около часа с четвертью… И что вы теперь делать собираетесь?

– Пойдем попробуем постучать еще разок.

– И правильно!

– По-моему, Руфус заждался своей прогулки, – заметил Майло.

– Мы уже вернулись с прогулки, – возразил Штаубах.

– Значит, он хочет отдохнуть.

– Он… А, понял, не буду вам мешать. Вы потом дайте знать, чем все кончилось.

Майло опять позвонил в дверь – с тем же результатом, что и в прошлый раз. Обернулся и посмотрел через дорогу на дом Штаубаха. Аккуратно выглаженные занавески в окне напротив колыхнулись, как будто кто-то поспешно отошел от окна.

– Похоже, месячник добровольного помощника полиции в самом разгаре, – заметил я.

– Это на них погода влияет, – проворчал Майло.

Мы прошли по потрескавшейся подъездной дорожке на задний дворик дома Фиделлы. В темноте было не разобрать, лужайка перед нами или просто вытоптанная земля. С трех сторон возвышалась живая изгородь. Дверь, выходившая во дворик, оказалась деревянной, но со стеклянной панелью. Были еще ворота гаража – тоже плотно закрытые.

Майло включил маленький светодиодный фонарик, держа его по-полицейски, на уровне головы. Луч осветил кожух лампочки над задней дверью.

– Патрон пустой, все в ржавчине. Сэл не тратит драгоценное время на всякую ерунду.

Майло постучал в дверь, не дождавшись ответа, обвел белым холодным лучом фонарика задний двор. Все-таки это была земля – то тут, то там отдельные сорняки, плюс чахлое апельсиновое деревце. Живая изгородь оказалась разросшимся фикусом, местами совсем лысым от болезни, так что просматривался бетонный забор под ним. Майло обвел двор фонариком еще один раз, задержав луч на чем-то у самой изгороди.

Сначала я решил, что это старый, свернутый трубой ковер. Присмотревшись, понял, что это какой-то продолговатый предмет вроде сосиски, завернутый в скатерть или покрывало.

Вроде довольно большой сосиски.

С человека размером.

Майло инстинктивно отодвинул меня за спину, сделал полшага вперед и внимательно осмотрелся. Застыл на месте. Засунув фонарик под мышку, извлек из кармана и натянул резиновые перчатки. Осветил почву между собой и свертком. Присел на колени.

– Тут следы. Кроссовки или что-то вроде того.

Обойдя следы слева, он шаг за шагом продвигался к свертку, светя себе под ноги. Достигнув цели, зажал фонарик зубами, нагнулся и отвернул край покрывала.

– Лысый череп. Проломлен. Все в крови. – Выпрямился и отступил назад. – Пока не приедут эксперты, ничего трогать нельзя. Если хочешь, можем пока что заключить пари. Я ставлю на то, что в свертке Сэл.

– За легкими деньгами гонишься?

Тело Фиделлы увезли к патологоанатому три часа спустя. Вся кухня в доме была забрызгана кровью, даже на потолке виднелись сгустки. В углу стоял бильярдный кий, на который налипли куски кожи и мозгового вещества. Кровавые отпечатки кроссовок покрывали коридор между кухней и бельевым шкафом. В ярком свете фонарей стали видны и пятна крови на земле заднего дворика.

Тем не менее следы борьбы отсутствовали. Майло сформулировал рабочую гипотезу: удар тупым предметом неподалеку от раковины, затем тело было упаковано в покрывало и три пододеяльника, изъятые из бельевого шкафа, вынесено во двор и там брошено. Возражений от экспертов не последовало.

Техники-криминалисты перешли к снятию отпечатков пальцев. Полицейские из участка Ван-Найс несли стражу у желтой ленты, натянутой перед домом. Седой, сутулый детектив из Ван-Найса по имени Уолли Фишелл появился, когда тело уже увезли. Выглядел он сонным и недовольным. Майло ввел его в курс дела, и Фишелл заявил:

– Был бы рад поработать вместе с вами, лейтенант, но если вы не хотите, чтобы я лез в ваше расследование, не буду настаивать.

– То есть самоустраняетесь?

– Если на то будет ваше желание, – повторил Фишелл.

– Вот спасибо за одолжение!

– Я не сваливаю свою работу на вас, – обиделся эксперт, – однако и под ногами путаться не хотел бы.

– Не вопрос.

– Слушайте, лейтенант, как скажете, так оно и будет. Я тоже пашу как проклятый, а сейчас у меня по плану вроде как выходной. Я с внучкой думал побыть. Она живет в Сан-Матео, у меня не так часто выходит туда выбраться.

– Ну, так поезжайте к внучке.

– Да теперь-то что, все равно я уже здесь.

– Можете расслабиться, – Майло махнул рукой. – Это наверняка часть моего дела.

– Так вы знаете, кто убийца?

– Скорее всего, тот же, кто убил мою первую жертву.

Фишелл явно ждал продолжения.

– Пока что это все, что мы знаем, – был вынужден признать Майло. – Так что возвращайтесь к внучке. Сколько ей?

– Пять.

– Прекрасный возраст!

– Кто бы спорил… Мы смотрели «Дору-путешественницу»[13], мультфильм такой, – пояснил Фишелл. – У вас дети есть?

– Нету.

– Извините. Ну, ладно, всего вам хорошего, я поехал досматривать «Дору».

Уезжать мы не торопились – вдруг эксперты наткнутся на что-то серьезное. Пока что следов взлома обнаружить не удалось. Шлепанцы Фиделлы нашлись в гостиной, и там же – три пустые пивные бутылки с его отпечатками. На кие отпечатков не было – вероятно, его протерли. То же самое и с заляпанным кровью кожаным чехлом от кия. Полное обследование дома закончится только к утру. Компьютера не обнаружилось, но пустое место на столе в спальне и старый лазерный принтер в шкафчике рядом со столом наводили на определенные мысли. Мобильник Фиделлы валялся на кровати. Майло проверил звонки – с самого утра ничего – и протянул телефон криминалисту, который с уважением разглядывал орудие убийства.

– Взгляните-ка, лейтенант. Рукоятка из слоновой кости, причем, похоже, настоящей… А тут вообще красота!

Средняя секция кия, палисандровая, была инкрустирована серебряными символами четырех карточных мастей.

– Такая штука, лейтенант, стоит серьезных денег. А бильярда у него нет, так что, наверное, он ходил по барам или там по бильярдным со своим кием.

– Или кий принес с собой убийца.

– Такую редкую вещь? – удивился криминалист. – А если б он сломался?

– Ради выгодного дела можно рискнуть.

– В чем тут выгода-то?

– В проломленном черепе Фиделлы.

– А… Ну, может быть.

Мы собрались уезжать. Роланд Штаубах наблюдал за происходящим с лужайки перед своим домом. С ним были Руфус и светловолосая женщина, как и он в шортах и футболке. Жильцы соседних домов тоже обретались неподалеку. Майло помахал Штаубаху рукой. Тот нехотя махнул в ответ и отвернулся.

– Такое чувство, что дружный квартал неожиданно утратил интерес к происходящему, – прокомментировал Майло, заводя мотор. В следующий раз он заговорил, уже проехав полдороги по Беверли-Глен. – Мартин Мендоса все лучше вписывается в картину. Расколоть Фиделле башку, а потом угнать его тачку – именно такой херни и можно ожидать от неуравновешенного подростка.

– А мотив? – спросил я.

Перегнувшись через руль, Стёрджис включил служебную рацию и сделал вид, что крайне заинтересован рапортами о мелком хулиганстве и превышениях скорости. Последние десять минут до моего дома никто из нас не произнес ни слова.

– Пока, – сказал я, вылезая из машины.

– Как ты думаешь, кому я сейчас собираюсь позвонить? – Майло негромко выругался. – Вряд ли он обрадуется – своего любимого подозреваемого только что лишился насовсем, значит, снова в школу… Так зачем, говоришь, Мартину убивать Фиделлу?

– Понятия не имею.

– Эй, – возмутился Майло, – придумай что-нибудь другое, это моя реплика. И не забудь сказать Робин, откуда цветы; сдается, я забыл приложить записку.

Он отъехал, а я поднялся по ступенькам и открыл дверь. Не успел толком войти и устроиться на диване рядом с Робин, как от входной двери раздался знакомый стук. За дверью стоял Майло с видом застенчивого школьника, впервые в жизни приглашающего девочку на танец.

Робин, встав на цыпочки, чмокнула его в щеку.

– Спасибо за цветы, дорогуша. А что ты принес на этот раз?

– Буду должен. Причина та же самая – вторжение в личную жизнь.

– Да заходи, заходи.

– Я бы рад, но меня вызывают к начальству. В смысле – немедленно, не теряя ни минуты. К сожалению, это относится и к Алексу. Если я могу его забрать, завтра с меня втрое больше роз.

– Вообще-то он стоит подороже, чем какая-то растительность; ну да ладно уж, забирай.

– Я снова заслужил расположение шефа? – осведомился я.

– Бери выше. Ты сегодня – почетный гость.

Глава 24

В час ночи пустая дорога выглядела как блестящая черная лента.

– Шеф в это время в офисе? – спросил я.

– Дома.

– Так ты к нему и на дом выезжаешь?

– С недавних пор.

– Встреча в офисе в такое время не пройдет незамеченной, – начал рассуждать я, – дежурные удивятся и поймут, что он уделяет твоему расследованию несообразный интерес. А о встрече у него дома никто не узнает. В прошлый раз мы с ним обедали в Калабасасе. Я поставил бы на то, что он живет в тех же краях, на каком-нибудь из уединенных поместий запада Сан-Фернандо.

– Вот за это, Шерлок, он тебя и ценит.

Поместье шефа в Агуре располагалось среди пастбищ и лошадиных выгонов, а с тылу его подпирали охряные отроги гор Санта-Моника. Уже съехав с шоссе, мы потратили не меньше получаса на то, чтобы добраться до места. Проехали несколько кварталов, сплошь застроенных чрезвычайно миленькими магазинчиками, дилера «Порше», бензоколонку с ценами процентов на десять выше, чем в городе. Потом таблички с названиями улиц исчезли; мы мчались сквозь темноту, лишенную каких-либо ориентиров. Иногда казалось, что машина с трудом помещается на узеньких участках дороги, изобиловавшей развилками и поворотами. Майло вскоре запутался и несколько раз свернул не туда. Вконец раздосадованный, лейтенант зажег в салоне свет и медленно покатил вперед, то и дело сверяясь с каракулями, которые набросал у себя в блокноте. Он совсем взмок и уже поминутно чертыхался, когда в свете фар наконец появился небольшой деревянный знак. На необработанной доске было выжжено:

РАНЧО «СПОКОЙСТВИЕ»

– До Академии отсюда – не ближний свет, – заметил я. – На какие только жертвы не способна родительская любовь…

– Материнская любовь, – уточнил Майло.

Мы миновали распахнутые ворота – вернее, стальную раму с единственной диагональной перекладиной, – и полицейский «Форд» пополз вверх по асфальтированной ленточке, местами то выкрошившейся до земли, то подозрительно вспучившейся. Изношенная подвеска скрипела и стонала на каждом ухабе. Если ворота и были барьером, то чисто условным.

– Похоже, незваные гости таких людей, как шеф, беспокоить не решаются, – предположил я.

– Хищников на самой вершине пищевой цепочки всякая мелочь не заботит.

Перед длинным одноэтажным зданием с покатой крышей простиралась парковочная площадка размером с футбольное поле и гладкая, как скатерть. Здесь поместилась бы добрая сотня автомобилей – впрочем, мы не увидели ни одного. Вероятно, семейный транспорт скрывался за четырьмя воротами огромного гаража. На всей площадке не было ничего, кроме голого бетона. Зелени вокруг тоже не было видно, если не считать пары огромных дубов, угрожающе наклонившихся над самым домом. За ним, насколько удалось разглядеть в свете фар, простиралась обширная плоская территория поместья. Дубы, вероятно, остались от старинной рощи, которая пошла под топор при строительстве логова шефа полиции. Не удивлюсь, если рано или поздно они в отместку рухнут прямо на крышу.

Шеф поджидал нас в кресле-качалке у самого въезда на площадку, освещенный неяркой электрической лампой. Огонек его сигары вырисовывал в воздухе оранжевые завитушки. Дым поднимался вверх, где его заглатывала тьма. Майло, затормозив рядом, опустил окно.

– Сэр?

– Поставь вот здесь. – Шеф ткнул рукой куда-то влево. С сигары на бетон полетела гроздь искорок и рассыпалась мертвым пеплом.

Майло припарковался, и мы вышли из машины. Других кресел рядом не нашлось, так что со стороны мы, наверное, были похожи на просителей в присутственном месте. Седые волосы шефа время от времени – в зависимости от траектории огонька сигары – отблескивали металлом, в остальном он больше походил на эскиз углем, чем на живого человека.

– Два убийства, Делавэр. Я не доктор, но мой диагноз – «в дерьме по самые уши». А что полагает медицина?

– Медицина в общих чертах согласна.

– Этот итальянец – просто неблагодарный сукин сын. И чем только ему не понравилась роль убийцы? – Шеф цокнул языком. – Что ж, вместо итальянца будем ловить мексиканца.

Складывалось впечатление, что мы схватились с международным преступным синдикатом. «Мексиканца с американским бильярдным кием», – хотел было уточнить я, однако благоразумно промолчал.

– Как я уже доложил, свидетель заметил в машине подростка… – начал Майло.

– Вот именно, ты уже доложил, так что пойдем дальше. Что касается убийства Фримен… С учителей, я так понимаю, подозрения сняты?

– Ничего существенного против них у нас нет, но…

– Тогда движемся дальше.

Долгое молчание было прервано звуком втягиваемого воздуха. Огонек сигары вспыхнул, как миниатюрная оранжевая планета; кольца дыма плавали вокруг, подобно летающим тарелкам.

– А больше тебе и некуда двигаться, разве не так, Стёрджис?

– Трудно двигаться, если сцепление заклинило, – решил вмешаться я.

Огонек сигары взлетел вверх.

– Это вы к чему, доктор?

– К тому, что расследование с самого начала получает палки в колеса.

Шеф прокашлялся.

– Вы, доктор, часом, не подрабатываете в разделе уголовной хроники?

– Разве что на внештатной основе.

– Всем было бы лучше, если б каждый из нас в первую очередь занимался своим делом. Что касается психологии, на ваш взгляд, этот мексиканский парнишка способен на убийство?

– У него определенно не самый легкий период в жизни, – ответил я, – только его родители – уругвайцы.

– Да хоть готтентоты, все равно он – свинья неблагодарная. Его папаша, случайно, не сказал, от кого сыночек получил рекомендацию в Академию?

– От человека по имени Кентен.

– Эдвин Кентен? – Шеф присвистнул. – Мать вашу, час от часу не легче…

– Кто он такой?

– Градостроитель, – шеф горько усмехнулся. – Титан среди нас, простых смертных. Подбивает клинья к муниципалитетам, а те по суду изымают землю из частной собственности для общественных нужд. Он сносит все, что там стояло, и на деньги налогоплательщиков возводит целые кварталы дешевых коттеджей вперемежку с супермаркетами. Разумеется, исключительно ради общественной пользы.

Он снова рассмеялся – низким, хриплым, угрожающим смехом.

– Эд Кентен – член комиссии, которая отвечала за мое назначение. У нас была с ним официальная беседа, и у меня осталось впечатление, что он хотел бы поддержать мою кандидатуру. Когда дело дошло до собственно назначения, он проголосовал за другого кандидата, чернокожего. Потому что тому нужно было дать шанс, а то, что из парня – полицейский, как из говна дубинка, Кентену плевать. – Снова смешок, не предвещающий ничего хорошего. – Ну да, легко могу представить себе, как он выдергивает мексиканского мальчугана из привычной среды и запихивает туда, где ему неуютно, – зато Кентен может насладиться собственным благородством. А мальчишка слетает с катушек, мочит Фримен, но этого ему мало, и он еще и итальянцу мозги вышибает. – Шеф прищелкнул языком. – Так что скоро Эдди придется искать другого мексиканца для облагодетельствования. А пока что он спокойненько играет в гольф в «Маунтин-Крест», а когда вдоволь наиграется, шофер везет его домой в Пэрэдайз-Коув… Черт возьми, а ведь папаша нашего мальчугана как подавал Эду креветок под соусом, так и продолжает!

Огонек сигары весело заплясал в полумраке.

– А каким образом участие Кентена осложняет наше дело? – спросил я.

– Когда мы поймаем парнишку, имя Эдди, который его рекомендовал, тоже всплывет. И он сразу решит, что я хочу таким образом ему отомстить. Поэтому, Стёрджис, не вздумай даже пытаться ворошить эту кучу дерьма, пока у тебя не будет пуленепробиваемых доказательств того, что парень виноват.

В одном из окон дома за спиной шефа зажегся свет. Он бросил быстрый взгляд через плечо и снова повернулся к нам.

– Так что, Стёрджис, вот тебе мои условия. Ищи «Корвет». Если в нем окажутся отпечатки пальцев нашего мексиканца, или если в доме убитого найдется что-то, однозначно на него указывающее, – делать нечего, мы его берем, и будь что будет. Но если ты ничего такого не найдешь, не смей к нему прикасаться.

– И что тогда? – спросил Майло.

– Да ничего. Отдохни, расслабься, займись другими делами. Дело о сухом льде, так сказать, замораживается впредь до появления новых улик. И не переживай, долго скучать не придется. Наши статистики недавно устроили мне целую лекцию, и, как я понял, в ближайший месяц, самое большее – полтора, в Западном Лос-Анджелесе должно произойти очередное убийство, скорее всего – в разборке между бандами. Иными словами, рано или поздно и у тебя будет легкое раскрытие.

– Мендоса не попадал в полицию, – сказал Майло, – в базе данных нет его отпечатков.

– Какой милый, законопослушный мальчик, – похвалил шеф. – Просто образец для современной молодежи. Даже Кентен проникся. Хотя, может, парнишка просто смазлив. – Оранжевый диск опустился ниже. – Ты-то понял, о чем я, Стёрджис?

– Кентен – гей?

Смешок.

– Образцовый семьянин, отец и дед? Э, нет, я – не бабка-сплетница. Однако если вдруг выяснится, что Мендоса хорошо сложен и мускулист, я не удивлюсь.

– Сэр, учитывая, что отпечатков Мендосы в базе…

– Да что гадать, когда у тебя и машины-то нет! Найди тачку, пусть с нее снимут отпечатки; глядишь, тебе повезет, и они обнаружатся в базе. Я посмотрел статистику угонов по Ван-Найсу, так это просто позорище; кое-кто заслужил хороший втык. Не исключено, что тот сосед был прав и мозги итальянцу вышиб какой-нибудь наркоман из Восточного Лос-Анджелеса, так что можно будет спокойно разойтись по домам, глотнуть пива и трахнуть… короче, кого там каждый из нас обычно трахает.

– Но дело Фримен останется открытым, сэр!

– Жизнь полна загадок, Стёрджис; некоторым так и суждено остаться неразгаданными.

Майло не ответил.

– Удобная позиция, – одобрил я. – Если б только не одна моральная дилемма.

Шеф резко подался вперед. Сигара вспыхнула крошечными фейерверками.

– У кого это вы обнаружили дилемму, доктор?

– У Чарли.

– Вы не знаете Чарли. – Слова шефа прозвучали глухо, как будто выдавленные не слишком исправным гидравлическим прессом.

– Я разбираюсь в подростках, и если я правильно понял вас в прошлый раз, Чарли – парнишка смышленый. Убийство учителя – отличная пища для любопытства среди учеников. Вдумчивый молодой человек, если у него чистая совесть и хорошие связи в правоохранительных органах, вряд ли ограничится простым любопытством. Не удивлюсь, если на днях он впервые всерьез заинтересовался вашей работой.

Кончик сигары вдруг нырнул вниз.

– Если расследование убийства Фримен так и застрянет в шестеренках бюрократической машины, Чарли наверняка спросит вас почему. Он может даже сделать вид, что удовлетворен вашим ответом. Или не сделает, и вам придется сочинять правдоподобные объяснения. В любом случае он совсем не дурак, и баснями его любопытство удовлетворить не удастся. Причем любопытство это будет того сорта, которое запросто переживет даже учебу в Йеле.

– Йель, – шеф поморщился. – Как меня в свое время достали их дурацкие песенки! За столько лет не придумать ничего нового…

– Песни победителей не стареют, – заметил я. – А вот песен тех, кто сдался, никто не помнит.

Огонек сигары вдруг заплясал в воздухе. У шефа тряслись руки. Он сделал усилие, чтобы их успокоить. Ничего не вышло. Сигара полетела на землю, и он яростно топнул по ней ногой. Огоньки разлетелись во все стороны. Замигали. И погасли.

Шеф сидел в кресле, обхватив руками колени. Потом резко вскочил, как раскрывшийся выкидной нож, отвернулся и зашагал по бетону в сторону дома, уменьшаясь в размере по мере удаления. Зашел внутрь и беззвучно закрыл за собой дверь.

– Извини, приятель, – сказал я.

– За что?

– За то, что поссорил тебя с начальством.

– Подумаешь, херня какая, – отозвался Майло. – После того, как я чуть было не уволился, мои взгляды на субординацию несколько изменились. – Взгляд в сторону двери. – Впервые вижу, чтобы он ушел, ничего не сказав.

– Просто не мог найти слов от ярости.

– Да какая разница? Ты попал ему в больное место, Алекс. Можешь быть уверен, там, за дверью, все его мысли сейчас – о наследнике. Ну, а поскольку я не привык упускать таких шансов, я хватаю карту обеими руками.

– Какую карту?

– Карт-бланш, мой дорогой ами. Пока он не вмешается, буду делать по делам Фиделлы и Фримен все, что мне заблагорассудится.

– Он ведь все сформулировал. Ловишь Мендосу, если к тому будут основания, а иначе дело Фримен ложится в долгий ящик.

– Это было еще до того, как ты применил свои психологические штучки, а он не нашелся что ответить. Молчание – знак согласия, амиго. Кот издох – мышам раздолье.

Глава 25

Все, что можно было извлечь из карт-бланш в два часа ночи, – это объявить «Корвет» Сэла Фиделлы в чрезвычайный розыск. Наша машина неслась на восток по 101-у шоссе. Майло рассуждал:

– Если я найду отпечатки, которых нет в базе, это даст мне повод разыскивать Мартина Мендосу уже всерьез. Включая беседы с каждым учеником и учителем из Академии, кто с ним когда-либо пересекался. Еще можно полететь в Сан-Антонио и до отвала наесться тамале и жареного мяса, а в перерывах кататься мимо дома его сестры.

– Пусть все услышат рев разъяренного сыщика!

– Иные тягловые животные тоже издают громкие звуки…

Через девять часов я снова услышал в трубке его голос:

– Прекрасное нынче утро. – Голос звучал на редкость беззаботно.

– Нашелся «Корвет»?

– Пока нет, зато нашелся потерянный друг.

В полдень мы встретились с Майло у входа в тюрьму Калвер-Сити на Дюкен-авеню. Надзирательница по имени Широнна Бостич провела нас к камере предварительного содержания и принялась нетерпеливо копаться в связке ключей.

– Когда его привезли? – спросил Майло.

– Вчера, около десяти вечера. Пытался снять подставную проститутку. Сперва делал вид, что не понимает по-английски, но когда вместо штрафа его отправили в кутузку, запел совсем по-другому. При нем были какие-то левые права – и ваша визитка. При задержании положен один звонок, он выбрал вас.

– Польщен.

– От него может быть какая-то польза, лейтенант?

– Смотря что он захочет рассказать.

– Значит, все-таки может, – Бостич кивнула. – Ну, добро пожаловать.

В камере на металлической скамейке сгорбился лысоватый мужчина с обвисшими усами и смуглым лицом, которое в безжалостном свете тюремной лампочки казалось пораженным какой-то кожной болезнью. На подбородке проступила седоватая щетина. Такое же унылое выражение в бегающих глазках и трясущиеся руки, как и в прошлый раз, когда мы видели его среди других поденщиков рядом с магазином стройматериалов.

– Утверждает, что его зовут Эктор Руис, – представила его Бостич. – Впрочем, еще он утверждает, что живет на одной улице с кинозвездами.

– Да, меня зовут Эктор Руис, – мрачно подтвердил мужчина.

– Спасибо, дальше – мы сами, – вмешался Майло, и Бостич вышла из камеры. – Ну, мистер Руис, как там у вас, в Беверли-Хиллз, идут дела?

– Тот парень в футболке с муравьедом… – сразу начал Руис. Его акцент почти полностью исчез.

– Что там такое с этим парнем?

– Я его знаю. – Руис принялся массировать запястья.

– Я – весь внимание, – подбодрил его Майло.

– Мне нужно выйти отсюда.

– Будешь садиться в кутузку в следующий раз – делай это в самом Лос-Анджелесе, а не в Калвер-Сити, тогда вообще никаких проблем.

– Очень нужно, – сказал Руис.

– Расскажи нам про Муравьеда.

– Очень нужно, – еще раз повторил Руис. – У меня жена через два дня возвращается из Сьюдад-Хуарес. Если я не выйду, она все узнает.

– Тебя уже арестовывали за то же самое две недели назад, Эктор.

– Тогда просто оштрафовали, – возразил Руис. – А сейчас решили «закрыть».

– Это называется «рецидив».

– Пожалуйста… На залог нет денег, просто так меня не выпустят, а она послезавтра приезжает.

– А она у тебя женщина с характером?

– О-хо-хо, – Руис схватился за голову.

– Послушай, Эктор, я из полиции Лос-Анджелеса. Здесь – Калвер-Сити; все, что я могу, – поговорить с местным начальством.

– Зачем слова, когда нужно дело, – удивился Руис. – Вы сами сказали – гран патрон.

– Да. В Лос-Анджелесе.

– Это все провокация, она была из полиции. – Руис сделал руками жест, обозначающий женские формы. – Только не в мундире, штаны в обтяжку и сапоги по колено. Говорит, отсосу за тридцатку.

– На сапоги-то все и клюют, – кивнул Майло.

– Я вообще ничего ей не сказал, это все она – отсосу, отсосу…

– В суде у тебя будут отличные шансы, Эктор.

– Я не могу ждать, мне нужно выйти завтра.

– Сеньора Руис приезжает только послезавтра.

– Мне нужно прибраться в доме.

– Понятно. Замести следы.

– Я должен выйти.

– Как зовут Муравьеда и где его найти?

– Выпустите меня, и я скажу, – пообещал Руис.

Майло наклонился к нему вплотную.

– Совсем наоборот, Эктор. Мало того, мне еще надо проверить информацию, а то получится, как с твоими правами.

Руис отвел глаза.

– Зачем он вам?

– Это, Эктор, не твое дело. Просто, если ты не хочешь рассердить свою жену, помоги мне его найти.

Руис помолчал.

– Компренде, Эктор?

– Я понимаю по-английски.

– Причем лучше, чем до сих пор можно было подумать. – Майло демонстративно подтянул манжету и посмотрел на часы.

– Вы обещаете мне помочь? – еще раз переспросил Руис.

– Сразу же после того, как я возьму парня в футболке за задницу.

– Ладно. Ладно. Мы с ним вместе живем.

– В одной квартире?

– Нет-нет, в одном доме. Он внизу, в пятой квартире – я наверху, в седьмой.

– В Беверли-Хиллз? – Майло еле сдержал улыбку.

– Нет-нет, прямо здесь, – перепугался Руис. – Калвер-Сити, бульвар Венис, рядом с шоссе.

– Адрес? – Лейтенант извлек блокнот.

Помявшись, Руис назвал адрес.

– Теперь – имя, Эктор.

– Гильберто, – ответил Руис. – Гильберто Чавес. Называет себя маляром, но в Хуаресе он маляром не был, только штукатуром, и то хреновым.

– Художник-самоучка, – Майло кивнул.

– Только не говорите, что вы о нем от меня узнали.

– Что-нибудь еще насчет сеньора Чавеса?

– Много курит. – Руис поднес к губам воображаемую сигарету, характерно зажав ее двумя пальцами, втянул щеки, зажмурил глаза и придал лицу глуповатое выражение.

– Сладкий дым марихуаны, – подтвердил Майло.

– Постоянно под кайфом. Ему «травой» и заплатили.

– Кто заплатил?

– Подростки.

– Какие подростки?

– Которым он купил сухой лед. В кои-то веки, говорит, поперло…

– Что он еще говорил про подростков?

– Больше ничего.

– Сколько их было?

– Больше он ничего не рассказывал, – покачал головой Руис. – Подростки – и все.

Майло подождал немного.

– Мне нужно выйти до того, как приедет Лупа, – напомнил ему Руис.

– Если ты мне помог, Эктор, я тоже тебе помогу. А сейчас расскажи про подростков.

– Это все, что он сказал. – Руис перекрестился. – Подростки – и все.

Майло шагнул к двери.

– Мне нужно выйти! – крикнул Руис ему вслед.

Стёрджис позвонил заместителю начальника полиции Калвер-Сити по имени Джеральд Сантостефано и выяснил, что Руиса должны выставить за двери тюрьмы через три часа по причине отсутствия свободных камер.

– Зачем вы его тогда вообще сажали?

– Который раз его ловим… маньяк какой-то.

– Падок на дамочек?

– Если они в сапогах, просто рассудок теряет, – ответил Сантостефано. – Сами знаете, мы можем что-то предъявить клиентам проституток, только зафиксировав денежную договоренность. Так что когда к нам приходит стажерка посимпатичней, мы просим ее нарядиться в белые пластиковые сапоги по колено и пройтись по бульвару. Такие, как Руис, клюют мгновенно.

– Так вы устроили бы конкурс красоты с призом за максимум задержанных, – предложил Майло.

Сантостефано расхохотался.

– А нельзя ли его чуть-чуть подзадержать под замком? – спросил Стёрджис.

– Чуть-чуть – это сколько?

– Я проверю его информацию, и если всё в порядке, позвоню и скажу, чтобы выпускали.

– Ну, мне-то не жалко, – сказал Сантостефано, – только надо поговорить с тюрьмой. Кто у них сегодня дежурит?

– Бостич.

– А, ну, с Широнной я договорюсь, до конца смены у нее предписание об освобождении куда-нибудь затеряется. Дольше – не обещаю.

Майло поблагодарил.

– Да не за что, – ответил Сантостефано. – Сегодня я вам помогу, завтра, глядишь, – вы мне…

– Разумеется. Только с конкурсом красоты вы как-нибудь сами, я в этом ничего не понимаю.

* * *

Мрачное двухэтажное здание торчало на углу бульвара Венис неподалеку от пересечения с бульваром Сепульведа. Въезд во двор, покрытый коричневой пылью, загораживала железная цепь. В углу возвышалась целая гора из бутылок, банок и мусорных мешков; земля у входа тоже была вся усеяна мелким мусором.

Мы провели минут пятнадцать, наблюдая за домом. За это время его покинули два латиноамериканца, еще трое вошли внутрь, последний – гордо вышагивая под ручку с невысокой плотной женщиной в микроскопическом платье с цветочным рисунком. К сожалению, художник-самоучка Гильберто Чавес не обнаружился ни в одной из баз данных, так что особого смысла в наблюдении не было.

– Да любой, хоть бы и этот, – вздохнул Майло, проводив взглядом очередного входящего в дом. – Или вот этот… Пойдем, что ли?

Квартира номер пять оказалась в самом конце коридора. На двери была косо прилеплена наклейка для автомобильного бампера с рекламой испаноязычной радиостанции. Майло положил одну руку на «глок», а другой рукой трижды постучал. Дверь открылась, и в коридор потянуло сладковатым растительным ароматом марихуаны.

Изумленно моргая, на нас смотрел невысокий, от силы метр шестьдесят пять, человечек с густыми черными волосами, которые почти полностью закрывали лоб и касались пышных бровей. Глаза под бровями напоминали коричневые фрикадельки в розовом мясном бульоне. Его рот изумленно приоткрылся, показывая остатки зубов – в шесть лет у него, вероятно, и то было вдвое больше. Свободного покроя спортивные шорты на резинке – так давно не стиранные, что первоначальный бледно-синий цвет едва угадывался. И футболка – белая, с золотистым логотипом Университета в Ирвайне и муравьедом примерно того же оттенка. Животное было изображено в стиле комиксов семидесятых годов, в профиль, с карикатурно вытянутой мордой и в характерной хипстерской позе.

– Гильберто Чавес? – спросил Майло.

– Э-э-э… это не я.

– Напротив, э-э-э… это ты.

Чавес попытался захлопнуть дверь. В следующие несколько секунд Стёрджис вдруг оказался у него за спиной, защелкнул наручники, быстро похлопал по бокам на предмет оружия и вытолкнул из квартиры. Только после этого Чавес снова получил шанс заявить, что он – это не он. В одном из его карманов обнаружились мексиканское удостоверение личности, упаковка сигаретной бумаги и прозрачный пакет с застежкой, набитый приличного на вид качества марихуаной.

– Не Гильберто! – продолжал настаивать Чавес.

– Если верить правам, которые выдают в Хуаресе, именно что Гильберто.

– Не Гильберто!

– Да хватит уже, – рассердился Майло.

– Ладно.

Лейтенант удивленно воззрился сверху вниз на свою добычу.

– Что ладно?

– Пускай Гильберто.

– Рад, что мы хоть в чем-то договорились.

– Но «трава» – не моя.

Мы подождали, пока в потоке транспорта возникнет пауза, и перевели Чавеса через бульвар к припаркованной машине. Вонь марихуаны, которой пропиталась его одежда, быстро заполнила салон, и Майло, чертыхнувшись, открыл окно.

– Ну, расскажи-ка нам про сухой лед, Гильберто.

– Про что еще?

– Подростки наняли тебя купить сухой лед.

– Кто еще?

– На прошлой неделе, в Сан-Фернандо. Ты купил подросткам сухого льда, а они дали тебе марихуану.

Чавес непонимающе таращился на Майло.

– Сухой лед, очень холодный, – перешел Майло на ломаный испанский. – Подростки попросили тебя…

– Ах, лед… – Чавес расплылся вдруг в широкой улыбке.

– Я сказал что-то смешное?

Чавес вновь стал серьезным.

– Так вы это не из-за «травки»?

– Из-за сухого льда.

– А в чем проблема?

– Никаких проблем нет, просто расскажи нам про подростков.

– Про девок?

– Это были девушки?

– Да, да, – закивал Чавес. – Симпатичные такие.

– Сколько их было?

– Две.

– Возраст?

– Откуда я знаю?

– А если подумать?

– О чем?

– О возрасте!

– Может, лет восемнадцать…

– Зачем им был нужен лед?

– Откуда я знаю?

– И сколько «травы» ты от них получил?

Чавес замолчал. Майло извлек свою карточку и сунул ему под нос.

– Видишь, что написано? Отдел по расследованию убийств! Плевать я хотел на твою «дурь».

По лицу Чавеса не было заметно, что написанное на карточке как-то отразилось в его мозгу. То ли неграмотный, то ли слишком обкурился.

– Гильберто, отдел по расследованию убийств. Это тебе хоть что-то говорит?

– Кого-то убили?

– Именно, Гильберто.

– И что?

– И то, что при убийстве использовали лед, который ты купил!

У Чавеса отвисла челюсть. Серьезность происходящего пробилась сквозь кайф.

– Не может быть! Нет, нет, нет-нет-нет!

– Да, да, да-да-да! Так что рассказывай про тех двух девушек.

– Я ничего не сделал!

– Тогда тебе и бояться нечего.

– Я ничего не сделал!

– Я уже понял. Теперь рассказывай про девушек.

– Я ничего не сделал!

Мы отвезли Чавеса в участок Западного Лос-Анджелеса, где, по счастью, нашлась свободная одиночная камера предварительного заключения без окон – психов сегодня пока не привозили. Все попытки Майло разговорить Чавеса ни к чему не привели – ясность мысли к нему почти не возвращалась. Мы оставили его храпеть, свернувшись в клубок на полу камеры, и поднялись на второй этаж в кабинет Майло. Он быстро просмотрел входящие бумаги и швырнул их все в корзину.

– В мешке достаточно «травы», чтобы привлечь его за покупку с целью сбыта. Пусть день-другой похлебает баланду. Станет посговорчивей и поможет нам идентифицировать девушек.

– Думаешь, их фото есть в полицейской базе данных?

– Думаю, они найдутся в другой базе. Поехали!

* * *

На этот раз мы остановились у самой сторожевой будки перед въездом в Академию. Херб Вэлкович, в отутюженной форме цвета хаки и сдвинутой набекрень старомодной кепке с козырьком, выбрался наружу.

– Привет, ребята! Решили подвести меня под очередной выговор?

– Стараемся, – ответил Майло. – Доктор Ролинс на месте?

– Явилась в восемь утра и пока не отлучалась, – Вэлкович закатил глаза. – Разве что через забор перелезла, но эдак можно костюмчик порвать, а они у нее дорогие… Вы ее, часом, не арестовывать пришли?

– Нет, просто попросить кое о чем.

– А жаль, – разочарованно вздохнул Вэлкович. – Посмотрел бы я на нее в допросной, и желательно еще телефончик у нее отобрать…

– Не самая приятная в общении дамочка, да, Херб?

– Можно и так сказать, – Вэлкович подмигнул. – А можно по-простому – стерва поджарая. Но я этого вам не говорил.

– А как насчет ее начальника?

– Доктор Хелфготт? Он вроде ничего, да не слишком часто появляется. Эта Ролинс тут всем заправляет.

– А других учителей вы знаете?

– Только в лицо, – Вэлкович пожал плечами. – Они ходят туда-сюда, а я сижу себе в будке. Человек-невидимка. Хотите бесплатный совет? Не вздумайте отправляться на пенсию, лучше уж на работе сдохнуть.

– С моей работой, Херб, до этого недолго осталось.

Вэлкович расхохотался.

– Так вам нужно в Академию? Я могу открыть ворота, только прежде обязан позвонить в администрацию. Когда Ролинс узнает, что это вы, вони не оберешься. В прошлый раз она велела вас и на десять метров не подпускать.

– Скажите ей, что мы ломимся внутрь, невзирая на запрет, а потом дайте мне трубку.

– Годится, – кивнул охранник.

Через десять минут у шлагбаума, размахивая темно-синей сумкой с гербом школы, появилась Мэри-Джейн Ролинс. Серый в тонкую полоску брючный костюм, красные туфли без каблуков, крайне неприветливое выражение лица.

– Вот! – Она сунула сумку Майло. – Могли бы и сами купить на «И-бэй».

– Мы работаем только через официальных дилеров, – объявил Майло. – Сколько с меня?

– Академия не мелочится. Но я не могу взять в толк, зачем вам вообще понадобился альбом. У вас же есть фотографии Мартина.

– Мы стараемся все документировать должным образом.

– Что именно?

– Все, что может иметь отношение к делу.

– К делу? Так Мартин… он ведь до сих пор не появился в школе. Уже неделя прошла.

Без тени переживаний, сухая констатация факта.

– Какой он, доктор Ролинс? – спросил я.

– Что именно вы хотите знать?

– Что Мартин представляет собой как личность?

– Не имею ни малейшего представления.

– Пока он был в Академии, вам не доводилось общаться?

– Не больше, чем с другими учениками.

– Даже несмотря на обстоятельства, в которых он оказался?

– Мы обратили на его обстоятельства самое живое внимание. И даже оплатили ему репетитора. Как вы знаете, ничего хорошего из этого не вышло.

Тон раздраженный, и опять никаких следов сопереживания.

– Значит, помимо дополнительных занятий другой помощи ему не предлагали?

– Какого именно рода?

– Например, с ним мог бы поговорить кто-то из учителей, кому он доверял…

– Сэр, – парировала Ролинс, – у нас здесь двести девяносто три ученика, и все они прошли строгий отбор на интеллект, личные качества и способность принимать решения. Все это предполагало, что сопли им здесь вытирать никто не будет.

– Тем не менее репетиторов вы предлагаете?

– Целиком на усмотрение учеников, их родителей и самих репетиторов. То, что мы оплатили репетитора для Мартина, – жест дополнительной помощи со стороны Академии. К сожалению, он этой помощью не воспользовался. На будущее, джентльмены, если вам опять понадобится от Академии что-нибудь неотложное, попробуйте воспользоваться телефоном. – Ролинс криво усмехнулась. – При нынешнем состоянии экономики я бы ожидала, что государственные служащие не станут понапрасну жечь бензин.

– Необходимость личного контакта записана у меня в инструкции, – ответил Майло.

– Всего доброго, джентльмены.

– Спасибо за помощь, доктор.

– Это не совсем помощь, – возразила Ролинс. – Я вынужденно уступаю нажиму.

Когда директриса уже скрылась за воротами, Вэлкович позволил себе негромко присвистнуть.

– Вот так и живем.

– В одной упряжке со Стэном Крейтоном работалось лучше?

– Я вам вот что скажу насчет Стэна, ребята. Он был нормальный мужик, пока не вляпался.

– Во что?

– Во все это – умники в костюмчиках и прочие сорта дерьма. – Скулы Вэлковича напряглись. – Публика, у которой детки учатся в таких вот заведениях.

По дороге обратно к машине Майло запустил руку в сумку и выудил оттуда альбом Виндзорской академии за прошлый год. Три с лишним сотни страниц, золотой обрез, переплет из темно-синей телячьей кожи. По фотографии на каждой странице – полноцветная печать в высоком разрешении.

– Очередной пример школьных ценностей, – заметил я.

– Для выставочных собачек ничего не жалко. – Майло перелистнул несколько страниц. – Гляди-ка, даже счастливые лица попадаются…

* * *

Гильберто Чавес так и лежал на полу, свернувшись клубком.

– Он что, и не пошевелился, пока нас не было? – спросил Майло дежурного.

– Не то чтобы совсем не шевелился… Один раз решил помочиться прямо в камере; мы заставили его все вытереть. Доктор Делавэр, вы не знаете, почему у негодяев сон всегда как у младенца?

– Совести нет – ничто не беспокоит, – объяснил я.

– Пора будить нашу спящую красавицу, – вмешался Майло.

Дежурный отпер замок и нарочно громко хлопнул дверью, открывая. Чавес не проснулся. Майло позвал его по имени, Чавес на секунду открыл глаза и тут же снова их зажмурил. Лейтенант слегка подтолкнул его ногой.

– Сядь. И побыстрей.

Чавес застонал, приподнялся на локтях, наконец с театральной медлительностью исполнил приказание. Майло ухватил его за плечо, вздернул на ноги и пихнул на край скамейки. Затем перелистал альбом, открыл его там, где начинался класс Мартина, и сунул Чавесу на колени.

– Давай, смотри.

– Это…

– Что – это?

– Я ничего не сделал.

– Я знаю. Но вот те девчонки, что расплатились с тобой «травкой», замешаны в очень нехорошей истории. У тебя два варианта: опознать их – или считаться соучастником убийства. Тогда с тобой будут говорить уже по-другому.

– Я ничего…

– Гильберто, покажи мне девчонок и проваливай на все четыре стороны. Не хочешь помогать – будешь здесь сидеть до скончания века.

– Я ничего…

– Да заткнись уже, – мягко и поэтому особенно зловеще сказал Майло, – и смотри фотографии.

Прошло семь минут. Чавес успел трижды перелистать альбом. После каждого раза он злобно качал головой; наконец попытался всучить альбом Майло.

– Давай еще разок, Гильберто.

– Я правду говорю, – заскулил Чавес. – Их здесь нет.

– Гильберто, тебе случайно очки не нужны?

– Мне? Нет!

– Тогда давай еще разок. И не торопись.

Четвертый раз – и снова безрезультатно. Чавес был готов заплакать.

– Я хочу домой! А их тут нет!

– Хорошо, Гильберто, расскажи нам про них побольше. Почему ты решил, что им восемнадцать?

– Не знаю. Точно не пятнадцать.

– Почему ты так решил?

– Они были на машине.

– На какой?

– Черная «Хонда», – ответил Чавес после видимых усилий.

– Машина с особыми приметами?

– Нет.

Майло перелистнул альбом на выпускной класс.

– Вот этим сейчас по восемнадцать. Посмотри еще разок.

– Мистер, их тут нет! Эти все белые!

– А девушки, которым нужен лед, были не белые?

– Одна белая. А другая – мексиканка!

– Она говорила с тобой по-испански?

– По-английски. Но точно мексиканка!

– Итак, одна – белая, другая – латиноамериканка? – уточнил Майло.

– Ага.

– Когда я тебя раньше спрашивал, ты сказал, что не помнишь.

– Я тогда не помнил!

– А теперь вдруг вспомнил, что – одна белая, а другая – латиноамериканка?

Чавес прикоснулся пальцем к виску, изобразил задумчивую улыбку.

– Теперь-то я просыпаюсь… Понимаете, да?

Майло забрал у него альбом и поднял на уровень головы Чавеса, как будто был готов как следует ему врезать.

– Давай-ка, Гильберто, просыпайся окончательно и расскажи, как они выглядели.

– Хорошо.

– Красивые?

– Да.

– Кто из них был за рулем?

– Мексиканка.

– Ты просто шел, они сами подъехали?

– Да.

– И что было дальше?

– Белая сказала: «Эй, не хочешь нам помочь?»

– Красивая?

Гильберто ухмыльнулся и очертил перед собой ладонями два полукруга с арбуз размером.

– Крупная девушка?

– Сиськи большие, – поправил Чавес. – Я спрашиваю: «Что надо?» Она выходит из машины. – На этот раз Чавес очертил округлые бедра. – Красивая.

– А как насчет мексиканки?

– Флака, но лицо красивое.

– Худая, – перевел Майло. – Значит, она тоже вышла?

– Ну да. И хохочет.

– Было над чем смеяться?

– Я думал, шутка какая-то.

– Как их звали?

– Не представились.

– А когда между собой разговаривали, они не называли друг друга по именам?

– Ни разу, – с неожиданной уверенностью произнес Чавес. – Сначала сказали: «Мы тебе заплатим», потом мексиканка выходит из машины, ну, вы знаете с чем.

– Что я знаю?

– Ну, вы знаете… Ну да, ну да, с пакетом. Это, говорит, получше, чем бабки. Я спрашиваю, что надо сделать, они говорят, кое-чего тут купить. И хохочут.

– Похоже, у них было отличное настроение.

– Я думал, вечеринка; лед ведь покупают на вечеринки, да? Я ничего плохого не хотел.

– Как они были одеты?

– Белая – в какой-то темной майке, джинсы в обтяжку. – Чавес снова обвел руками контуры бедер, с восхищением выдохнул. – Волосы длинные. – Он завел руку назад и показал уровень чуть пониже талии.

– Какого цвета волосы?

– Черные.

– А у мексиканки?

– Тоже черные, но белые вот здесь, – Чавес потеребил пальцами кончики своей собственной плотной шевелюры.

– Осветленные концы? – уточнил Майло.

– Угу.

– И тоже длинные?

– Ага. Майка красная, такая, без рукавов. Тоже джинсы в обтяжку. – Чавес одобрительно присвистнул. – Босоножки на высоком каблуке, белые. Да, точно белые.

– Ты делаешь успехи, Гильберто. Что было дальше?

– Я принес лед, положил в «Хонду», они отдали мне пакет.

– Тот, который нашелся у тебя в шортах?

– Угу.

– Кто еще был с ними в «Хонде»?

– Никого.

– Ты уверен?

– Я положил лед на заднее сиденье, никого там не было.

– А где они были, пока ты покупал лед?

– За квартал остановились. Пришлось самому нести.

– Ты не удивился?

– М-м?

– Они тебе заплатили, хотя могли и сами купить. И ждали в квартале от магазина.

– Нет, – сказал Чавес.

– Что «нет»?

– Не удивился. Две недели без работы: предложите мне денег, и я ничему не стану удивляться.

* * *

Мы вышли из участка и пошли пешком по Батлер-авеню.

– Девчонки, но не из Академии! – воскликнул вдруг Майло. – Господи, пошли мне таблетку чего-нибудь успокоительного!

– Девочки в этом возрасте на многое пойдут, чтобы понравиться мальчикам, – сообщил я.

– Лед для какого-нибудь красавчика… Одна из них латиноамериканка – значит, могла знать Мартина, скажем, по Эль-Монте. – Майло ухмыльнулся. – Избави бог, никакого расизма.

Он позвонил в лабораторию насчет Фиделлы. Внимательно выслушал, посерьезнел, дал отбой.

– Один отпечаток ладони нашелся на водосточной трубе с того угла, где гараж. Кроссовки, скорее всего, «Найк», популярная модель, но отпечатки слишком плохие, в качестве доказательства в суде не сгодятся. Кровь принадлежит Сэлу, а там, где крови нет, нет и отпечатков – без сомнения, все протерто, как и у Элизы. Поскольку компьютер тоже отсутствует в обоих случаях, я думаю, что убийца один и тот же. Что касается отпечатка на трубе… Тело лежало в том же углу двора – наверное, у убийцы задралась перчатка, пока он его волок. Отпечатка в системе нет, но это ничего не значит – ладони стали вносить в базу данных совсем недавно.

Он позвонил домой Мартину Мендосе, попал на мать, довольно долго слушал, издавая звуки, изображающие сочувствие. Однако, дав отбой, сказал:

– Она все говорит правильно, но вот тон, Алекс, у нее не тот. Какая-то она слишком… собранная, что ли. Как по бумажке читает. Притом что муж рассказывал, как ее тошнит, не переставая.

– Нервничать нет причины, поскольку она знает, что сын в безопасности?

– Безопасность, – проворчал Майло, – это понятие относительное. – Подтянул штаны и рыкнул: – Пора на охоту!

Глава 26

Департамент полиции Сан-Антонио пообещал, что полицейская машина без опознавательных знаков будет дважды в сутки проезжать мимо квартиры Гизеллы Мендоса в ближайшие три дня.

– Если выяснится, что парень опасен, тогда это не наша работа, звоните в спецподразделение, – уточнил на всякий случай начальник смены.

Майло снова позвонил Гизелле, застав ее на работе, в клинике «Бексар».

– Сплошная вежливость, и при этом вылезла из кожи вон, чтобы ничего мне не сказать. Пора озаботиться фотографиями учениц из Южной Эль-Монте. Может, Гильберто распознает свою предприимчивую парочку…

На коммерческом сайте, зарабатывавшем на ностальгических чувствах вчерашних школьников, альбомов из Эль-Монте не обнаружилось, зато сайт самой школы содержал ссылку на школьный магазин, где за десять долларов продавались ежегодные DVD. Майло позвонил, чтобы сделать срочный заказ, и сотрудница по имени Джейн Виргилио сообщила, что DVD можно заказать только по Интернету и что доставка занимает от десяти дней.

– Даже для полиции?

– Зачем полиции наши DVD?

– Это связано с вашим бывшим учеником, мадам. Мартин Мендоса.

– Мартин? Быть того не может!

– Вы его знаете?

– Он был у нас звездой; все говорили, что ему играть в одной из профессиональных лиг. Потом его сманила эта Академия… С ним что-то случилось?

– Он пропал, и мы ищем его прежних друзей.

– Пропал? – забеспокоилась Виргилио. – И как давно?

– Несколько дней назад.

– Родители, должно быть, с ума сходят?

– Именно так, мадам Виргилио. Так кто был его другом?

– Боюсь, никого не смогу вам назвать.

– Совсем никого?

– Понимаете, Мартин был в некотором роде одиночка.

– У него были товарищи по команде – но не товарищи?

– Я не… а, понимаю, о чем вы. В некотором роде именно так. Он с утра до вечера отрабатывал свои подачи; вероятно, ему было не до друзей.

– А подружка?

– Ничего о ней не слышала. Родителей вы спрашивали?

– Они не в курсе, чтобы у него была девочка, мадам.

– Значит, действительно не было… Честно говоря, я не особо знакома с Мартином, хотя и наслышана.

– Ну да, спортивная звезда.

– По большому счету, от него только требовалось подавать сильно и точно, и любая игра была за нами… Когда вы сказали, что он пропал, вы ведь не имели в виду, что с ним случилось какое-то несчастье?

– Очень надеюсь, что нет, мадам, – ответил Майло. – Знаете, я, пожалуй, подъеду и заберу DVD прямо сейчас.

– М-м, ладно, приезжайте; кажется, у нас оставалось несколько штук… Не слишком-то хороший признак, что вы так торопитесь. Бедные родители! Миссис Мендоса всегда была рада помочь на кухне, если мы устраивали праздник или благотворительную распродажу, а мистер Мендоса разносил угощения, сколько бы людей ни пришло. Я сейчас же им позвоню!

– Не стоит, мадам. Мы оберегаем их от ненужных звонков.

– Ах…

– Можете рассказать о Мартине еще что-нибудь?

– Даже не знаю… Замечательный парнишка, что тут еще скажешь?

Мы уже собрались выходить, когда зазвонил телефон. Отдел полиции Сьерра-Мадре. Брошенный и полусгоревший «Корвет» Сэла Фиделлы обнаружили рано утром в расщелине к северу от этого очаровательного городка. Майло сверился с картой:

– Два десятка километров от Эль-Монте. Про Техас можно забыть – парень околачивается неподалеку от дома.

Школа была по дороге, и мы сперва завернули туда. Здание чистое и в хорошем состоянии, но без архитектурных излишеств; поля для гольфа тоже не видно. Джейн Виргилио на месте не оказалось; диск нам передал ее помощник.

Майло снова сверился с картой. Дом Мендосы был в пяти кварталах, и мы отправились туда. Я подумал о Мартине, который каждое утро добирался на перекладных до Брентвуда, а в награду за это не получал ничего, кроме очередного разочарования.

Эмилио и Анна Мендоса жили в маленьком, белом, ничем не примечательном домике. Идеально чистые окна, плотно завешенные шторами. На звонок в дверь никто не ответил. Крошечный дворик в тени огромного австралийского мирта был весь усажен бромелиями, папоротниками, декоративными пальмами, бегонией. К решетчатой ограде прислонен огромный мешок подкормки для растений, по изумрудному цвету травы было видно, как часто ее поливают. Майло постучал в заднюю дверь, ответа вновь не последовало. Мой друг прижал к двери ухо и прислушался.

– Не слышно ни звука.

Он набрал номер дома Мендосы на телефоне. Никто не ответил.

– Собрались и уехали в Техас? – предположил я.

– Избавились от «Корвета» – и всей семьей в бега?.. Почему бы и нет.

Блестящая теория была вдребезги разбита телефонным звонком в гольф-клуб «Маунтин-Крест» – выяснилось, что Эмилио Мендоса на работе.

– Могу я с ним поговорить?

– Минутку. – Через непродолжительное время: – Извините, он занят.

Короткие гудки.

Мы срезали угол, проехав через Пасадену, и оказались на северо-восточной окраине Сьерра-Мадре. Дорога неторопливо катилась мимо бурых холмов. Ничего похожего на полицию мы не заметили, пока не подъехали к самому краю неглубокой впадины, которой до расщелины было, прямо скажем, расти и расти. Там рядом с полицейской машиной стояла женщина в форме и с улыбкой разговаривала по мобильному. Лет сорок, темные волосы завязаны в хвост. Заметив нас, она устало помахала рукой. Мы не увидели ни полицейской ленты, ни значков, отмечающих местоположение улик, вообще ничего, что наводило бы на мысль, что перед нами – место преступления. По большому счету, охранять здесь тоже было нечего – «Корвет» уже увезли.

Впадина представляла собой округлую чашу метров пятнадцати в диаметре. Стенки чаши – неровные, обросшие мочалом змееподобных корней, то тут, то там торчали какие-то мертвые пеньки. Следы недавно бушевавшего здесь огня виднелись почти у самого края южной стенки – до дна «Корвет» не докатился. Благодарить за это, скорее всего, следовало клубок окаменевших корней сразу под горелым участком. Рядом виднелись белесые пятна – здесь пытались снять отпечатки следов.

Женщина-полицейский убрала телефон в карман. На рукаве две полоски – капрал, на значке: «Е. Паппас».

– Вы из полиции Лос-Анджелеса? Можете делать тут что хотите, я все равно собиралась уезжать.

Майло протянул ей свою карточку.

– То есть горячего обсуждения, чья территория и кто тут главный, не предвидится?

– Наш шеф предпочитает не тратить время на вопросы юрисдикции. Машину уже отправили в вашу лабораторию.

– Одной заботой меньше?

– И слава богу, – Паппас кивнула без видимого сожаления. – Нас всего двадцать один человек на весь городок, я – единственный капрал. За шесть лет у нас было ровно одно убийство, откровенная бытовуха; следственное дело закрыли, едва успев открыть. Наша проблема – поджоги: в сухое время года постоянно полыхает то здесь, то там, пожарные с ног сбиваются. Хорошо хоть здесь не разгорелось, мы этот случай даже в статистику не будем включать.

– Вы видели машину?

– Я была первой на месте происшествия.

– Кто позвонил в полицию?

– Экскурсовод – детишки из начальной школы как раз были в этих краях на экскурсии в мир живой природы. Хотя поджоги – не моя специальность, на мой взгляд, здесь все было на редкость бездарно. Пассажирское сиденье облили бензином, но забыли открыть окна, из-за отсутствия воздуха огонь почти сразу потух. Да и кто вообще так прячет машину? Донизу она не докатилась – уперлась в корни. А если б и докатилась, все равно была бы практически на виду. Понадобится спрятать машину в этих краях – обратитесь ко мне; я покажу вам в десяти минутах отсюда такие заросшие овражки, где еще сто лет никто ничего не найдет.

– Следы?

– Как ни печально, никаких. Когда машину убрали, там было что-то похожее, но наши эксперты пришли к выводу, что это просто следы от корней. Может, в самой машине найдутся отпечатки? Мы при осмотре нашли только бейсболку; я лично проверила, чтобы ее упаковали и тоже отправили в ваш адрес.

– Спасибо. А что за бейсболка?

– Она здорово обгорела; судя по тому, что осталось, – синяя.

– Где ее нашли?

– На пассажирском сиденье, как раз там, где разлили бензин. Вот такой мастерский вышел поджог – тряпичная кепка и та не догорела.

– Сюда оказалось довольно легко проехать, – продолжал расспрашивать Майло. – Часто здесь бывают люди?

– Вы бы сами часто сюда заглядывали? – удивилась Паппас. – У нас в округе полно красивейших мест, а это, если вас интересует мое мнение, дыра еще та. Экскурсия забрела сюда лишь потому, что учитель хотел показать детям последствия эрозии почвы.

После того как капрал Паппас уехала, мы тщательно, но без малейшего результата осмотрели место. Майло позвонил в автолабораторию и выяснил, что «Корвет» уже доставили. Багажник и бардачок были совершенно пусты, однако выбитый на шасси номер однозначно определил машину как принадлежавшую Сальваторе Фиделле. Салон частично обгорел, но уцелевшей виниловой обивки и металлических поверхностей хватало, чтобы как следует поработать над поисками отпечатков пальцев и других биоматериалов. Было что исследовать и в обгоревшей синей бейсболке – впрочем, ее уже обработали и не нашли ни отпечатков, ни следов ДНК. Судя по нескольким не полностью сгоревшим металлизированным нитям, спереди бейсболку раньше украшала вышивка золотом – вероятно, эмблема.

Майло позвонил в отдел и поручил детективу 1-го класса Шону Бинчи сделать поиск изображений по ключевым словам «бейсбольная команда южная эль-монте».

– Когда, мой лейтенант?

– Прямо сейчас.

– Не вопрос… Так, вот кое-что: команда называется «Орлы»… вот и фото, групповое, они только что выиграли у Темпл-Сити, улыбаются.

– Какого цвета у них бейсболки, Шон?

– Темно-синие.

– С эмблемой?

– Да, на яблоко похоже… А, нет, это всего лишь буква «Ю» – наверное, означает Южная Эль-Монте.

– Золотая?

– В точку, мой лейтенант! Могу помочь чем-то еще?

– Помолись за мир во всем мире, Шон.

– Я и так молюсь за него каждое утро, сэр!

Мы отправились обратно в Лос-Анджелес, по пути остановившись на бульваре Колорадо и купив кофе в бумажных стаканчиках. Пили мы его уже в машине.

– Наш парень подбил девчонок купить лед, чтобы демонстративно расправиться с Фримен, – рассуждал Майло, – потом для комплекта убрал и Фиделлу. Вот только Фиделлу-то за что? У Элизы были, прямо скажем, не вполне обычные наклонности, Фиделлу тоже образцом морали не назовешь… Может, уроки – я имею в виду сексуальное образование – приняли даже более причудливую форму, чем мы подозревали?

– Ты хочешь сказать, – уточнил я, – что Мартин организовал и осуществил убийство Элизы прямо-таки с хирургической точностью, начисто вытер все в жилище Фиделлы, несмотря на жуткую картину на кухне, – после чего забыл в машине бейсболку, а саму машину бросил у всех на виду?

– Подростки, Алекс, они – такие. Ты сам постоянно твердишь, что они непредсказуемы. Потом, возможно, в его состоянии наступил перелом: уровень адреналина упал, парень устал прятаться, свыкся с мыслью, что его поймают… О психологии можно спорить до посинения, но косвенных улик против Мендосы уже полно. Если в «Корвете» окажутся те же отпечатки, что и на гараже Фиделлы, я официально объявлю его в розыск.

– Академия проявила похвальное благородство, дав шанс выходцу из низов, но все впустую. Ученики из приличных семей отправились в престижные университеты, а Мартин Мендоса – в тюрьму. Естественный отбор в действии. Шеф полиции Лос-Анджелеса вместе с Дарвином дружно аплодируют!

– Согласен, некрасиво, но это еще не означает, что такого не могло быть. – Майло допил кофе, пожевал, не зажигая, сигару и увеличил скорость. Через несколько километров он добавил: – Жизнь, Алекс, вообще – не фунт изюма. Нам ли с тобой это не знать?

* * *

Сообщений от Дарвина на столе Майло не обнаружилось, а вот шеф оставил записку с требованием позвонить на незнакомый телефон. Майло включил громкую связь, набрал номер. В отличие от номера голос, раздавшийся после первого же гудка, был вполне знакомым:

– Рассказывай, Стёрджис!

Майло изложил последние события.

– Юный болван позабыл в машине бейсболку. Если мы сможем доказать, что он убил Фиделлу, то и Фримен будет нетрудно на него повесить.

– Похоже на то, сэр.

– Ищи девчонок.

– Я взял в Южной Эль-Монте ежегодный DVD; сейчас покажу его Чавесу.

– Надо было сначала показать, а потом уже звонить.

– Виноват, сэр.

– Когда он опознает этих сучек, можно будет запускать машину на всю катушку.

Майло загрузил DVD в свой компьютер, добрался до альбома, с каждой страницы которого смотрели по нескольку юных лиц, распечатал его целиком, потом взял фломастер и зачеркнул всех мальчиков.

– Облегчим Гильберто жизнь.

Внизу, в камере, Чавес уже не выглядел сонным. Он бродил из угла в угол и громко жаловался на качество пищи.

– «Дурь» в крови кончилась, так что он не в духе, – пояснил охранник, отпирая дверь.

– Еще картинки, Гильберто, – поприветствовал Майло.

– Да вы издеваетесь! – Чавес изогнулся и почесал спину. Потом начал скрести изо всех сил. – У вас тут блохи!

– У нас здесь все чисто, Гильберто. Садись и смотри.

Чавес принялся стремительно просматривать листок за листком.

– Не торопись так.

– Да что я, слепой?

Чавес дошел до последней страницы.

– Вот параша!

– Ты их нашел?

– В том-то и параша! – взвизгнул Чавес. – Их нет, и меня опять не выпустят!

– Посмотри еще раз, Гильберто.

– Их там нет! – заорал Чавес. Маленькие, но мозолистые ладони поденщика сжались в кулаки. – Я хочу домой!

– Полегче, Гильберто.

– Вы бросили меня за решетку, я все делаю, что мне скажут, а вы меня не выпускаете!

– За решетку тебя привела «травка».

– «Трава» не моя!

Майло с укоризной посмотрел на Чавеса.

– «Трава», – снова воскликнул Чавес, уже на полтона ниже, – это только штраф!

– Не в таком количестве, Гильберто.

На глаза Чавеса навернулись слезы. Майло попытался его успокоить:

– Постарайся как следует, Гильберто, и я тебе помогу.

– Ладно, ладно, ладно! Вам надо, чтобы я их нашел, я их найду! Вот эта! – Чавес ткнул пальцем в первую попавшуюся страницу. – И вот эта! И еще вот эта, пусть у вас будет целых три, мне не жалко! Хотите четыре? Пять? Вот еще одна, и вот…

– Гильберто, успокойся!

– Матерь Божья! Я же говорю – их тут нет!

– Попробуй еще раз, – без особого энтузиазма предложил Майло.

Глава 27

Майло проковылял обратно в кабинет. Снова позвонил в лабораторию насчет отпечатков на «Корвете». Услышал в ответ, что отпечатков не обнаружено – машину тщательно протерли. Устало помассировал глаза костяшками пальцев.

– Ну да, ну да, он чертовски предусмотрителен – и при этом на самом видном месте оставил бейсболку… Может, она свалилась с его чертовой башки, когда он разжигал чертов огонь, и ему не хватило смелости ее вытащить? Может, он решил, что чертов огонь все равно все спалит к чертовой матери?

Я ничего не ответил.

– Брось-ка играть со мной в молчанку, сынок!

Майло позвонил в Сан-Антонио, хотел узнать, как закончился первый рейс полицейской машины мимо жилища Гизеллы Мендоса. Узнал, что безрезультатно – полицейские не увидели ничего подозрительного.

– Мучат сомнения – предайся обжорству!

В закусочной «Могол» женщина в очках навалила ему в тарелку понемногу всего, что у них было, и добавила омара прямо с жаровни.

– Хоть кто-то на свете меня любит, – пробормотал Майло, заталкивая салфетку себе под подбородки.

Женщина неожиданно просияла.

Шон Бинчи вошел в закусочную, когда Майло приканчивал третью порцию рисового пудинга.

– Не хотел отрывать вас от еды, мой лейтенант, но этот тип позвонил второй раз за полчаса; говорит, что он насчет Мартина Мендосы. Я набирал ваш мобильник, но вы не ответили.

Майло покопался в карманах, вытащил телефон и раскрыл его.

– Случайно выключил. – Косой взгляд в мою сторону. – Впрочем, если Фрейд не ошибался, люди ничего не делают случайно.

– Фрейд ошибался сплошь и рядом, – сообщил я. – Хотя в данном случае тебе видней.

Майло повернулся к Бинчи.

– И что этот тип сказал про Мендосу?

– Ничего, кроме того, что хотел бы поговорить о нем с вами.

– Спрашивается, откуда он знал, что говорить надо именно со мной?

– Без понятия, мой лейтенант. – Бинчи вытащил блокнот. – Его зовут Эдвин Кентен, вот номер.

– Кентен собственной персоной?

– Угу. А что тут такого?

– По моим сведениям, он сам и пальцем не шевельнет, для этого есть слуги.

Кентен немедленно опроверг это вздорное утверждение, лично ответив на звонок Майло. Слегка носовой, высокий голос с немного певучим акцентом. Флорида или Южная Джорджия.

– Лейтенант Стёрджис, спасибо, что сразу перезвонили.

– Не за что, мистер Кентен. Кто вам посоветовал ко мне обратиться?

– Я узнал ваше имя от родителей Марти Мендосы и хотел поговорить с вами о Марти. Я знаю, сэр, что вы очень занятой человек, но если у вас найдется для меня минутка, я был бы крайне признателен. Мы можем встретиться за чашкой чая у меня в офисе. Это в Вествуде, бульвар Уилшир, рядом с Брокстон-авеню.

– Когда будет лучше, мистер Кентен?

– На ваше усмотрение, лейтенант.

– Я мог бы подъехать через двадцать минут.

– Я сообщу смотрителю парковки.

Грациозное четырнадцатиэтажное офисное здание, одетое в кирпич и известняк и коронованное фигурной крышей, украшало собой юго-западный угол перекрестка бульвара Уилшир и Глендон-авеню. А за этим чудом архитектуры торчало другое, пятнадцатиэтажное, которое оккупировала империя Эдвина Кентена – подчеркнуто уродливый белый параллелепипед с кричаще-синими оконными стеклами.

– Как будто сувенир – и коробка, в которой он был, – оценил контраст Майло.

«Кей-Эн-Ти энтерпрайзис» занимала верхний этаж упаковочной коробки, и попасть туда можно было исключительно на лифте с надписью «Только по пропускам» и замочной скважиной вместо кнопки вызова. Парковкой заведовал малый с фигурой вышибалы и широченной улыбкой, глубиной напоминающей переводную картинку. Он позвонил, чтобы доложить о нашем приезде, затем, получив подтверждение, дважды повернул ключ в замке лифта.

– Мистер Кентен вас ждет. Всего наилучшего.

Выйдя из лифта, мы оказались в приемной без единого окна с тускло-белыми стенами и ворсистым ковром цвета детской неожиданности. Дверь без таблички в дальнем конце приемной была выкрашена серой краской. Из удобств имели место четыре расставленных как попало складных кресла и журнальный столик. На столике также имелись прозрачная банка с раскрошившимся печеньем, три бутылки дешевой минералки и две готовые обрушиться в любой момент стопки старых журналов.

Нас встретил невысокий полноватый мужчина лет шестидесяти пяти или даже семидесяти: макушка лысая, над заостренными, как у эльфа, ушами – седые завитки. Животик, обтянутый светло-голубой шелковой рубашкой, нависал над розовыми льняными брюками, опускавшимися на белые лакированные туфли. Рубашка подходила по цвету к внимательным глазам, брюки – к алмазному перстню на мизинце. Циферблат наручных часов размером поспорил бы с иными мобильниками. Мужчина некоторое время поизучал нас, потом, сделав выбор, обратился к Майло:

– Лейтенант? Я – Эдди Кентен.

– Приятно познакомиться, сэр. А это – Алекс Делавэр.

– Взаимно. Проходите, ребята.

Загорелое лицо Кентена было правильной круглой формы. Круглыми также были грудная клетка и животик, все вместе выглядело как три яблока – одно на другом. Когда он повернулся к двери, каждый шарик двигался как бы сам по себе. Казалось, Кентен того и гляди рассыплется на части, и я поймал себя на том, что уже готов при первой необходимости броситься на помощь.

Мы проследовали через целый лабиринт передвижных стенок, отделяющих одно рабочее место от другого. Человек двадцать или около того работали за компьютерами или негромко беседовали по телефону. Некоторым Кентен помахал рукой, каждому – улыбнулся. Мы постепенно приближались к кабинету, занимавшему дальний угол офисного пространства. От шедшего впереди Кентена порывами долетал имбирный запах бритвенного лосьона.

Личный кабинет Кентена был предсказуемо большим и с окнами из синего стекла, однако вид на север и запад закрывали более высокие здания. На востоке едва различались крыши многоквартирных домов рядом с Сенчури-Сити. Только юг был виден хорошо – километр за километром малоэтажных домов и торговых центров, а уже за Инглвудом – взлетно-посадочные полосы аэропорта.

Дешевого вида рабочий стол был завален бумагами, за исключением отдельных участков, столь же плотно заставленных фотографиями в рамках. Несколько фотографий смотрели в сторону посетителей. Свадьба молодого, еще не столь округлого и коротко стриженного Кентена в военной форме с костистой женщиной на голову выше своего жениха, а также куча детей и внуков, запечатленных на разных стадиях развития. Для переговоров здесь стояли круглый раскладной столик и несколько пластиковых стульев. Электрический чайник, кучка разбросанных чайных пакетиков и еще одна банка крошащегося печенья, очевидно, представляли собой угощение для гостей.

– Чайку, ребята? – предложил Кентен.

– Спасибо, сэр, мы не будем.

– А я, с вашего позволения, не откажусь. – Кентен распечатал пакетик бергамотового чая, залил кипятком, ухватил одно печенье и принялся им хрустеть, не обращая внимания на крошки, сыплющиеся на шелковую рубашку. Потом подул на чай и поджал губы от удовольствия: – Люблю горяченький… Спасибо, что нашли для меня время.

– Чем мы можем быть полезны, мистер Кентен?

– Все зовут меня Эдди. Я не буду ходить вокруг да около – семейство Мендоса обеспокоено тем, что вы интересуетесь Марти в связи с расследованием смерти Элизы Фримен. Я хотел бы сообщить вам, что Марти не имеет к этому ни малейшего отношения.

– Вы в этом уверены, потому что…

– Потому что я знаю Марти, лейтенант. Я сам устроил его в Академию. – Кентен поставил чашку. – Думал, что оказываю ему услугу.

– Теперь вы так не думаете?

– Теперь, когда за ним охотится полиция? – В словах – вызов, но физиономия – как у доброго дедушки, вот-вот подмигнет.

– Мы не охотимся за ним, мистер Кентен. Мы всего лишь хотели бы побеседовать с парнем.

– О чем?

– Я не стал бы это сейчас обсуждать.

– Что-то вроде «Уловки-22»? – усмехнулся Кентен.

– Нет, сэр. Просто расследование пока на ранней стадии.

– Расследование убийства. – Кентен покачал головой. – Никогда не подумал бы, что мне придется обсуждать с полицией убийство… Особенно в связи с Марти. Поверьте, лейтенант, он никоим образом не причастен к смерти Элизы Фримен.

– Он сам вам сказал?

Кентен снова поставил чашку.

– Нет. Просто логика.

– Вы знали Элизу Фримен?

– Я слышал о ней. У нее была определенная репутация.

– Какого рода репутация, сэр?

– Сексуально неразборчивой дамочки.

– Вам рассказал об этом Марти?

Кентен поднял чашку.

– У нее было много учеников, не только Марти.

– Вам рассказал другой ученик Академии?

– В данный момент, – отрезал Кентен, – я предпочел бы не вдаваться в подробности. Давайте ограничимся утверждением, что к вашему расследованию это не относится.

– Позвольте судить об этом мне, сэр.

– Лейтенант, я обратился к вам по доброй воле, не стоит злоупотреблять моим чувством гражданской ответственности. Скажем так, Элиза Фримен успела наделать проступков, которых хватило бы на целое досье… Я использую правильный термин?

– Досье – это папка, в которой хранится официальная информация о преступлениях, совершенных человеком, – уточнил Майло.

– Хорошо, значит, проступков Фримен хватило бы на целую папку… И еще неизвестно, как бы они там все поместились. – Кентен хихикнул. На наших с Майло лицах не дрогнул ни один мускул. – Прошу прощения, я вовсе не пытался насмехаться над ее смертью. Это ужасно, ужасно, никто не заслуживает, чтобы его взяли и просто так убили… Я лишь хотел сказать, что она слишком многое позволяла себе по отношению к нескольким ученикам. Вероятно, вам следовало бы расширить круг ваших поисков.

– Безусловно, – согласился Майло. – Готов услышать другие имена.

– Один знакомый мне ученик – не Марти – рассказал об этом, взяв с меня слово, что я его не выдам. Он сам узнал обо всем из третьих рук, так что я и смысла-то выдавать его не вижу.

– По школе ходили неизвестно кем распускаемые слухи? – уточнил Майло.

– Прошу прощения, это все, что я могу сказать.

– Фримен охотилась на малолеток, поэтому должна была умереть?

– Что вы имеете в виду?

– Вы сказали, что никого нельзя убивать просто так. Очевидно, казнить – можно?

Кентен потер веснушчатый череп.

– Одна из причин, по которым я не стал доучиваться на юриста, – вот это вот постоянное цепляние к каждому слову… Нет, лейтенант, я ничего подобного не имел в виду. Послушайте, мои чувства – на стороне Фримен и ее родных, для которых все это – огромное горе. И я уверен, что рано или поздно вы найдете виновных. Но я позвал вас, чтобы объяснить, что чем раньше вы прекратите охотиться на Марти, тем быстрее сможете выйти на след настоящего преступника. Он – замечательный мальчик, я гордился бы таким сыном – а у меня своих детей шестеро, плюс девять внуков и еще двое, так сказать, на подходе. Я могу быть судьей в том, что касается личных качеств подростка – а у Марти они совершенно безупречные. То же самое относится и к его семье; других таких людей – честных и трудолюбивых – вы не найдете. Я узнал о Марти от Эмилио. Он работает в моем клубе, и мы подружились.

Перепутал услужливость с дружбой. У богачей, потерявших связь с реальностью, такое случается.

– Так вы позвали нас лишь для того, чтобы порассуждать о моральных качествах? – осведомился Майло.

– Прошу прощения, если отнял у вас слишком много времени, – холодно парировал Кентен. – Ко мне нередко обращаются друзья друзей, чтобы я написал их ребенку, которого в глаза не видел, рекомендательное письмо в Академию. Или в Йель. Но здесь не тот случай: я лично знаю Марти, и знаю хорошо!

– Вы учились в Йеле?

– В пятьдесят втором году, причем еле-еле закончил. Затем пошел учиться на юриста, бросил и отправился на корейскую войну. Вы ведь тоже бывший военный, я не ошибаюсь? Боевые части или вспомогательные?

– Санитар.

– Значит, все-таки боевые, – Кентен кивнул. – А я попал во вспомогательные. Заведовал складом в одном из самых больших арсеналов в Сеуле. И в результате научился разбираться в людях, как никакая магистерская степень в администрировании не научит.

– Я рад, что военный опыт пошел вам на пользу, сэр.

– Действительно, Корея – это не Вьетнам, – согласился Кентен. – Мой первый сын, Эдди-младший, служил во Вьетнаме техником в вертолетном полку, и из него до сих пор об этом клещами слова не вытянешь… Так или иначе давайте вернемся к Марти. Он – замечательный парнишка, сообразительный и трудолюбивый; если б не эта проклятая травма, ему была бы прямая дорога в спортивные звезды. Я и сейчас не теряю надежды на это. Врач сказал, что главное пока – беречь плечо и избегать ненужных нагрузок. Вряд ли ваша охота за ним пойдет в этом смысле ему на пользу.

– Где сейчас Марти, мистер Кентен?

– Зачем он вам?

– Я предпочел бы услышать ответ на мой вопрос, сэр.

– Почему вы решили, что я знаю?

– Вы ему вроде наставника.

– Я был бы только рад, если б имел возможность дать ему сейчас добрый совет в качестве наставника. К сожалению, я не могу с ним связаться, несмотря на все попытки. Мальчик сильно напуган; понятия не имею, в какую щель он забился… – Кентен отпил глоток чаю и продолжил: – А вы меня удивляете, лейтенант.

– Чем же?

– Я ожидал, что сейчас прозвучит формальное предупреждение об ответственности за пособничество и укрывательство.

– А вы, сэр, разве пособничаете и укрываете?

– Боюсь, что вряд ли, – Кентен рассмеялся. – Я, чем могу, помогаю Эмилио и Анне, вот и все.

– И Марти тоже?

– Помог бы, если б он попросил.

– Если он выйдет с вами на связь, немедленно сообщите мне.

– А вы немедленно сообщите своему шефу?

– Прошу прощения?

– Только давайте без кокетства, лейтенант. Мы оба знаем, что сын шефа полиции в этом году заканчивает Академию, и это резко повышает ставки в деле Фримен. Естественно, всем хотелось бы, чтобы преступником оказался Марти или другой выходец из бедных кварталов, а не более типичный ученик Академии.

– Мистер Кентен, если вам известны более типичные ученики, на которых мне следует обратить внимание по делу Фримен, назовите их имена.

– Я бы уже назвал, если б знал хоть одно. Но я знаю вот что: во-первых, Марти тут ни при чем, во-вторых, вовлеченность в это дело шефа полиции повышает риск того, что расследование пойдет только в одном направлении.

– И шеф, и весь департамент полиции, безусловно, заинтересованы лишь в том, чтобы арестовать истинного виновника обоих преступлений.

– Обоих?

– Вчера был убит сожитель Элизы Фримен, а его автомобиль угнан. Свидетели видели за рулем юношу. Я только что вернулся с места, где нашли автомобиль. Прежде чем поджечь, из него выгребли все подчистую – если не считать бейсболки, которую, видимо, обронили в последний момент. Темно-синяя кепка с золотой буквой «Ю».

Чашка Кентена застыла на полпути ко рту.

– Это ваша единственная улика? Бейсболка?

– С эмблемой школы Южной Эль-Монте.

– Марти уже год как за них не играет.

– Тем не менее такую бейсболку вряд ли увидишь на первом встречном.

Кентен отвел глаза.

– Наверняка совпадение. Бейсболку может купить кто угодно.

– Я не сомневаюсь, что по отношению к Марти вы руководствовались самыми благородными побуждениями, мистер Кентен, но все сходятся во мнении, что в государственной школе он чувствовал себя много свободнее, чем в Академии. Было бы естественно ожидать, что он сохранил что-то в память о счастливых временах.

Молчание.

– Сэр, вы когда-нибудь видели такую бейсболку дома у Марти?

– Я никогда не был дома у Марти.

– А он у вас дома?

– Вся семья Мендоса была у меня не раз и не два, когда я устраивал праздники. У меня на участке есть поляна для пикников, игровые площадки, выход на пляж; внуки так и говорят – едем к дедушке на аттракционы. Марти проводил все время с моими внуками. Надеюсь, это показывает, насколько я ему доверяю? В нем нет ни капли дурного, лейтенант.

– Если на нем хоть раз была синяя бейсболка с золотой эмблемой…

– Ни разу, – отрезал Кентен. – Никогда не видел на нем ничего подобного.

– Поймите, мы не случайно сосредоточились именно на нем, мистер Кентен. Элиза Фримен его боялась.

– Чепуха!

– С точки зрения наставника, вероятно, да.

Голубые глаза Кентена утратили доброжелательное выражение.

– Лейтенант, я понимаю ваш скептицизм, особенно учитывая, что у вас ко мне может быть неоднозначное отношение. Но постарайтесь запомнить, что я вам сейчас скажу. Вы не раскроете это дело – эти дела, – если не снимете шоры с глаз и не прекратите охотиться за Марти.

– Если у нас будет возможность побеседовать с Марти, это пойдет на пользу и ему самому, и расследованию.

Кеннет встал и шагнул – вернее, покатился – в сторону двери.

– Я лишь хотел направить вас на верный путь. Если это была пустая трата моего и вашего времени, мне очень жаль.

– А что вы имели в виду под моим «неоднозначным отношением»? – спросил ему в спину Майло.

– Да бросьте дурака валять, лейтенант.

– Я вполне серьезен.

Кентен повернулся и уставился на него.

– Как скажете, лейтенант. Я имел в виду, что вам не следует упускать из виду особую роль вашего шефа в этом расследовании. По причине того, что оно косвенно затрагивает и меня.

– То есть?

– Меня пригласили войти в общественную комиссию, когда назначали нового шефа полиции. Я разговаривал с вашим начальником и пришел к выводу, что это интересный и перспективный кандидат. Однако я был не вполне доволен его способностью мыслить критически, а также его темпераментом. И яркой демонстрацией этих его слабостей было то, как он с самого начала беседы пытался заручиться моей безусловной поддержкой. Разумеется, я не мог и не хотел давать никаких гарантий, но, видимо, был слишком вежлив, поскольку он ушел в твердом убеждении, что я – всецело на его стороне. На самом деле все было совершенно наоборот, хотя, конечно, в его заблуждении была и доля моей вины. Я не люблю ненужных споров, а он, вероятно, решил, что молчание – знак согласия. В общем, когда дело дошло до голосования – вообще-то предполагавшего полную конфиденциальность, – я оказался единственным несогласным. С тех пор он считает, что я подло ударил его в спину. – Кентен потрогал себя за эльфийское ушко. – И, лейтенант, не надо делать вид, что он не рассказал вам эту историю – разумеется, со своей точки зрения – в ту же самую минуту, как осознал, что Марти имеет отношение ко мне.

– Лейтенантов обычно не приглашают на чай к шефам полиции, сэр.

– Как ни странно, данный конкретный шеф регулярно встречается с данным конкретным лейтенантом. – Кентен взялся за дверную ручку, повернул, потом вдруг выпустил, и его руки упали вдоль тела, как если бы он безумно устал. – Лейтенант, у меня найдется для вас еще пища для размышления. Я впервые услышал ваше имя во время той самой встречи.

Майло моргнул.

– В самом деле?

– Именно так, – подтвердил Кентен. – Ваше имя прозвучало в качестве примера его выдающейся толерантности. На дословность я не претендую, но его речь звучала примерно так: «Знаете, Эд, у меня в отделе есть детектив по имени Стёрджис, голубой, как панталоны моей бабушки, однако дело знает. Кто-то другой на моем месте мог бы начать жаловаться на его пристрастия, но я держу свое отвращение при себе – во всяком случае, пока он раскрывает преступления. Если завтра мне в отдел назначат трехглазого карликового шимпанзе-альбиноса, Эд, но при этом он будет ловить бандитов, я и его не колеблясь представлю к очередному званию».

– Трехглазого в департаменте пока не было, – заметил Майло, – хотя макаки попадаются еще те.

– Лейтенант, как раз про «панталоны моей бабушки» я процитировал дословно. В тот момент я, помнится, удивился, зачем ему понадобилось привлекать такую скользкую тему, как гомосексуализм, в качестве аргумента. Понял я это уже значительно позднее, когда до меня дошли слухи о том, что он говорит за глаза обо мне. Не только считает меня двуличным, но еще и убежден, что я – гей. На всякий случай – нет, я – не гей; тем не менее, будучи геем, я бы этого не стыдился. Как, по-вашему, с чего он вообще это взял?

– С чего, сэр?

– Я пожертвовал большие деньги на исследование СПИДа, пять миллионов одному только Калифорнийскому университету. И как вы думаете, лейтенант, по какой причине?

– Вы посчитали это достойным делом, сэр?

– В мире огромный выбор достойных дел, лейтенант. Я выбрал СПИД, потому что майор Эндрю Джек Кентен, один из лучших летчиков-истребителей за всю историю ВВС США, но что еще более важно – мой младший брат, которому я заменил родителей после их смерти, оказался также одним из первых американцев, умерших от СПИДа. Ваш шеф так этого и не выяснил – поскольку, с его точки зрения, вообще невозможно представить, что кто-то в своих поступках руководствуется чем-то помимо собственных эгоистических интересов.

Кентен снова взялся за дверную ручку. Улыбнулся.

– Впрочем, нельзя не признать, что мои вкусы в одежде могут кому-то показаться экстравагантными.

– Я заметил, сэр.

– Ваш шеф – способный руководитель, и в том, что преступность за последнее время снизилась, есть и его заслуга. Хотя мы оба понимаем, что основную работу делают люди, женщины и мужчины вроде вас. К сожалению, сейчас у него шоры на глазах, поскольку его сын почему-то решил поступать в Йель.

– Что в этом плохого?

– Ничего, лично мне в Йеле понравилось. Лейтенант, дело ведь не в том, где мы получаем образование, а в том, как поступаем дальше. Нам-то с вами ясно, что шеф не хотел бы привлекать внимания к Академии до тех пор, пока университеты не объявят списки зачисленных.

– А Марти Мендоса в качестве подозреваемого, напротив, привлечет внимание к Академии…

– Не привлечет, если его к тому моменту исключат, тем более если удастся показать, что Академия-то действовала из лучших побуждений. – От гнева кровь бросилась Кентену в лицо. – Для тех, кто руководит Академией, такие, как Марти – не более чем прислуга, наемники. Повредил плечо? Свободен!

– Они заплатили Элизе Фримен, чтобы помочь ему.

– Пустая формальность, и Фримен это прекрасно понимала. Потому и занималась с Марти спустя рукава.

– Марти сказал, что она занималась с ним кое-как?

– Когда я позвонил ему спросить, как дела, он сказал, что ничего из дополнительных занятий не выйдет – Фримен постоянно опаздывала, заканчивала раньше времени, болтала по телефону… Марти было совершенно очевидно, что ей на него наплевать.

– А сексуальных заигрываний с ее стороны не было?

– Марти утверждал, что нет, но он также рассказывал, что некоторые из телефонных разговоров были с другими учениками и что в них проглядывала откровенная сексуальная подоплека.

– Марти сказал, что заигрываний не было, потому что вы спросили об этом?

– Я спросил, когда он упомянул про откровенные телефонные разговоры, – ответил Кентен. – Я заподозрил, что он скрывает от меня правду, потому что стесняется.

– И действует по схеме «у одного моего друга есть проблема»?

– Именно.

– В чем заключалась откровенность разговоров?

– Я не уточнял подробности, лейтенант. Обратился к Мэри-Джейн Ролинс; она обещала разобраться, но так и не перезвонила, а Марти вскоре перестал ходить на занятия к Фримен. Но он ни разу не показал, что затаил на нее злость, лейтенант. Наоборот, рассказывал обо всем с юмором. Честно говоря, я думаю, он почувствовал облегчение.

– Оттого, что перестал заниматься?

– Он – умный мальчик; что ему нужно – так это уверенность в себе и своих силах за пределами бейсбольного поля. Когда тот, кто якобы хочет тебе помочь, на деле руководствуется лишь своими эгоистическими интересами, на выходе получается вред, а не польза.

Кентен распахнул дверь, и последние его слова прозвучали на фоне звуков работающего офиса.

– Всего доброго, джентльмены.

Полузащитник на парковке выдал нам ключи. Уже без улыбки. Майло заметил, отъезжая:

– А еще говорят, что это полицейские давят на собеседника.

– Построй на деньги налогоплательщиков бизнес-империю, и я на тебя еще посмотрю, – ответил я.

– Когда он упомянул Йель, подтекст был совершенно очевидный – попробуйте и дальше путаться у меня под ногами – я устрою вашему Чарли веселую жизнь. А куда деваться, Алекс, когда он явно по самую макушку замазан в нашем деле? Как ты думаешь, он действительно всего лишь чувствует себя наставником или тут что-то большее?

– Снова решил погрузиться в неаппетитные подробности?

– Ну, одевается-то он уж точно нетрадиционно, – Майло слабо улыбнулся.

– Если Кентен действительно замешан в чем-то таком, что вообще-то дело подсудное, зачем ему было приглашать тебя на встречу и привлекать к себе внимание?

– Ему и в голову не приходит, что кто-то осмелится пойти против него. Более чем вероятно, что в это самое время Марти Мендоса наслаждается комфортом в поместье Кентена. Его Светлость упомянул Пэрэдайз-Коув, но я навел справки: это немного северней, в районе Броуд-Бич. Пара гектаров прямо на берегу океана, единственный въезд с шоссе. Скрываться в таком месте можно сколь угодно долго.

Майло позвонил Бинчи и распорядился, чтобы тот организовал круглосуточное наблюдение за въездом в поместье Кентена, распределив дежурства между собой, детективом первого класса Мозесом Ридом и «кто еще у нас там есть мало-мальски вменяемый».

– Как насчет дома Мендосы? – поинтересовался я.

– Это уж я сам. Как старший по званию, могу выбирать.

– Предпочитаешь Эль-Монте вместо Малибу?

– Надеюсь, парень время от времени заскакивает домой, мамочке под крылышко. Если я прихвачу его подальше от Кентена, он скорее расколется.

Сказано было с охотничьим блеском в глазах.

Глава 28

Мы встретились следующим утром в пустой комнате для допросов. Майло и Мо Рид не спали всю ночь. Несмотря на хваленые преимущества молодости, Рид выглядел паршиво. Глаза же Майло, которого вел инстинкт гончего пса, ярко светились.

– Первым буду я, Мозес, потому что я буду краток. Мамочка Марти вернулась из магазина около восьми вечера с одним-единственным пакетом.

– А еду для семьи она из чего готовит? – удивился я.

– Не знаю, может, просто ходила прикупить чипсов для Марти… В десять двадцать прибыл мистер М. в униформе официанта и с какими-то пакетиками – вероятно, остатки из клубного ресторана. До семи утра ничего не происходило; в семь Мендоса опять уехал, уже в свежей униформе. Поскольку все шансы были в пользу того, что он поехал на работу, я остался наблюдать за миссис М. В семь сорок два она отправилась в детский сад, где ее сразу облепила толпа детишек, как будто их внезапно посетила лучшая в мире бабушка. Я позвонил в гольф-клуб, мистер М. был уже на месте.

– Трудящийся класс, – Рид кивнул. – Можно было бы затребовать их телефонные звонки.

– Можно было бы, если б Джон Нгуен вдруг передумал, а пока что он отказался выписывать повестку ввиду отсутствия оснований. А ты как провел время на пляже? Что-то я загара не замечаю.

– Ко мне загар не липнет, мой лейтенант. Пришлось припарковаться, не привлекая внимания, метрах в десяти от дороги с противоположной стороны шоссе. Все, что оттуда видно, – сплошная живая изгородь и огромные ворота. Шон проехал за Кентеном от офиса до гольф-клуба и потом до дома. Это было около шести вечера, а дальше уже я заступил на смену. Шон сделал несколько фото, пока Кентен заезжал в ворота. Не сказать, чтобы он особо маскировался – разъезжает на небесно-голубом открытом «Бентли», даже диски – и те голубые. Будь у меня деньги на такую тачку, я взял бы черную, в крайнем случае серую.

– Мечтать не вредно.

– Там же движок пятьсот с лишним лошадиных сил, мой лейтенант!.. Ну, дело не в этом – верх в машине был открыт, внутри, кроме него, никого, а багажника вообще толком нету.

– Машина мощная, как танк, – согласился Майло, – а раскрашена она у него, будто у первокурсницы… Не наводит ни на какие мысли, а, Мозес?

Рид неловко пошевелился, посмотрел куда-то в угол.

– Любит внимание?

– Похоже на то.

Когда Рид вышел, я спросил:

– Как у первокурсницы? Ты ожидал, что Рид скажет, дескать, Кентен – гей?

– Ты сам видел, как он отвел глаза, именно так он и думает. Наш старина Эдди – действительно не самый обычный дедушка. То ли он сам себе боится признаться в своей ориентации, то ли это и вправду страсть к ярким цветам – и больше ничего. Я вчера сделал кое-какие звонки; в так называемом гомосексуальном обществе никто не может сказать о Кентене ничего конкретного. Хотя за деньги на СПИД все признательны.

– В «так называемом обществе»?

– Ты же не думаешь, что мы – это какой-то монолит? Небесно-голубого цвета?

* * *

В следующий раз Майло позвонил полтора дня спустя; я был дома, писал судебную экспертизу.

– Продолжаем наблюдать за хоромами Кентена и жилищем Мендосы; пользы – как от сенатского подкомитета. То же самое и с Гизеллой Мендоса. Зато двадцать минут назад я наконец-то впервые получил помощь от общественности по делу Фримен. Анонимный звонок, номер не высветился; секретарша, которая приняла сообщение, полагает, что голос был мужской, хотя на сто процентов не уверена. Наверняка все переврала, но записала следующее, диктую дословно: «Насчет убитой учительницы, обратите внимание на 3 мая, 8 октября, 5 ноября».

– Только шифровок нам для полного счастья и не хватало!

– Я уже полазил по историческим сайтам, но ничего интересного не обнаружил.

Я записал текст и даты на листок бумаги.

– Репортерам про дело Фримен не рассказывали, так что звонил человек, связанный с Академией. Только не надо мне напоминать, что какому-нибудь старшекласснику просто могла прийти в голову остроумная хохма.

– Ты не находишь интересным, что звонок поступил через два дня после встречи с Кентеном?

– Полагаешь, разноцветный Эдди пытается направить меня по ложному следу? Вот и я так подумал, но тогда его интерес к Марти невинным уже никак не назвать. Знаешь, один из моих наблюдателей обрадовался было, когда к воротам Кентена сегодня утром подъехал юнец на «БМВ» с кожаной крышей. К сожалению, если верить номерам, тачка зарегистрирована на имя Гаррета Кентена, девятнадцати лет, из Трэнкас-Бич. Вероятно, внук. Его визит навел меня на кое-какие мысли. Жить вместе с Марти в доме, куда имеют свободный доступ твои внуки, по меньшей мере рискованно, даже если забыть о непристойности. Хотя, с другой стороны, Гаррет почти сразу же выехал обратно – только с опущенной крышей и доской для серфинга на заднем сиденье.

– Хранит доску у дедушки, чтобы далеко не таскать, – я кивнул.

– Мы продолжим наблюдение, а через день-другой снова попробуем побеседовать с семейством Мендоса. У меня есть еще сравнительно интересное заключение от пиротехников. Даже со скидкой на то, что у поджигателей все пошло не так, бейсболка, которая валялась именно там, где разлили бензин, должна была бы сгореть напрочь, а не слегка поджариться. По их классификации, пожар был совсем слабенький. Спрашивается, если уж использовать бензин, так, наверное, целое ведро, а не две капли? Если учесть, что машину бросили на видном месте, в голову начинают лезть всякие мысли…

– Предполагалось, что машину быстро найдут, а с ней и бейсболку? Кто-то хотел подставить Марти Мендосу?

– Эдди К. был бы просто счастлив, если б мы так решили. Однако фактов это не отменяет – Элиза боялась парня, он психологически неустойчив, и у него есть причина прятаться. Мне позарез нужны девчонки; к сожалению, Чавеса уже выперли из кутузки.

– Чавес – законченный наркоман. Скорее всего, прямо сейчас он курит «травку» в той же самой квартире. Когда понадобится, просто арестуй его еще раз.

– Приятно слышать такую веру в человеческий разум от дипломированного психолога.

– Не стану комментировать твои инсинуации.

– Это – тоже комментарий.

* * *

Мадам Интернет – опытная соблазнительница и охотно показывает вожделеющему взгляду отдельные подробности, но почти никогда – все целиком. Так что я предпочел несколько более старомодный метод и разглядывал бумажку с датами, пока голова не начала гудеть, а кровь – настойчиво требовать дозу кофеина.

3 мая.

8 октября.

5 ноября.

Прикончив полторы больших чашки, я с бумажкой в руках отправился к Робин в студию и рассказал о телефонном звонке. Робин отложила стамеску, некоторое время рассматривала листок, затем покачала головой.

– Извини, милый.

Бланш вздохнула.

Я вернулся в кабинет. Мои подозрения, что мы стали жертвой банального розыгрыша, и я убил кучу времени и сил на случайные цифры, продолжали крепнуть.

Тем не менее допустим, что между датами есть какая-то связь. Какая?

Я перевел взгляд на текст сообщения. «Учительница». Речь шла о профессии Элизы Фримен.

Выпускные экзамены в Академии? Чья-то неадекватная реакция на низкую оценку?

Нет, Фримен не вела собственного класса и не должна была принимать выпускные экзамены. Зато ее работа имела прямое отношение к другим экзаменам.

Две даты – осенью, одна – поздней весной. Я зашел на сайт Службы федеральных экзаменов. 8 октября значилось в списке дат SAT этого года, две другие даты в нем отсутствовали.

Тот, кто не помнит ошибок, обречен их повторять.

Я принялся яростно колотить по клавишам, как обезьяна, которую научили новой игре.

Обе даты обнаружились в прошлогоднем списке.

В ушах прозвучал голос моей учительницы во втором классе: «Алекс, какой же ты старательный мальчик!»

Глава 29

Майло ослабил узел галстука и прикончил очередную чашку кофе, не отрывая глаз от принесенной мной распечатки. Наконец он озадаченно произнес:

– И что? Элиза не смогла улучшить результат одного разгильдяя три экзамена подряд? Или три отдельных неудачника сформировали клуб ненавистников Элизы Фримен и сообща с ней разделались?

– Почему обязательно «не смогла»? – возразил я. – Допустим, смогла, хотя и не совсем в традиционном понимании.

– Это еще как?

– Избавив клиента от ненужных усилий по сдаче экзамена.

– С помощью подставного экзаменуемого? Почему ты так решил?

– Потому что угроза такого разоблачения – дело совсем нешуточное. Интернет полон подобных скандалов. Предполагается, что у экзаменаторов есть образцы почерков экзаменуемых и что на входе проверяют документы. Но когда экзаменуемых много, а подставной ученик мало-мальски похож на настоящего, это вряд ли служит серьезным препятствием. Между прочим, в Академии тоже регулярно принимают SAT – но ни в один из этих трех дней.

– В родной школе подставу немедленно разоблачили бы. Так-так…

– Жульничество с экзаменами вполне соответствует уже известной нам гибкости моральных принципов Элизы, и это также дает возможный мотив убийства. Даже при том, что, насколько мы знаем, DVD с ложными обвинениями так и не был использован, сама идея вымогательства Элизе – вероятно, с подачи Фиделлы – была хорошо знакома. Если звонок не был розыгрышем, круг подозреваемых заметно сужается – это школьник, от которого родители требовали престижного университета, но который был не в состоянии улучшить результаты SAT, занимаясь с Элизой. Вот почему исчез ее компьютер: там – результаты пробных экзаменов ее учеников.

– Богатенький ученик с собственным немаленьким счетом в банке или даже его родители, – подхватил Майло. – Мистер и миссис Тугой Кошелек. Сначала вы платите приличные денежки репетитору, потом значительно больше – тому, кто сдаст экзамены за младшего Кошелька, потому что младшему нужно в Гарвард, а самостоятельно он на Гарвард не тянет. Экзамен сдан, младшенький уже заказал себе свитер с гарвардским гербом, все складывается как нельзя лучше – и тут звонит Фримен и сообщает о необходимости дополнительных расходов… Но если ученик один, почему три даты?

– Может быть, одна – это общий SAT, а две другие – дополнительные тесты по отдельным предметам, такие тоже есть.

– Академия Жуликов полностью учитывает все интересы учеников.

– С богатых родителей можно потребовать кругленькую сумму; это лучше, чем необоснованные обвинения в изнасиловании, – здесь все основания имеются, и в Академии никто ничего не узнает. Поэтому DVD и не стали пускать в ход.

Майло встал, потянулся, опять сел.

– Если ставки настолько высоки, как наш добровольный информатор разнюхал об этой истории? И почему было не выразиться яснее?

– Может, кто-то из усердных учеников обратил внимание на нереально высокий результат одноклассника и почувствовал себя обделенным… Открытых стукачей мало кто любит, в университете такому никто из сокурсников руки не подаст. Ну и потом, окажись Академия в центре публичного скандала, пострадали бы все выпускники, включая самого жалобщика.

– «Я никого не закладывал, просто подкинул полицейским одну задачку. Не разгадают – это их проблемы…» Неплохо было бы предложить такое рассуждение для разбора на семинаре по этике в Академии. – Майло рассмеялся, потом снова сделался серьезным. – Может быть, звонил Марти Мендоса? Представляю его чувства, если б он узнал, что богатенький раздолбай купил себе экзамен.

– Не исключено, – согласился я. – С другой стороны, как раз Марти-то нет смысла ходить вокруг да около. И еще – мы можем быть правы насчет мошенничества на экзаменах, однако мотив для убийства – необязательно шантаж. Не сбрасывай со счетов устранение конкурентов. Дорога от дома Фиделлы до Сьерра-Мадре проходит через Пасадену. А там проживает идеальный кандидат в подставные экзаменуемые.

Майло вытаращил глаза.

– Трей Фрэнк?

– Отличные мозги, сам закончил Академию, выглядит достаточно молодо, чтобы сойти за старшеклассника. Регулярно меняет цвет волос.

– Не по хипстерской привычке, а из профессиональной, мать его, необходимости? Вся работа – на нем, весь риск – на нем, а основные денежки – вот обидно! – достаются Элизе с Фиделлой?

– И это он указал нам на Марти. О том, что тот до смерти напугал Элизу, мы знаем исключительно с его слов. Если он пытался направить нас на ложный путь, его можно поздравить с успехом.

– Черт! – Майло снова вскочил, мрачно протопал к выходу из кабинета, но вскоре вернулся, опять такой же возбужденный, как и раньше. – Такое чувство, что меня чуть было не обвели вокруг пальца. Охота за Марти увела нас прочь от взаимоотношений между Фрэнком и Элизой. А ведь ты мне раз за разом повторял, что от убийства Элизы за версту тянет трезвым и холодным расчетом. Фрэнк – инженер-химик, утверждает, что с детства не имел дела с сухим льдом. Ну и что с того? Убийство с легким оттенком ностальгии ничем не хуже просто убийства, правда?

– Если преступник – Фрэнк, то понятно, зачем вышибать мозги Фиделле. Фрэнку нужно было избавиться от обоих. Он мог приехать к Фиделле под видом делового разговора – как продолжать совместный бизнес после смерти Элизы. Оружия с собой брать не стал, потому что бывал у Фиделлы раньше и видел кий. Не все понятно с алиби, но он провел на севере штата целых четыре дня – и сумел бы выкроить время, чтобы слетать в Лос-Анджелес, разделаться с Элизой и вернуться обратно. Они были любовниками; наверное, и ключ от дома имел… Причем визит Фрэнка никак ее не встревожил бы, она вполне могла налить себе стаканчик прямо в его присутствии.

– А он – подсыпать туда кое-чего… А откуда взялись те две девчонки?

– Молоденькие дурочки, на все готовые ради внимания парня постарше, да еще и красавчика. Вполне возможно – младшекурсницы из Калтеха. Собственно, они могли думать, что это какая-то шутка. В Калтехе так принято – сегодня разберут автомобиль на части, чтобы протащить в чью-то спальню и там опять собрать, завтра взломают компьютер, управляющий табло во время студенческого суперкубка по футболу…

– Юнцом в «Корвете» тоже вполне мог быть Фрэнк, – продолжил Майло. – И кому, как не инженеру-химику, устроить такой поджог, в котором не сгорит ничего лишнего?

– А именно – купленная им же бейсболка Южной Эль-Монте, в очередной раз указывающая на Марти Мендосу, за которым и так гоняется вся полиция Лос-Анджелеса.

– Вот зараза! – выругался Майло. – Если только информатор нам не наврал… Погоди, давай-ка потянем за некоторые ниточки – не ведут ли и они к юному мистеру Фрэнку?

Он позвонил в Южную Эль-Монте и попросил Джейн Виргилио.

– Здравствуйте, это снова лейтенант Стёрджис… Нет, но мы продолжаем искать; а пока не будете ли вы так добры, нужно проверить записи школьного магазина и узнать, кто за последние два месяца заказывал бейсболку с эмблемой. Нас интересуют люди, не имеющие отношения к команде… Мадам, в двух словах не объяснить, а мы сильно заняты поисками Марти; просто проверьте и дайте мне знать… Да, я понимаю, что заказы делаются в основном по Интернету, но у вас должен быть доступ к базе данных… Конечно, подожду.

Через три минуты нетерпеливого притопывания ногой Майло победно вскинул вверх большой палец.

– Огромное спасибо, мадам Виргилио, я обязательно сообщу семье Марти, как вы нам помогли.

Ухмыляясь, он ввел свой пароль в служебный компьютер.

– Бейсболки не пользуются особым спросом, если не считать игроков, которые постоянно теряют свои, и отдельных ностальгирующих выпускников. За последние два месяца продана только одна. Обрати внимание на дату, амиго, – двадцатое октября!

– Через двенадцать дней после SAT. И это был Фрэнк?

– Хотелось бы… Во всяком случае, у меня теперь есть новое имя – Брианна Бревинс, адрес в Северном Голливуде. Совсем неподалеку от лавки, где торгуют сухим льдом. Если окажется, что она и есть та самая пышнотелая красотка, я ей не завидую. Вперед, в «Фейсбук»!

Брианне Бревинс было девятнадцать. Круглолицая, склонная к рассеянным улыбкам, черные волосы с вороным отливом ниже талии и тело, как у резиновой куклы, которую чуть-чуть перекачали. Последнее было всего заметнее на фото, где Бревинс щеголяла в микроскопическом бикини с подписью «Чем меньше, тем лучше». В Калтехе она не училась – закончила в прошлом году государственную школу в Северном Голливуде и с тех пор находилась «в поисках своего места в жизни». Чтобы окрутить такую, хватило бы парня с интеллектом вдвое меньше, чем у Трея Фрэнка. Странно, что эти двое вообще хоть как-то смогли познакомиться.

С другой стороны, если Бревинс и могла похвастаться дружбой с гением из Калтеха, она не стала этого делать. Ни одного фото Фрэнка, даже упоминания имени. Зато на фотографиях тут и там мелькала тоненькая милашка с подкрашенными в белый цвет кончиками волос и ярким макияжем. «Моя лучшая подруга до гроба, мы вместе на всех вечеринках и живем в одном ритме». Сельма Арредондо.

– А вот и худышка, – Майло кивнул. – Обожаю социальные сети!

На страничке Арредондо Фрэнк тоже не обнаружился.

Стёрджис взялся за телефонные справочники. Девушек там не оказалось.

– Все еще живут с родителями? Вряд ли в Северном Голливуде много Бревинсов… Ага, повезло! Всего один – Харви Пи.

Трубку никто не взял, прозвучало стандартное приветствие автоответчика. Майло не стал оставлять сообщения, поискал в той же округе телефоны Арредондо, нашел несколько семей, дозвонился почти до всех. Сельму нигде не знали.

Запрос в базу данных департамента транспорта вернул данные водительских удостоверений обеих девушек, выданных три года назад. Лица на фотографиях были совсем юные. Брианна успела получить несколько штрафов, управляя пикапом, зарегистрированным на Харви Бревинса.

– Пока папочка не отобрал тачку, – пропел Майло, подражая «Бич Бойз». Компьютер выдал данные о машине Сельмы.

Черная «Хонда».

– А Чавес-то не соврал, – заметил Майло. – Этого маловато, чтобы полностью восстановить мою веру в человечество, но все-таки – камешек на нужную чашку весов.

Адрес Арредондо соответствовал одному из номеров, до которых Майло не дозвонился. Он попробовал еще раз. Единственный из всех номеров, где не было и автоответчика.

– Вот потому-то, приятель, я и не играю в азартные игры.

– Сэл не только играл, но и выиграл – и что с ним теперь? – согласился я.

– Давай-ка съездим к Фрэнку еще разок. Не хотелось бы его спугнуть, поэтому история у нас будет такая: мы нашли новые доказательства вины Марти Мендосы. То есть «Корвет». Мол, не вспомнит ли он что-то еще, что Элиза говорила про парнишку…

– Я не упоминал бы про смерть Фиделлы. Если мы не связываем Фрэнка с убийствами, для этого нет никакой причины.

– Разумно. Аналогично и про Сельму с Брианной. Если Фрэнк с ними знаком, ему незачем знать, что мы на них вышли. Еще мысли?

– Просто актерствуй, как обычно; у тебя неплохо получается.

Майло подкрутил кончик несуществующего уса, снова ткнул кулаком в воздух и хлопнул в ладоши.

– Трей, мой мальчик, может, я и не гений, но сейчас я кое-кого как следует возьму за его эйнштейновскую задницу!

Глава 30

На стук в дверь никто не ответил. Эхо гулко прокатилось по обшарпанному коридору.

– Вероятно, он в лаборатории, – заключил Майло. – Смешивает зелья – или чем там занимаются инженеры-химики.

За три минуты мы добрались до Калтеха. Женщина в факультетской приемной внимательно рассмотрела карточку Майло.

– Лейтенант?.. Обождите минутку.

Она исчезла за дверью офиса и с кем-то заговорила по телефону. В голосе слышалось возбуждение, хотя слов было и не разобрать. Не прошло и минуты, как в дверях, ведущих в помещение факультета, появился худой седобородый мужчина за пятьдесят.

– Джентльмены? Я – Норм Мун, научный руководитель Трея Фрэнка.

– Здравствуйте, профессор, – Майло протянул руку.

Мун сделал отрицательное движение головой – «давайте без титулов» – и обменялся с Майло рукопожатием.

– Вы нашли Трея? Только не говорите, что с ним случилось несчастье.

– А он что, пропал? – удивился Майло.

Мун схватился рукой за бороду.

– Так вы ничего не знаете? Хотя это моя ошибка, откуда вам знать… Значит, вы опять насчет репетиторши, с которой он работал?

– Ее звали Элиза Фримен, профессор. Трей про нее рассказывал?

– Несколько дней назад в лаборатории он выглядел несколько не в своей тарелке, и я спросил о причине. Он сказал, что попал в не совсем обычную ситуацию – его допрашивала полиция.

– У нас это называется беседой.

– Я не о названии, – Мун усмехнулся. – Трей чувствовал себя как на допросе. Словно вы в чем-то подозревали его лишь потому, что он знал убитую.

– Мы всегда опрашиваем тех, кто знал жертву; это обычный процесс расследования.

– Разумно, – согласился Мун. – Но подозреваю, что большинство опрашиваемых чувствуют себя не слишком уютно.

– И давно Трей пропал?

– Он не появлялся в лаборатории два дня, и мы не можем до него дозвониться. Причем до сих пор на него всегда можно было положиться. А нам на днях надо сдавать важную статью, и без него работа совсем застопорилась.

– Может, он просто перенервничал? – поинтересовался я.

– Из-за чего?

– К обычным обязанностям добавилась еще и статья, вот он и сломался.

– Хм-м, – протянул Мун. – Да нет, вряд ли. Нервным Трея не назовешь.

– Характер стойкий, – я кивнул. – А вот беседа с полицией почему-то выбила его из колеи.

– Так он скорее расстроился, чем испугался. Из-за того, что кому-то могло прийти в голову, что он способен на жестокое убийство.

– Он так и сказал – «жестокое»?

Мун облизнул пересохшие губы.

– Не думаю, что мы обсуждали подробности – честно говоря, меня такие вещи не слишком интересуют. Наверное, речь шла об убийстве как таковом. В том, чтобы лишить жизни другого человека, изначально заключается жестокость, не так ли?

– Когда вы с Треем летали в Стэнфорд, он все время был с вами?

– Похоже, я должен подтвердить его алиби?

Я только улыбнулся в ответ.

– Что бы вы там ни думали о нас, ученых, – начал Мун, – мы работаем не меньше других. Поездка была отнюдь не развлекательная, так что, как минимум, с девяти до пяти мы занимались делом.

– То есть чем занимался Трей по вечерам, вы не знаете? – уточнил Майло.

– Я – научный руководитель, а не нянька! Чем Трей занимается по вечерам – не мое дело. Лучше поговорите с Джульеттой Харшбергер – думаю, у них с Треем серьезные отношения.

– А вы не спрашивали ее, где Трей?

– Я обычно стараюсь не лезть в личную жизнь студентов, но, по правде говоря, уже собрался спросить.

– Где ее найти?

– Скорее всего, прямо здесь, лейтенант.

– На факультете?

– В университете. Она учится на магистра биологии.

– Спасибо, профессор. Можете рассказать про Трея еще что-нибудь?

– Не буду скрывать, я рад, что он работает у меня в лаборатории, – заявил Мун. – Трей очень сообразителен и при этом способен думать на перспективу. В нашей области некоторые задачи приходится решать годами, если не десятилетиями. И даже самые лучшие студенты иной раз теряют энтузиазм, когда не видят немедленной отдачи от своих усилий.

– А Трей…

– А Трей, в отличие от них, способен не терять из виду суть проблемы и помнить о долговременной цели. – Мун погладил бороду. – Вы ведь не считаете, что он имеет отношение к убийству?

– Обычный процесс расследования, – повторил Майло. – Кроме того, всегда приятно поговорить с умным человеком.

– Что там насчет тщательно спланированного убийства? – спросил я, когда мы отошли на достаточное расстояние, чтобы Мун не мог нас расслышать.

– Я хотел задать тот же самый вопрос.

* * *

В приемной биологического факультета двое студентов изучали доску объявлений с таким видом, словно перед ними находились священные скрижали. К доске были приколоты кнопками объявления о продаже всякой всячины, поздравления с днем рождения, информация об учебе по обмену за рубежом во время летних каникул и журнальная вырезка, повествующая о последних успехах в области компьютерной симуляции нервной деятельности дрозофил.

Майло поинтересовался у секретарши, где найти Джульетту Харшбергер.

– Ее сегодня здесь нет.

– А где еще мы могли бы ее найти?

– Извините, ничем не могу помочь.

– Поищите дома, – предложил, не отрывая глаз от доски, один из студентов и хихикнул. Высокий, смуглый, с лохматыми волосами. – Вероятно, вам повезет, поскольку там она бывает чаще, чем здесь. Черт побери, рано или поздно они организуют лабораторию прямо у нее, чтобы ей не тратить время на дорогу.

Второй студент, очкастый и небритый, удивленно поднял бровь. Секретарша нахмурилась.

– Брайан, тебе здесь что-то нужно?

– Отнюдь, Надин, – парировал лохматый, – просто у меня выдалась редкая свободная минутка, которую я не прочь посвятить нашей драгоценной Джули. – В нашу сторону: – Видите ли, в моей квартире комнат не так много, примерно на пять меньше шести, так что мне-то дома не сидится.

– Вот дерьмо-то, – пробормотал второй студент.

– Жизнь – дерьмо, а потом еще и помирать, – подтвердил Брайан.

Секретарша опять повернулась к нам.

– У вас что-то еще?

– Адрес Джульетты Харшбергер, будьте добры, – кивнул Майло.

– Извините, мы не имеем права…

Брайан сухо рассмеялся и отбарабанил название улицы и трехзначный номер. Весьма любезно с его стороны, даже невзирая на ядовитый тон, хотя мы прекрасно знали дом, где девушка на веранде обнималась с Фрэнком.

– Брайан! – воскликнула Надин.

Тот зажал ладонью рот.

– Ох, что это со мной? Взял и проговорился!.. Похоже, дисфункция лобных долей. Вот к чему приводит каторжная работа.

– Брайан, это уже ни в какие рамки не лезет!

– А в какие рамки лезут занятия в магистратуре, при которых вообще нет нужды покидать шестикомнатную квартиру? – возмутился Брайан. – Разве что посещаешь общие семинары – в то время как кто-то не гнушается ни полставкой исследователя, ни ставкой техника и вынужден заниматься такой чушью, от которой мозги сохнут.

– Брайан!..

– Ну да, жизнь нелегка – тоже мне новости… – Брайан развернулся и протопал к выходу. Его приятель посмотрел на нас, пожал плечами и отправился следом.

– Похоже, он чем-то недоволен, – заметил Майло.

– Только что завалил устный экзамен, – сообщила Надин.

Когда мы снова увидели Брайана, тот стоял под дубом неподалеку от входа на факультет и жадно курил. Его приземистый спутник успел удалиться. Увидев нас, Брайан набрал полные легкие никотина.

– А вот и жандармы!

– Спасибо за информацию, Брайан, – ответил на приветствие Майло.

– Повезло вам нарваться на такую задницу, как я.

– Богатая штучка, а?

– Ее папаша – это тот самый, который «Нефтеразведка Харшбергера». Скромная техасская девушка…

– Без папочкиных денег она вряд ли чего-нибудь достигла бы?

Брайан провел языком по щекам изнутри.

– Вам честно сказать или с чувством?

– Лучше всего – честно.

– Сначала вы объясните, зачем она понадобилась полиции.

– Это насчет ее знакомого.

– Парикмахерский мальчик?

– Прошу прощения?

– Да ухажер ее, химик. Каждый месяц меняет прическу. Надо полагать, тема его диссертации – краска для волос. – Брайан сухо хихикнул. – Во что бедолага влип?

– Он – потенциальный свидетель.

– Свидетель чего?

– Брайан, – оскалил зубы Майло, – вообще-то моя работа – не отвечать на вопросы, а задавать их… Что, Джульетта не шибко сообразительна?

– Да нормально она соображает, не в этом дело. Доктор Чанг – мой руководитель – никогда не брал больше одного студента в год, а были годы, когда не брал никого. В этом году он взял двоих.

– Тебя и Джульетту.

– Причем она подала заявление, когда все сроки уже давно прошли. Мне платят за то, что я делаю, а она в деньгах не нуждается. Не знаю, улавливаете ли вы причинно-следственные связи…

– Тебе приходится работать за себя и за нее.

– Да дело даже не в том, что мне приходится больше работать, Чанг в любом случае выжимает из сотрудников все соки. Просто от нее не требуют вообще ничего. Я ж говорю, жизнь нелегка, иной раз просто усраться можно – так вот, будь в ней хоть капля нормального отношения к людям, она бы тоже подставляла плечо, хотя бы изредка.

– Шестикомнатная студенческая квартирка, – Майло кивнул. – Звучит недурно.

– Ну, меня в гости не звали. А на Чанга, по слухам, произвело впечатление.

* * *

При дневном свете здание в испанском стиле выглядело еще привлекательней – идеально подстриженные деревья, блестящие зеленью кусты, клумбы, при виде которых пришел бы в восхищение любой фовист. Из дверей вышли, держась за руки, мужчина и женщина – оба седые, безукоризненно одетые. Не остановившись, чтобы поприветствовать миниатюрную девушку на веранде.

На ней был все тот же свитер с эмблемой университета Брауна, что и в тот день, когда ее голова лежала на плече Трея Фрэнка. Девушка сидела не в кресле-качалке, а на скамейке, однако непрерывно раскачивалась взад-вперед, вглядываясь куда-то в даль.

Как рыбачка, ожидающая после шторма, что на берег вынесет тело мужа.

Девушка видела, что мы приближаемся, но раскачиваться не прекращала. И только при виде карточки Майло из ее глаз хлынули слезы.

* * *

Квартира Джульетты Харшбергер была отделана в стиле ар-деко – настоящем, не новоделе. В воздухе витал запах ароматических свечей.

На стенах висели несколько подписанных фотографий Картье-Брессона и одна кубистская картина, без подписи. На диване возлежала длинношерстная белая кошка, настолько безразличная к происходящему, что, когда она изредка мигала, движение глаз казалось совершенно механическим.

Хозяйка кошки продолжала всхлипывать, сидя на краешке кресла из черного дерева, обитого кремовым бархатом. Майло истратил три салфетки, прежде чем ему удалось осушить поток слез.

– Мисс Харшбергер…

– Я знала, что этим все кончится, не зря Трей был так напуган. Сейчас вы сообщите мне, что случилось нечто ужасное и непоправимое, и я всю жизнь буду безуспешно пытаться забыть эту жуткую минуту!

– Мы здесь не для того, чтобы сообщать дурные вести. Нас лишь интересует, как найти Трея.

Огромные светло-зеленые глаза Джульетты Харшбергер расширились еще больше. В ней было всего около полутора метров роста и вряд ли больше пятидесяти кило, эльфийское личико под аккуратно уложенными каштановыми волосами усыпано бледными веснушками. Крошечные острые грудки почти и не претендовали на то, чтобы выпирать из-под белого кашемирового свитера. Как и мальчишеские бедра – из отглаженных джинсов от известного модельера. От старшеклассницы не отличишь. Легко верилось, что ее связь с Фрэнком могла распространяться и на экзаменационные мошенничества.

– Вы правда не знаете, где он? – переспросила Джульетта. – Я места себе не нахожу от тревоги! На Трея это совсем не похоже…

– Чем он был напуган? – спросил Майло.

– Понятия не имею, – чуть быстрее, чем нужно, ответила девушка.

– Какой университет вы окончили? – поинтересовался Майло.

– Браун.

Вот вам и традиция.

– И сразу поступили в Калтех?

– После годичного перерыва.

– Чтобы приобрести опыт лабораторной работы?

– Я путешествовала. Какая вам разница?

– Обожаю путешествовать, – соврал Майло. – И где вы побывали?

– В Европе, в Юго-Восточной Азии. – Короткая пауза. – В Африке…

– Кругосветное путешествие?

Молчание.

– Звучит неплохо.

– Мне требовалось отдохнуть, – сказала девушка. – Перед тем, как снова грызть гранит науки.

– Магистратура – дело нелегкое.

– Магистратура в Калтехе… – Ее глаза опять увлажнились. – Здесь гений на гении. Все, кроме меня.

– Готов биться об заклад, что Браун вы закончили с отличием, – пришел на помощь Майло.

– В Брауне я была среди лучших, а в Калтехе я – никто. – Джульетта отвела глаза. – Трей – вот он гений. И он был моим спасательным кругом.

– А теперь он чем-то напуган. И исчез.

Она снова расплакалась. Майло достал очередную салфетку.

– Что произошло, Джульетта?

– Просто Джули.

– Расскажите нам про Трея, Джули.

Она покачала головой.

– Не могу.

– Джули, ему может угрожать опасность.

– Ради бога, не говорите так!

– Трей наверняка рассказывал вам про убийство.

Джули Харшбергер потянулась, чтобы погладить кошку. Та откатилась в сторону, по-прежнему старательно изображая крепкий сон.

– Омарина, какая ты лентяйка!

– Джули, что именно Трей рассказывал про убийство?

– Что вы заявились к нему домой и устроили допрос!

– Когда вы в последний раз его видели?

– Именно тогда, – горько сказала девушка. – Как только вы ушли, он пришел сюда. На следующий день не зашел и не позвонил; впрочем, и раньше случалось, что он допоздна засиживался в лаборатории. Вчера вечером я сама зашла к нему, как договаривались – мы планировали вместе поужинать, – но его не было. С тех пор он не появлялся ни дома, ни в лаборатории; телефон не отвечает.

– Чего он боялся, Джули?

– Я… я не могу…

– Мы знаем про SAT.

Джули раскрыла рот от изумления.

– Да, неприглядная история, – продолжил Майло. – Но подумайте вот о чем. Трей был чем-то напуган настолько, что сбежал. Если вы нам не поможете и мы найдем его слишком поздно, это может негативно отразиться на его здоровье. Как давно вы узнали о мошенничестве, Джули?

– Несколько месяцев назад, – ответила та. – Трей очень переживал. А она его убеждала.

– Элиза Фримен?

– Трей сказал, что за деньги она родную мать продаст.

– Она вовлекла Трея, потому что он был похож на старшеклассника?

– И окончил ту школу.

– Виндзорскую академию?

Кивок.

– Это было так важно, потому что…

– Все школьники, за которых он сдавал, были из Академии.

– Элиза Фримен работала только с учениками Академии?

– Недостатка в клиентах не было.

– От всех требовали успеха любой ценой?

Джули поморщилась.

– Я ходила в подобное заведение в Хьюстоне, и меня так все достало, что я потребовала перевести меня в государственную школу.

– Слишком большая конкуренция?

– Конкуренция, цинизм, самодовольство. Элиза и ее приятель как раз на этом и паразитировали.

– Ее приятель?

– Трей говорил, что он тот еще жулик, пробу негде ставить. Поговорил с ним – проверь карманы.

– Сколько раз Трей сдавал экзамены за учеников Академии? – спросил я.

– Откуда мне знать? У меня не было желания разговаривать на эти темы.

– А у Трея, выходит, было?

– Вовсе нет, – возразила Джули. – Мы говорили о том, в какую пустышку превратился мир, и Трей привел эту историю в качестве примера.

– Примера чего?

– Глупого и бессмысленного обмана. Весь экзамен – откровенное издевательство; часто можно угадать правильный ответ, ничего толком не зная, – нужно только как следует присмотреться к правильным ответам предыдущих экзаменов.

– Можно – если ты так же умен, как Трей.

– Родители заставляли меня заниматься с репетиторами, начиная с девятого класса, а толку от этого было ноль. Потом я поняла: нужно не изучать весь материал, а готовиться именно к экзамену. В результате получила семьсот девяносто баллов по дополнительной биологии, семьсот сорок – по химии, тысяча четыреста девяносто – по основному SAT. В те годы максимальный балл был тысяча шестьсот.

– Впечатляющий результат.

– Вы так считаете? Мой брат послал к черту репетиторов и набрал тысячу пятьсот двадцать.

– А Трей – все тысячу шестьсот, – предположил я.

– Разумеется.

– Сколько Элиза Фримен ему платила?

– Откуда мне… А, да что уж там. Пять тысяч за экзамен. Большую часть она прикарманивала, а всю работу делал Трей.

– Большую часть – это сколько?

– Она отказывалась говорить, поэтому Трей и понял, что значительно большую… Как вы думаете, с ним все в порядке?

Джули схватила кошку и принялась гладить, да так активно, что животное испуганно замяукало.

– Омарина, какая ты гладкая… Вы ведь поможете ему, если найдете?

– Конечно, – без тени колебания сказал Майло.

– Тогда я расскажу. Он не ее дружков боится. Он прячется от каких-то выпускников.

– За которых сдавал экзамен?

– Он уверен, что Элизу убили, чтобы никто не узнал, что экзамены сдавали не они.

– Но почему?

– Не знаю. Он сказал только, что они ни перед чем не остановятся.

– Джули, как их зовут?

– Я бы не стала от вас скрывать! Я умоляла его: расскажи все полиции, мой отец – не последний человек, он позаботится, чтобы тебя защитили. Трей только ответил: «Джули, меньше знаешь – крепче спишь». А теперь исчез!

Кошка спрыгнула с коленей, свернулась в клубок на противоположном конце дивана и снова притворилась спящей.

– Хоть какие-то подробности он рассказывал? – спросил Майло.

– Богатенькие детки. – Джули поморщилась, как будто речь шла о заразной болезни. – Вряд ли это большая неожиданность.

– А нет ли такого места, куда Трей удаляется, когда ему нужно поразмыслить? – спросил я.

– Это место – здесь. Я обнимаю его, мы слушаем музыку, расслабляемся…

– Он когда-либо упоминал такое имя – Мартин Мендоса?

– Никогда не слышала. Никогда не слышала никаких имен, Трей не хотел меня в это вмешивать. – Маленькая рука легла на плоский живот. – Я умираю от беспокойства, я теперь вообще не смогу сосредоточиться на исследовательской работе.

– Какая у вас тема?

– Пока не знаю. Не успела решить.

Глава 31

Наведавшись в жилище Трея Фрэнка еще раз, мы разыскали на верхнем этаже квартиру жильца, выполнявшего также обязанности домоуправа. Сорокалетний студент-физик по имени Марио Скузетти не стал особо чиниться в ответ на просьбу открыть квартиру Фрэнка.

– Тот еще жилец? – понимающе спросил я.

– Видали и получше, – Скузетти кивнул. – Во всяком случае, в плане своевременной оплаты за проживание.

Майло зашел в ванную, прикрыв за собой дверь, и сразу же вышел наружу.

– По счастью, там его нет.

– Когда найдете Трея, не забудьте напомнить, что он должен за прошлый месяц, – проворчал Скузетти.

Сев в машину, лейтенант вытащил из кармана что-то, завернутое в туалетную бумагу.

– Он не взял ни зубную щетку, ни пасту, ни даже расческу – вот тебе и тщательное планирование…

– Вероятно, в его планах не фигурировала возможность анализа на ДНК, – не согласился я. – А тебя не смущает обыск без ордера?

– Какой такой обыск? Мы отправились на квартиру к молодому человеку, беспокоясь за его безопасность. После рассказа малышки Джули у нас были к тому все основания, тем более что участники мошенничества действительно стали часто умирать. Ничего не искали, щетка с пастой лежали на виду, и мы пришли к выводу, что с их помощью нам будет легче найти Фрэнка. С единственной целью – позаботиться о его безопасности.

Он завел машину.

– ДНК, конечно, тоже не повредит, но в первую очередь меня интересует отпечаток ладони, который соответствует найденному на гараже Фиделлы. Фрэнк умен и не отягощен моральными принципами. Что сказал Мун, ты слышал – вечерами во время поездки Фрэнк был предоставлен самому себе и легко мог за ночь слетать сюда, разделаться с Элизой и вернуться. Он знал, что мы все равно на него выйдем по телефонным звонкам Элизы, поэтому хорошо подготовился и сразу натравил меня на Марти Мендосу. Этим он выиграл время, чтобы проломить голову Сэлу, потом угнал машину Сэла и бросил ее на видном месте, оставив на переднем сиденье бейсболку, указывающую на Марти. А Джули предоставила мотив для цепочки убийств – Фрэнку надоело, что вся работа на нем, а денежки достаются кому-то еще. Напрашивался вывод: посредников нужно устранить… Пока все сходится, даже его исчезновение. Он оставил все вещи, однако за квартиру не платил уже месяц – потому что знал, что придется бежать.

– Бейсболка, купленная вскоре после октябрьского SAT, говорит о серьезном планировании, – согласился я. – Но, как добрый приятель, не могу не указать на одно противоречие. Если в планы Фрэнка входило продолжение мошенничества – а у тебя это основной мотив, – он не должен удаляться от источника клиентуры.

– Мало ли!.. Хотел пересидеть какое-то время, придумать правдоподобную историю своего отсутствия и вернуться как раз к очередной серии SAT. Или просто почувствовал, что запахло жареным… С его-то данными всегда можно найти другую богатую школу.

– Твои рассуждения ведут прямиком к следующей проблеме. Даже если считать Фрэнка психопатом, психопаты-интеллектуалы обычно избегают насилия, – им понятна его неэффективность. Мошеннические способности Фрэнка никак не связаны с конкретной школой, так зачем же ему убивать двух человек, когда он может просто-напросто открыть собственный бизнес где-то еще?

– Воистину добрый приятель… Хоть альтернативу-то предложи.

– Двое выпускников заметают следы.

– Фрэнк уже однажды заморочил нам голову.

– В эту схему укладываются оба убийства. Первое, хладнокровно и злобно спланированное, с театральными эффектами – вот как мы можем! Потому что от Элизы не ожидалось сопротивления. Сэл, с другой стороны, противник посерьезней; естественно, его сначала скрутили вдвоем, а потом уже стукнули, чем под руку подвернулось.

– Ты хочешь сказать, Алекс, что подростки отправились мочить Сэла, не захватив никакого оружия? И разве есть вообще смысл заметать следы фальшивых SAT подобным образом? Да если б Элизе или Сэлу – или тому же Фрэнку – пришло в голову об этом рассказать, они бы в первую очередь себя и подставили!

– Еще какой, если речь идет о парочке развращенных богатством, но не очень-то справляющихся с возложенными на них ожиданиями сукиных сынков. Они, затаив дыхание, ждут писем из университетов с предложениями места, и тут появляется Элиза Фримен – мол, деньги на бочку, или можете забыть о дальнейшей карьере.

– Алекс, здесь та же самая проблема. Заложив их, она закладывает и себя.

– Шантаж с изнасилованием, пусть и несостоявшийся, ясно показывает, что ради больших денег Элиза была психологиески готова выставить себя в жалком свете. Потом, и она, и Сэл явно рассчитывали, что жертвы предпочтут избежать огласки. Любой уважающий себя вымогатель выбирает такой момент для удара, когда жертва наиболее уязвима. И вот еще что: старшеклассники, за которых Фрэнк сдавал SAT, вряд ли стучали во все двери подряд, пока не набрели на Фримен. Скорее всего, она уже репетиторствовала с ними, однако результаты улучшались слишком медленно, и они начинали паниковать. В самый критический момент Элиза говорила им: «Вообще-то есть один способ…». А побывав у нее дома, они могли знать о ее слабостях – о водке и об интересе к мужчинам помоложе.

– Значит, набились к училке на вечеринку, плеснули ей «окс» в водку – и на лед… Внушает.

– Можно предположить, что Фиделла обо всем догадался, и ему хватило жадности, чтобы сделать из этого повод для дополнительного шантажа. Только не хватило ума понять, что ребятки способны на все.

– А зачем Трей Фрэнк отправил нас искать Марти?

– В его интересах, чтобы мы ничего не узнали о мошенничестве.

– Честность малышки Джули испортила ему всю малину… Знаешь, я предпочел бы не замыкаться на единственной версии, но что-то мне подсказывает, что Фрэнк – хладнокровный маленький сучонок и что за рулем «Корвета» мог быть именно он. Да и мистер Бдительный Сосед видел в машине одного человека, а не целую банду подростков-убийц.

– Кто-то должен был уехать на машине, на которой они приехали.

Майло снова завернул гигиенические принадлежности.

– Ладно, вот найдется на тюбике нужный мне отпечаток ладони, тогда моя теория сразу окажется практикой. Или если мне удастся выдавить что-нибудь вкусное из нашей аппетитной Брианны Бревинс, поисками которой я сейчас и займусь, пусть даже ценой бессонной ночи… Вперед, Дживс, в Северный Голливуд!

– За рулем сегодня ты сам.

– Я выражаюсь фигурально, – пояснил Майло. – Последнее время приходится общаться со всякими умниками, от них и не такого наберешься.

Глава 32

Дом Бревинсов, приземистый, с плоской крышей, располагался на тихой улочке к северу от бульвара Чэндлер. Неподалеку от улицы проходила новая трасса железной дороги – властям города, безнадежно пытающимся хоть как-то избавиться от автомобильных пробок, удалось-таки преодолеть сопротивление местных жителей. Дома здесь стояли чистые и ухоженные, но у квартала все равно был какой-то неосновательный вид – вероятно, из-за отсутствия деревьев.

На подъездной дорожке сверкал безукоризненной чистотой большой зеленый «Бьюик». На усыпанной крупными декоративными камнями клумбе под окном росли две низкие раскидистые пальмы. Дверь открыл мужчина в белой рубашке при галстуке, с компьютером-планшетом в одной руке и стилусом – в другой. Пахнуло ароматом поджаренного бекона.

Мужчина ткнул стилусом в экран, и на его лице отразилась озадаченность. Лет пятьдесят или чуть больше, на лице синеватая щетина – такие люди всегда выглядят хоть чуть-чуть, но небритыми. Коротко подстриженные волосы с проседью. В его кривой улыбке, когда он взглянул на нас, читалось что-то вроде «и так бедлам какой-то, только вас не хватало». Майло показал жетон.

– Полиция? Что, ограбили кого-нибудь? С тех пор, как пустили поезда, здесь кто только не шляется – ровно как и ожидалось… Но вроде особо не безобразничают. Вернее, пока не безобразничали.

– Вы мистер Бревинс?

– Харви. Так в чем дело?

– Мы хотели бы поговорить с Брианной.

– Та-ак, и что на этот раз?

– А с Брианной проблемы?

– Надеюсь, рано или поздно она угомонится, выйдет замуж, родит мне внука, и тогда я наконец пойму, в чем заключается удовольствие быть отцом. – Бревинс рассмеялся с таким видом, словно всего лишь хотел изгнать из голоса горечь. – Проблемы – это не то слово. Что еще она натворила?

– Брианна нужна нам как свидетель, а не подозреваемая, мистер Бревинс, – уточнил Майло. – Если вы знаете, где ее найти…

– Если б я знал, где ее найти, одной проблемой было бы меньше. Вся в мамочку! Как тут усомнишься в генетике… Да вы заходите, все равно мне нужно взять компьютер.

Мы уселись на жесткий зеленый диван. Вернулся Бревинс с ноутбуком под мышкой.

– Прошу прощения за беспорядок.

Вообще-то квартира выглядела аккуратней, чем казарма новобранцев перед визитом генерала. Хоть из кухни и пахло беконом, она тоже казалась безупречно чистой, и оттуда слышалось негромкое жужжание посудомоечной машины.

– Да на вид всё в порядке, – успокоил его Майло.

– Я обычно слышу это от Бри, – пожал плечами Бревинс. – На вид все в порядке, если тебе что-то не так, папочка, сам и делай.

– Вы в разводе с ее матерью?

– Развелись десять лет назад, но Глориетте уже все равно. Восемь лет как разбилась по пьяному делу. Хорошо еще, что одна была в машине.

– Вы сказали «вся в мамочку», – уточнил я. – У Брианны проблемы и с алкоголем?

– С алкоголем – пока нет, – Бревинс покачал головой. – Трезвенницей не назовешь, но свою норму она знает. Как и я. Из-за бывшей жены много читал про алкоголизм; получается, все дело в гормонах, кому-то везет больше, кому-то меньше.

– Тогда какие у нее…

– У нее проблемы с блядством! – взорвался Бревинс. – Я все понимаю, отец не должен так говорить о собственной дочери, но против фактов-то не попрешь. Может, тоже дело в гормонах – Глориетта, как потом выяснилось, давала чуть ли не первому встречному. Я и не знал бы ничего, если б все эти идиоты не заявились на похороны и не принялись один за другим мне исповедоваться. Шикарно, а?

Бревинс несколько раз двинул челюстью из стороны в сторону.

– Ну, это вроде бы и не мое дело, мы к тому времени были два года в разводе. Только я тогда решил, что уж Бри-то воспитаю правильно: церковь, герлскауты… Поначалу все шло как надо, она обожала воскресную школу и тамошние проповеди. А потом, уже в выпускных классах, попала в дурную компанию, пошли двойки… Я водил ее к психотерапевтам, они говорят – дело в низкой самооценке. Я проверял у нее и умственные способности – учиться Бри вполне в состоянии, но на троечку. Думаю, в результате она просто махнула на себя рукой.

– И связалась с компанией прогульщиков?

– С прогульщиками, с малолетними шалавами, с латиносами – сами представляете.

– Сельма Арредондо тоже из этой компании?

Харри Бревинс вздернул густые брови:

– А, так вы и Сельму знаете? Это из-за нее у Бри неприятности?

– Нам сказали, что они – подруги, – уточнил Майло.

– Та еще подружка, – Бревинс махнул рукой. – Является сюда чуть ли не в чем мать родила и ставит весь дом на уши. Бри и то себе такого не позволяет. Только чего от них ждать – они же на жизнь танцами зарабатывают…

– Где они танцуют?

Харви Бревинс поглубже уселся в кресле.

– Я не люблю об этом говорить. Правда, психотерапевты только и повторяют, что мне нужно примириться с реальностью, отстраниться, признать, что она уже сама за себя отвечает…

Бревинс замолк. Подождав немного, Майло повторил свой вопрос.

– А вы сами как думаете – в балете? Да нет, в стриптизе, разве не ясно? – Бревинс сморщился, как от боли. – Только вы все это не спрашивали бы, будь она просто свидетелем. Что случилось-то?

– Пока ничего, – ответил Майло.

Бревинс продолжал недоверчиво смотреть на него.

– Мистер Бревинс, я уверен, что все выяснится, когда мы поговорим с Бри. Где они с Сельмой танцуют?

– Не знаю и знать не хочу. Они танцевали с того самого дня, как обеим исполнилось по восемнадцать. Я уговаривал Бри подать документы на университетский курс попроще. Она ответила, что образование никогда не принесет ей столько денег, как… это. Все вокруг только о деньгах теперь и думают! – Бревинс посмотрел на наладонник. – Мне скоро на работу.

– Где вы работаете, сэр?

– «Эр-Джи моторворкс», в Вестчестере. Мы производим компоненты двигателей для тюнинговых автомобилей и моторных лодок. У меня работа бумажная, отдел контроля качества. Выхожу вот позже, потому что из-за кризиса нам предложили добровольно сократить количество рабочих часов. У меня только тридцать в неделю, скользящий график. Бри не рада, потому что я теперь чаще дома. А она предпочитает быть дома, когда меня нет.

– Она все еще живет здесь?

– Когда захочет. А где живет остальное время, я без понятия.

– А когда вы ее видели в последний раз?

– Дня два… нет, три дня назад. Заявилась в восемь утра, я как раз уходил – просто редкостное совпадение! Привет-пока. Она обычно заезжает переодеться и перекусить.

– И все-таки где она работает?

– Теперь это называется «работать»? – усмехнулся Бревинс. – Все, что от нее можно услышать: «В приличных клубах для мужчин». Хотел бы я увидеть в таком заведении хотя бы одного приличного мужчину…

– Сельма была с ней?

– Сельма довезла ее до дома, но дожидаться не стала. Скорее всего, потому, что я еще не уехал – Сельма знает, как я ей обрадуюсь!

– У Бри нет машины?

– Была, ее забрали из-за невыплат по кредиту. – Бревинс натянуто усмехнулся. – Приличные мужчины иногда забывают про деньги.

– А где живет Сельма, вы не знаете?

– Не знаю и знать не желаю.

– У Бри есть еще друзья?

– С ее работой друзей не бывает, одни сутене… прошу прощения, только постоянные клиенты. Представьте, она мне с гордостью рассказывала, что у нее есть постоянные клиенты! Замечательно, думаю, нашелся извращенец, которому деньги больше девать некуда… Вслух ничего не сказал – какой смысл?

– Что именно она рассказывала про постоянных клиентов?

– Они богатые. Они ведь всегда богатые, да? Платиновые кредитки, личные самолеты… Я чуть было не спросил – где это ты раскопала старую кассету с Джулией Робертс[14]?

– Богатые – а что еще?

– Богатый, красивый, молодой, умный, – принялся демонстративно загибать пальцы Бревинс. – Учится в Стэнфорде. Чушь собачья! Стэнфорд вообще-то на севере, никому умному… черт, да вообще никому не придет в голову постоянно летать сюда на стриптиз. Что, в Пало-Альто своего стриптиза нет?

– Вы говорите об одном конкретном клиенте?

– Их двое таких из Стэнфорда; один – ее, другой – Сельмы. Черт, не могла сочинить чего получше!

– Что она еще про них рассказывала?

– Зачем вам это? – удивился Бревинс.

– Пока что трудно сказать, сэр. Сначала мы собираем всю доступную информацию, а уже потом разбираемся, что имеет отношение к делу.

– Не слишком эффективно.

– Иногда по-другому нельзя, мистер Бревинс. Так что еще рассказывала Бри?

– Двое богачей регулярно прилетают, чтобы посмотреть на них с Сельмой. Зовут с собой куда-то в Аспен или Вэйл, я забыл, короче, кататься на лыжах. Полетят все вместе на частном самолете, не хухры-мухры. Это еще несколько месяцев назад было, она у меня пыталась занять денег на горнолыжный костюм. Летом! Я и говорю: даже байку правдоподобную сочинить не может!

– Двое богачей, а самолет – один, – добавил Майло.

– Может, самолет одного, а другой только пользуется. Или они бизнес-партнеры… Блин, ребята, а не купить ли нам с вами самолетик в складчину? Вы какую модель предпочитаете? Я лично – «Бьюик»… А если серьезно, честное слово, мне давно пора на работу.

Мы проводили его до машины. На прощание Майло спросил:

– А имена этим своим богачам Брианна не придумала?

– Рад, что вы меня правильно понимаете. Когда ее мать погибла, она тоже стала придумывать, воображать себя принцессой. Я ей тогда сказал – посмотри, чем все кончилось у Дианы.

– Значит, имен не было?

– Как ни странно, одно имя она говорила. Что-то на «Т». Тревор, Тернер… А, нет, Тристан. Точно, Тристан. Можно подумать, такие имена бывают. Только если в дамских романчиках, ее мать такие обожала.

– Может быть, Тремэйн? Или Трей?

Бревинс задумался.

– Нет, точно Тристан. Как в той опере – «Тристан и Изабелла», да?

– А второй?

– Если она и рассказывала, я не обратил внимания. Увидите Бри, не говорите, что я на нее настучал, у нас и так все не слишком гладко.

Бревинс уехал, и мы сели в «Шевроле». Майло включил телефон на громкую связь и набрал номер Мо Рида.

– Мартин Мендоса – больше не главный подозреваемый, Рид, наблюдение за домом его родителей можно снять. Как и за усадьбой Кентена. Разве что вы уже заметили что-то интересное, и есть смысл продолжать.

– Сегодня рано утром, – доложил Рид, – Рамирес видела, как внук Кентена снова ненадолго заезжал в усадьбу. На этот раз без доски, с пассажиром. Но парнишка был белый, не Мендоса.

– Двое белых парней в дорогой машине, – протянул Майло. – У меня тут как раз нарисовалась парочка любителей стриптиза, выдают себя за студентов Стэнфорда. – Майло вкратце обрисовал подробности.

– Согласен, Гаррет Кентен сойдет за одного.

– Как насчет его пассажира?

– Они ехали очень быстро, Рамирес даже цвет волос разглядеть не успела – на нем была бейсболка. Но что белый – она уверена.

– Синяя с буквой «Ю»?

– Она не уточнила. Обождете?

– Давай.

Через несколько секунд:

– Коричневая, надпись на таком расстоянии не рассмотреть, мой лейтенант. Еще она может поручиться за коричневую футболку, и это все.

– У меня в кабинете, Мозес, лежит альбом учеников Академии. Синяя кожа, золотое тиснение, сразу под папкой с делом. Возьми-ка его прямо сейчас и поищи там кого-нибудь по имени Тристан. Начинай с выпускного класса. Я подожду.

– Иду, мой лейтенант.

Гудок электрички разорвал тишину, переместился к западу и постепенно затих. На крышу дома Бревинса, усыпанную гравием, уселись две вороны и принялись ковыряться в ней клювами. Несколько камешков упали на чистую дорожку; вороны обменялись звуками, похожими на довольное хихиканье. В трубке снова возник голос Рида.

– Нашел… Вот выпускной класс… нет, Тристана не видно, есть Тристрам… рослый, волосы темные, чем-то похож на киноактера – ну, улыбка такая же профессиональная.

– Ему можно при желании дать двадцать один? В клубы раньше не пускают.

– Да легко! Поискать Тристана в других классах?

– Давай!

Еще через несколько минут:

– Нет, никаких Тристанов, только этот Тристрам, фамилия – Вайдетт.

Рид повторил фамилию по буквам. Мы с Майло переглянулись. В то утро, когда мы встретились с Хелфготтом, он прилетел в Лос-Анджелес на самолете, принадлежавшем Майрону Вайдетту.

– Сказка становится былью, – пробормотал Майло.

– Что вы сказали, мой лейтенант?

– Хотел спросить, что еще есть в альбоме насчет юного мистера Тристрама?

– Внеклассная деятельность, – начал читать Рид. – Бизнес-клуб, клуб международной политики, дискуссионная команда, турнир юристов, стартовый состав бейсбольной команды, стартовый состав по гольфу… У них там что, поле для гольфа?

– Девять лунок. Но меня почему-то больше интересует наш национальный спорт.

– Простите, сэр? – не понял Рид. – А, ну да. Та кепка в машине. Может, он начал завидовать Мендосе, раз они были в одной команде…

– Может. Или просто хорошо понимает, кого можно подставить без особых последствий. Мозес, сейчас ты пробьешь его имя по всем базам данных, какие только сможешь придумать. Потом ищи, что его связывает с Гарретом Кентеном. Если ничего не найдешь, снова бери альбом и смотри, есть ли кто-нибудь, кто постоянно появляется на фотографиях рядом с ним. То же самое: полный поиск по его имени – и, для верности, тоже связь между ним и Гарретом. Шон сейчас на работе?

– Наблюдает за домом Мендосы.

– Целые сутки?

– Другой наблюдатель болеет; Шон сказал, что отсидит еще смену. У него мочевой пузырь с австралийский континент размером.

– Давай без интимных подробностей, – отмахнулся Майло. – Да, еще – будешь заниматься Тристрамом, смотри не просто на штрафы за неправильную парковку, а отмечай адреса. Если окажутся в одном районе, может, там рядом есть стрип-клубы. Мне нужны те две девчонки.

– Заметано, мой лейтенант.

Майло позвонил Бинчи и приказал ему немедленно отправляться к дому Харви Бревинса.

– Надеюсь на твой глаз-алмаз.

– Спасибо за комплимент, мой лейтенант.

– Поймай девчонку, это и будет твое «спасибо».

Мы стрелой понеслись ко мне домой, и Майло оккупировал мой компьютер.

Деньги ходят рука об руку с известностью. Однако, начиная с определенного уровня, за деньги можно купить и неизвестность. Поиск по словам «майрон вайдетт» вернул всего пять ссылок и одно-единственное фото. Все пять ссылок были на отчеты о благотворительных пожертвованиях, где Майрон и Аннет Вайдетт значились среди крупнейших дарителей. Американский онкологический институт, глазная клиника Калифорнийского университета, «Планирование семьи», два концерта в пользу Виндзорской академии. Намек на то, откуда у Вайдеттов деньги, был только у офтальмологов – там значились «мистер и миссис Вайдетт, а также садоводческая ассоциация “Вайдетт”».

Бормоча: «Персики, персики…», Майло отыскал ссылки на семейный концерн по выращиванию фруктов, основанный прадедом Майрона во времена Золотой лихорадки и проданный десять лет назад акционерному обществу «Трайдент», бумаги которого обращались на бирже. Имя Майрона Вайдетта по-прежнему значилось в совете директоров, однако прямого участия в управлении он, насколько можно было судить, не принимал.

На единственной фотографии был изображен приземистый, неуклюжего вида седовласый мужчина с выражением профессионального благодетеля в мутноватых лягушачьих глазках. Рядом с ним стояла брюнетка на полголовы выше – безупречная прическа, безупречный макияж, безупречная одежда.

– Судя по описанию, Тристрам пошел в мамочку, – заметил Майло.

Поиск по «вайдетт стэнфорд» вернул статью трехлетней давности из университетской газеты. Статья была посвящена трем «случайно» выбранным первокурсникам. Энни Тран – правнучка беженцев из Вьетнама и лауреат национальной олимпиады по физике. Эрик Роублз-Скотт – гарлемский ребенок от межрасового брака, выигравший соревнования по иностранным языкам; он отличился в шведском и французском, а также в креольском диалекте. Наконец, Эйдан Вайдетт из Лос-Анджелеса представлял четвертое поколение Вайдеттов, общим числом десять, которые почтили своим присутствием Пало-Альто.

Фотография показывала темноволосого молодого человека с самоуверенной улыбкой. Особо было отмечено, что клан Вайдеттов всегда делал щедрые пожертвования на нужды образования – суммы, впрочем, не назывались. Зато были аккуратно перечислены личные достижения Эйдана: «отличная учеба и спортивные достижения» в Виндзорской академии, Брентвуд, Национальная стипендия за академические заслуги, летняя практика в Вашингтоне, во время которой он стал соавтором статьи о налоговой политике в развивающихся демократиях, другая летняя практика – в отделе спорта «Нью-Йорк таймс». Среди достижений в Академии значились «полный курс факультативов», первый состав команд по гольфу, хоккею и футболу, капитан дискуссионной и юридической команд, а также сооснователь программы, в рамках которой невостребованную еду из дорогих ресторанов передавали бездомным.

– Надеюсь, на первом курсе ему дали-таки Нобелевскую, – покачал головой Майло.

– Три спортивные команды, – заметил я, – а у Тристрама – только две. Тристрам входит в состав дискуссионной и юридической, а вот Эйдан в обеих был капитаном.

– Если младший братик еще и Национальную стипендию не осилит, то он будет вообще никто. Понятно, откуда психологическое давление.

– А Национальная стипендия присуждается по результатам SAT. Высокий балл, плюс еще приемлемого качества сочинение – и дело в шляпе.

– Награда есть – как получен балл, уже никого не волнует, – согласился Майло. – Черт побери, дело ведь не обязательно только в Тристраме. Не удивлюсь, если и у Эйдана достижения дутые.

– Не обманешь – не проживешь?

– Тебе видней, ты у нас газеты читаешь.

Карман Майло дернулся – его телефон начал играть прелюдию Баха в несколько, на мой взгляд, ускоренном темпе. «К Элизе» я в последнее время что-то не слышал. Что бы это значило?

Раздался голос Мо Рида:

– Не смог найти никакой связи между Тристрамом Вайдеттом и Гарретом Кентеном. Если не считать, что Кентен окончил Виндзорскую академию четыре года назад.

– Он учится в каком-то из местных университетов?

– Он не значится ни в одном университете; единственный список, где он есть, – состав рок-группы. Название вам понравится: «Сачки». Зато один из парней в альбоме появляется рядом с Тристрамом аж на десяти фото. Семь – в бейсбольной команде, но есть и фото, где они просто шляются вдвоем по школе. Если это не приятели, мой лейтенант, то кто тогда?

– И как зовут адъютанта?

– Куинн Гловер. У нас на него ничего нет, как и на Тристрама, однако насчет штрафов за парковку вы попали в точку. Тристрам набрал уйму квитанций на Лос-Анджелес-стрит или поблизости. В принципе, там в основном всякие мастерские, но пустые ангары часто сдают под рэйв-вечеринки и тому подобные развлечения. Может, там и стрип-клубы есть.

– И что, в таких краях еще и штрафы за парковку кто-то выписывает?

– В свое время были жалобы, что в этом районе с колес продают наркотики, так что там сейчас запретили парковку после шести вечера. Раз есть запрет, надо полагать, иногда и штрафуют.

Рид зачитал адреса со штрафных квитанций.

– И вот еще что, мой лейтенант. Папаша Куинна Гловера управляет «Трайдентом» – это компания, которой продал бизнес папаша Тристрама Вайдетта.

– Связи, которые тянутся из поколения в поколение, – прокомментировал Майло. – Подготовь-ка мне фотографии этих ребят, а я пойду поохочусь на стриптизерш.

* * *

Тускло освещенная Лос-Анджелес-стрит была застроена грязноватыми складами и ангарами, не меньше половины – со щитами «Сдается». На тротуаре валялся разнообразный мусор. Запах был странный – смесь сырой свинины с цементом. Знаки через каждые десять метров возвещали, что парковка с шести вечера до шести утра запрещена. И никого, кроме нескольких бездомных – одни сидели на тротуаре, другие неторопливо катили куда-то пожитки в магазинных тележках. Одна или две тележки даже ехали относительно прямо.

Мужской клуб «Голодный лев» занимал выкрашенное бордовой краской кубическое здание без единого окна. Площадка позади здания, частично покрытая выкрошившимся асфальтом, использовалась в качестве парковки. Площадка перед зданием пустовала. Согласно вывешенному на стальной двери расписанию до начала веселья оставалось более двух часов. С вывески над дверью ухмылялся мультипликационный лев в цветастой рубашке и солнцезащитных очках. Грива льва была гладко зачесана назад, в одной лапе с наманикюренными когтями – бокал чего-то пузырящегося, в другой – голая глазастая блондинка. Судя по жизнерадостной улыбке блондинки, цель ее жизни только что была наконец достигнута.

– Кинг-Конг, конечно, смотрелся бы хуже, – кивнул Майло. – Этот вон как облизывается. Сразу видно, что и впрямь до чего-то голодный.

Он постучал в стальную дверь. Звук получился едва различимый.

Из-за угла выкатил тележку очередной бездомный. Увидев нас, он попытался резко развернуться, но едва не перевернул тележку и рассыпал половину содержимого. Пока он торопливо пытался собрать свои коробки, газеты, банки и бутылки, мы подошли поближе. Нагнувшись, Майло помог ему водворить обратно последние сокровища.

– Спасибо, начальник, я – сам.

– Знаешь что-нибудь про этот клуб, приятель?

– Знаю, что от него надо держаться подальше.

– Такие заведения плохо на тебя влияют?

– Ну да, когда вышибала даст в челюсть, это плохо на тебя влияет, начальник. Когда-то тут была тихая улочка, ночевать – одно удовольствие. Потом они открыли это заведение, и можно подумать, что заодно всю улицу купили.

– Хоть на девочек-то посмотреть доводилось?

– Девочки, начальник, пользуются задним входом.

– Повторяю вопрос, приятель.

– А что, что-нибудь случилось?

– И еще раз повторяю вопрос.

– Иногда они выходят из дверей покурить, – признал бездомный.

Майло достал фотографии с водительских удостоверений Брианны Бревинс и Сельмы Арредондо.

– Эти две тоже?

– Эти две, – повторил за ним бездомный. – Одна побольше, другая поменьше. – Он потер грудную клетку. – Ну да, эти две постоянно вместе.

– Когда ты их видел в последний раз?

– В последний ра-аз… – протянул бездомный. В его глазах промелькнула какая-то мысль, взгляд стал более сосредоточенным. – Вообще-то я не отказался бы от завтрака.

– Скоро уже ужин… Кстати, как тебя зовут?

– Можете звать меня Л.А.

– Ты так сильно уважаешь свой город?

– Это сокращение от Любимчик Альберт. Так меня называла моя тетушка. Она была очень заботливой и никогда не отказала бы мне в завтраке – а я могу завтракать в любое время суток, начальник.

– Помоги мне, Л.А., а потом завтракай. Когда ты в последний раз видел этих девушек?

– Последний раз… по-моему, позавчера. Ну да, позавчера, вчера-то тут выбирали Темнокожую Принцессу, девочки были только черные… А вот мальчики почему-то явились в основном белые.

– Точно позавчера – или «по-моему»?

– Точно, начальник.

Майло протянул ему двадцатку. Бездомный с недоверием посмотрел на купюру.

– Тут хватит на два завтрака.

– Кто-то здесь будет возражать против двух завтраков?

– Моя тетушка советовала следить за диетой.

– Не доводилось видеть этих девушек с одними и теми же клиентами?

– Нет, сэр, – ответил бездомный. – Только друг с другом, и все время хохочут. Ну, вы понимаете…

– Что я понимаю?

– Похоже, они друг к другу неравнодушны. – Бездомный подмигнул, отчего его лицо сморщилось, как испуганная актиния. – Интересно, кто из них изображает мальчика?

Купюра все еще лежала у него на ладони. На грязной ладони – хотя когда он наконец ее сжал, чтобы спрятать деньги, ногти оказались аккуратно подстрижены. Поди угадай.

– Еще двадцатка, и у меня будет третий завтрак, начальник. И четвертый.

Майло дал ему еще десятку.

– Лучше бы, конечно, двадцатку, но спасибо и на том, начальник.

– Если выяснится, что ты соврал, у нас с тобой будет целый обед из четырех блюд. Только платить будешь ты.

– Ого! – бездомный рассмеялся. – Тут-то моим пенсионным накоплениям и конец.

Когда мы уже выезжали наружу из промзоны и поворачивали на Шестую улицу, Майло сказал:

– Вернусь к открытию заведения. Надо только придумать наблюдательный пункт получше.

– Пойдем купим по золотой цепи на шею и вернемся в образе приличных мужчин.

– Ну да, футболка с прикольной надписью у меня уже есть, нам в полиции выдают… Вот только разговор о завтраке заставил меня вспомнить о морской пехоте.

– Понимаю, что тебя тянет в поход за едой, но в армии в это время пищу не принимают, приятель.

– Ищи другие ассоциации. У меня, например, такая: на суше и на море, как в рыбно-мясном ассорти. Еще точнее: лангусты и мясо на косточке – в том ресторанчике на Восьмой.

– А я-то думал, дело в твоем армейском патриотизме, – попенял я ему.

Но до Восьмой мы так и не доехали – позвонил Шон Бинчи.

– Я поймал Бри и Сельму, мой лейтенант! Прямо у входа в дом Бревинса; только я успел заглушить мотор – тут они и подъехали.

Назвал стриптизерш по именам, как старый приятель. Шон вообще любит людей, несмотря на то, что каждый день имеет дело с наихудшими проявлениями человеческой натуры.

– Арестуй их, – приказал Майло.

– Уже арестовал; везу в отдел, будем через двадцать минут. Они рассказывают очень интересные вещи, мой лейтенант.

– По поводу убийств?

– Чего нет – того нет. По поводу того, что на них только что снизошло религиозное откровение и они намерены оставить разгульную жизнь и поступить в монастырь.

– Только не вздумай отпускать им грехи! Сперва выслушаем полную исповедь.

Глава 33

Брианна Бревинс и Сельма Арредондо были одеты одинаково – короткие белые маечки, выставлявшие напоказ плоские животики, облегающие джинсы, босоножки на высоком каблуке, огромные кольцеобразные серьги, позолоченные браслеты на правой руке. У обеих – пирсинг в бровях и на языке и по нескольку мелких сережек в ушах. У Сельмы между капризной нижней губкой и точеным подбородком сверкал небольшой бриллиант.

Татуировки Брианны – во всяком случае, те, которые были на виду, – включали в себя покрытое розами и шипами левое предплечье, кольцо из колючей проволоки вокруг бицепса, женское личико с рожками в ямке между ключицами, слово «ЛЮБОВЬ» черными готическими буквами вдоль одной из ключиц, «ВЕРНОСТЬ» – вдоль другой. Вокруг шеи Сельмы шло ожерелье, выполненное в две краски, синюю и красную, и изображало оно цепь, усыпанную желтыми алмазами, в центре которой находилась огромная грушевидная черная жемчужина, истинный шедевр, почти как трехмерная. Каждая рука тоже была трижды обернута цепью. И цепочка иероглифов, которая уходила бы в расщелину между грудей, если б груди такого размера могли образовать расщелину.

– Что там написано? – поинтересовался у нее Майло.

– Китайская мудрость какая-то.

У обеих изъяли телефоны и досмотрели сумочки; потом девушек рассадили по разным допросным и оставили дозревать.

Майло использовал паузу, чтобы подзаправиться кофе (из кофеварки в комнате следователей) и мясным сэндвичем (из торгового автомата; лангусты, проворчал Майло, постыдились бы такого соседства). Адреналина у него и так было полно.

* * *

Брианна выглядела старше своих девятнадцати, в уголках глаз уже начали появляться морщинки. Взгляд прикован к поверхности стола.

– Привет, Бри, это опять я! Позволь представить тебе Алекса.

Брианна что-то презрительно промычала. Мы уселись по обе стороны от нее.

– Расскажи-ка нам про Тристрама и Куинна.

– Таких не знаю.

– Прекрасно знаешь, Бри. – Майло показал ей фотографии. – Тристрам Вайдетт и Куинн Гловер, один круче другого. Не только крутые, но и богатые; у Тристрама – «Ягуар», у Куинна – желтый «Хаммер»… Наверное, хорошо башляют, если присесть им в клубе на коленки?

Девица с подчеркнутым безразличием окинула взглядом фотографии.

– Как не знала таких, так и не знаю.

– Как знала, так и знаешь, Бри.

Майло дал ей поразмыслить минутку, однако Брианна продолжала хмуро молчать. Тогда лейтенант придвинул свой стул еще ближе. Брианна обернулась, ища, куда бы отодвинуться, но сзади была глухая стена. Она шумно выдохнула.

– Бри, мы и так уже почти все знаем, поэтому в твоих же интересах – не запираться. Для начала, вы с Сельмой подцепили Тристрама и Куинна в «Голодном льве» и встречались с ними уже несколько месяцев. У нас есть данные их кредиток, так что для нас не секрет, когда они впервые появились в клубе и сколько успели на вас потратить. Мы знаем кое-что и помимо этого – например, что они вам обещали.

Майло опять сделал многозначительную паузу, но Брианна Бревинс только помотала головой.

– А обещали они разные волшебные штуки, – продолжил Майло. – Например, свозить вас в Аспен на частном реактивном самолете. От вас всего лишь требовалось быть послушными девочками.

Майло подождал, чтобы убедиться, что его последняя фраза достигла цели. Кожа, обтягивающая ключицы Бри Бревинс, вдруг порозовела, выгодно оттенив надписи про любовь и верность. Как ни удивительно, Бри все еще была способна краснеть.

– Нас не интересует, насколько именно вам пришлось быть послушными, Бри, – успокоил ее Майло. – Не считая того случая, когда как-то вечером они попросили вас об одном одолжении. Я про дельце, которое вы провернули с Гильберто Чавесом. Знаешь такого?

– Нет! – На этот раз с чувством.

– Мексиканец, которого вы наняли в Ван-Найсе, чтобы тот купил сухой лед.

Накладные ресницы Бри вдруг задрожали, ярко-розовая кожа на груди резко побелела, словно всю кровь отсосали мощным насосом.

– Припоминаешь, Бри?

Молчание.

– Совсем не тот «лед», к которому вы привыкли, – уточнил Майло. – Мы, кстати, нашли амфетамин у тебя в сумочке. Сельма говорит, что она сама ни разу не покупала, это ты с ней всегда делилась.

– Неправда!

– Сельма говорит именно так, Бри, а она, в отличие от тебя, согласилась нам помогать. Но, если честно, Бри, черт с ним, с метамфетамином; меня сейчас интересует совсем другой лед. Сухой. Потому что его использовали в очень паршивом деле. Ты ведь понимаешь, о чем я?

Брианна моргнула, обхватила руками плечи и, уронив голову на грудь, промычала что-то отрицательное.

– Конечно, понимаешь. Что для вас с Сельмой хуже всего – вы ведь знали об этом паршивом деле, покупая сухой лед. И как ты думаешь, почему мы так решили?

Девушка пожала плечами.

– Да потому что Сельма нам рассказала! Купить лед для богатеньких мальчиков закон не запрещает. А вот купить лед, зная, что его будут использовать для убийства, – дело совсем другое, это называется «сознательное пособничество». Согласно закону это все равно что самой убить.

Брианна Бревинс недоверчиво подняла глаза на Майло, какие-то пять секунд выдерживала его взгляд – и снова уронила голову.

– Сельма уже помогает нам, Бри, и ей это зачтется. Твоя подруга соображает быстро и сразу поняла, что, когда светит пожизненное заключение, уже не до церемоний.

Брианна только трясла головой из стороны в сторону и стонала – я слышал такие стоны в палатах онкобольных.

– Мы не желаем тебе зла, – заверил ее Майло, – но шанс спасти ситуацию и рассказать нам всю правду у тебя только один. Если ты будешь упрямиться и, в отличие от Сельмы, упустишь его, пойдешь по одной статье с Тристрамом и Куинном. Тебе решать.

Отрицательные движения головой неуловимо изменились и вдруг перешли в согласный кивок.

– Только они такие ужасные…

– Тристрам и Куинн?

– Ага. Они ужасные… Я хотела сказать – я их боюсь.

Глава 34

– Мы с ними тусуемся… ну, уже несколько месяцев, – сообщила Брианна Бревинс.

– Где вы познакомились?

– Они пришли на шоу в «Лев», заплатили, чтобы мы сели им на коленки, заказали нам шампанского, ну и потом – это самое. Приватный номер.

– С тех пор вы с ними и тусуетесь?

– Ну да.

– И что они еще любят, кроме «льда»?

– Односолодовый, – ответила Брианна. – У них всегда с собой бутылка-другая.

– Виски со «льдом», – Майло кивнул. – А потом дошло и до другого льда…

Брианна Бревинс хихикнула.

– Бри, разве я сказал что-то смешное?

Улыбка исчезла.

– Нет, это я просто… когда они попросили купить лед, то мы тоже сразу такие – что, другой лед? Это Сельма говорит. Ржачно вышло.

– Тристрам и Куинн тоже посмеялись?

– Так они все время смеются.

– Веселые ребята.

– А чего им, плакать, что ли? У них есть все.

– Что – все, Бри?

– Бабло, тачки, что хотят, то и делают… Крутые.

– Ну и плюс к тому есть еще вы с Сельмой.

Брианна опустила глаза; лицо ее выражало сейчас что угодно, только не юную бесшабашность.

– Да мы не понимали, что ли? Поиграются и бросят. Они собирались в колледж в Стэмфорде, туфту гнали, что нас с собой возьмут.

– В Пало-Альто? Ты хотела сказать, Стэнфордский университет?

– Типа того.

– Тристрам и Куинн обещали взять вас с собой в университет?

– Квартиру нам там снять. Чтобы мы жили у них на содержании. Их это словечко прикалывало, «на содержании». Типа, как у королей и принцев раньше были содержанки.

– Новоявленные принцы из Бель-Эйр?

– Типа.

– Вы в это верили? Самолет и все такое?

– Да не особенно.

– Но сначала вам хотелось верить? – уточнил Майло. – Вы надеялись?

– Мы думали, будет круто. – По щекам Брианны, прокладывая дорожки в толстом слое косметики, покатились слезы. – А они нас просто дразнили. Показывали фотки этого домика в горах – он Кью принадлежит, ну, его семье. Выходишь из дома, сразу на лыжи – и катайся сколько влезет.

– Кью – это Куинн Гловер?

– Ну да. Там не домик, а целый домище, у них даже кинотеатр есть. Мы такие – во круто будет! Только, блин, все это туфта.

– Как и квартира в Стэнфорде?

– Они там, в Стэмфорде, стали бы тусоваться с такими же, образованными, а мы бы, как две дуры, сидели дома. Танцевать в клубы тоже не пойдешь, они бы сразу такие – вы наши содержанки! Да хрен бы им по всему рылу!

– А ты кое-что соображаешь, Бри.

– Ни хрена я не соображаю. В полицию вот угодила…

– Может, все не так страшно… Расскажи-ка нам про тот день, когда вы наняли Гильберто Чавеса, чтобы тот купил сухой лед.

– Да не знаем мы никакого Чавеса, он просто под руку подвернулся!

– Где?

– Пилил куда-то по Сатикой. Эти перцы сказали – найдете кого-нибудь, там постоянно всякие мексы ищут, где бабок сшибить.

– Сельма не обиделась?

– На что еще?

– Она – мексиканка.

– Наполовину только. По папаше, она его и не видела ни разу. – Брианна покрутила в воздухе пальцами. – А покурить случайно нельзя?

– Пока что нет. Хочешь, принесу что-нибудь попить?

– Диетическую «Фанту» можно?

– Можно, если у нас есть. Если нету, что взять?

– Диетический «Спрайт».

Майло вышел. Я ободряюще улыбнулся Брианне, и она сразу отреагировала:

– Мне правда сигаретку бы… Тут что, вообще курить нельзя?

– Из любых правил бывают исключения.

– Вон даже как…

Вернулся Майло с банкой диетического «Севен-ап», вскрыл ее со щелчком. Брианна отпила глоток. Лейтенант напомнил:

– Значит, Гильберто Чавес шел по Сатикой…

– Все случилось неожиданно. Мы собирались на работу, тут звонят Трис и Кью. Мол, скажите, что заболели, у нас тут развлекуха на целый день. Мы такие – да вы чего, Леандро весь на говно изойдет. Это владелец клуба. А они – да пошлите вы на хер вашего Леандро, мы вам таких бабок отсыплем, каких он сроду не платил. Скажите, что у вас грипп, он возбухать не станет; где он еще таких классных девок найдет?

Брианна застенчиво улыбнулась. Какая-то часть ее сознания все еще чувствовала гордость от этой грубой лести.

– Мы такие – да что мы, дурные? А они такие – мы вам купим новые платья и туфли, а у Леандро в следующий раз закажем четыре бутылки шампанского, все будет пучком.

– Так и получилось?

– Да если бы… Леандро потом неделю собачился.

– То есть на работу вы не пошли. А куда отправились?

– Сельма у меня была, папаня как раз на работу ушел. Трис и Кью за нами на машине заехали. Не на «Ягуаре» и не на «Хаммере».

– А на чем?

– Тоже большой внедорожник. «Юкон».

– Какого цвета?

– Черного. Они такие – «Хаммер» в ремонте, нам механик эту на время дал. Только там на бампере наклейка была из пункта проката.

Майло задумчиво посмотрел на стекло в стене – с этой стороны оно было непрозрачное.

– Черный «Юкон» из пункта проката – отлично подмечено, Бри. И куда вы поехали?

– В отель. Там уже все было готово.

– Готово для чего?

– Для развлекухи. «Серый гусь», ведерко со льдом, грейпфрутовый сок, апельсиновый, гранатовый… ну, там, конфеты, пирожные… чипсы еще и сальса.

– Какой отель?

– Рядом с кинокомпанией «Юниверсал».

– «Шератон»?

– Ага.

– «Лед» тоже был?

– «Травка» в основном. – Брианна отвела глаза. – И «льда» чуток.

– А еще что? – уловил заминку Майло.

– Ну, колеса…

– Какие именно?

– Витамин «Р» и транки.

– Стимулятор «Риталин» и какие-то транквилизаторы, – перевел Майло. – Вверх-вниз, как на американских горках?

– Дух захватывает, – подтвердила Брианна. – Вы просто не знаете, это же на самом деле полезно, почти как аэробика.

– «Р» и транки… Ты ничего не забыла, Бри?

Брианна что-то прошептала. Так тихо, что расслышать было невозможно.

– Что ты сказала, Бри?

– «Окс».

– То-то же, – похвалил ее Майло. – Оксикодон. И кто же из вас сидел на «оксе»?

– Никто, они его раньше никогда не брали.

– Но в тот день у Триса и Кью был оксикодон?

– На потом, – пояснила Брианна. – На вечер… они сказали, с той сучкой разделаться.

– Они не назвали ее по имени, Бри, потому что вы и так его знали?

– Ничего мы не знали! Они не назвали, потому что никогда его и не называли. Так всегда и говорили – «эта сучка».

– Но вы знали, о чем речь.

– Об учительнице, – сказала Брианна. – Столько про нее трепа было… мы думали, они уже и не решатся.

– На что?

– Ну, вы же понимаете.

– Я хочу от тебя услышать.

– Разделаться с ней, – объяснила Брианна.

– Убить учительницу?

– Ага.

– За что?

– Ну, они сильно на нее… не то чтобы злые были, они ржали все время… не знаю я. Получается, хотели разделаться, потому что были должны.

– Не понимаю. Почему хотели?

– Потому что она тоже их хотела. В смысле, не убить, а просто.

– Учительница хотела секса с Трисом и Кью?

– Ну да, заигрывала все время.

– Каким образом?

– Лифчик не надевала, когда они приходили на занятия. Нагнется над плечом – ну, вы понимаете…

– Трис и Кью решили убить Элизу только потому, что она с ними заигрывала?

– Ну, они такие – у нее всегда в одном месте чешется, а нам от нее блевать охота.

Майло сел поудобнее, потянулся. Театрально зевнул.

– Ох, прошу прощения… Кстати, Сельма-то нам рассказала, за что Трис и Кью на самом деле хотели убить Элизу. Между прочим, учительницу звали Элиза Фримен.

– Что вам рассказала Сельма?

– А ты как думаешь?

– Ну, Трис и Кью такие – мы уже заплатили, теперь эта сучка хочет еще.

– Рассказывай дальше, Бри.

– Они такие – мы ей заплатили за экзамены. Которые для университета, SAT, чтобы они могли поехать в Стэмфорд, как и остальные. Она эти экзамены делала для брата Триса, и для сестры Кью, и много еще для кого, и все было норм. А теперь говорит, давайте еще бабки, или я все расскажу. Они и охренели – мол, так не договаривались.

– Их можно понять.

– Ну да. Заплатил бабки, получил экзамены, чего еще? А она хочет еще бабла, и не от предков их, как за экзамены, а от самих Триса и Кью. Такая – у вас свои бабки есть, вот и платите. А они такие – охренеть, а как же развлекуха? Такие – она думает, нас можно на болту вертеть; щас она узнает, кто кого будет вертеть!

– Сколько денег она просила?

– Не сказали.

– А сколько они заплатили за экзамены?

– Тоже не сказали.

– И за это они ее и убили?

– Еще за то, что у нее чесалось все время, – возразила Брианна. – Думала, какая она неотразимая – эта-то мочалка! Они такие – может, ее и получится трахнуть, если только глаза закрыть. Свяжем, типа, и вдуем с двух сторон.

– Ты же говорила, Бри, что они не злились?

– Да нет, они же ржали все время.

Майло потер глаза.

– Так, значит, они решили, что пора ее убить?

– Ага.

– И тебя это никак не обеспокоило?

– Так я ее ни разу в жизни не видела!

– Ну, хорошо… значит, вас отправили за льдом. А зачем лед-то?

– Чтобы ее заморозить, – ответила Брианна таким тоном, как будто растолковывала очевидные вещи.

– Зачем ее было нужно замораживать?

– Чтобы не воняла. Они думали куда-то ее потом увезти, или вроде того. Потом такие – нет, не хрен ее таскать туда-сюда, но давай все равно заморозим. Типа, она думает, что очень пылкая, пускай слегка охладится. И снова ржать.

– И как все было со льдом?

– Ну, все опять ко мне отправились, мы вдвоем сели в машину Сельмы. Поехали по магазинам, они нам купили платья и туфли и еще украшения. Потом перекусили в «Пицца-Хат». Потом стало темнеть, все поехали в Ван-Найс, там мы с Сельмой стали ездить и искать мексиканца, который готов подшабашить. Ну, нашли одного, он купил лед и отнес в машину.

– А потом?

– Все.

– Бри, если бы это было все, Элиза Фримен была бы жива.

– А, вот вы о чем… Ну, они поехали к ней домой.

– И вы тоже?

– Ну, лед-то у нас в машине был. Они, когда его доставали, перчатки надели.

– Резиновые?

– Ну да. Сказали, что сперли с урока химии.

– Умные ребятки, – одобрил Майло.

– Были бы умные, сами б сдали свой SAT!

– Тонко подмечено, Бри.

– И в школе у них то же самое, – воодушевилась Брианна. – Умные сами пишут свои сочинения, а эти покупают! Трис говорит, это он так готовится к будущей карьере.

– А какие у него карьерные планы?

– Стать президентом!

– А, ну-ну…

– Сэр, он может! Весь такой крутой, и язык подвешен – кого хочешь уболтает.

– А Кью?

– Для Кью главное – бабок побольше срубить. Он такой – открою благотворительный фонд, все будут думать: какой молодец, о бедных заботится. А я, типа, все бабки – себе в карман!

– Ясно… Итак, вы приехали к дому Элизы. В котором часу?

– Темно было, – ответила Брианна. – Трис ей позвонил, такой – мы бабки привезли, и еще «Серого гуся». Они водку из отеля взяли. Типа, есть за что выпить: тебе – бабки, нам – Стэмфорд.

– А она что ответила?

– Трис говорит – купилась по полной программе. Похоже, уже бухая.

– И что потом?

– Потом они внутрь зашли. Надолго.

– На сколько?

– Не знаю. Долго, мы с Сельмой чуть со скуки не померли. Потом выходят такие – ржут, типа, больше эта сучка не будет горячиться.

– Как именно они ее убили?

Брианна облизала пересохшие губы.

– Вам Сельма уже сказала.

– Ты тоже должна сказать, Бри. Тебе же лучше будет.

– Да… Ну ладно, я тогда рассказываю. Они такие – мы насыпали «окс» в «Гуся», она вырубилась, заснула, мы, типа, заткнули ей рот и нос полотенцем, она и перестала дышать. Даже не дернулась, как собачек усыпляют. Дальше они высыпали лед в ванну и ее туда засунули.

– То есть лед был чисто для шутки, – уточнил Майло. – Чтобы посмеяться.

– Они всегда ржут. Кью говорит, ну просто лабораторная работа, типа, они в младших классах тоже делали всякие штуки с сухим льдом.

– А где были вы с Сельмой, пока они находились в доме?

– У Сельмы в машине, – ответила Брианна. – В дом мы не заходили, вам же Сельма сказала?

– Чем вы занимались в машине?

– Просто сидели. Скучали. Ну, дунули по косячку… Скучно было.

– И вас ничего не беспокоило?

– А что?

– То, чем Трис и Кью в это время занимались в доме?

– Они нам уже потом рассказали.

– Ты ведь знала, Бри, что они хотят ее убить?

– Откуда я знаю, может, они прикалывались?

Майло недоверчиво усмехнулся.

– Я ж говорю, я ее ни разу в жизни не видела!

* * *

Сельма Арредондо сидела, сложив руки на плоской груди. Исключительно красивая девушка, даже в тусклом свете полицейского участка, но ее портили холодный взгляд, плотно сжатые губы и откровенная враждебность. Поджарая, как хищник, восхищаясь которым не следует забывать, чем и как он питается.

– Я ничего не собираюсь рассказывать, – сразу объявила она.

– Как будет угодно. – Майло развернулся и отправился к двери. – Кстати, Бри просила тут тебе передать: «Подружка, выкарабкивайся как знаешь».

В глазах Сельмы мелькнул ужас, который она попыталась скрыть за презрительной усмешкой:

– Бри не такая!

– Боюсь, ты не угадала, Сельма. Вот тебе пища для размышления: прежде чем убить Элизу, Трис и Кью повезли вас двоих по магазинам, купили платья, туфли, цацки. Потом вы ели пиццу, потом вы двое искали мексиканца, чтобы купить сухой лед. Вы знали, зачем лед; пока все происходило, вы с Бри сидели в машине, смолили косяки и…

– Погодите! – В черных глазах вспыхнул огонь. – От меня-то вам что нужно?

– Правду.

– Какую именно часть правды?

– Всю целиком.

Сельма недоверчиво уставилась на него, потом улыбнулась детской улыбкой, откинула назад волосы.

– Да как пожелаете.

– Тогда поговорим о бейсболках.

– Не мой стиль.

– Я про синюю бейсболку.

– А, про ту, – сообразила Сельма. – Так это все Бри придумала. Говорит, если подбросить ее в машину, то все можно будет свалить на того пацана, который и так всех достал.

– Просто потому, что он всех достал?

– Ну да.

– Ни ты, ни Бри никогда его не видели?

– Очень надо.

– И чем же он так достал Триса и Кью?

– Лучше играл в бейсбол.

– Лучше, чем они?

– Ну да. Их это бесило.

– Поэтому на него повесили два убийства?

– Нам показалось, что это неплохая идея, – ответила Сельма.

Глава 35

Помощник окружного прокурора Джон Нгуен вышел из комнаты через стену от допросных – с той стороны стекло было прозрачным – с довольной ухмылкой.

– Если б только вы каждый раз так работали!

– Как?

– Так, чтобы облегчить и мою работу. Короче, немедленно отправь мне копию дела, через два часа у тебя будут разрешения на прослушку телефонов, ордера на обыск домов обеих семеек в Бель-Эйр – причем можешь искать все, что считаешь нужным, – ну и вещичек этих уродов, которые они держат в школе. Я дам знать федеральной полиции о наших подозрениях, что самолет Вайдетта-старшего использовался для транспортировки наркотиков между штатами; думаю, они смогут договориться с полицией Аспена насчет обыска в горном поместье. Еще пожелания будут?

– Пока достаточно, Джон. – Майло позвонил Мо Риду и распорядился снять с дела копию.

– К полуночи вы, скорее всего, управитесь с обысками, – продолжил Нгуен.

– При условии, что начать удастся, как только получим ордера.

– Что я слышу?.. Обычно, если от лейтенанта Стёрджиса поступает несрочный запрос, это только потому, что он – сверхсрочный.

– Все не так просто, Джон.

– По-моему, после признаний твоих красоток уже проще некуда.

– Как раз наоборот.

Майло взял аудиозаписи допросов и отправился в кабинет. В дверях он столкнулся с Мо Ридом, который нес дело для прокурора. В другой руке у Мо был листок бумаги для записей.

– Думал заодно вас разыскать, мой лейтенант… Позвонили, пока я копировал дело.

Майло глянул на сообщение.

– Ты сам ответил на звонок?

– Звонили на ваш мобильник, мой лейтенант. Постарался записать слово в слово.

На листочке аккуратным почерком Мо было написано: «Я ведь сообщил даты экзаменов, почему вы ничего не делаете? Это Тристрам Вайдетт и Куинн Гловер, все вокруг уже знают».

– По голосу – молодой человек, – пояснил Рид. – Я попытался его разговорить, но он дал отбой.

– Все уже знают.

– Похоже, он имел в виду «вся школа знает», мой лейтенант. Так всегда с малолетними преступниками, верно, док? Кто-нибудь да растреплет.

Я кивнул.

– Вот и оставь телефон в кабинете на часок, – пожаловался Майло. – Ладно, давай тащи бумаги Джону; если поторопишься, поймаешь его на парковке. Потом будь на связи, можешь понадобиться.

– Дело завертелось, – Рид понимающе кивнул.

– Похоже на то, Мозес.

Глава 36

Шеф слушал молча. Майло закончил доклад.

Шеф по-прежнему молчал.

– Сэр?

– Насколько ты уверен в своем физическом состоянии, Стёрджис? Вроде бы ты не из тех, кто днюет и ночует в спортзале.

– Уверен – для какой цели?

– Взять за задницу двух здоровых молодых лбов.

– Зависит от обстоятельств.

– Я к чему клоню, Стёрджис, – сможешь ты с ними справиться сам или нужно отрядить с тобой целую долбаную армию? Чего мне точно сейчас не хватает, так это трехгрошовой оперы с полицейским спецназом на подтанцовке.

– Если в школе их не предупредят, думаю, все будет в порядке, сэр.

– В школе их не предупредят, потому что я не собираюсь предупреждать школу.

– То есть мое появление будет для них ледяным душем?

– Интересно ты выбираешь слова.

– Как могу, сэр!

– Стёрджис, я понимаю, не самое легкое было дело. Как гора с плеч.

– Так точно, сэр!

– Ну и хрен с ними, – заявил шеф. – Делай, что считаешь нужным, но если обнаружится возможность избежать излишнего шума, то я на тебя надеюсь.

– Спасибо, сэр!

– Пора уже покончить со всем этим.

* * *

Мы на полной скорости пронеслись через аллею китайских буков. Херб Вэлкович выскочил из будки еще до того, как машина остановилась.

– С чем пожаловали, ребята?

Майло предъявил ордера.

– Ого! А я-то собрался дать вам очередное представление на тему «Прежде, чем открывать ворота, надобно позвонить Ролинс»… – И Вэлкович со смехом потянулся за ключами.

Огромную территорию сразу за воротами Виндзорской академии занимала безукоризненно забетонированная парковка, сплошь уставленная отполированными до блеска автомобилями. Мы с Майло осмотрели ряды машин в поисках «Ягуара» Тристрама Вайдетта и «Хаммера» Куинна Гловера, но не обнаружили ни того, ни другого.

– Ничего, – Майло махнул рукой. – Эти детки могут разъезжать на чем угодно.

На всякий случай он все же позвонил Риду и Бинчи, чтобы убедиться, что парни не спускают глаз с особняка Вайдеттов на Белладжио-драйв и обители Гловеров, занимавших целый дворец неподалеку, на Наймз-роуд.

– Здесь у въезда сторожевая будка, – сообщил Рид. – Я было подумал, у них там манекен, но потом парень повернул-таки голову. В первый раз за полтора часа. Увлекательная работенка, а?

– Ладно тебе, Мозес, я тоже не особо люблю вести наблюдение, но я ведь не жалуюсь.

– Я не про… В смысле – нет, и я не жалуюсь.

– Ну, тогда продолжай наслаждаться.

За парковкой на идеально подстриженных газонах были расставлены, как фигуры на шахматной доске, школьные здания в колониальном стиле – мышастые стены, красные крыши. В идеально подобранных местах росли монументальные сосны, сейбы, ликвидамбары и секвойи, симметричные настолько, что здесь явно не обошлось без человеческого участия. Из одного здания в другое прошла женщина, следом – учитель-мужчина в твидовом пиджаке и брюках цвета хаки. Тут и там на травке сидели погруженные в тетрадки школьники. Ни звука, только легкий ветерок шевелит листья. Левей, за невысокой белой оградой, среди небольших холмиков и ямок торчали флажки. Поле для гольфа.

– Бедняжки, – посочувствовал Майло, – в университете им после этого придется терпеть лишения.

На всех зданиях красовались латунные таблички. Вход в самое большое из зданий затеняла прохладная терраса. Латунная табличка вдвое больше остальных гласила «Администрация». Чтобы достичь кабинета доктора Мэри-Джейн Ролинс, нужно было пройти через приемную – звукоизолированную, с зеленым ковром на полу и дубовыми панелями на стенах. За столом в приемной сидела темнокожая женщина в красном шелковом платье, удостоившаяся персональной латунной таблички, на которой было отчеканено «Шейла Макбоу». Похоже, у местных граверов не было недостатка в заказах. Карточка Майло не произвела на женщину особого впечатления:

– Вам не назначено.

– У нас есть кое-что получше, – возразил лейтенант, протягивая ордера. Женщина еще не закончила читать, а Майло уже обошел ее стол и направился к кабинету.

– Вы не имеете права!

– Увы, мадам, вы очевидным образом заблуждаетесь.

Кабинет Мэри-Джейн Ролинс был бы копией приемной, если б не отдельные детали. Те же янтарные дубовые панели и зеленый ковер, но значительно больше резьбы по дереву и латунных накладок. На скупом языке интерьеров это однозначно читалось как «начальство».

Ролинс, которая разговаривала по телефону, торопливо сказала: «Я вам перезвоню» и швырнула трубку на рычаг.

– Что вам здесь нужно?

Майло объяснил, что ему нужно. Первой реакцией, как и ожидалось, была паника, сменившаяся, впрочем, злой усмешкой.

– К сожалению, вам не повезло – в школе их нет.

– Доктор…

– Лейтенант, сегодня у выпускного класса нет занятий. Мы устраиваем им несколько дополнительных выходных в течение года; лучше постепенно стравливать напряжение, чем…

– Доктор, где они держат спортивные принадлежности?

– В шкафчиках, как и все.

– Покажите нам их шкафчики. И не забудьте захватить универсальный ключ.

– Почему вы решили, что у меня есть ключ от шкафчиков учеников?

– А разве его у вас нет?

– В ордере сказано, что я обязана отвечать на персональные вопросы?

Майло вытащил свой жетон.

– Если вкратце, то вот здесь сказано, что если вы будете уклоняться от содействия полиции, я надену на вас наручники, и ваше высокообразованное, но недообработанное с моральной точки зрения седалище получит прекрасную возможность познакомиться с тюремными нарами.

Ролинс побелела от ярости.

– Я еще никогда…

– Я тоже. Покажите мне их шкафчики. Не тратя больше ни минуты моего времени.

– Я пожалуюсь на ваше поведение!

– Считайте, что я уже умер от страха.

Когда мы выходили из кабинета, Ролинс приказала секретарше:

– Шейла, немедленно позвоните доктору Хелфготту. У нас – неприятности.

– Шейла, не вздумайте никому звонить, – вмешался Майло. – У вас будут неприятности.

Шкафчики занимали две стены в помещении с табличкой «Личные вещи». Дубовые дверцы, латунные ручки.

– Откройте шкафчики Вайдетта и Гловера, – приказал Майло.

Ролинс, изучая список шкафчиков, неодобрительно вздохнула:

– Вам не следовало называть меня недообработанной с моральной точки зрения.

– Я ищу двух опасных убийц, а вас волнуют вопросы семантики.

– Это не семантика, – возразила Ролинс. – Я – достойный член общества. Вы тоже рано или поздно окажетесь в нестандартной ситуации и сами потом будете удивляться собственной реакции.

– Ерунда, – Майло отмахнулся, – с чего бы это мне да оказываться в нестандартной ситуации?

Оба шкафчика были пусты.

– Вот вам и улики, – развела руками Ролинс.

– Где я могу найти Тристрама Вайдетта и Куинна Гловера?

Ролинс не ответила.

– Доктор, не знаю, известно вам это или нет, но если вы не станете отвечать, то отправитесь за решетку за противодействие правосудию, причем сию же минуту.

– Возможно, но я быстро выйду.

– Поверьте мне, доктор Ролинс, вам и одна минута за решеткой надолго запомнится.

Директриса упрямо поджала губы.

– Вы настолько цените свою работу? – удивился Майло.

– Это не работа, лейтенант. Это мое призвание.

– Эсэсовцы считали примерно так же.

– Ну, это уже ни в какие рамки… Впрочем… Поскольку за дополнительным выходным следуют обычные, естественно ожидать, что мальчики пожелают воссоединиться с семьями.

Ролинс подчеркнула интонацией конец своей реплики. Вообще-то в подобной ситуации красноречие выглядит пугающе.

– Речь об обеих семьях одновременно?

– Так я себе представляю.

– Куда они отправляются?

– Мне неизвестно.

– А откуда же вам известно, что обе семьи проведут выходные вместе?

– Я немножко поболтала вчера с мальчиками. Они были в прекрасном настроении, и я просто не в силах вообразить…

– Что конкретно они вам рассказали?

– Тристрам сказал, что они летят на самолете. И что это будет замечательно. Если я правильно помню, он использовал слово «круто».

– На самолете.

– На «Гольфстриме-V» мистера Вайдетта, – уточнила Ролинс. – Чудо, а не самолет!

Глава 37

Я гнал машину в аэропорт Санта-Моника, а Майло набирал номер Рида.

– Пока ничего, мой лейтенант.

– Скорее всего, мы опоздали выставить наблюдение, обе семьи сегодня улетают на выходные. Поговори-ка с манекеном в будке; вытряси из него все, что он знает. Позвони Шону, чтобы постучался к Гловерам и тоже выяснил, что у них происходит. Если и там никого нет, можно начинать обыски. Учитывая размеры хибарок, мне понадобится что-то около дивизии, поэтому сразу позвони криминалистам и дежурному сержанту, пусть приступают к рекрутированию.

Рид перезвонил через несколько минут.

– С манекеном всё в порядке, разговаривает охотно; он раньше служил в полиции на северо-западе Лос-Анджелеса и терпеть не может эту семейку – к нему относятся как к прислуге. Он с уверенностью утверждает, что, кроме Тристрама, из дома никто не выезжал. Куинн Гловер заехал за ним на «Хаммере» около часа с четвертью тому назад, как раз перед тем, как я начал наблюдение. И, мой лейтенант, в «Хаммер» загрузили багаж. Целую кучу багажа.

К тому моменту, когда я выехал на Банди-драйв, в ордер на обыск был включен «Гольфстрим-V»; когда я свернул на Оушен-Парк, диспетчерская в международном аэропорту Лос-Анджелеса распорядилась отложить взлет рейса на Аспен. Экипажу сообщили, что из-за непредвиденной задержки с посадками все воздушные коридоры сейчас заняты. При упоминании имени Майло ворота «Даймонд эвиэйшн» немедленно распахнулись, и мы, вслед за распорядителем на мини-автомобильчике, выехали на взлетную полосу и приблизились к «Гольфстриму».

Оба двигателя самолета работали на холостых оборотах; неподалеку ждали разрешения на взлет еще два реактивных самолета поменьше, тоже с работающими двигателями. Рев был такой, что мозги плавились. Когда я затормозил рядом с левым крылом, в окне кабины показалось лицо пилота, скорее заинтересованное, чем встревоженное. Майло взмахнул жетоном. Выражение лица не изменилось. Человека, для которого поднимать в воздух многотонные машины – обычное дело, не так-то легко вывести из равновесия. Майло сделал пилоту знак, чтобы тот выбрался наружу.

Рев заметно снизился – пилот выключил двигатели, хотя турбины еще продолжали вращаться. Когда уровень шума понизился до оглушительного, дверца пилотской кабины распахнулась. Пилот скинул складную лесенку, шагнул вниз на пару ступенек, аккуратно закрыл дверь кабины и наконец спустился к нам.

Тот же самый летчик с каменной челюстью, который возил Эдгара Хелфготта через Атлантику по школьным делам. Седой, костистый, сложенный как легкоатлет.

Майло попытался переорать двигатели и представиться. Пилот жестом предложил отойти на несколько метров в сторону.

– Род Брюэр, – назвал он себя. – Чем могу быть полезен, сэр?

– У меня ордер на обыск вашего самолета и два ордера на арест Тристрама Вайдетта и Куинна Гловера. Они на борту?

– Так точно.

– Внутри еще кто-то есть?

– Пилот Сьюзен Кертис. Она в опасности?

– А в поведении парней было что-то угрожающее?

– Да не сказать, – ответил Брюэр. – Обычные богатенькие сукины сынки, кроме своих «Айподов» и «Хастлеров» ничего не слышат и не видят, да и шторы в салоне опущены. Но мы долго не взлетаем, и они могут забеспокоиться. Не против, если я скажу Сью, чтобы она заперла дверь в кабину пилотов?

– Хорошая мысль.

Брюэр достал телефон и проинструктировал второго пилота, посоветовав в ответ на любые вопросы пассажиров ссылаться на проблемы с двигателями. Потом обратился к нам:

– С этим разобрались, что дальше?

– Где они расположились в салоне? – спросил Майло.

– Первый ряд, с обеих сторон от прохода. Всегда там сидят. Если я буду пролетать над Большим Каньоном, они и с места не сдвинутся посмотреть, свои занятия их больше волнуют.

– Парни? Или кого бы из семейств вы ни возили?

– Очевидно, у них это в крови.

– Что-нибудь похожее на оружие не заметили?

– Только серебряные ножи и вилки, – пилот усмехнулся. – С недавних пор, по распоряжению миссис Вайдетт, – французские.

– Что еще у них с собой?

– Все в багажном отсеке, – ответил Брюэр, – не считая «Айподов», порножурналов и текилы. Уже успели набраться. Не знаю только, хорошо это для вас или плохо.

– Буянят, когда напьются?

– Не то чтобы очень. Быстро засыпают.

– Родители разрешают им алкоголь?

– При родителях они пьют только энергетики.

– А часто они летают без родителей?

– На моей памяти первый раз.

– Папочка распорядился их отвезти?

– Мамочка.

– Она объяснила, почему они летят в Аспен одни?

– Никто мне ничего не станет объяснять, – возразил Брюэр. – Подумаешь, прислуга…

– Прислуга, от которой в полете зависят их жизни.

– Лейтенант, у людей их круга взгляд на мир совсем не такой. Есть они – и есть пыль под их ногами.

– Все понятно, спасибо. А теперь откройте-ка дверь в салон.

– Легко, – Брюэр кивнул. – Но на вашем месте я сначала проверил бы багаж. Первый раз на моей памяти они потребовали, чтобы им дали загрузить все самостоятельно.

Через минуту на бетонке лежали две большие сумки из водонепроницаемого черного нейлона. Застежки из нержавеющей стали ярко сверкали на солнце. Майло собственноручно выволок сумки из самолета, предварительно натянув перчатки. Капитан Род Брюэр внимательно наблюдал за ним, как анестезиолог за аппаратурой во время операции.

Майло прикоснулся к одной из сумок. Похлопал вдоль бока, оценивая содержимое. Похлопал другую сумку. Удивленно приподнял бровь и потянул за «молнию».

Содержимое сумки было завернуто в несколько слоев толстой полиэтиленовой пленки, матовой и не позволяющей ясно видеть, что внутри. Майло встал на колени и некоторое время всматривался. Вытащил из кармана складной ножик. Вытер лезвие стерильной салфеткой. Аккуратно, один за другим, разрезал слои полиэтилена.

– О господи, – выдохнул капитан Род Брюэр.

На нас смотрело лицо. Молодое мужское лицо с отвисшей челюстью и серо-зеленой кожей. Затуманенные глаза больше напоминали пластиковые диски. В самой середине гладкого, без единой морщинки лба, говоря криминалистическим языком, имело место повреждение кожного покрова.

Маленькое, аккуратное входное отверстие от пули. Вероятно, калибр 22.

Мелкие белые горошины, в которые тело было заботливо упаковано под слоем полиэтилена, начали испаряться, как только пришли в соприкосновение с теплым воздухом.

– Это еще что такое? Сухой лед? – спросил Брюэр.

– Это называется «сублимация», – просветил его Майло и продолжил разрез.

Пилот моргнул и отвернулся. Похоже, что-то наконец сумело пробиться сквозь его невозмутимость, и я, кажется, знал, что именно. Человек, если только он не карлик, никак не мог бы целиком поместиться в сумку.

Майло закончил резать, развернул пластик и на секунду застыл. Род Брюэр перекрестился.

Тело заканчивалось в районе поясницы.

Разрез трудно было назвать аккуратным. Кожа разорвана, обломки костей напоминали использованные хлопушки, мышцы – «мраморную» говядину на прилавке мясника. Наполовину вывалившиеся из туловища и замерзшие в этом положении кишки были похожи на жуткую связку оливково-зеленых сосисок.

Здесь поработал мощный инструмент с зазубренными краями лезвия. Я бы поставил на бензопилу.

Майло вышел из оцепенения и перешел ко второй сумке. Через минуту дело об исчезновении Трея Фрэнка было раскрыто на все сто процентов.

Глава 38

В салоне «Гольфстрима» пахло цветами, яблоками и текилой. Тристрам Вайдетт вытянулся во всю длину расшитого серебряной нитью дивана по левую сторону, прикрыв лицо развернутым «Хастлером». Он дышал ровно и спокойно, пальцы одной руки с ухоженными ногтями касались ковра; рядом с пальцами лежал хромированный «Айпод». Куинн Гловер, более крупный и приземистый, с пресной физиономией юного политикана, отхлебывал из горлышка дорогую текилу, закинув ноги на спинку кресла. На нем были солнечные очки, а свободной рукой он отбивал ритм песни, которая, надо полагать, звучала сейчас в его «Айподе». Позолоченном.

На обоих были камуфляжные штаны и обтягивающие черные футболки, выгодно подчеркивавшие мускулатуру. Берцы и грязные носки валялись в проходе.

К бою готовы.

Первым делом Майло выдернул из кресла Куинна, защелкнул на нем наручники, пихнул его обратно в кресло, пристегнул ремнем, сорвал очки и наушники. Все это так быстро, что раскрытый от неожиданности рот Куинна не успел захлопнуться. Тристрам не проснулся. Майло обработал и его, вертя с боку на бок, как блин на сковородке, и тоже вытащил наушники.

– Телевизор-то хоть смотрите? – осведомился он у парней.

Непонимающие взгляды.

– Ладно. Наверняка вы это уже слышали, но придется послушать еще разок. Итак. Тристрам Вайдетт, вы арестованы по подозрению в убийстве. Вы имеете право ни хрена не отвечать на вопросы, тем более что мне совершенно наплевать, будете вы там что-то вякать или нет…

Не только одежда, но и выражение лица у них было совершенно одинаковое. Сонное удивление, сменившееся затравленным взглядом пойманного животного, потом – откровенный ужас и наконец – слезы.

Майло вызвал наряд, чтобы забрать арестованных; а пока мы сидели и смотрели, как они рыдают. Зрелище стоило затраченных усилий.

Глава 39

Сперва на нас обрушился батальон дорогих адвокатов. Потом – батальон не менее дорогих журналистов.

Правда, попытка стороны защиты заручиться публикацией в «Таймс», с издателем которой Майрон Вайдетт играл в гольф, фактически провалилась. Статья, пусть формально и возмущавшаяся действиями полиции, больше походила на изощренное издевательство над обвиняемыми. Злые языки поговаривали, что в игре Вайдетт жульничал и что рано или поздно его партнера это должно было достать по-настоящему.

Отпечаток ладони на гараже Сэла Фиделлы принадлежал Куинну Гловеру. Столкнувшись с таким приятным дополнением к огромной куче показаний свидетелей и экспертов, отряд адвокатов Гловера попытался свалить всю вину на Тристрама Вайдетта в обмен на смягчение обвинения. Они настаивали, что Куинн Гловер – всего лишь слабохарактерная жертва преступного обаяния Тристрама. По их версии, за цепочкой преступлений стоял именно Вайдетт, для которого попасть в Стэнфорд было делом фамильной чести, поскольку рядом с гениальным Эйданом он чувствовал себя недоумком.

Когда Куинну сообщили, что Эйдан тоже пользовался услугами Трея Фрэнка, тот удивился сверх всякой меры:

– Что за херня? Ему-то это зачем понадобилось?

– Я как раз у тебя хотел спросить, – возразил Майло.

– Я всегда думал, что у Эйдана башка варит.

– Значит, плоховато варила.

– Да, сэр. Вы правы, сэр, – Куинн хихикнул.

– Я сказал что-то смешное?

– Я думаю, он просто перебздел, сэр. Все мы перебздели.

– Вполне разумная классификация.

– Классификация, – Куинн снова хихикнул. – Такие вот слова нужно было заучивать для SAT. Означает что-то вроде «систематического деления и упорядочивания».

– И как ты классифицируешь то дерьмо, в которое влип?

– Это все Трис, сэр. Я не хотел, только что я мог поделать?

– У тебя не было выбора?

– Вот именно, сэр! Это Трис придумал про сухой лед, это Трис засунул туда ее… Элизу Фримен. И башку этому лузеру он проломил. Мы хотели его застрелить… не мы, а Трис хотел, только мы забыли пушку у Триса дома, а раз уж мы все равно приехали, Трис говорит, пошли, по ходу разберемся.

– И как все произошло?

– Лузер открыл дверь, мы… то есть Трис втолкнул его внутрь, увидел кий, ну и шарахнул.

– Мы не нашли следов борьбы, – возразил Майло. – Следовательно, Фиделлу крепко держали.

– Вам виднее, сэр.

– А ведь вдвоем держать и при этом бить кием лузера сподручней, чем одному?

Адвокат, который до сих пор сидел молча и что-то делал на своем «Айфоне», встрепенулся и заявил:

– Я бы предпочел, чтобы мой клиент не отвечал на этот вопрос.

– Хорошо, – не стал возражать Майло. – Значит, Трис разнес башку лузеру. Что было потом?

– Потом мы вышли, и Трис сел в «Ягуар».

– А ты, получается, – в «Корвет» лузера?

– Я бы предпочел… – снова попытался встрять адвокат.

– Я бы предпочел, чтобы вы поберегли мое время, мистер Нил. Мы здесь не в «Гранд тефт ауто»[15] играем, у вашего подзащитного – совсем другие проблемы.

– Дело в том…

Майло встал и жестом пригласил меня последовать его примеру.

– Что, уже все? – удивился Куинн.

– Судя по поведению мистера Нила, все, сынок. – Он повернулся к адвокату. – Пока что я не услышал ничего, напоминающего «чистосердечное признание», и вряд ли Джон Нгуен увидит какие-то основания для скидки. У вас в пассиве три жертвы, убийство с целью обогащения, непристойные манипуляции с телами, тщательное планирование, по крайней мере, одного из…

– Ладно, – Нил махнул рукой. – Мой подзащитный не отрицает, что вел «Корвет».

Мы снова сели.

– Итак, ты сел за руль «Корвета», – продолжил допрос Майло.

– Дерьмо на колесах, – заявил Куинн. – И вонь от него точно такая же. – Робкая улыбка в надежде, что шутку оценят.

– Что случилось потом?

Куинн посмотрел на адвоката. Тот кивнул.

– Мы поехали к Тристраму домой и оставили машину в гараже. У его бати – громадный гараж, туда тачек двадцать влезает.

– А потом?

– До утра – ничего, потом Тристрам опять сел в «Ягуар», а я – в этот кусок дерьма. Думал, не доеду.

– Куда именно?

– В Пасадену.

– Зачем вы поехали в Пасадену?

– К нему домой.

– К кому?

– Ну, к нему. Этому ботанику, который сдавал экзамены.

– К Трею Фрэнку?

– Ага… То есть да, сэр.

– Зачем вы туда поехали?

– Трис говорит, он в этом отношении – весь в мамашу. Она у него аккуратная до безумия: если оставишь на диване хлебную крошку, скандал будет такой, словно ты на него насрал. Поэтому нам надо было закончить дело.

– Если оставлять за собой крошки, не стоило и начинать? – уточнил Майло.

– Именно, сэр. Требовалось все сделать аккуратно.

– И что произошло у Фрэнка?

– План был такой, что мы стучим в дверь, типа, к тебе друзья пришли. Только когда мы подъехали, он как раз вышел из дома. Мы поехали следом, было темно, вокруг никого; мы просто выскочили из машины и дали ему по башке. Он так перессал, даже не сопротивлялся.

– «Мы» дали по башке?

– Это Трис его застрелил!

– А по башке кто дал?

Пауза.

– Ну, вроде как я. Только сначала Трис его схватил и пнул по яйцам; поц и так уже почти вырубился, до того, как я ему заехал. Я не так уж и сильно бил.

– А потом?

– Трис его повез, а я на «Корвете» следом.

– Где ехал Фрэнк?

– В багажнике. Трис его связал – ну, такими пластиковыми застежками…

Это соответствовало фактам. Несмотря на то что «Ягуар» недавно прошел чистку и мойку, в багажнике удалось найти следы слюны и крови Трея Фрэнка.

– А ты ехал следом на «Корвете» Сэла Фиделлы?

– Да, сэр.

– И куда вы направились?

– Ну, в то место. Трис о нем знал, у его двоюродного брата в тех краях ранчо, батя его в детстве брал туда побродить по горам и пострелять.

– А в последнее время не брал?

– Трис и не пошел бы, – возразил Куинн. – Он с батей вообще не разговаривает, они друг друга ненавидят.

– Хорошо, значит, вы приехали на место, которое Трис выбрал по старой памяти, – напомнил Майло.

– Он вытащил того парня из багажника.

– Тот был в сознании?

– Вроде да, – сообщил Куинн. – Свернулся в клубочек и хныкал. Трис его развернул на спину, говорит: «Ну что, гондон, думал, ты тут самый умный?» И сразу выстрелил. – Куинн коснулся пальцем середины гладкого загорелого лба. – Потом мы хотели столкнуть тачку на дно ямы, только она застряла. Ну, Трис ее поджег, и мы свалили.

– Не забыв положить на переднее сиденье бейсболку.

– Это Трис придумал! Сэр.

– Зачем?

– Чтобы подумали на другого.

– На кого?

– На мексиканца; все знали, что он ее терпеть не может.

– Кого – ее?

– Ну, суч… Элизу Фримен.

– Откуда все об этом знали?

– Он сам всем говорил. И она его тоже не переваривала.

– Элиза Фримен жаловалась на Мартина Мендосу?

– Ага.

– Тебе лично тоже?

– Да, когда у нас были дополнительные занятия, – подтвердил Куинн Гловер.

– А почему вообще у вас зашла речь про Мартина Мендосу?

– Ну, мы пришли, а он как раз уходил. Мы и спрашиваем: «Вы что, и с ним тоже занимаетесь?» Потому что у мексиканца-то ни гроша нет. Она говорит: «Увы, иметь дело с подобными личностями тоже входит в мои обязанности». Сэр.

– И как вы поняли этот ответ?

– Что она не переносит мексиканцев.

– А вы что ей сказали?

– Да ничего, – ответил молодой человек.

– Однако позднее вы об этом вспомнили и решили повесить убийства на Мартина.

– Это Трис придумал, сэр.

– Что вы сделали с телом Фрэнка?

– Обтерли ему башку тряпкой и засунули обратно в «Ягуар».

– А потом?

– Ну, вы же видели.

– Что я видел?

– Его видели, сэр. Что Трис с ним сделал.

– Трис разрезал его пополам?

– Да, сэр.

– В мастерской твоего отца, Куинн? Там, где тот хранит свои плотницкие инструменты?

– Он строит скворечники, – начал Куинн, потом что-то пробормотал себе под нос.

– Что, Куинн?

– Ничего.

– Ты что-то сейчас сказал, сынок?

– Я сказал – херней мается. Делает мудацкие скворечники.

– Чтобы делать скворечники, нужна бензопила?

– Это чтобы деревья валить, – объяснил Куинн. – У нас есть поместье в штате Вашингтон, там полно деревьев, он ходит с пилой и валит их. Говорит, помогает снять напряжение. Потом распиливает их на доски, а из досок уже сколачивает скворечники.

– Придется ему теперь покупать новую бензопилу.

– Придется…

Нил поднял взгляд от телефона.

– Вы не собираетесь заканчивать?

Майло пропустил слова адвоката мимо ушей.

– Вернемся к тому, что ты только что сказал, Куинн. Ты видел Мартина Мендосу, когда «вы» пришли на занятия. Ты хочешь сказать, что у тебя и Триса были с Элизой Фримен совместные занятия? Если верить записям, которые мы обнаружили в ноутбуке в спальне у Триса, это не так. То же самое относится и к записям в компьютере Сэла Фиделлы, который мы нашли в твоей спальне, – там были копии.

Куинн Гловер облизнул пересохшие губы.

– Вы занимались индивидуально? – потребовал ответа Майло.

– Да, сэр.

– Может, все-таки это ты разговаривал с Элизой Фримен про Мартина Мендосу, а не «вы»?

– Не отвечай, – вмешался адвокат.

Мы снова встали, чтобы уйти.

– Лейтенант, будьте благоразумны. Вы должны соблюдать баланс между тем, что он говорит, и тем, что он может не говорить.

– Вы уверены, что я должен это делать?

– Лейтенант, вы же понимаете, что я имею в виду.

– Мистер Нил, вы – адвокат. Это означает, что никому не известно, что вы имеете в виду. До свидания.

– В вас говорит профессиональная предубежденность!

– Учись, сынок, – Майло кивнул Куинну, – вот тебе еще одно слово для подготовки к SAT.

* * *

Информация об экзаменационных мошенничествах просочилась в местную прессу, а оттуда – и в национальные новости. Федеральная экзаменационная служба была вынуждена объявить о всеобъемлющей проверке экзаменационных работ, выполненных учениками Виндзорской академии за последние пять лет.

Судя по файлам из компьютера Сэла Фиделлы, он планировал продолжить вымогательства после смерти Элизы и уже прикидывал подходящие жертвы. Тристрам и Куинн добавили на украденные компьютеры не так уж и много, в основном порнуху, музыку и фотографии со специализированных автомобильных и мотоциклетных сайтов. Судя по сообщениям, которыми они обменивались, убийства их только забавляли. Обсуждалась, например, идея убить какую-нибудь девушку.

«типа бри или сельму?»

«ну они помягче будут цепь на бензопиле так и так менять»

– Никаких досудебных сделок, – заявил Джон Нгуен. – В деле «разрезанный пополам труп»; если за это не требовать смертного приговора, тогда за что?

В Калифорнии действует мораторий на смертную казнь. Возможно, именно поэтому прокуроры коллекционируют смертные приговоры, как почтовые марки. Тем не менее в конце концов сделка была достигнута. Подсудимые согласились признать вину в убийстве первой степени в обмен на пожизненное заключение с возможностью досрочного освобождения. Смягчающими обстоятельствами было признано то, что оба убийцы очень молоды, ранее не замечены в преступной деятельности и еще не полностью потеряны для общества.

– Я бы на месте общества не упорствовал в поисках, – прокомментировал это Майло.

Следователям, изучавшим компьютеры Элизы и Фиделлы, так и не удалось выяснить, что случилось с выручкой за четыре года экзаменационных мошенничеств. Цена за один экзамен достигала пятнадцати тысяч, и были основания полагать, что один лишь Трей Фрэнк, меняя парик за париком, одурачил систему как минимум раз двадцать за три года. Сумма прописью получалась немаленькая.

На следующий день после того, как в новостях появились сообщения о достигнутой сделке с правосудием, Майло позвонил доктор Уилл Фам из клиники «Коттедж» в Санта-Барбаре и договорился о встрече. Она состоялась в кафе «Могол», где Майло, после всех своих недавних перекусов на бегу, отъедался жареной бараниной. Фам, в темно-синем костюме и подходящих к нему по цвету рубашке с галстуком, потихоньку, бочком приблизился к столику. Обычно врачи ходят с небольшим саквояжем, но у Фама с собой был довольно большой, на колесиках. В саквояже оказалась целая куча документов.

Восемнадцать месячных отчетов инвестиционного отделения «Ситибанка» в Санта-Барбаре. Девятьсот восемнадцать тысяч долларов на счету, зарегистрированном на Уильяма Фама и сестру Элизы Фримен, Сандру Стюэр.

Майло изучал документы, не переставая жевать. Перевернув последнюю страницу, он констатировал:

– В основном акции и облигации компаний. Учитывая финансовый кризис, вы не так уж плохо выступили.

– Мне грязных денег не надо, – заявил Фам. – Готов точно назвать мою и ее долю в этой сумме.

– Расскажите поподробней, доктор.

– Я назову цифры, они все вам скажут.

– И все-таки.

После длительных уговоров мы наконец услышали рассказ. Фам и Сандра планировали свадьбу, хотя теперь, после скандала, это было совершенно исключено – семья Фама не потерпела бы такую родственницу. Да он и сам начал сомневаться.

– Она слишком торопилась. И ее спешка стала меня беспокоить.

Год назад Сандра потребовала открыть совместный инвестиционный счет, «чтобы показать, что мы доверяем друг другу». Фам внес пятьсот двадцать тысяч, Сандра – чуть больше трехсот. Фам удачно вложился в акции в самый разгар кризиса и заработал около ста тысяч.

– Теперь, задним числом, я понимаю, что был ей нужен, чтобы отмыть деньги. До того она постоянно жаловалась на недостаток средств – дескать, бывший муж наложил на все лапу. И вдруг ни с того ни с сего выкладывает чек на триста девять тысяч. Я спросил – откуда; она сказала, мол, это мои сбережения, и сразу переменила тему. Я был влюблен и не стал выяснять подробности, хотя это сейчас и глупо звучит, но квитанцию на всякий случай сохранил. Вот она, чек был выписан банком в Студио-Сити. Услышав про деятельность ее сестры, я понял, что вам следует об этом знать.

– Верно, доктор. Мы вам очень благодарны.

– В знак благодарности, – ответил Фам, – помогите мне получить обратно мои пятьсот двадцать тысяч. На доход от инвестиций я не претендую, это грязные деньги, я не желаю к ним прикасаться.

– Родители правильно вас воспитали, доктор.

– Надеюсь, они с вами согласились бы, лейтенант.

Глава 40

Через неделю после того, как Тристрам Вайдетт и Куинн Гловер купили себе жизнь признанием вины, шеф полиции дал пресс-конференцию. Успех дела стал «результатом кропотливого расследования и еще одним примером нашей решимости искоренить коррупцию во всех ее проявлениях». В группе прилично одетых людей, сопровождавших его на пресс-конференцию, был замечен капитан Стэнли Крейтон. Майло я что-то не разглядел, поэтому позвонил ему и поинтересовался.

– Если б я хотел стать актером, мне следовало бы получше репетировать «Кушать подано!».

На следующее утро мне на личный телефон позвонила секретарша шефа и сообщила, что тот хотел бы «побеседовать» со мной через три часа.

– У него дома, доктор Делавэр. Конечно, если вы не против.

– Я не возражаю.

– Прекрасно! Записывайте адрес.

Адрес я знал и так, но пусть уж делает свое дело. Когда она повесила трубку, я перезвонил Майло.

– Мы тут с Риком изучаем проспекты бюро путешествий, – сообщил он. – Пока склоняемся к Гавайям… Или пора уже махнуть на Атлантику? Ты на Багамах бывал?

– Не доводилось, но я как раз планирую путешествие в Агуру. Тебя подвезти?

– Пожалуй – если б меня там ждали, Алекс.

– Ох, извини.

– Это ты извини; по-моему, я как раз удачно отделался.

– Интересно, что ему нужно?

– Очередное предложение работы. Слаще, чем предыдущее.

– На всех Гавайях не выращивают столько сахарного тростника, – отрезал я. – Не знаю, из чего делают сахар на Багамах, но и этого, полагаю, не хватит… Ладно, буду держать тебя в курсе.

– В порядке ответной любезности, вот мои новости: по словам Джона Нгуена, адвокаты Тристрама в панике требуют, чтобы его срочно перевели в тюрьму штата в Коркоране.

– Прямо скажем – не курорт. А чего ему не сиделось в окружной тюрьме?

– Похоже, регулярно огребать по полной от тамошних бандитов не входило в его жизненные планы. Адвокаты выражают горячую надежду, что он скорее встанет на путь исправления в обществе растлителей, растратчиков и прочих стукачей.

– Ну, кто бы спорил, – согласился я. – Там он точно сойдет за своего.

* * *

При свете дня участок шефа полиции выглядел не так аккуратно, но это делало его даже привлекательней. Он стал похож на сцену из старого вестерна. В Агуре было жарко, несмотря на разгар осени. Шеф сидел в том же самом кресле-качалке. На нем был черный костюм, белая рубашка и бордовый галстук – удивительно, что он до сих пор не задохнулся. Металлические складные стулья рядом с ним тоже должны были до предела раскалиться в лучах безжалостного солнца.

На стульях сидели трое молодых людей. Сердитый латиноамериканский парнишка в спортивной куртке с эмблемой Южной Эль-Монте, рука – на перевязи. Невысокий мускулистый парень чуть постарше, в обрезанных шортах и серферской футболке. И тощий дылда с чудовищных размеров адамовым яблоком, неуклюжий, с копной рыжих волос под коричневой бейсболкой с эмблемой местного ботанического сада.

Я миновал шефа и шагнул к парню в обрезанных шортах.

– Ты – Гаррет Кеннет?

– Так точно, сэр.

– Рад познакомиться.

– Взаимно.

– Просто чудеса интуиции, доктор, – ревниво заметил шеф у меня за спиной. – Потренируйтесь еще и можете выступать в Лас-Вегасе.

– Па-апа, – укоризненно протянул Чарли, стянув с головы бейсболку.

– Извини, сынок. – Совсем другим голосом. Тихим, стеснительным, неуверенным. Я сотни раз слышал такой голос у родителей пациентов-подростков. – Прошу прощения, доктор Делавэр. Сами понимаете, у нас только что состоялась не самая мирная беседа.

– Непонятно только почему, папа, – снова вмешался Чарли. – Вроде как уже договорились, что мы все сделали правильно.

Гаррет Кентен одобрительно помахал Чарли рукой. Марти Мендоса тоже улыбнулся. Я пожал Марти здоровую руку, потом обменялся рукопожатием с Чарли.

– Присаживайтесь, доктор Делавэр, – пригласил шеф. – Не вижу смысла ходить вокруг да около. Гаррет и Чарли спрятали Марти Мендосу почти сразу же после смерти Элизы Фримен. С формальной точки зрения, поскольку Марти был в бегах, они нарушили закон. Но если учесть, как события повернулись в дальнейшем, думаю, вы согласитесь, что этот факт не стоит предавать огласке.

– Соглашусь, – подтвердил я, затем обратился к троице: – Молодцы, ребята!

– Да ерунда, – Гаррет Кентен махнул рукой.

– Для меня вовсе не ерунда, чувак, – возразил Марти Мендоса.

– В бегах! – повторил Гаррет. – Надо было заснять все это на камеру.

Чарли так и не спускал с меня глаз.

– Перед нами стоял в чистом виде выбор между добром и злом, а не одна из этих моральных дилемм-пустышек, которыми нас усердно снабжают, чтобы мы гордились своим умением с ними справляться. Как будто умствования имеют хоть какое-то отношение к реальной жизни.

– Меня вообще волнует лишь одно – чтобы у деда не было неприятностей, – заявил Гаррет Кеннет, обращаясь ко мне, но краем глаза взглянув и на шефа.

– Да не проблема, – откликнулся тот.

– Я знаю, сэр, что вы его терпеть не можете, но сейчас об этом лучше забыть.

– Твой дедушка и я… между нами были разногласия. Я не спорю, он – достойный человек… к сожалению, разногласия никуда не делись.

– Разногласия меня не волнуют, сэр. Меня волнует, чтобы у деда не было неприятностей.

– Не проблема.

– Нет даже повода для проблем, папа, – вмешался Чарли.

Отец бросил на него сердитый взгляд, потеребил усы.

– Обещаю, что не коснусь даже волоска на голове твоего старика.

– Это хорошо, – Гаррет ухмыльнулся, – не так-то много их и осталось.

Марти рассмеялся.

– Мы были обязаны поступить так, как поступили, – заявил Чарли. – Нас не за что хвалить, у нас не было выбора даже чисто логически. Они откровенно угрожали Марти.

– Сынок, нет никакой необходимости… – попытался перебить его шеф.

– Они ненавидели Марти, поскольку он был действительно способным в своем деле, и это только подчеркивало, что они-то – банальные позеры. Так что речь шла о жизни и смерти.

– Может, все было не так ужасно, – попытался сгладить ситуацию Марти. – Я вот заодно и серфингу научился.

– Плюхаться на задницу ты научился, – поправил его Гаррет.

– Так вы все это время прятали его в Малибу? – уточнил я.

– Ну да, только не у деда, потому что мы знали… ну, сообразили, что может выйти только хуже. Дед снимает для меня квартирку в Трэнкас-Бич, пока я работаю над документальным фильмом о серфинге. Думал управиться года за два, но что-то пока не знаю… В любом случае постараюсь закончить, а там, может, подам документы в Калифорнийский университет, Санта-Круз. – Кивок в сторону Марти. – Не самый худший оказался сосед по квартире; по крайней мере, барахло где попало не разбрасывает.

– Ну да, второго такого, как ты, твоя хата уже не выдержит.

– Отличная организация, – похвалил я. – Вплоть до персональной доски для серфинга у Марти.

Все трое вытаращили глаза.

– За домом твоего деда, Гаррет, установили наблюдение. Полиция видела, как ты выезжаешь с доской. А на следующий день с тобой в машине был парень в коричневой бейсболке.

– Ого, – присвистнул Гаррет. Чарли только плечами пожал.

– Ладно, ребята, эмоциями мы все поделились, теперь давайте-ка в дом, – вмешался шеф. – Мне еще надо сказать пару слов лично доктору.

Мартин Мендоса встал на ноги, двое других замешкались.

– Уже все решили, идите в дом, – повторил шеф.

Гаррет и Чарли встали следом, по обе стороны от Марти. Повернулись, чтобы идти. Я тоже шагнул к Марти.

– Рад, что с тобой все в порядке.

– Нам на истории рассказывали, что среди немцев были и такие, кто прятал евреев, – сказал Марти. – Мне тогда не очень верилось.

Трое молодых людей направились к дому.

– Доктор, вы догадываетесь, о чем я хотел вас попросить, – начал шеф.

– Боюсь, что нет.

– После всего этого в университетах на заявления выпускников Академии смотрят так, как будто их писали жидким собачьим дерьмом. А Чарли честно заработал себе место в Йеле. Я бы хотел, чтобы вы написали ему рекомендательное письмо. Хорошее письмо.

– А что по этому поводу думает сам Чарли?

– Послушайте, доктор, любые письма от учителей и даже от этого болвана Хелфготта сейчас сработают только против него. Вы же вновь подтвердили свою репутацию – истина, правосудие, все такое… Ну и профессорское звание, в Йеле это уважают.

– Буду только рад, – кивнул я. – Но сначала я должен поговорить с Чарли.

– О чем?

– Чтобы написать хорошее письмо, я должен поближе с ним познакомиться.

– Я и сам могу рассказать. Средний балл – «отлично», причем предметы у него один сложней другого, факультативы, спецкурсы… Внеклассной активности – выше крыши, начиная с…

– Это не то, – прервал его я.

– Тогда чего вам надо? – рявкнул шеф.

– Я хочу познакомиться с самим Чарли. А не со списком его цирковых трюков.

Глава 41

Чарли вышел из дома с тем видом, который напускает на себя любой подросток, если заставить его делать какую-то, на его взгляд, ненужную ерунду.

– Давай пройдемся, – предложил я.

– Зачем еще?

– Охота прогуляться.

– Ну ладно.

Мы принялись описывать круги по огромной парковке. Чарли, засунув тощие неуклюжие руки поглубже в карманы, смотрел себе под ноги.

– Ты знаешь, чего хочет твой отец?

– Всегда «твой отец»!.. Нет бы кто-нибудь спросил, чего хочу я!

– Ровно поэтому я и решил с тобой поговорить.

– А у него просто идея фикс!

– Связанная с тобой?

– С тем, чтобы я обязательно попал в какой-нибудь рассадник гениев.

– Он сказал, что ты выбрал Йель.

– Знаете, это как если б кто-то сказал, что терпеть не может сыр, а ему ответили бы – ну ладно, тогда выбирай, тебе рокфор или пармезан?

– То есть тебе все равно.

– Тоже не совсем так, – не согласился Чарли. – Сказав, что все равно, я бы только почувствовал себя претенциозным кретином. Конечно, не все равно. Меня воспитывали в том духе, что мне не может быть все равно. – Через пару шагов: – Иногда я подумываю подать документы в техническое училище. Может, тогда они хоть что-то поймут.

– Должно получиться эффектно, – подтвердил я.

– А вы что окончили?

– Калифорнийский университет.

– Родители не требовали от вас большего?

– О Лиге плюща я даже не мечтал. Главное было – убраться подальше из Миссури.

– А что плохого в Миссури?

– В Миссури-то – ничего.

До него не сразу дошло.

– Извините. В любом случае я не хочу, чтобы вы делали что-то, противоречащее вашим моральным принципам.

– Рекомендательное письмо для тебя им не противоречит, – возразил я. – Даже наоборот.

– Вы меня совсем не знаете.

– Того, что я знаю, – достаточно.

– Если я попрошу вас не писать письмо, вы не станете?

– Не напишу ни строчки.

– Он не очень любит, когда ему отказывают.

– Ничего, мне уже приходилось.

Карие глаза удивленно распахнулись.

– При каких обстоятельствах?

– Он не первый год надоедает мне, требуя, чтобы я оставил практику и поступил на работу в департамент полиции, – объяснил я. – С каждым разом название должности и сумма прописью звучат все солидней.

– Да, на него это похоже… И что, вы раз за разом отказываетесь, потому что терпеть его не можете?

– Я вполне способен с ним работать, Чарли, только на деньги мне всегда в общем-то было наплевать, зато я ценю свою свободу. Если что, можешь ему так и сказать.

Во взгляде Чарли появилась обида: «Вот учить меня не надо, что мне говорить».

– В этом нет ничего обидного, просто констатация факта. У меня нет необходимости целовать тебя в задницу.

Глаза расширились, взгляд изменился, теперь в нем читалось замешательство: «Таких людей не бывает».

Мы прошлись еще немного. Чарли заговорил снова:

– Думать, что я заслужил награду, с его стороны – полнейший абсурд. Я всего лишь сделал то, что следовало.

– Вы с Марти были друзьями?

– У меня нет друзей, – ответил Чарли. – У Марти в Академии их тоже не было.

– Вы оба не вписывались в систему. Враг моего врага – мой друг?

Впервые за вечер Чарли улыбнулся.

– Тоже верно. Обычно он сидел сам по себе; пару раз я подходил и пробовал заговорить. Он реагировал без злобы, но и разговаривать особо не разговаривал. Когда Марти повредил плечо, он практически перестал с кем-либо общаться; видно было, что хочет быть один. Я и не лез. Но только когда услышал, как эти со своими дружками хохмят насчет того, что Марти убил Элизу Фримен, сразу понял: надо что-то делать. Подставить кого-то вместо себя – в их духе. Насквозь фальшивом.

– Трис и Кью, – я кивнул.

– Они никогда не бывают ни в чем виноваты, а система их нарциссизм лишь культивирует.

– Находя козлов отпущения.

– Находя и сбрасывая со скалы. Изначально идея была именно такая. Я имею в виду – идея козлов отпущения. Это из Ветхого Завета, смысл изначально был совершенно буквальный. Когда община погрязла в пороках, они выбрали двух козлов. Одного посвятили Господу, другому дали имя Азазель – и сбросили обоих со скалы в знак покаяния за грехи. – Чарли хмыкнул. – Хорошенькое покаяние!

– В Академии изучают Ветхий Завет?

– Делать им больше нечего, – Чарли презрительно усмехнулся. – В программе доскональное изучение «Над пропастью во ржи» и деятельности «Черных пантер», тут не до древних текстов… Нет, это я самостоятельно прочитал. Вместо того чтобы к SAT готовиться.

– И тебе понравился Ветхий Завет, – я кивнул.

– Ветхий, Новый, Пророки. Коран. Бхагавад-Гита. Все религии проповедуют добро. И невероятную жестокость.

– Так, значит, Трис и Кью с дружками решили повесить убийство на Марти… Они сами-то в это верили?

– Откуда мне знать? Да и способны ли они во что-то верить?

– Но они говорили об этом в открытую?

– Ничего подобного, – возразил Чарли. – Как-то раз я, как и положено лузеру-одиночке, забрел на задворки школьной территории. Там густые заросли, почти что лес, в них никто не ходит – ровно по этой самой причине туда хожу я; мне нужна тишина и возможность читать то, что я сам считаю нужным, а не… Ну, в общем, я был на задворках – читал, кстати, Книгу Иова, – и вдруг услышал голоса. Трис там смолил «травку», подошел Кью, тоже закурил. Ну, думаю, пропало мое убежище. Хотел уйти, но побоялся, что выдам свое… короче, не хотелось мне с ними лишний раз заговаривать. Я и остался, за кустами меня не было видно, там есть одно укромное место, я почти всегда его выбираю. Подслушивать я не собирался, очень надо – только они были совсем близко и разговаривали в полный голос. Потом подтянулись их дружки, и разговор зашел про нее.

– Элизу Фримен?

– Да. Никто особо не переживал. Большинству было просто наплевать. Только не Трису и Кью, у них в голосе злоба звенела. «Так этой сучке и надо» – и все такое… А потом Трис взялся за Марти – дескать, это он виноват; сказал даже, что собирается позвонить в полицию с анонимным доносом. Все согласились, что идея хорошая, потом начали сворачивать косяки. Вонища от марихуаны была жуткая, но пришлось перетерпеть и дождаться, пока они уйдут. Тогда я достал мобильник и послал сообщение Гаррету, он позвонил деду, тот – родителям Марти. Они решили спрятать Марти до тех пор, пока не выяснится, насколько угроза реальна. Мистер Мендоса собрал чемодан и отвез Марти к Гаррету.

– Ты отправил сообщение Гаррету, потому что вы с ним друзья?

– Я ведь уже говорил – у меня нет друзей, и я даже не очень понимаю, что такое дружба. С Гарретом мы знакомы по серфингу. Он катается в Северном Малибу, я тоже – там обычно хорошие волны, и мне туда близко, только через каньон переехать. – Вторая улыбка за день. – Спорить готов, вам и в голову не пришло бы, что я занимаюсь серфингом. Бейсболист я дерьмовый, баскетболист и того хуже, а вот с доской управляюсь не так уж и плохо.

– Ты, Чарли, просто кладезь сюрпризов.

– Вы так в письме и напишете?

– А я все-таки буду писать письмо?

– Если вас интересует мое мнение, то не стоит. Весь этот процесс отбора – чушь собачья, к тому же еще корыстная и позорная чушь. Сами видели, к чему оно приводит.

– Отдельные негодяи заражают своей гнилью все, к чему прикоснутся.

– Прогнила насквозь вся система, – возразил Чарли. – Богатые получают все больше, бедные – все меньше. Только не подумайте, что я – социалист, или анархист, или еще какой-нибудь «ист». Все эти системы загнивают ровно с той же скоростью. Я всего лишь стараюсь беспристрастно смотреть на вещи.

Мы продолжили прогулку.

– А почему ты решил, что Трис и Кью и есть убийцы? – наконец спросил я.

– Ну, я не первый день их знаю, плюс к тому злоба – нет, ярость – в их голосах, когда они говорили об Элизе Фримен. Если еще вспомнить про фальшивые SAT, многое встает на свои места.

– Вся Академия знала про мошенничество?

– За всех я не ручаюсь, но кто не идиот, должен был догадаться. Чтобы Трис сдал на тысячу пятьсот восемьдесят баллов? А Кью – на тысячу пятьсот двадцать? Вероятность примерно та же, как для меня встречаться с супермоделью.

– Значит, ты их заподозрил, но отцу ничего не сказал?

– Ему – в последнюю очередь. Он тревожился бы лишь о том, как это повлияет на мое поступление в Йель.

– Вместо этого ты сам стал звонить в полицию.

Молчание.

– Не слишком-то храбро с моей стороны, да?

– Первый звонок так или иначе был довольно абстрактный. Три даты.

– «Абстрактный» в данном случае означает «бесполезный», – Чарли вздохнул. – Никто ничего не понял.

– Мы сумели понять, – поправил его я. – Все последующие события были вызваны твоим первым звонком. Хотя, когда ты позвонил во второй раз, это придало нам дополнительную уверенность.

– Прятать Марти всю жизнь мы не могли, а больше ничего не происходило. Я чувствовал, что в первый раз мог быть и поконкретней. А как вы вообще догадались, что это я?

– Второй раз ты позвонил лейтенанту Стёрджису на личный телефон. Он мало кому известен – в частности, известен шефу полиции. Ну, и не забудь про определитель номера.

Чарли хлопнул себя по лбу.

– Просто гениально с моей стороны!.. Будете писать письмо, обязательно укажите – у Чарли проблемы с обычной житейской логикой.

– Хочешь заняться самобичеванием – пожалуйста. Важно лишь то, что ты поступил правильно и что из всей Академии так поступил ты один.

– Да ладно вам, дорога́ ложка к обеду. – Чарли покрутил в воздухе пальцем. – Вот ведь ерунда-то…

– Ну, хорошо, – сказал я. – Удачи тебе!

– Что, уже всё?

– Разве что ты хочешь что-нибудь добавить.

– Да нет, наверное… Так вы будете писать письмо?

– Как скажешь.

– Могу я подумать?

– А когда нужно подать заявление?

– Еще пара недель есть.

– Тогда думай, только не откладывай на последний день, я могу не успеть.

– Договорились. – Чарли протянул узкую, сухую ладонь. – Извините, если я что-то не то сказал. У меня у самого голова кругом, и вообще…

Сейчас, чтобы не давать пищу для подросткового сарказма, важно было избежать даже намека на профессиональную речь психолога.

– Все будет путем, Чарли.

Глава 42

Через неделю я получил имейл, отправленный в два часа ночи: «доктор делавэр, это я. вы, наверное, уже утром прочитаете. если вы думаете, что оно того стоит, то давайте. но в любом случае спасибо».

В конце декабря пришел еще один, тоже отправленный после полуночи:

«доктор делавэр, это я. на приемную комиссию йеля снизошло внезапное и в чем-то даже пугающее затмение, и мне предложили место. я ответил, что смогу попробовать в лучшем случае через год, а сейчас поступаю в семинарию в огайо. дома возникли вполне предвиденные сложности, но я пока держусь».

Примечания

1

Лига плюща – собирательное название восьми старейших и авторитетнейших американских частных университетов. Включает в себя, в частности, Гарвард, Йель, Браун, Принстон, Колумбийский и Пенсильванский университеты. – Здесь и далее прим. пер.

2

SAT, ACT – общеамериканские экзамены, играющие значительную роль при зачислении в университеты; отдаленный аналог ЕГЭ.

3

В Калифорнии десять государственных университетов с таким названием, формально объединенных в одну структуру, фактически – самостоятельных. Обычно их различают по местонахождению. Некоторые, в частности Беркли, считаются очень сильными. Калифорнийский университет без уточнения места чаще всего означает UCLA, то есть Калифорнийский университет, Лос-Анджелес.

4

В Кембридже (США) находится престижный Массачусетский технологический институт.

5

Речь идет, скорее всего, о частном христианском колледже Университет Джона Брауна, штат Арканзас.

6

Имеется в виду тест Роршаха.

7

Уэллсли – авторитетный колледж в Массачусетсе, в который принимают только женщин.

8

Хиллари Дайан Родэм Клинтон (р. 1947) – американский политик, член Демократической партии; первая леди Арканзаса (1983–1992), первая леди США (1993–2001), сенатор от штата Нью-Йорк (2001–2009), государственный секретарь США (2009–2013). Кандидат в президенты США на выборах 2016 г. от Демократической партии.

9

Мадлен Корбел Олбрайт (р. 1937) – американский дипломат и политический деятель, государственный секретарь США (1997–2001).

10

Калифорнийский технологический институт – престижное высшее учебное заведение в Пасадене, название общепринято сокращать до «Калтех».

11

«Лос-Анджелес лейкерс» – американский профессиональный баскетбольный клуб, выступающий в Национальной баскетбольной ассоциации.

12

Питчер – подающий игрок в бейсболе.

13

Этот мультфильм известен в России как «Даша-путешественница».

14

Намек на знаменитую комедийную мелодраму «Красотка» (1990), где Джулия Робертс играла роль проститутки, закрутившей роман с богатым клиентом.

15

Название компьютерной игры, в которой игрок должен войти в роль преступника, выполняя такие задания и миссии, как заказные убийства, ограбление банков и др.

Content

Джонатан Келлерман
Обман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Примечания