Райли Сейгер

Запри все двери

Посвящается Айре Левин

Джинни перевела взгляд на возвышающееся перед ней здание; ее ноги твердо стояли на земле, но ее сердце переполняли чувства, бескрайние, как бушующее море. Даже в самых смелых своих фантазиях она не думала, что когда-то окажется здесь. Это место всегда было таким ей далеким и недостижимым, словно сказочный замок. Оно и выглядело как сказочный замок – высокое, внушительное, украшенное статуями горгулий. Дворец Манхэттена, населенный местной элитой.

Те, кто жил за его пределами, называли его Бартоломью.

Но Джинни теперь по праву могла назвать его своим домом.

Грета Манвилл,

«Сердце мечтательницы»

Riley Sager

LOCK EVERY DOOR

© Riley Sager, 2019

© Лаптева В., перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Райли Сейгер – псевдоним бывшего журналиста, редактора и графического дизайнера, который раньше публиковался под своим настоящим именем. Роман «Последние Девушки», первый триллер Райли Сейгера, ныне профессионального писателя, стал бестселлером во всем мире и был отмечен самим Стивеном Кингом. Права на экранизацию приобрела киностудия Universal Pictures.

Вторая книга Сейгера, «Моя последняя ложь», вышла в июле 2018 года. На нее писателя вдохновили классический роман и фильм «Пикник у Висячей скалы», а еще – одна ужасная неделя, которую десятилетний Сейгер провел в летнем лагере.

Райли Сейгер родился в Пенсильвании, а сейчас живет в Принстоне, штат Нью-Джерси. Когда он не работает над новым романом, он читает, гуляет и старается как можно чаще ходить в кино. Его любимый фильм – «Окно во двор». Или «Челюсти». А если честно, наверное, «Мэри Поппинс».

Книги автора:

• Последние Девушки

• Моя последняя ложь

• Запри все двери

В лучших традициях «Ребенка Розмари». У городской паранойи появился новый готический адрес.

Рут Уэйр

Напряженный триллер с сильным сюжетом.

New York Times Book Review

Автор, пишущий под псевдонимом, умело комбинирует зловещие события и городские легенды, добавляя элемент социального комментария. А финальный твист превращает книгу в нечто большее, чем просто бульварный роман.

Wall Street Journal

Бартоломью – это дом, полный ужасающих тайн. В его темных коридорах за каждым углом прячется неожиданный твист. Запирать двери уже поздно – ужас давно внутри. Лучший из прочитанных мной в этом году триллеров!

Роберт Стайн, автор «Ужастиков»

Третье по счету переосмысление Сейгером традиционных для хорроров мотивов. «Запри все двери» – это захватывающий триллер-«перевертыш», этакий «Ребенок Розмари», мастерски интерпретированный автором.

Booklist

Сейчас

Темнота резко сменяется светом, и я просыпаюсь.

Кто-то раскрывает мой правый глаз. Затянутые в латекс пальцы нетерпеливо раздвигают мне веки, словно непослушные жалюзи.

Снова свет. Резкий. Невыносимо яркий. Мне в глаз светят фонариком.

Потом то же самое проделывают с моим левым глазом. Раздвигают веки. Светят фонариком.

Потом мои глаза оставляют в покое, и я вновь погружаюсь во тьму.

Чей-то голос. Мужской, мягкий.

– Вы меня слышите?

Я открываю рот, и мою нижнюю челюсть охватывает боль. Пронзает шею и щеку.

– Да.

Я едва могу говорить. Мой рот совершенно пересох. Но на губах я ощущаю что-то влажное с привкусом металла.

– Это кровь?

– Да, – отвечает тот же самый голос. – Но могло быть и хуже.

– Намного хуже, – добавляет другой голос.

– Где я?

Первый голос отвечает:

– Вы в больнице, милая. Нам нужно провести еще пару обследований, чтобы понять, насколько серьезно вы пострадали.

Тут я понимаю, что двигаюсь. Я слышу звук колесиков, скользящих по полу, и ощущаю легкое покачивание каталки, на которой лежу. До этого мне казалось, будто я парю в воздухе. Я пытаюсь пошевелиться, но не могу. Мои руки и ноги привязаны к каталке. Что-то обвивает мою шею, фиксируя голову на месте.

Я не одна. Рядом по меньшей мере три человека. Двое говорящих и третий, толкающий каталку. Я ощущаю чье-то теплое дыхание на мочке уха.

– Давайте проверим, что вы помните. – Снова первый голос. Самый разговорчивый. – Можете ответить на пару вопросов?

– Да.

– Как вас зовут?

– Джулс. – Я делаю паузу – меня раздражает теплая влага на губах. Я пытаюсь слизнуть ее непослушным языком. – Джулс Ларсен.

– Здравствуйте, Джулс, – отвечает мужчина. – Меня зовут Бернард.

Я пытаюсь поздороваться в ответ, но у меня все еще болит челюсть.

Как и вся левая сторона тела, от плеча до колена.

Как и голова.

Боль накатывает на меня волной за считаные секунды, хотя до этого я почти ничего не чувствовала. Или, возможно, была просто не в состоянии ее воспринимать.

– Сколько вам лет, Джулс? – спрашивает Бернард.

– Двадцать пять. – Я замолкаю, пытаясь справиться с новым приступом боли. – Что со мной случилось?

– В вас врезалась машина, милая, – говорит Бернард. – Или же вы врезались в машину. Мы не до конца разобрались в деталях.

Я ничем не могу ему помочь. Я не помню никакой машины. И вообще ничего не помню.

– Давно?

– Всего несколько минут назад.

– Где?

– Возле Бартоломью.

Я непроизвольно распахиваю глаза.

Мне в лицо бьет яркий флуоресцентный свет. Бернард идет рядом с каталкой. Он одет в яркую больничную униформу, у него темная кожа и добрые карие глаза. Я смотрю прямо в них и прошу:

– Пожалуйста, не отправляйте меня обратно.

Шесть дней назад

1

Лифт напоминает мне птичью клетку. Просторную и нарядную клетку – тонкие прутья и позолота. Заходя в лифт, я невольно думаю о птицах. Экзотических, ярких, элегантных птицах.

В отличие от меня.

А вот женщина рядом со мной в своем синем костюме от «Шанель», с безупречно уложенными светлыми волосами и дорогими кольцами на ухоженных руках как раз такая. На вид ей около пятидесяти. Может, чуть больше. Ботокс придает ее коже упругость и сияние. Ее голос чем-то напоминает шампанское – звонкий и искрящийся. Даже имя у нее соответствующее – Лесли Эвелин.

Все-таки это собеседование, так что я тоже в костюме.

Черном.

Не от «Шанель».

Туфли я купила на распродаже. Мои каштановые волосы до плеч явно нуждаются в стрижке. Я бы зашла к парикмахеру, но даже это мне не по карману.

Кивая, я пытаюсь изобразить заинтересованность в рассказе Лесли Эвелин:

– Лифт сохранился в неизменном виде, само собой, как и главная лестница. В лобби почти ничего не поменялось с 1919 года. В те времена здания строили так, чтобы они могли простоять века.

И так, чтобы у людей не оставалось никакого личного пространства. В крохотной кабине нам с Лесли приходится стоять вплотную друг к другу. Впрочем, недостаток места с лихвой возмещается пышным убранством. Пол застелен красным ковром, потолок украшен сусальным золотом. Нижняя половина стен отделана дубовыми панелями, которые выше сменяются рядами узких окон.

Лифт оборудован сразу двумя парами дверей – одна из них, с тонкими словно проволока прутьями, закрылась сама по себе, другую, представляющую собой металлическую решетку, Лесли закрывает вручную, прежде чем нажать кнопку верхнего этажа. И вот мы трогаемся с места, медленно, но неуклонно поднимаясь на вершину одного из самых знаменитых зданий Нью-Йорка.

Если бы я знала, что квартира находится именно здесь, то ни за что не стала звонить по объявлению, сочтя это пустой тратой времени. Я не Лесли Эвелин, которая держит в руках портфель карамельного цвета и чувствует себя совершенно непринужденно. Я всего лишь Джулс Ларсен, уроженка маленького пенсильванского городка, где все занимаются добычей угля. На моем банковском счету осталось меньше пятисот долларов.

Мне здесь не место.

Но в объявлении не упоминался адрес. Там просто говорилось, что требуется кто-то, кто мог бы присмотреть за квартирой в отсутствие хозяев, и предлагалось позвонить по указанному телефону. Я могла. Я позвонила. Мне ответила Лесли Эвелин, продиктовавшая адрес и место встречи. Верхний Вест-Сайд. Но я поняла, во что вляпалась, только когда оказалась возле здания, судорожно перепроверяя адрес, не в силах поверить, что это и вправду нужное место.

Бартоломью.

Самое узнаваемое многоквартирное здание Манхэттена после Дакоты и двуглавого Сан-Ремо. Отчасти это связано с его узким фасадом. По сравнению с другими легендарными зданиями Нью-Йорка Бартоломью кажется тенью – тонкая полоска камня, всего тринадцать этажей, возвышающихся над западной частью Центрального парка. Бартоломью выгодно отличается от окружающих громадин. Он невелик, изящен и незабываем.

Но главная причина его славы – горгульи. Самые что ни на есть классические горгульи с крыльями как у летучей мыши и угрожающими рогами. Эти каменные твари здесь повсюду – парочка примостилась прямо над парадным входом, другие притаились по углам крыши. Фасад тоже украшен горгульями. Они сидят на небольших мраморных выступах, воздев руки к наружным карнизам, словно удерживая весь Бартоломью от падения. Из-за горгулий здание похоже на готическую церковь – поэтому его прозвали Сейнт-Барт.

За долгие годы Бартоломью со своими горгульями успел стать популярным объектом для съемки. Я видела его на открытках, в рекламе, в качестве фона множества фотосессий. Он появлялся в фильмах. И в сериалах. И на обложке бестселлера из восьмидесятых под названием «Сердце мечтательницы», из которого я впервые узнала о Бартоломью. Джейн часто читала эту книгу вслух, пока мы вместе валялись на ее просторной двуспальной кровати.

В книге рассказывалась история двадцатилетней сироты по имени Джинни, по прихоти судьбы и благодаря щедрости своей бабушки, которую она никогда не знала, поселившейся в Бартоломью. Джинни пытается освоиться в непривычно роскошной обстановке, примеряет множество причудливых нарядов и лавирует между несколькими ухажерами. Несомненно, это легкомысленная история, но оттого она не менее замечательна. После таких историй девочки начинают мечтать о том, чтобы найти свою истинную любовь на улицах Манхэттена.

Пока Джейн читала, я разглядывала обложку книги, на которой красовался Бартоломью. В нашей округе подобных зданий не было и в помине – лишь унылые одинаковые домишки и закопченные витрины, изредка перемежавшиеся школами или церквями. Мы с Джейн никогда не были в Манхэттене, но он манил нас. Как и мысль о том, чтобы поселиться в таком месте, совершенно не похожем на крохотный двухквартирный дом, в котором жили мы с родителями.

– Когда-нибудь, – то и дело повторяла Джейн, дочитав очередную главу, – когда-нибудь я буду там жить.

– А я буду приходить в гости, – добавляла я.

Джейн проводила рукой по моим волосам.

– В гости? Мы будем жить там вместе, Джули.

Само собой, ни одна из наших детских фантазий не осуществилась. Детские мечты никогда не сбываются. Разве что у кого-нибудь вроде Лесли Эвелин. Но не фантазии Джейн. И уж точно не мои. Самое большее, что мне светит, – это поездка на лифте.

Шахту лифта обвивает лестница, проходящая через центр здания. Мне хорошо видно ее через окна. Десять ступенек – лестничная клетка – еще десять ступенек.

По одному из пролетов с трудом спускается пожилой мужчина, которого поддерживает под руку усталого вида женщина в фиолетовом костюме медсестры. Она терпеливо ждет, пока старик переведет дыхание, прежде чем пойти дальше. Они оба делают вид, что не обратили внимания на поднимающийся лифт, но украдкой все же бросают взгляды, прежде чем следующая лестничная клетка скрывает их из виду.

– В здании одиннадцать жилых этажей, начиная со второго, – говорит Лесли. – На первом этаже расположены служебные и подсобные помещения, а также сервисные службы. В подвале находится склад. На каждом этаже – четыре квартиры. Две в передней части здания и две в задней.

Медленно, но верно мы поднимаемся еще на один этаж. Снаружи ждет женщина, примерно возраста Лесли. Она одета в леггинсы, угги и толстый белый свитер и держит в руке украшенный стразами поводок, тянущийся к ошейнику неправдоподобно крошечной собачонки. Женщина машет Лесли в знак приветствия, разглядывая меня через большие солнечные очки. Нескольких секунд, что мы смотрим друг на друга, оказывается достаточно, чтобы я узнала ее. Она актриса. Или, по крайней мере, была актрисой. Прошло десять лет с тех пор, как я последний раз видела ее по телевизору – в той мыльной опере, которую мы смотрели летом вместе с мамой.

– Это…

Я умолкаю, когда Лесли поднимает руку.

– Мы никогда не обсуждаем жильцов. Это одно из наших негласных правил. Здесь, в Бартоломью, мы умеем уважать конфиденциальность. Люди, живущие здесь, желают чувствовать себя комфортно в этих стенах.

– Но здесь и правда живут знаменитости?

– Я бы так не сказала, – ответила Лесли, – и нас это вполне устраивает. Не хватало еще толп папарацци у входа. Или, не приведи господь, повторения того, что случилось в Дакоте. Наши жильцы не выставляют напоказ свое богатство. Они не любят, когда вторгаются в их личную жизнь. Многие приобретают квартиры через подставные фирмы, чтобы не афишировать смену места жительства.

Лифт со скрежетом останавливается у самого конца лестницы, и Лесли объявляет:

– Вот мы и на месте. Двенадцатый этаж.

Она открывает внутреннюю дверь лифта и выходит наружу, цокая каблуками по черно-белой плитке.

Бордовые стены украшены светильниками, расположенными через равные интервалы. Мы проходим мимо двух дверей и оказываемся в конце холла, у широкой стены с еще двумя дверями. В отличие от предыдущих, на этих есть таблички с номерами.

12А и 12B.

– Я думала, здесь по четыре квартиры на каждом этаже, – говорю я.

– Так и есть, – отвечает Лесли, – кроме этого этажа. Двенадцатый этаж – исключение.

Я оглядываюсь на двери без опознавательных знаков.

– А что насчет тех дверей?

– Это складские помещения. Выход на крышу. Ничего особенного. – Лесли достает из портфеля ключи и отпирает дверь 12А. – А вот здесь – кое-что по-настоящему интересное.

Дверь открывается, и Лесли делает шаг в сторону, открывая моему взору маленькую, со вкусом оформленную прихожую. Вешалка, зеркало в позолоченной раме и столик, на котором стоит лампа, ваза и тарелочка для ключей. Из окна на другом конце квартиры, прямо напротив входной двери, открывается самая потрясающая панорама, которую я когда-либо видела.

Центральный парк.

Поздняя осень.

Янтарные лучи солнца на оранжево-золотой листве.

И все это с высоты птичьего полета.

Панорамное окно от пола до потолка строго оформленной гостиной на другом конце коридора. Я подхожу ближе, борясь с головокружением, и останавливаюсь в считаных дюймах от окна. Прямо напротив виднеется озеро и элегантная арка моста Боу Бридж. В отдалении можно разглядеть террасу Бетесда и Лоуб боат хаус. Справа – Шип Медоу, зеленое покрывало, усыпанное крохотными фигурками людей, наслаждающихся осенним солнцем. Слева – замок Бельведер на фоне величественного Метрополитен-музея.

У меня захватывает дух.

Именно такой пейзаж я представляла, читая «Сердце мечтательницы». Такой вид открывался из окна у Джинни. Лужайка на юге. Замок на севере. Мост в центре – словно мишень, притягивающая к себе ее мечты.

На какую-то долю секунды мне кажется, что все это – правда. Вопреки всему, через что мне пришлось пройти. Или благодаря всему, через что я прошла. Мне чудится, будто я оказалась здесь по воле судьбы, но тут ко мне вновь приходит осознание – мне здесь не место.

– Прошу прощения, – говорю я, с трудом отворачиваясь от вида за окном. – Думаю, произошла какая-то ошибка.

Между мной и Лесли Эвелин явно случилось недопонимание. Возможно, в объявлении был указан неверный номер. Или же я ошиблась, набирая его. Наш телефонный разговор вышел предельно коротким, и неудивительно, что произошла путаница. Я думала, ей нужен кто-то, чтобы присмотреть за квартирой. Она же решила, что я – потенциальный покупатель. И вот мы здесь – Лесли склоняет голову набок, глядя на меня в недоумении, а я поражена до глубины души видом, который, откровенно говоря, не предназначался для кого-то вроде меня.

– Вам не нравится квартира? – спрашивает Лесли.

– Очень нравится. – Я бросаю еще один взгляд из окна. Удержаться от этого – выше моих сил. – Но я не ищу жилье. Точнее, ищу, но я не смогу позволить себе жить здесь, даже если буду откладывать весь свой заработок до ста лет.

– Квартира пока не выставлена на продажу, – говорит Лесли. – Нам всего лишь нужно, чтобы кто-то пожил здесь три месяца.

– Никто не станет платить мне за то, чтобы я здесь жила. Пусть даже три месяца.

– Вы ошибаетесь. Именно этого мы и хотим.

Лесли указывает мне на диван в центре комнаты. Он отделан алым бархатом и судя по виду стоит больше, чем моя первая машина. Я опасливо присаживаюсь – кажется, будто одно неверное движение может его испортить. Лесли садится в похожее кресло напротив. Между нами на кофейном столике из красного дерева стоит горшок с белоснежной орхидеей.

Теперь, отвернувшись от окна, я вижу, что гостиная оформлена в красно-коричневых тонах, и кажется весьма уютной, хотя и немного чопорной. В углу тикают напольные часы. На окнах – бархатные шторы и деревянные ставни. Бронзовый телескоп на деревянном треножнике направлен не на небо, а в сторону парка.

Обои украшены красным цветочным орнаментом – лепестки разлетаются в стороны, словно веера, и переплетаются причудливыми узорами. Лепнина под потолком сменяется изящными завитками в углах комнаты.

– Видите ли, в чем дело, – начинает Лесли, – в Бартоломью есть еще одно правило: ни одна квартира не должна пустовать дольше месяца. Это очень старое правило и, по мнению некоторых, довольно нелепое. Но мы считаем, что здание, в котором кто-то живет, – это счастливое здание. Некоторые из квартир здесь едва можно назвать обжитыми. Да, у них есть владельцы, но они нечасто сюда наведываются. И их отсутствие накладывает на квартиры свой отпечаток. Они начинают напоминать музей. Или церковь, что еще хуже. Кроме того, нельзя забывать о вопросах безопасности. Если кто-то прознает, что квартира в Бартоломью несколько месяцев стоит пустая, сюда наверняка попытаются вломиться.

Так вот зачем они опубликовали такое простое объявление. Мне показалось странным, что оно было так расплывчато сформулировано.

– Значит, вам нужен сторож?

– Нам нужен жилец, – поправляет Лесли. – Кто-то, кто поможет вдохнуть в Бартоломью жизнь. Взгляните на эту квартиру. Ее владелица недавно скончалась. Она была бездетной вдовой. Единственные родственники – жадные племянники и племянницы, которые сейчас грызутся в Лондоне из-за наследства. А квартира меж тем пустует. На двенадцатом этаже всего две квартиры, представьте, каким пустым он будет казаться.

– Почему бы племянницам и племянникам не найти арендатора?

– Мы запрещаем сдавать квартиры. Только подумайте, вдруг арендатор что-то натворит?

И тут я наконец понимаю.

– А если вы платите кому-то за проживание, то можете быть уверены, что с квартирой ничего не случится.

– Именно, – говорит Лесли. – Своего рода подстраховка. Которая, смею заметить, весьма щедро оплачивается. Семья покойной владелицы 12А предлагает четыре тысячи долларов в месяц.

Мои руки, до того чинно сложенные на коленях, безвольно повисают.

Четыре тысячи баксов в месяц.

За то, чтобы жить здесь.

От такой щедрости мне чудится, будто алый диван куда-то исчез, и я зависла в воздухе.

Я пытаюсь собраться с мыслями и произвести нехитрое вычисление. Двенадцать тысяч долларов за три месяца. Более чем достаточно, чтобы я смогла привести свою жизнь в порядок.

– Полагаю, вы заинтересованы, – говорит Лесли.

Иногда жизнь подсовывает тебе кнопку перезапуска. От тебя требуется лишь нажать на нее изо всех сил.

Так сказала когда-то Джейн в те далекие времена, когда мы вместе читали на ее кровати. Тогда я была слишком юна, чтобы понять, что она имела в виду.

Теперь я понимаю.

– Да, заинтересована, – говорю я.

Лесли улыбается – ее губы цвета персика обнажают жемчужно-белые зубы:

– Тогда давайте приступим к собеседованию.

2

Вместо того, чтобы остаться в гостиной, Лесли решает совместить собеседование с экскурсией по квартире. Чем больше комнат я вижу, тем больше у меня возникает вопросов. Здесь не хватает лишь бильярдной и бального зала.

В первую очередь мы заходим в кабинет, расположенный справа от гостиной. Он оформлен очень по-мужски. Темно-зеленые тона и дерево цвета виски. Обои с тем же орнаментом, что и в гостиной, но ярко-изумрудного цвета.

– Чем вы занимаетесь? – спрашивает Лесли.

Мне следовало бы сказать, что еще две недели назад я занимала административную должность в одном из крупнейших финансовых учреждений страны. Не самую высокую – немногим лучше неоплачиваемой стажировки. Большую часть времени я делала ксерокопии, приносила коллегам кофе и пыталась избежать дурного настроения своего непосредственного начальства. Однако я зарабатывала достаточно, чтобы оплачивать счета, и могла лечиться по страховке. Пока меня не уволили, как и еще десять процентов офисных сотрудников. «Реструктуризация». Видимо, мой босс решил, что это звучит лучше, чем «сокращение». Как бы то ни было, я осталась без работы, а он, по всей вероятности, получил прибавку к зарплате.

– Я в поиске, – говорю я.

Лесли едва заметно кивает. Не знаю, хороший это знак или плохой. Она продолжает расспрашивать меня, пока мы идем по коридору.

– Вы курите?

– Нет.

– Выпиваете?

– Иногда позволяю себе бокал вина за ужином.

За исключением того дня две недели назад, когда мы с Хлоей пошли заливать мое горе. Я выпила пять маргарит подряд и потом долго блевала в ближайшем переулке. Но Лесли об этом знать не обязательно.

Коридор резко поворачивает налево. Лесли же ведет меня направо, и мы заходим в столовую, столь роскошную, что я не могу сдержать восклицания. Паркетный пол начищен до блеска. Над столом, за которым легко могла бы разместиться дюжина человек, висит массивная люстра. Уже знакомые обои здесь выполнены в светло-желтом тоне. Благодаря угловому расположению комнаты из окон здесь открывается не один, а сразу два вида: Центральный парк с одной стороны, край соседнего здания с другой.

Я обхожу стол по кругу и провожу по нему пальцем, пока Лесли спрашивает:

– Состоите ли вы в отношениях? Порой мы нанимаем в качестве временных жильцов парочки или даже целые семьи, но предпочтение отдается одиноким людям. Так проще с точки зрения закона.

– У меня никого нет, – отвечаю я, стараясь скрыть горечь в голосе.

В день своего увольнения я вернулась домой, в квартиру, где я жила со своим парнем Эндрю. По ночам он работал уборщиком в том же здании, где располагался мой офис. Днем он посещал занятия по финансам в Университете Пейс и, как выяснилось, трахал свою одногруппницу, пока я была на работе.

Я застала их с поличным, вернувшись домой со скорбной картонной коробкой в руках, куда спешно сложила свои личные вещи перед уходом из офиса. Эти двое даже не дошли до спальни, а улеглись прямо на дешевом подержанном диване – Эндрю в приспущенных джинсах и его любовница с широко расставленными ногами.

Я бы расстроилась, если бы не была так зла. Еще мне было больно. Я винила себя за то, что вообще скатилась до такого, как Эндрю. Его не устраивала работа, и я знала, что он хотел от жизни большего. Но я не предполагала, насколько это желание буквально.

Лесли Эвелин отводит меня на кухню – такую огромную, что войти в нее можно и из столовой, и из коридора. Я медленно оглядываюсь по сторонам – меня завораживает безупречная белизна, гранитная столешница, отдельный столик для завтрака у окна. Такой кухне самое место на кулинарном шоу. Она невероятно фотогенична.

– Какая огромная, – говорю я, пытаясь оценить размер кухни.

– Это наследие тех времен, когда Бартоломью впервые открылся, – отзывается Лесли. – Само здание мало изменилось, но квартиры неоднократно подвергались перепланировкам. Некоторые помещения уменьшились, некоторые увеличились. Здесь когда-то располагались кухни и помещения для слуг из квартиры внизу, которая гораздо больше по размеру. Видите?

Лесли подходит к шкафчику между раковиной и духовкой. Она приподнимает дверцу, и моему взгляду открывается темная шахта, уходящая вниз, и два троса, крепящихся к блоку наверху.

– Это кухонный лифт?

– Именно.

– Куда он ведет?

– Честно говоря, понятия не имею. Его не использовали уже много лет. – Она захлопывает дверцу, внезапно возвращаясь в режим «Собеседование»: – Что насчет вашей семьи?

В этот раз мне сложней сформулировать подходящий ответ. Это хуже, чем увольнение или измена. Одно неосторожное слово, и Лесли начнет выспрашивать подробности, а каждый следующий ответ будет звучать все печальней и печальней. Особенно если я скажу, что именно произошло.

И когда.

И почему.

– Я сирота, – отвечаю я, надеясь отделаться одним слово. Удается, ну почти.

– Совсем нет родных?

– Да.

Я почти не кривлю душой. Ни у моих родителей, ни у бабушек и дедушек не было других родственников. У меня нет ни дяди, ни тети, ни двоюродного брата или сестры. Одна только Джейн.

Которая тоже умерла.

Возможно.

Вероятно.

– С кем нам следует связаться в чрезвычайной ситуации?

Две недели назад я бы назвала Эндрю. Теперь на ум приходит разве что Хлоя, хотя ее имя не указано ни в каких документах. Я даже не уверена, что это возможно по закону.

– Ни с кем, – говорю я и, понимая, как жалко это прозвучало, добавляю несколько более оптимистичное: – Пока что.

Надеясь сменить тему, я заглядываю в приоткрытую дверь рядом с кухней. Лесли понимает мой намек и ведет меня в другой коридор, ответвляющийся от главного. Коридор ведет к гостевой ванной комнате, которой Лесли пренебрегает, кладовке и – к моему изумлению – уходящей наверх винтовой лестнице.

– Господи боже, здесь еще и второй этаж есть?

Лесли кивает – похоже, мой возглас ее позабавил.

– Только квартиры на двенадцатом этаже могут этим похвастаться. Давайте, поднимайтесь.

Я взбегаю по ступенькам винтовой лестницы, ведущей в спальню, еще более живописную, чем кухня. Цветочные обои здесь весьма удачно вписываются в интерьер – светло-голубой оттенок напоминает весеннее небо.

Как и столовая этажом ниже, спальня представляет собой угловое помещение. Скошенный потолок сходится с дальней стеной под острым углом. Массивная кровать расположена таким образом, что, лежа на ней, можно спокойно любоваться видом из окон. Прямо снаружи сидит одна из знаменитых горгулий.

Она восседает на углу карниза на согнутых лапах, сжимая когтями край крыши. Ее крылья распростерты так широко, что из окна, выходящего на север, виден кончик одного крыла, а из восточного – другого.

– Великолепная квартира, не правда ли? – спрашивает Лесли, внезапно возникшая у меня за спиной.

Я даже не заметила, что она поднялась следом за мной. Меня заворожили горгулья, спальня и невероятная мысль, что мне, возможно, заплатят за то, что я буду здесь жить.

– Великолепная, – повторяю я, не в силах добавить что-то новое.

– И весьма просторная, – добавляет Лесли. – Даже по сравнению с другими квартирами Бартоломью. Как я уже упоминала, это связано с ее изначальным предназначением. Когда-то здесь жили слуги. Они готовили внизу и работали парой этажей ниже.

Она обращает мое внимание на некоторые детали, которые я упустила из виду, – например, маленький закуток слева от лестницы, с парой кресел кремового цвета и стеклянным кофейным столиком. Я пересекаю комнату, подавляя искушение разуться и пройтись по мягкому белому ковру босиком. В стене справа – еще пара дверей. Одна ведет в ванную. Я заглядываю внутрь и вижу две раковины, стеклянную душевую кабину и ванну, покоящуюся на когтистых бронзовых лапах. За другой дверью скрывается огромная гардеробная с трюмо и таким невероятным количеством полок и вешалок, что сюда мог бы вместиться целый магазин одежды. Но все они пустуют.

– Эта гардеробная больше, чем моя детская спальня, – говорю я. – И вообще любая спальня, которая у меня когда-либо была.

Лесли, поправляющая волосы у трюмо, оборачивается.

– Раз уж вы упомянули свое жилье, то какой у вас адрес?

Еще один щекотливый вопрос.

Я съехала в тот же день, когда узнала, что Эндрю спит с одногруппницей. У меня не было выбора. Договор об аренде был оформлен на Эндрю. Я не озаботилась тем, чтобы добавить туда свое имя, когда переехала к нему. Строго говоря, это место вообще не было моим домом, хоть я и прожила там больше года. Вот уже две недели я сплю на диване в квартире Хлои в Джерси-Сити.

– Прямо сейчас у меня нет своего жилья, – отвечаю я, надеясь, что не слишком напоминаю героя Диккенса, хотя, конечно, так и есть.

Лесли моргает, пытаясь скрыть удивление.

– Нет своего жилья?

– Дом, где я жила раньше, преобразовали в жилищный кооператив, – вру я. – Мне пришлось временно поселиться у подруги.

– Полагаю, перебраться сюда было бы вам удобно, – тактично замечает Лесли.

Это стало бы настоящим спасением. Я смогла бы спокойно найти работу и новое жилье. И ушла бы отсюда, имея на счете двенадцать кусков. Всего-навсего.

– Что ж, давайте уточним последние детали и решим, подойдет ли вам эта работа.

Лесли ведет меня к выходу из спальни, вниз по ступеням и обратно к алому дивану в гостиной. Я сажусь, вновь складываю руки на коленях и стараюсь не пялиться в окно. Это непросто – близится вечер, и солнце окрашивает парк в темно-золотые тона.

– У меня осталось всего несколько вопросов, – говорит Лесли, доставая из портфеля ручку и что-то вроде анкеты. – Сколько вам лет?

– Двадцать пять.

Лесли записывает мой ответ.

– Дата рождения?

– Первое мая.

– Страдаете ли вы какими-либо хроническими заболеваниями?

Я отрываю взгляд от окна.

– Зачем вам это знать?

– На случай чрезвычайной ситуации, – отвечает Лесли. – Так как у вас нет никого, с кем мы могли бы связаться, если, не дай бог, с вами что-то случится, то мне потребуется информация о состоянии вашего здоровья. Уверяю вас, это стандартная процедура.

– Я совершенно здорова, – говорю я.

Лесли держит ручку над бумагой.

– Никаких проблем с сердцем или чего-то подобного?

– Нет.

– Что насчет вашего слуха и зрения?

– С ними все в порядке.

– Аллергические реакции?

– На укусы пчел. Но я ношу с собой автоинжектор.

– Очень предусмотрительно с вашей стороны, – говорит Лесли. – Приятно встретить такую сознательную молодую особу. Последний вопрос – вы могли бы назвать себя любопытным человеком?

Любопытным. Такого я не ожидала – это ведь Лесли задает вопросы, не я.

– Боюсь, не поняла суть вопроса, – говорю я.

– Спрошу прямо, – сказала Лесли. – Вы любите совать нос не в свое дело? Задавать лишние вопросы? Рассказывать другим о том, что узнали? Как вам наверняка известно, Бартоломью славится своим умением хранить тайны. Многие хотели бы узнать, что происходит в этих стенах – хотя, как вы успели убедиться, это самое обычное здание. Пару раз, когда мы публиковали объявление, приходили люди с нечистыми намерениями. Они выискивали грязные тайны. Вынюхивали секреты этого здания, его жильцов, его истории. Гонялись за сенсацией. Я умею распознавать таких людей. Очень хорошо умею. И, если вас интересуют сплетни, нам лучше расстаться прямо сейчас.

Я качаю головой:

– Мне все равно, что здесь происходит. Мне просто нужны деньги и крыша над головой.

На этом наше собеседование подходит к концу. Лесли встает, разглаживает юбку и поправляет одно из своих тяжелых колец.

– Обычно я предлагаю соискателям дождаться нашего звонка. Но в данном случае нет смысла тянуть время.

Я знала, что этот момент настанет. Знала еще в кабине лифта, похожей на птичью клетку. Мне нечего делать в Бартоломью. Людям вроде меня – одиноким, нищим, почти бездомным – здесь не место. Я в последний раз смотрю в окно, зная, что больше никогда не увижу такого вида.

Лесли заканчивает свою речь:

– Мы будем рады, если вы согласитесь здесь пожить.

Сначала мне кажется, что я не расслышала. Я смотрю на Лесли непонимающим взглядом – хорошие новости для меня в новинку.

– Вы шутите.

– Отнюдь. Конечно, нам нужно осуществить проверку данных. Но, думаю, вы прекрасно нам подойдете. Вы молоды и умны. И, очевидно, пребывание здесь пойдет вам на пользу.

Тут я наконец понимаю: я буду здесь жить. Я буду жить в Бартоломью. В квартире моей мечты.

И более того – мне за это заплатят.

Двенадцать тысяч долларов.

У меня на глаза наворачиваются слезы. Я поспешно смахиваю их, чтобы Лесли не передумала, решив, что я чрезмерно эмоциональна.

– Спасибо, – говорю я. – Большое спасибо. Это настоящий подарок судьбы.

Лесли широко улыбается.

– Я очень рада, Джулс. Добро пожаловать в Бартоломью. Уверена, вам здесь понравится.

3

– В чем подвох? – спрашивает Хлоя, делая глоток дешевого вина. – Не верю, что его нет.

– Да, я тоже так думала, – говорю я. – Но я не могу найти никакого подвоха.

– Кто в здравом уме станет платить незнакомому человеку, чтобы тот пожил в его шикарной квартире?

Мы сидим в гостиной у Хлои, в ее совсем-не-шикарной квартире в Джерси-Сити, за кофейным столиком, который начал заменять нам обеденный с тех пор, как я поселилась у Хлои. Сегодня мы заказали ужин из дешевого китайского ресторанчика. Лапша лаомянь с овощами и жареный рис со свининой.

– Это настоящая работа, – добавляю я. – Нужно будет присматривать за квартирой, убирать ее и так далее.

Хлоя замерла, не донеся палочки с лапшой до рта.

– Постой, ты в самом деле согласилась?

– Разумеется. Завтра переезжаю.

– Завтра? Так быстро?

– Они хотят, чтобы кто-то поселился там как можно скорее.

– Джулс, я не страдаю паранойей, но это все очень подозрительно. Вдруг тебя хотят втянуть в секту?

Я закатываю глаза.

– Ты серьезно?

– Абсолютно серьезно. Ты никого из них не знаешь. Что случилось с женщиной, которая жила там раньше?

– Она умерла.

– При каких обстоятельствах? – спрашивает Хлоя. – Где? Вдруг это случилось в квартире. Вдруг ее убили.

– Не говори чепухи.

– Я проявляю осторожность. – Хлоя раздраженно отпивает еще вина. – По крайней мере дай Полу просмотреть документы, прежде чем их подписывать.

Пол, парень Хлои, работает секретарем в крупной юридической фирме, готовясь к экзаменам на получение лицензии. Когда он официально станет юристом, они планируют пожениться, переехать в пригород, завести двух детей и собаку. Хлоя шутит, что у них есть амбиции.

У меня амбиций уже не осталось. Я пала так низко, что засыпаю там же, где ужинала. Мне чудится, будто за последние две недели весь мир сжался до размеров этого диванчика.

– Я уже подписала контракт, – говорю я. – На три месяца, с возможностью пролонгации.

Я несколько преувеличиваю. Я подписала соглашение, а не контракт, и Лесли Эвелин всего лишь намекнула, что спор из-за наследства может затянуться. Но мне хочется приукрасить ситуацию. Хлоя работает в сфере управления кадрами. Слово «пролонгация» должно ее впечатлить.

– Что насчет налогов? – спрашивает она.

– Налогов?

– Ты заполнила налоговую декларацию?

Я ковыряюсь палочками в рисе, выискивая кусочки свинины, чтобы уйти от ответа. Но Хлоя вырывает картонную коробку у меня из рук. Рис рассыпается по столику.

– Джулс, не соглашайся на работу с черной зарплатой. Это очень подозрительно.

– Зато я получу больше денег.

– Это нарушение закона.

Я отбираю у нее коробку с рисом и втыкаю туда свои палочки.

– Меня интересуют только деньги. Мне нужны эти двенадцать тысяч, Хлоя.

– Я же говорила, что могу дать тебе в долг.

– Я не смогу вернуть.

– Сможешь. Когда-нибудь. Не соглашайся на эту работу только потому, что считаешь себя…

– Обузой? – спрашиваю я.

– Не я это сказала.

– Но я действительно обуза.

– Нет, ты моя лучшая подруга, которая переживает сейчас сложный период. Ты можешь оставаться у меня сколько захочешь. Уверена, вскоре у тебя все наладится.

Хлоя настроена оптимистичней меня. Последние две недели я пыталась понять, каким образом все в моей жизни пошло кувырком. Я умна. Старательна. Я неплохой человек – по крайней мере, пытаюсь быть таковым. Но хватило всего лишь двух ударов судьбы – увольнения и предательства – чтобы я сломалась.

Найдется кто-то, кто скажет, что я сама виновата. Что надо было откладывать деньги на черный день. Иметь в заначке хотя бы три месячные зарплаты, как советуют эксперты. Хотела бы я врезать тому, кто первым назвал эту цифру. Этот умник явно не представляет, каково это – жить на зарплату, которой едва хватает на аренду, еду и коммунальные услуги.

Мало кто понимает, что такое бедность, не испытав ее на себе.

Они не понимают, как трудно порой оставаться на плаву и как тяжело всплыть обратно, если ты, не дай бог, ушел под воду.

Они никогда не подписывали чек дрожащей рукой, молясь, чтобы на счету хватило денег.

Они никогда не ждали начисления зарплаты ровно в полночь, потому что в кошельке пусто, а кредитный лимит давно исчерпан, но за бензин надо заплатить прямо сейчас.

И за еду.

И таблетки, которые ты и так уже неделю не можешь купить.

Им никогда не приходилось сгорать от стыда под раздраженным взглядом кассира в супермаркете, когда твоя кредитная карта не срабатывает.

Мало кто понимает, как жестоки бывают люди. Как легко они решают, что все твои проблемы – результат твоей лени, глупости, бездарно потраченных лет.

Они не знают, как дорого обходятся похороны родителей, когда тебе нет еще и двадцати.

Они не знают, каково это – плакать над стопкой финансовых отчетов, узнав, сколько долгов родители скопили при жизни.

Потом узнать, что их страховка аннулирована.

Потом вернуться в колледж, оплачивая учебу самостоятельно за счет пособия, двух работ и образовательного кредита, который ты закончишь выплачивать только в сорок лет.

Закончить колледж, получить диплом по литературе и приступить к поискам работы. Узнать, что ты либо недостаточно, либо чересчур квалифицирована для любой подходящей вакансии.

Люди не любят задумываться о подобной жизни. У них все в порядке, и они не могут поверить, что ты не в состоянии разобраться со своими трудностями. А ты остаешься наедине со своим унижением. Со своим страхом. И тревогой.

Боже, эта постоянная тревога.

Она не отступает ни на минуту. Словно вибрация, которая пронизывает каждую твою мысль. В минуты отчаяния я задумываюсь, могу ли я пасть еще ниже и что я стану делать, если это случится. Постараюсь ли я выкарабкаться, как считает Хлоя? Или добровольно шагну во тьму, как сделал мой отец?

До сегодняшнего дня я не видела ни малейшего просвета. Но теперь тревога ненадолго отступила.

– Я должна сделать это, – говорю я Хлое. – Хоть и признаю, что это очень необычно.

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой, – добавляет она.

– Иногда с хорошими людьми случаются хорошие вещи в минуту нужды.

Хлоя пододвигается ближе и сжимает меня в объятьях – она регулярно делает так с тех самых пор, как мы заселились в одну комнату общежития на первом курсе.

– Я бы не стала так беспокоиться, если бы это был не Бартоломью.

– Чем тебе не нравится Бартоломью?

– Да взять хотя бы этих горгулий. Разве они не жуткие?

Вовсе нет. Мне весьма приглянулась та, что стоит за окном спальни. Словно готический страж, охраняющий мой покой.

– Я слышала… – Хлоя выдерживает зловещую паузу, – всякое.

– Что значит «всякое»?

– Мои бабушка с дедушкой жили в Верхнем Вест-Сайде. Дедушка отказывался даже ходить по той стороне улицы, где стоит Бартоломью. Говорил, это здание проклято.

Я беру коробку с лапшой.

– Думаю, дело тут в твоем дедушке, а не в здании.

– Он действительно в это верил, – говорит Хлоя. – Он рассказал мне, что архитектор, который спроектировал Бартоломью, совершил самоубийство. Спрыгнул оттуда, прямо с крыши.

– Я не собираюсь отказываться только из-за суеверий твоего дедушки.

– Просто будь осторожней. Если что, сразу же возвращайся сюда. Диван останется свободным.

– Спасибо за предложение, – говорю я. – Честно. Может, через три месяца я и правда вернусь. Но, даже если он и вправду проклят, Бартоломью – это мой шанс.

Мало кому выпадает возможность начать жизнь заново. Моему отцу так не посчастливилось. Матери – и подавно.

Но мне повезло.

Жизнь предложила мне кнопку перезапуска.

Я собираюсь нажать на нее изо всех сил.

Сейчас

Я прихожу в себя в полной растерянности. Я не знаю, где я, и это пугает.

Приподняв голову, я могу разглядеть полутемную комнату и освещенный проем двери. За ней виднеется стерильный коридор. До меня доносятся приглушенные голоса и чьи-то мягкие шаги по кафельному полу.

Боль, охватывавшая левую половину моего тела, теперь едва ощутима. Похоже, мне дали обезболивающее. Моя голова и тело кажутся неестественно легкими. Как будто меня набили ватой.

В панике я пытаюсь понять, что произошло, пока я была без сознания.

Мне поставили капельницу.

Забинтовали левое запястье.

Зафиксировали шею.

Моя голова тоже перебинтована. Я дотрагиваюсь до виска. Его простреливает боль, и я вздрагиваю.

Как ни странно, мне удается сесть, приподнявшись на локтях. Движение вызывает легкую боль в боку. За дверью кто-то говорит:

– Она очнулась.

Включается свет. Я вижу белые стены, стул в углу, репродукцию Моне в дешевой раме.

В комнату входит медбрат. Тот самый, с добрыми глазами.

Бернард.

– Здравствуй, спящая красавица, – говорит он.

– Сколько я спала?

– Всего несколько часов.

Я оглядываюсь по сторонам. В комнате нет окон. Она ослепительно бела и кажется стерильной.

– Где я?

– В больничной палате, милая.

Это невероятное облегчение. На глаза наворачиваются слезы. Бернард поспешно хватает салфетку, вытирает мне щеки.

– Ну что ты, не плачь, – говорит он. – Все не так плохо.

Он прав. Все не так плохо. На самом деле все прекрасно.

Я в безопасности.

Я больше не в Бартоломью.

Пять дней назад

4

Утром я долго обнимала Хлою на прощание, прежде чем вызвать «Убер» до Манхэттена. Придется потратиться, чтобы довезти мои вещи. Хотя у меня их не так много. Когда я застукала Эндрю с его «подругой», то съехала из квартиры за одну ночь. Не было ни слез, ни громких криков. Я просто сказала ему: «Убирайся. Не возвращайся до утра. К тому моменту меня здесь уже не будет».

Эндрю даже не стал спорить, больше ничего и не нужно было знать. Я бы ни за что не простила его, но думала, что он хотя бы попытается сохранить наши отношения. Но он просто ушел. Я даже не знаю куда. Наверное, к той девице, чтобы продолжить начатое.

Пока его не было, я собрала вещи, выбирая только то, без чего не могла жить. Многое пришлось оставить, прежде всего то, что мы покупали вместе с Эндрю, потому что у меня не было никаких сил с ним спорить. Ему достались мини-духовка, кофейный столик из «ИКЕА» и телевизор.

Той долгой и ужасной ночью меня даже посещала мысль разгромить квартиру. Просто для того, чтобы доказать Эндрю, что не он один способен что-то уничтожить. Но мне не хватало ярости – слишком я была удручена и измотана. Вместо этого я собрала все, что напоминало о наших отношениях, и положила в кастрюлю на плите. Совместные фотографии, открытки на день рождения, любовные записки. Потом я чиркнула спичкой и бросила ее в кастрюлю.

Перед уходом я вывалила пепел на пол кухни.

Это он тоже может оставить себе.

Теперь же, когда я снова собирала вещи, то пожалела, что не взяла с собой ничего, кроме одежды, аксессуаров, книг и памятных безделушек. Меня пугает, как мало у меня имущества. Вся моя жизнь уместилась в чемоданчик и четыре небольшие коробки.

Когда такси остановилось у Бартоломью, водитель восхищенно присвистнул:

– Вы здесь работаете, что ли?

Строго говоря, да. Но я решаю ответить иначе – не солгать, просто описать свою работу.

– Я здесь живу.

Я выхожу из машины и устремляю взгляд на фасад своего временного дома. Горгульи над входом смотрят на меня в ответ. Выгнутые спины и распростертые крылья вызывают ощущение, что статуи вот-вот спрыгнут вниз, чтобы поприветствовать меня. Но вместо них меня встречает высокий, крепко сложенный краснощекий швейцар с пышными усами. Он мгновенно оказывается рядом, стоит водителю открыть багажник.

– Позвольте вам помочь, – говорит он, протягивая руки к коробкам. – Вы, должно быть, мисс Ларсен. Меня зовут Чарли.

Я беру чемодан, не желая быть совсем бесполезной. Мне еще не доводилось жить в доме, где есть свой швейцар.

– Приятно познакомиться, Чарли.

– Мне тоже. Добро пожаловать в Бартоломью. Я отнесу ваши вещи. Заходите. Мисс Эвелин вас ждет.

Не помню, когда меня последний раз кто-то ждал. Это очень приятное чувство. Как будто мне здесь и правда рады.

Лесли действительно ждет в лобби. Она снова одета в костюм от «Шанель». На этот раз – желтый, а не синий.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – жизнерадостно говорит она, целуя воздух над моими щеками. Обратив внимание на чемодан, она спрашивает: – Чарли забрал остальные ваши вещи?

– Да.

– Наш Чарли – настоящее сокровище. Самый прилежный из наших швейцаров. Хотя все они чрезвычайно хороши. Если вам что-то понадобится, один из них всегда дежурит либо снаружи, либо здесь.

Она указывает на маленькое боковое помещение. Через приоткрытую дверь видны стул, стол и мониторы, показывающие трансляции с камер наблюдения. На одном из мониторов я замечаю двух женщин, стоящих на черно-белой плитке в лобби. Через пару мгновений я понимаю, что одна из этих женщин – я. Другая – Лесли. Я поднимаю голову и вижу камеру прямо над главным входом. Переведя взгляд обратно на монитор, я замечаю, что Лесли отошла в сторону, оставив меня одну.

Я иду вслед за ней к почтовым ящикам на другом конце лобби. На каждом из сорока двух указан номер соответствующей квартиры, начиная от 2А. Лесли достает миниатюрный ключик на простом кольце с номером 12А.

– Вот ключ от вашего почтового ящика.

Она роняет его в мою протянутую ладонь, словно бабушка, угощающая ребенка леденцом.

– Проверяйте его каждый день. Конечно, вряд ли будет приходить много почты. Но родственники покойной просили, чтобы любую корреспонденцию пересылали им. Само собой, вы не должны ничего вскрывать, даже если письмо покажется вам срочным. Вопрос конфиденциальности. Что касается вашей собственной почты, для нее мы предлагаем завести абонентский ящик. Использование этого почтового адреса в личных целях строго воспрещается.

Я киваю:

– Ясно.

– Что ж, давайте поднимемся наверх. Я как раз успею объяснить вам остальные правила.

Она вновь пересекает лобби, направляясь к лифтам. Я иду следом, катя за собой чемодан, и переспрашиваю:

– Правила?

– Ничего особенного. Просто указания, которым вы должны следовать.

– Что за указания?

Лифт занят, так что мы останавливаемся в ожидании. Через позолоченные прутья я вижу ползущие вверх тросы. Откуда-то снизу доносится шум работающих механизмов. Несколькими этажами выше медленно движется кабина лифта.

– Никаких посетителей, – говорит Лесли. – Это правило номер один. Абсолютно никаких посетителей. Вам запрещено приглашать гостей, пускать родственников, чтобы сэкономить на отеле, и, разумеется, приводить незнакомцев из бара. Надеюсь, вы меня поняли.

Я тут же вспоминаю Хлою, которой обещала показать квартиру сегодня вечером. Это правило ей не понравится. Она скажет, что это очень подозрительно. И я не могу с ней не согласиться.

– Вам не кажется, что это довольно… – я замолкаю, пытаясь подобрать определение, которое не покажется Лесли оскорбительным, – …строго?

– Возможно, – отвечает Лесли. – Но иначе никак. Здесь живут очень важные люди, которые не терпят присутствия посторонних.

– А я разве не посторонняя?

– Вы – сотрудница, – поправляет Лесли. – А также на следующие три месяца жилец.

Двери лифта наконец-то открываются, и наружу выходит молодой человек лет двадцати с небольшим. Он невысок ростом, но широкоплеч и в очень хорошей форме. Его волосы выкрашены в черный цвет, челка закрывает правый глаз. В мочках красуются небольшие черные диски.

– Какая удачная встреча, – говорит Лесли. – Джулс, позвольте представить Дилана. Он тоже присматривает за одной из пустых квартир.

Я так и догадалась, глядя на его футболку с логотипом Danzig и мешковатые потрепанные черные джинсы. Как и я, он явно чужак в Бартоломью.

– Дилан, это Джулс.

Вместо того, чтобы пожать мне руку, Дилан засовывает руки в карманы и невнятно бормочет что-то в качестве приветствия.

– Джулс переезжает к нам сегодня, – говорит ему Лесли. – Она как раз выразила удивление насчет некоторых правил, которые мы устанавливаем для временных жильцов. Возможно, вы хотели бы что-то добавить?

– Я ничего не имею против правил. – Сочные гласные и округлые согласные выдают в нем коренного жителя Бруклина. – Не о чем беспокоиться. Нормальные правила.

– Вот видите? – говорит Лесли. – Не о чем беспокоиться.

– Мне пора, – говорит Дилан, уставившись в пол. – Приятно познакомиться, Джулс. Еще увидимся.

Он проходит мимо, не вынимая руки из карманов и не поднимая головы. Я провожаю его взглядом. Он замирает, словно колеблясь, когда Чарли открывает перед ним дверь. Когда Дилан наконец выходит наружу, он движется робко, словно олень, пересекающий оживленное шоссе.

– Очень приятный молодой человек, – говорит Лесли, когда мы заходим в лифт. – Тихий. Мы ценим это качество.

– Сколько человек сейчас присматривает за квартирами?

Лесли задвигает решетку, служащую внутренней дверью лифта.

– Вы станете третьей. Дилан и Ингрид занимают квартиры на одиннадцатом этаже.

Она нажимает кнопку двенадцатого этажа, и лифт со скрипом приходит в движение. Во время подъема Лесли перечисляет остальные правила. Хотя мне разрешается свободно уходить из здания и возвращаться, каждую ночь я должна проводить в квартире. Логично. За это мне и платят. За то, чтобы я здесь жила. Занималась своими делами. Вдыхала в квартиру жизнь, как выразилась Лесли во время нашего странного собеседования.

Курение запрещено.

Еще бы.

Как и употребление наркотиков.

Само собой.

Употребление алкоголя допускается в разумных пределах – хорошие новости, поскольку в одной из коробок, которые Чарли должен доставить к моему порогу, лежат две подаренные Хлоей бутылки вина.

– Следите, чтобы все было в безупречном состоянии, – говорит Лесли. – Если что-то сломается, немедленно сообщите обслуживающему персоналу. Через три месяца квартира должна выглядеть точно так же, как сегодня.

Все правила, за исключением самого первого, кажутся мне вполне разумными. Запрет приводить гостей тоже начинает казаться достаточно обоснованным. Пожалуй, Дилан был прав. Мне действительно не о чем беспокоиться.

Но тут Лесли добавляет еще одно правило. Мимоходом, словно только что его придумала.

– Ах да, еще кое-что. Как я уже говорила, наши жильцы ценят свое личное пространство. Поскольку некоторые из них – весьма важные люди, вы ни в коем случае не должны их беспокоить. Ни с кем не заговаривайте первой. И никогда не обсуждайте жильцов за пределами этих стен. Вы пользуетесь соцсетями?

– Только фейсбуком и инстаграмом, – отвечаю я. – Изредка.

За последние две недели я заходила только в линкед-ин, чтобы проверить, не подкинет ли кто-то из бывших коллег предложение о работе. Без толку.

– Ни в коем случае не упоминайте там Бартоломью. Из соображений безопасности мы отслеживаем аккаунты наших временных жильцов. Если в инстаграме появятся интерьеры Бартоломью, того, кто опубликовал эти снимки, немедленно уволят.

– Лифт доезжает до верхнего этажа. Лесли отодвигает решетку и спрашивает:

– У вас есть какие-то вопросы?

Только один. Важнейший вопрос, который я боюсь задавать, чтобы не показаться грубиянкой. Но потом я вспоминаю о своем банковском счете, на котором после поездки на такси осталось на пятьдесят долларов меньше.

И о том, что мне нужно будет купить продукты.

И о сообщении, напоминающем, что я просрочила абонентскую плату за телефон.

И о пособии по безработице размером в двести шестьдесят долларов, на которые в этом районе долго не протянешь.

Я вспоминаю все это и решаю поступиться хорошими манерами.

– Когда мне заплатят?

– Очень хороший вопрос, спасибо, что спросили, – дипломатично говорит Лесли. – Вы получите первый платеж через пять дней. Тысяча долларов. Наличными. Чарли лично передаст вам деньги в конце дня. Он будет доставлять вам оплату в конце каждой недели.

У меня камень с души свалился. Я боялась, что увижу деньги только через месяц или, не дай бог, через все три. От радости я не сразу задумываюсь, как это странно.

– Наличными?

Лесли склоняет голову набок.

– Вы имеете что-то против?

– Я думала, что получу чек. Чтобы все было более официально, а не так…

Подозрительно, звучит у меня в голове голос Хлои.

– Так проще, – говорит Лесли. – Если вас это не устраивает, вы можете отказаться. Я ничуть не обижусь.

– Нет, – говорю я. Я не могу отказаться. – Меня все полностью устраивает.

– Прекрасно. Что ж, размещайтесь. – Лесли протягивает мне кольцо с двумя ключами. Один побольше, другой поменьше. – Большой ключ – от квартиры. Маленький – от хранилища в подвале.

Вместо того, чтобы уронить их мне в руку, как ключ от почтового ящика, Лесли кладет их мне на ладонь и аккуратно сгибает мои пальцы, заставляя сжать ключи в кулаке. Затем она улыбается, подмигивает и заходит обратно в лифт и исчезает из виду.

Я остаюсь одна и делаю глубокий вдох.

Это – моя новая жизнь.

Здесь.

На верхнем этаже Бартоломью.

Черт побери.

И более того – мне будут платить за то, что я здесь живу. По тысяче долларов в неделю. Я смогу расплатиться по кредитам, и у меня останутся деньги на будущее, которое внезапно кажется гораздо менее мрачным. Будущее ждет меня за этой дверью.

Я отпираю ее и захожу внутрь.

5

Я решаю назвать горгулью за окном Джорджем.

Это имя приходит мне в голову, когда я затаскиваю в спальню последнюю коробку с вещами. Стоя на верхней ступеньке винтовой лестницы, я гляжу в окно, не в силах отвести глаз от распростершегося внизу парка. Солнечный свет озаряет изгиб каменных крыльев за окном.

– Привет, Джордж, – говорю я горгулье. Не знаю, почему я выбрала такое имя. Но, кажется, ему подходит. – Похоже, мы теперь соседи.

Остаток дня я провожу, пытаясь освоиться в квартире покойной незнакомки. Я развешиваю свою одежду в гардеробной, занимая от силы десятую ее часть, и расставляю в ванной комнате свою немногочисленную косметику.

На прикроватный столик я ставлю фотографию в рамке. На снимке, который я сделала в пятнадцать лет, мои родители и Джейн позируют на фоне водопадов Бушкилл в горах Поконо.

Через два года Джейн пропала.

А еще через два не стало и моих родителей.

Я скучаю по ним каждый день, но сегодня – сильно, как никогда.

Рядом с фотографией я кладу потрепанное «Сердце мечтательницы». Тот самый экземпляр, который я берегу вот уже столько лет. Тот самый, который Джейн читала мне вслух.

«Я очень похожа на Джинни, – сказала Джейн про главную героиню, когда мы впервые читали книгу. – Меня все время переполняют эмоции…»

«Что это значит? – спросила я».

«Что я слишком сильно все ощущаю».

И правда – Джинни на все реагировала с восторгом и энтузиазмом. Поход в Музей современного искусства. Прогула по Центральному. Настоящая нью-йоркская пицца. Читатель все переживает вместе с Джинни: и плохие моменты (когда ее бросает негодяй Уайатт), и хорошие (когда Брэдли целует ее на крыше Эмпайр-стейт-билдинг). Потому-то «Сердце мечтательницы» и завоевало такую популярность у девочек-подростков. О такой жизни многие мечтают, но мало кто проживает ее на самом деле.

Для меня Джейн и Джинни оказались неразрывно связаны. Каждый раз, когда я перечитываю книгу – а я делаю это довольно часто, – представляю, что именно моя сестра, а не выдуманный персонаж поселяется в Бартоломью, находит приключения и истинную любовь.

Вот почему я так люблю эту книгу. Джейн заслужила хорошую концовку. А не ужасный финал, который скорее всего настиг ее в реальности.

Меж тем, в Бартоломью оказалась я. Глядя на «Сердце мечтательницы», я никак не могу поверить, что нахожусь в том же здании, которое изображено на обложке. Вон там виднеется окно комнаты, в которой я стою. А у окна сидит Джордж, сложив лапы и расправив крылья.

Я дотрагиваюсь до горгульи на обложке и чувствую прилив симпатии. И не только симпатии. Я чувствую, что он – мой. Раз он сидит под моим окном, значит, принадлежит мне.

Существуй в мире справедливость, он принадлежал бы Джейн.

Оставив книгу на ее законном месте, я присаживаюсь у окна с телефоном и ноутбуком. Прежде всего я отправляю сообщение Хлое, предупреждая ее, что визит отменяется. Если я напишу вместо того, чтобы звонить, возможно, она не станет задавать лишних вопросов и выражать недовольство по поводу моей новой работы.

Не повезло.

Хлоя отвечает ровно через три секунды.

Почему я не могу прийти?

Сначала я хочу сослаться на плохое самочувствие, но потом понимаю, что Хлоя непременно заявится с галлоном горячего бульона и сиропом от кашля.

Ищу работу.

Весь день?

Да, извини.

Когда можно будет прийти? Пол тоже хочет посмотреть.

Мне нечего возразить. Да, я могла бы придумать какое-то оправдание, но я не могу врать все три месяца. Придется сказать правду.

Не получится.

Хлоя мгновенно пишет в ответ:

Это еще почему???

Сюда не пускают посторонних. Такое правило.

Я едва успеваю отправить сообщение, когда телефон начинает звонить.

– Что еще за бред? – спрашивает Хлоя, стоит мне ответить. – Не пускают посторонних? Даже в тюрьмах разрешают свидания.

– Знаю, знаю. Это кажется странным…

– Это и есть странно, – говорит Хлоя. – Ни разу не слышала о здании, куда нельзя приглашать гостей.

– Я здесь не живу, а работаю.

– На работу тоже можно приводить друзей. Ты же много раз была у меня в офисе.

– Здесь живут богатые и важные люди. Очень богатые. Они ценят свое личное пространство. Я их понимаю. Я бы тоже не любила посторонних, если бы была какой-нибудь звездой или миллионершей.

– Ты оправдываешься, – говорит Хлоя.

– Ничего подобного, – отвечаю я, хотя и вправду чувствую себя некомфортно.

– Джулс, я просто беспокоюсь о тебе.

– Обо мне не надо беспокоиться. Ничего не случится. Я же не моя сестра.

– Это странное правило, дедушкины байки и то, что рассказал Пол… Меня все это пугает.

– Погоди, что рассказал тебе Пол?

– Что тут сплошные секреты, – говорит Хлоя. – Он говорит, в Бартоломью почти невозможно поселиться. Президент их фирмы хотел купить там квартиру, так его даже на порог не пустили. Сказали, что свободных квартир нет, но они могут поставить его в очередь – лет на десять. И еще я прочла статью…

Мои мысли начинают путаться. Я чувствую подступающую головную боль.

– Что еще за статья?

– В интернете. Я пришлю тебе ссылку. Там написано про всякие странности, которые случались в Бартоломью.

– Какие странности?

– Как в «Американской истории ужасов». Болезни, странные происшествия. Тут даже жила ведьма, Джулс. Настоящая ведьма. Говорю тебе, это нехорошее место.

– Ничего подобного.

– Да ладно?

– Это просто работа. – Я выглядываю в окно, смотрю на крыло Джорджа, на парк, на город, простирающийся до горизонта. – Работа моей мечты. В квартире моей мечты.

– В которую меня не пускают, – добавляет Хлоя.

– Это действительно необычно. Зато работа – проще не бывает. И за нее отлично платят. С какой стати мне от нее отказываться? Только потому, что здесь живут скрытные люди?

– Тебе стоит задуматься, почему они такие скрытные, – говорит Хлоя. – Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

В конце концов каждая из нас остается при своем мнении. Я говорю Хлое, что понимаю ее опасения. Она выражает радость, что мне выпал такой шанс. Мы договариваемся поужинать вместе в ближайшее время, хотя деньги на ужин у меня появятся только на следующей неделе.

Закончив разговор, я принимаюсь искать работу. Насчет этого я не соврала. Я действительно собираюсь посвятить поискам весь день и все последующие дни. Включив ноутбук, я просматриваю свежие вакансии. Их немало, но мне ничего не подходит. Я всего лишь офисный планктон. Таких можно найти пучок за пятачок.

Тем не менее я открываю все вакансии с более-менее подходящими требованиями и составляю для каждой из них сопроводительное письмо. Мне едва удается побороть желание начать каждое письмо со слов: «Пожалуйста, дайте мне работу. Дайте мне шанс проявить себя. Верните мне утраченное чувство собственного достоинства».

Вместо этого я пишу стандартные бессмысленные фразы. Саморазвитие, желание расширить свою квалификацию, приобрести новый опыт. Я отправляю письма вместе со своим резюме. Три письма в дополнение к четырем, которые я отправила за предыдущие две недели.

Я не рассчитываю, что мне ответят. Оптимизм еще никогда не шел мне на пользу. Как говорил мой отец: «Надейся на лучшее, но готовься к худшему».

В конце концов он утратил надежду, и не смог подготовиться к тому, что его ожидало.

Закончив с бессмысленными поисками работы, я открываю таблицу, чтобы распланировать бюджет на ближайшие несколько недель. Мне едва удается сводить концы с концами. Раньше, когда я была на мели, меня выручали кредитки. Но теперь я превысила лимит на всех трех. Придется обойтись тем, что лежит на банковском счете. Я проверяю баланс, и моя душа уходит в пятки.

У меня осталось всего лишь четыреста тридцать два доллара.

6

У меня осталось всего лишь триста двадцать два доллара.

Все из-за ужасного договора о предоставлении мобильной связи, который я смогу разорвать только через год.

Мне удалось договориться с банками об отсрочке выплаты кредитов, но я не могу позволить себе не заплатить за телефон. Я и так просрочила платеж на неделю, еще немного – и мне отключили бы связь. И тогда до меня не дозвонился бы ни один потенциальный работодатель. Итак, минус еще сто десять долларов.

Я утешаю себя мыслью, что ровно в полночь на мой счет будет перечислено пособие по безработице. Утешение сомнительное. Я бы предпочла получить деньги за неделю честной работы.

Мое нынешнее положение не кажется мне честным.

Кажется, будто я приживалка.

«Никогда не бери то, чего не заработала» – говорил мне отец. – Рано или поздно все равно придется заплатить».

С этой мыслью я решаю заняться уборкой, хотя квартира и без того сияет. Я начинаю с ванной комнаты наверху – протираю столешницы и мою зеркала при помощи пульверизатора с чистящим средством. Затем я возвращаюсь в спальню и прохожусь по ковру изящным пылесосом, который нашла в кладовке внизу.

Потом я принимаюсь за кухню и тщательно протираю столешницу. Затем перемещаюсь в кабинет, смахиваю пыль с письменного стола, на котором не осталось ничего, что напоминало бы о прежней владелице. Если задуматься, это довольно странно. В квартире совсем не осталось ее личных вещей. Мебель, посуда, пылесос… Но ничего, что позволило бы мне ее опознать.

Одежда? В шкафах и в гардеробной пусто.

Семейные фотографии? О них напоминают только выцветшие прямоугольники на обоях в кабинете и в гостиной.

Я рассматриваю кабинет, прекрасно отдавая себе отчет в том, что отвлеклась от уборки. Но я вовсе не собираюсь вынюхивать грязные секреты бывшей владелицы. Мне просто интересно, кем она была. Я хочу узнать, живу ли я в квартире кинозвезды или директора фирмы.

В первую очередь я подхожу к книжным полкам и разглядываю корешки книг, надеясь, что они дадут мне подсказку. Без толку. На полках стоит классика в дорогих кожаных переплетах и бестселлеры десятилетней давности. Единственная книга, которая привлекает мое внимание – «Сердце мечтательницы». Неудивительно – это же Бартоломью.

Это издание в твердой обложке, в безупречном состоянии. Не то что мой старый экземпляр в мягком переплете, со сломанным корешком и потрепанными страницами. Я переворачиваю книгу и вижу фотографию автора.

Грета Манвилл.

Не самый удачный снимок. Ее лицо словно целиком состоит из острых углов. Высокие скулы. Острый подбородок. Узкий нос. На губах блуждает легкая усмешка. Ее словно позабавило что-то, о чем мы не знаем. Словно она смеялась над какой-то шуткой вместе с фотографом перед тем, как он сделал снимок.

За всю жизнь она написала одну-единственную книгу. После того, как Джейн познакомила меня с «Сердцем мечтательницы», я захотела прочесть другие книги Манвилл. Но ничего не нашла. Она написала одну-единственную безупречную книгу.

Я ставлю «Сердце мечтательницы» обратно на полку и подхожу к столу. В ящиках нет ничего интересного. Скрепки, шариковые ручки, несколько пустых папок и старых номеров «Нью-Йоркера». Никаких именных канцелярских принадлежностей или документов, где упоминалось бы имя покойной.

Но тут я замечаю наклейки на обложках журналов. На них указан не только адрес и номер квартиры, но и имя.

Марджори Милтон.

Я чувствую разочарование. Имя мне совершенно незнакомо – по всей вероятности, Марджори была обычной состоятельной дамой, которая унаследовала богатство, из-за которого теперь спорят ее наследники.

Я с досадой кладу журналы обратно в ящик стола и возвращаюсь к уборке. В гостиной я начинаю с ковра, окон и кофейного столика, а потом начинаю смахивать пыль с лепнины под потолком, практически уткнувшись носом в обои.

Вблизи цветочный узор выглядит еще более отталкивающим. Цветы напоминают распахнутые рты. Овальные пространства между ними окрашены темно-красным, почти черным цветом. Кажется, будто обои утыканы человеческими глазами.

Я делаю шаг назад и прищуриваюсь в надежде развеять впечатление, что обои изображают ряды чьих-то глаз. Это не помогает. Глаза никуда не деваются, а цветы вдобавок больше не похожи на цветы. Вместо лепестков я вижу лица.

То же самое происходит с лепниной на потолке. Среди изящных завитушек прячутся широко раскрытые глаза и сморщенные лица.

Умом я понимаю, что это всего лишь оптическая иллюзия. Но мои глаза отказываются вернуться к прежнему восприятию. Цветы бесследно испарились. Вместо них я вижу лица. Гротескные физиономии с уродливыми носами, безобразными губами, вытянутыми челюстями – кажется, будто они о чем-то говорят.

Но стены не могут говорить.

Они лишь наблюдают.

Но где-то в квартире раздается шорох. Я слышу его даже из гостиной – что-то, похожее на приглушенный скрип.

Сначала я думаю, что это скребется мышь. Но вряд ли в Бартоломью стали бы мириться с мышами. Да и звук мало походит на мышиную возню. Скрип звучит натужно, словно какой-то механизм, долгое время пребывавший в бездействии, наконец оживает. На ум приходят ржавые шестеренки и несмазанные шарниры.

Я иду на звук и оказываюсь на кухне, у шкафчика между духовкой и раковиной.

Звук доносится из кухонного лифта.

Я открываю дверцу шкафчика, за которой таится пустая шахта лифта. В лицо мне дует холодный сквозняк. Тросы, ранее висевшие неподвижно, теперь ожили и натянуты до предела. Блок наверху то проворачивается, то снова замирает. При движении он издает резкий, пронзительный скрип.

Я гляжу вниз, в шахту. В лицо мне по-прежнему дует сквозняк. Поначалу мне не удается ничего разглядеть. Лишь тьма, простирающаяся, возможно, до самого подвала. Но потом из черноты проступает что-то новое. Вскоре я понимаю, что это крышка самого лифта.

Деревянная.

Покрытая толстым слоем пыли.

С отверстиями для тросов наверху и внизу.

Блок снова скрипит. Лифт продолжает подниматься. Сквозняк растревожил скопившуюся пыль, и она вылетает из шкафчика, словно облачко пепла из дымохода, заставляя меня отшатнуться.

Воображение переносит меня на сотню лет назад. Я представляю суетящихся поваров, отправляющих вниз роскошные блюда. Шахта кухонного лифта наполняется ароматами жареного цыпленка, ягнятины, свежих трав. Обратно лифт привозит гору грязной посуды, испачканные приборы, хрустальные фужеры со следами помады и остатками вина на донышках.

Теперь, сквозь пелену времени, эта картина кажется романтичной. На самом же деле людям приходилось нелегко. По крайней мере, слугам, которые жили и работали здесь.

Скрип наконец затихает – лифт достиг своей цели. Он идеально вписывается в пустое пространство за дверцей. Если бы не тросы, невозможно было бы догадаться, что это лифт, а не обычный кухонный шкафчик.

Внутри лежит лист бумаги. Точнее, страница, вырванная из книги. Страница со стихотворением Эмили Дикинсон. «Раз к Смерти я не шла».

Я переворачиваю страницу и вижу, что на обороте кто-то написал для меня послание. Совсем короткое. Три слова крупными печатными буквами:

ПРИВЕТ! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

Внизу – подпись чуть более мелкими буквами:

Ингрид

Я нахожу бумагу и ручку в одном из ящичков, заполненном разными мелочами – резинками, пакетиками с кетчупом и меню ресторанов с доставкой. Написав ответное послание: «Привет, спасибо!», я кладу его в лифт и тяну за трос.

Лифт приходит в движение.

Блок издает очередной скрип.

Когда лифт начинает опускаться, я наконец понимаю, как он огромен. Размером со взрослого мужчину и весом не меньше. Мне приходится схватиться за трос обеими руками. Я пытаюсь прикинуть, насколько глубоко успел опуститься лифт.

Пять футов. Десять. Пятнадцать.

Опустившись примерно на двадцать футов, он останавливается. Трос в моих руках провисает. Судя по всему, лифт оказался в квартире прямо подо мной.

11А.

Квартира, где живет загадочная Ингрид. Понятия не имею, кто она такая, но, кажется, мы подружимся.

7

Во второй половине дня я решаю сходить в магазин за продуктами. По сравнению с безмолвным двенадцатым этажом другие кажутся гораздо более оживленными. Я проезжаю на лифте мимо десятого этажа, на котором из-за одной из закрытых дверей звучит Бетховен. На девятом кто-то захлопывает дверь, из-за которой доносится резкий запах дезинфицирующего средства.

На седьмом этаже лифт останавливает другой жилец – актриса, которую я видела вчера. Сегодня они вместе с собачкой одеты в одинаковые отделанные мехом курточки.

При виде ее я на мгновение теряю дар речи. Как же звали героиню, которую она играла? Ту самую, которую терпеть не могла моя мама. Кэссиди, вот как.

– Мы поместимся? – спрашивает она, смеряя взглядом закрытую решетку лифта.

– Ах да, конечно.

Я открываю решетку и отхожу в сторону, чтобы дать им войти. Вскоре лифт снова приходит в движение, и, пока актриса поправляет у собачки капюшон, я думаю о том, в какой восторг пришла бы моя мама, узнав, что я ехала в одном лифте с Кэссиди.

Вблизи она выглядит совсем иначе. Возможно, из-за обильного макияжа. Тональный крем придает ее лицу нежный персиковый оттенок. Или, возможно, дело в солнечных очках, которые закрывают треть ее лица.

– Вы здесь недавно, верно? – спрашивает она.

– Только что переехала, – отвечаю я. Стоит ли упоминать, что я здесь только на три месяца и только по работе? Пожалуй, нет. Если актриса, сыгравшая Кэссиди, решит, что я и правда живу в Бартоломью, пусть так и будет.

– Я здесь уже полгода, – говорит она. – Пришлось продать дом в Малибу, но, думаю, оно того стоило. Ах да, меня зовут Марианна.

Да, я знаю. Неотразимо стервозная Марианна Дункан была столь же неотъемлемой частью моих подростковых лет, как «Сердце мечтательницы». Придерживая собачонку, Марианна протягивает мне свободную руку, и я ее пожимаю.

– Джулс. – Я перевожу взгляд на собаку. – А как зовут этого красавчика?

– Руфус.

Я чешу его между ушками. В ответ Руфус лижет мою руку.

– О, вы ему понравились, – говорит Марианна.

Мы опускаемся ниже, и я вижу знакомые лица – пожилого мужчину, с трудом спускающегося по ступенькам, и его усталую помощницу. На сей раз вместо того, чтобы отвести взгляд, мужчина улыбается и машет нам дрожащей рукой.

– Так держать, мистер Леонард! – громко говорит Марианна. – У вас отлично получается! – повернувшись ко мне, она шепчет: – У него проблемы с сердцем. Он надеется избежать нового инфаркта, спускаясь по лестнице пешком.

– Сколько инфарктов у него было?

– Три. Может, больше. Впрочем, он был сенатором. На такой работе не избежать сердечных приступов.

Когда мы выходим из лифта, я прощаюсь с Марианной и Руфусом и проверяю почтовый ящик. Он пуст. Неудивительно. Отворачиваясь от почтовых ящиков, я замечаю женщину, только что вошедшую в здание. На вид ей лет семьдесят, и она не прилагает ни малейшего усилия, чтобы скрыть свой возраст. Никакого ботокса, как у Лесли Эвелин, или толстого слоя косметики, как на Марианне Дункан. Эта женщина бледна, ее лицо слегка припухло. У нее седые волосы до плеч.

Мое внимание привлекают ее ярко-голубые глаза. Даже в полутемном лобби видно, что за ними скрывается острый ум. Наши взгляды встречаются – я смотрю на нее в упор, а она из вежливости делает вид, что не замечает этого. Но я не могу оторвать от нее глаз. Это лицо сотни раз смотрело на меня с обложки книги, и в это самое утро – тоже.

– Простите… – Я замолкаю, морщась от собственного голоса, который звучит так нервно и робко. Я заговариваю снова: – Простите, вы случайно не Грета Манвилл? Писательница?

Она заправляет за ухо прядь волос и одаряет меня бесстрастной улыбкой Моны Лизы – похоже, мое обращение ее не расстроило, но и не обрадовало.

– Да, это я, – говорит она вежливо, но настороженно, с хрипотцой в голосе, напоминающей мне Лорен Бэколл.

У меня перехватывает дыхание. Сердце так и колотится в груди. Не кто-нибудь, а сама Грета Манвилл стоит сейчас прямо передо мной.

– Меня зовут Джулс.

Не проявив ни малейшего желания пожать мне руку, она проходит мимо меня сразу к почтовому ящику. Я обращаю внимание на номер квартиры.

10А. Двумя этажами ниже квартиры, в которой живу я.

– Рада с вами познакомиться, – говорит Грета совсем не радостно.

– Я так люблю вашу книгу. «Сердце мечтательницы» изменило всю мою жизнь. Я читала его раз двадцать – это не преувеличение. – Усилием воли мне удается прервать поток слов. Я делаю глубокий вдох, выпрямляюсь и спрашиваю, так спокойно, как только могу: – Не могли бы подписать мой экземпляр?

Грета даже не оборачивается.

– Не похоже, чтобы книга была при вас.

– Я имела в виду, позже. Когда мы встретимся в следующий раз.

– Откуда вы знаете, что мы еще встретимся?

– Ну, если мы встретимся. Я просто хотела поблагодарить вас за эту книгу. Это из-за нее я переехала в Нью-Йорк. А теперь я даже оказалась в Бартоломью. По крайней мере, на время.

– Вы временный жилец?

– Да. Только что въехала.

Грета едва заметно кивает.

– Надо полагать, Лесли ознакомила вас с правилами.

– Да.

– Тогда вы знаете, что не должны беспокоить жильцов.

Я сглатываю. Киваю. Меня охватывает разочарование.

– Она говорила, что жильцы ценят свое личное пространство.

– Так и есть, – говорит Грета. – Имейте это в виду, если мы встретимся снова.

Она захлопывает почтовый ящик и проходит мимо, задевая меня плечом. Я съеживаюсь. Едва слышно говорю:

– Простите, что побеспокоила вас. Я подумала, вам будет приятно узнать, что «Сердце мечтательницы» – моя любимая книга.

Грета резко разворачивается, прижимая к груди стопку писем. Ее глаза обратились в пару льдинок.

– Ваша любимая книга?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не взять свои слова обратно. «Одна из них» – чуть не срывается у меня с губ, жалкое и беспомощное. Я останавливаю себя. Если это станет моим последним разговором с Гретой Манвилл – а так, скорее всего, и будет, раз она такой неприятный человек, – я хочу сказать правду.

– Да.

– В таком случае, – говорит она, – вам следовало бы больше читать.

Я отшатываюсь от ее слов как от удара. Мои щеки заливает румянец. Грета меж тем с безупречно прямой спиной направляется к лифту, даже не глядя на меня.

От мысли, что ей все равно, как я отреагирую на оскорбление, мне становится еще хуже.

Я чувствую себя ничтожнейшим человеком в мире.

Поворачиваясь к выходу, я вдруг замечаю Чарли, стоящего прямо у дверей. Вряд ли он слышал весь мой разговор с Гретой Манвилл, но, по крайней мере, он видел достаточно, чтобы понять, почему я так расстроена.

Он прикладывает руку к фуражке:

– Мне нельзя дурно отзываться о жильцах, но я также не обязан закрывать глаза на откровенную грубость. Она была очень груба с вами, мисс Ларсен. От имени всего Бартоломью я приношу свои извинения.

– Ничего страшного, – говорю я. – Мне говорили вещи и похуже.

– Не принимайте близко к сердцу. – Чарли улыбается и открывает передо мной дверь. – Идите, насладитесь этим чудесным днем.

Я выхожу за порог и вижу трех девочек, сгрудившихся под горгульями над входом, чтобы сделать селфи. Одна из них поднимает телефон:

– Скажите «Бартоломью»!

– Бартоломью! – вторят ей подруги.

Я замираю в дверях, когда они делают снимок. Девочки уходят, смеясь и не догадываясь, что я тоже оказалась на фотографии. Может, они так меня и не заметят. Здесь, среди манхэттенской толпы, легко ощутить себя невидимкой. Вокруг толпятся туристы, собачники со своими питомцами, нянечки с колясками и вечно суетящиеся ньюйоркцы, расталкивающие прохожих локтями.

Я останавливаюсь на перекрестке, дожидаясь зеленого сигнала светофора. На фонарном столбе под порывами ветра трепещет приклеенный скотчем лист бумаги. Мне удается разглядеть фотографию бледной женщины с миндалевидными глазами и каштановыми кудрями. Над фото крупными красными буквами выведены до боли знакомые слова:

ПРОПАЛА ДЕВУШКА

Из ниоткуда на меня резко накатывают воспоминания, и тротуар под ногами словно превращается в трясину.

Я не могу перестать думать о самых первых кошмарных днях после исчезновения Джейн.

Ее лицо тоже было на объявлениях – фотография из школьного альбома под кричащими красными словами: ПРОПАЛА ДЕВУШКА. На несколько недель этими объявлениями оказался оклеен весь наш крохотный городок. Ее лицо глядело отовсюду. Но настоящая Джейн пропала без следа.

Я отворачиваюсь, внезапно охваченная страхом, что на объявлении окажется лицо Джейн.

К счастью, загорается зеленый свет, и поток собачников, нянечек и остальных прохожих устремляется на другую сторону улицы. Я прибавляю шаг, желая очутиться как можно дальше от объявления на столбе.

8

Теперь у меня осталось всего лишь двести пять долларов.

В Манхэттене нет дешевых продуктовых магазинов. Особенно в этом районе. Хоть я и выбрала самую дешевую еду, которую смогла найти. Спагетти с томатным соусом. Сухие хлопья. Несколько замороженных пицц. Единственное, на что я позволила себе потратиться – немного свежих фруктов и овощей, чтобы получить хоть какие-то витамины. В голове не укладывается, что несколько апельсинов стоят столько же, сколько пять фунтов спагетти.

Я выхожу из магазина с недельным запасом еды в двух огромных бумажных пакетах. Они так и норовят выскользнуть у меня из рук при каждом шаге. Весят они тоже немало – скорее всего, из-за пицц. Я удерживаю пакеты повыше, так, чтобы они опирались о мои плечи. Тем не менее мне едва удается лавировать в толпе прохожих, спешащих во все стороны. Но, когда я добираюсь до Бартоломью, Чарли услужливо распахивает передо мной двери. Он приглашает меня внутрь изящным жестом, и на какое-то мгновение я чувствую себя особой королевской крови.

– Спасибо, Чарли, – говорю я в узкий промежуток между пакетами.

– Позвольте вам помочь, мисс Ларсен.

Я почти соглашаюсь, настолько мне не терпится избавиться от пакетов. Но тут я вспоминаю об их содержимом. Все эти коробки с брендом магазина, дешевые имитации известных брендов и бездарные логотипы. Меня пугает мысль, что Чарли станет хуже обо мне думать, увидев содержимое пакетов. Или, еще хуже, начнет меня жалеть.

Конечно, он этого не сделает.

Ни один нормальный человек так не поступит.

Но стыд и страх не отпускают меня.

Мне хотелось бы соврать, что эти чувства вызваны исключительно моими нынешними финансовыми затруднениями. На самом деле страх зародился во мне еще в начальной школе, когда я пригласила переночевать свою новую подругу по имени Кэти. Ее родители были гораздо богаче моих. Им принадлежал целый дом. Дом, в котором жили мы, делился на две симметричные половинки – в одной жили мы, а в другой – наша соседка, которая, будто назло нам, никогда не убирала с фасада новогодние украшения.

Кэти не обратила внимания на то, что половина дома была обвешана гирляндами и мишурой. Размер моей комнатушки ее тоже не смутил, как и простые макароны с сыром, которые мы ели на ужин. Но настало утро, и мама поставила на стол коробку с хлопьями. Это были не «Фрут лупс»[1], а «Фрут оус».

– Я не буду это есть, – сказала Кэти.

– Это же «Фрут лупс», – сказала мама.

Кэти покосилась на коробку с нескрываемым презрением.

– Поддельные «Фрут лупс». Я ем только настоящие.

В итоге она так и не прикоснулась к еде, а вслед за ней отказалась от завтрака и я, к большому сожалению моей мамы. На следующее утро я тоже заупрямилась, хотя Кэти давно ушла домой.

– Я хочу настоящие «Фрут лупс»! – заявила я.

Мама вздохнула.

– Это те же самые хлопья, просто под другим названием.

– Я хочу настоящие, – сказала я. – А не подделку для бедных.

Мама разрыдалась прямо там, за кухонным столом. Не просто тихо заплакала – зарыдала, раскрасневшись и вздрагивая всем телом. Я перепугалась и побежала к себе в комнату. Когда я спустилась на кухню на следующее утро, рядом с пустой миской стояла коробка «Фрут лупс». С того дня мама перестала покупать бренды-имитации.

Многие годы спустя, на похоронах моих родителей, я думала про Кэти, про «Фрут оус» и про то, во сколько обошлась родителям моя одержимость фирменными брендами. Не одну тысячу долларов, надо полагать. Глядя, как гроб с телом моей матери опускают в землю, я горько сожалела, что устроила скандал из-за каких-то жалких хлопьев.

И вот я здесь, поспешно иду мимо Чарли.

– Не стоит, я справлюсь. Но не откажусь от помощи с лифтом.

Я замечаю, что позолоченная кабина лифта вот-вот спустится на первый этаж, и ускоряю шаг. Бумажные пакеты трясутся у меня в руках, Чарли едва поспевает следом. У самого лифта я вдруг вижу девушку, сбегающую вниз по лестнице. Она явно торопится. Не смотрит по сторонам. Уставилась в телефон.

– Эй! Осторожно! – кричит Чарли.

Слишком поздно. Мы сталкиваемся. От удара мы обе отлетаем в разные стороны. Девушка отшатывается и спотыкается. Я падаю, тяжело ударяясь о пол лобби, пакеты вылетают у меня из рук. Острая боль пронзает мою левую руку, но я куда больше волнуюсь из-за продуктов, раскатившихся по всему лобби. Спагетти рассыпались по полу, словно солома. Банка с томатным соусом разбилась, и апельсины катятся через расползающуюся лужу, оставляя за собой красные полоски.

Девушка тут же подбегает ко мне.

– Боже, прости! Поверить не могу, какая же я неуклюжая!

Она пытается поднять меня на ноги, но я слишком занята, поспешно запихивая продукты обратно в пакеты, надеясь, что никто ничего не увидит. Но происшествие успело собрать небольшую толпу. Чарли помогает мне собрать рассыпавшиеся продукты, а Марианна Дункан как раз вернулась с прогулки. Она замерла в дверях, а Руфус возбужденно тявкает. Даже Лесли Эвелин выбежала на шум из своего кабинета.

Сгорая от стыда, я стараюсь не обращать ни на кого внимания, собирая свои продукты. Протягивая руку к апельсину, я чувствую новый приступ боли.

Девушка ахает.

– У тебя кровь!

– Это томатный соус, – говорю я.

Я ошибаюсь. Прямо под локтем я вдруг замечаю глубокий порез. Кровь струится вниз по руке до самой ладони. У меня начинает кружиться голова, и я на мгновение забываю о боли. Но она возвращается с удвоенной силой, когда Чарли спешно достает из кармана платок и прижимает его к порезу.

Вокруг валяются осколки стекла. Должно быть, я напоролась на один из них, когда пыталась собрать продукты.

– Дорогая, вам нужно к врачу, – говорит Лесли. – Позвольте, я отвезу вас в больницу.

Я была бы не против, если бы могла за это заплатить. Но я не могу. Выходное пособие, которое я получила при сокращении, включает два месяца страховки, но за визит в травмпункт все равно придется выложить сотню долларов.

– Все в порядке, – говорю я, хотя сама начинаю в этом сомневаться. Платок Чарли побагровел от крови.

– Хотя бы загляните к доктору Нику, – говорит Лесли. – Он скажет, нужно ли наложить шов.

– У меня нет времени идти к врачу.

– Доктор Ник живет здесь, – отвечает Лесли. – На двенадцатом этаже. По соседству с вами.

Чарли запихивает мои продукты в мятые бумажные пакеты.

– Я обо всем позабочусь, мисс Ларсен. Идите к доктору Нику.

Лесли вместе с девушкой, которая в меня врезалась, помогают мне встать на ноги. Я и рта раскрыть не успеваю, как они заводят меня в кабину лифту. Втроем здесь не поместиться, поэтому девушка остается снаружи.

– Спасибо, Ингрид, – говорит Лесли, задвигая решетку. – Дальше я сама.

Я удивленно смотрю на девушку. Это и есть Ингрид? На вид мы примерно одного возраста, но она одета как подросток. Просторная клетчатая рубашка. Джинсы с прорезями на коленях. На одном из кедов развязаны шнурки. Ее темные волосы когда-то были выкрашены в голубой. Сейчас краска осталась только на концах волос.

Ингрид замечает, что я рассматриваю ее, прикусывает нижнюю губу и смущенно машет мне рукой.

Лесли нажимает кнопку верхнего этажа, и лифт приходит в движение.

– Как же вам не повезло, – говорит она. – Очень сочувствую. Ингрид – славная девушка, но очень уж рассеянная. Наверняка ей ужасно неловко. Но не переживайте, доктор Ник вам поможет.

И вот мы стоим у квартиры 12В. Лесли стучит в дверь, а я продолжаю прижимать к руке пропитанный кровью платок. Дверь открывается. За ней стоит доктор Ник.

Я ожидала увидеть немолодого солидного мужчину. Седые волосы. Слезящиеся глаза. Твидовый пиджак. Но доктор Ник оказывается лет на сорок моложе, чем я ожидала, и гораздо симпатичней. У него темно-рыжие волосы. Ореховые глаза скрываются за очками в черепаховой оправе. На нем брюки защитного цвета и белая рубашка, которая подчеркивает, что он в в прекрасной форме. Он похож не на врача, а на актера одной из мыльных опер Марианны Дункан.

– Что у нас здесь? – говорит он, переводя взгляд с Лесли на мою окровавленную руку.

– Небольшое происшествие, – говорит Лесли. – Не могли бы осмотреть Джулс? Или, возможно, нам нужно вызвать скорую?

– Не нужно, – говорю я.

Доктор Ник сухо улыбается:

– Это мне решать.

Лесли подталкивает меня к двери.

– Давайте, милая. Я навещу вас завтра.

– Вы уходите?

– Меня ждут дела. Я была занята, когда услышала шум, – отвечает Лесли, после чего заходит в лифт и исчезает из виду.

Я оборачиваюсь к доктору Нику, и он говорит:

– Не бойтесь, я не кусаюсь.

Может, и не кусается, но я все равно чувствую себя ужасно неловко. Молодой красивый врач, достаточно богатый, чтобы жить в Бартоломью. Одинокая девушка, временно поселившаяся по соседству. Если бы это был сюжет фильма, между ними завязалась бы приятная беседа, возникло бы взаимное влечение, и все непременно кончилось бы хорошо.

Но мы не в фильме. И не в «Сердце мечтательницы». Это холодная реальность.

Я живу в этом мире уже двадцать пять лет. Я успела смириться с тем, кто я такая. Офисная сотрудница. Девушка, которую вы можете встретить в лифте или у копировальной машины, но, скорее всего, вы ее даже не заметите.

Я девушка, которая проводила свои обеденные перерывы за книжкой (когда у меня еще были обеденные перерывы).

Девушка, на которую никто не взглянет дважды.

Девушка, которая за всю жизнь занималась сексом всего с тремя парнями, но все равно чувствует из-за этого ужасную вину, потому что мои родители полюбили друг друга еще в школе и никогда не оглядывались на других.

Девушка, которую предавали чаще, чем я могу сосчитать.

Девушка, на которую симпатичный сосед-врач обратил внимание только потому, что я порезалась и вот-вот закапаю кровью его порог. Мысль об этом побуждает меня наконец-то войти внутрь со смущенной, извиняющейся улыбкой.

– Простите, что побеспокоила вас, доктор Ник.

– Не стоит, – отвечает он. – Лесли правильно сделала, что привела вас ко мне. Пожалуйста, зовите меня Ник. Давайте взглянем на вашу руку.

Его квартира – зеркальное отражение той, в которой живу я. Само собой, интерьеры различаются, но комнаты помещены в том же порядке, только наоборот. Гостиная находится прямо напротив прихожей, но кабинет расположен слева, а коридор – справа. Я иду вслед за доктором мимо угловой столовой, которая оформлена куда более по-мужски, чем в 12А. Темносиние обои. Шипастая люстра, похожая на объект современного искусства. Круглый обеденный стол окружают стулья с красной обивкой.

– Комнат здесь хватает, но врачебного кабинета, к сожалению, нет, – говорит доктор Ник. – Придется разместиться здесь.

Он входит на кухню и жестом предлагает мне сесть на барный стул у кухонной стойки.

– Сейчас вернусь, – говорит он и уходит дальше по коридору.

Я осматриваюсь. Его кухня такого же размера, как моя, и обставлена почти так же, но оформлена в более приглушенных тонах. Бежевая плитка и кухонная стойка песочного цвета. Единственное яркое пятно – картина над раковиной. На картине изображен змей, кусающий собственный хвост; его тело изогнуто восьмеркой.

Охваченная любопытством, я подхожу к картине. Она кажется довольно старой – ее покрывает паутинка мелких трещин. Но краски ничуть не поблекли, и яркие цвета по-прежнему притягивают взгляд. Спина змея покрыта ярко-алой чешуей. Живот – неприятного зеленоватого цвета. Единственный видимый глаз покрашен темно-желтым цветом. Зрачка у змея нет. Пустой желтый глаз напоминает мне пламя спички.

Доктор Ник возвращается, держа в руках аптечку для оказания первой помощи и набор медицинских инструментов.

– О, вы заметили моего уробороса, – говорит он. – Сувенир из одной из моих поездок. Вам нравится?

Ни капельки. Цвета чересчур броские. Змей – чересчур мрачный. Картина напоминает мне о тематическом мексиканском ресторане, куда однажды отвел меня Эндрю. Ресторан был посвящен Диа де лос Муэртос – мексиканскому Дню мертвых. С потолка свисали черепа. На лицах официантов тоже были изображены черепа. Я провела весь вечер, неуютно поеживаясь.

Сейчас я тоже ежусь, садясь обратно на стул. Змей неотрывно смотрит на меня своим ярким немигающим глазом, словно спрашивая, хватит ли у меня смелости отвести взгляд. Я не отвожу.

– Что значит эта картина?

– Уроборос символизирует циклическую сущность вселенной, – отвечает доктор Ник. – Рождение, жизнь, смерть и перерождение.

– Круговорот жизни, – говорю я.

Он кивает.

– Именно.

Я смотрю на змея еще пару секунд, пока доктор Ник моет руки, надевает перчатки из латекса и осторожно убирает платок, прилипший к ране.

– Что с вами случилось? – спрашивает он и тут же добавляет: – Нет, не говорите, сам догадаюсь. Драка на ножах в Центральном парке.

– Всего лишь нечаянное столкновение и разбитая банка томатного соуса. Наверняка здесь такое регулярно случается.

Я замираю, когда он промывает порез перекисью, стараясь не реагировать на резкую боль. Доктор Ник замечает мой дискомфорт и пытается отвлечь меня беседой.

– Итак, Джулс, как вам живется в Бартоломью?

– Откуда вы знаете, что я здесь живу?

– В противном случае Лесли вас сюда не привела бы. Или я ошибаюсь?

– Отчасти… – я на секунду замолкаю, пытаясь вспомнить слово, которое употребила Лесли. – Я временный жилец. Прямо здесь, по соседству с вами.

– А, так это вам досталась квартира 12А. Вы только что переехали?

– Как раз сегодня.

– В таком случае, позвольте поприветствовать вас в Бартоломью, – говорит он. – Надеюсь, вы не обидитесь, что я без подарка. Зато мои профессиональные навыки – в вашем полном распоряжении.

– Какова ваша специальность?

– Я хирург.

Я бросаю взгляд на его руки, пока он осматривает мой порез. Без сомнения, это руки хирурга – длинные изящные пальцы движутся легко и уверенно. Когда он заканчивает смывать кровь, я вижу, что порез вовсе не так глубок, как мне показалось сначала. Доктор Ник быстро накладывает повязку.

– Думаю, этого достаточно, – говорит он, снимая перчатки. – Кровотечение остановилось, но лучше не снимайте повязку до утра. Когда вы в последний раз делали прививку от столбняка?

Я пожимаю плечами. Понятия не имею.

– Сделайте. Просто на всякий случай. Когда вы проходили полный осмотр?

– Эм… В прошлом году. – На самом деле, этого я тоже не помню. Я иду к врачу, только когда избежать визита уже невозможно. Даже до того, как я потеряла работу, регулярные осмотры и профилактические визиты казались мне пустой тратой денег. – Может, в позапрошлом.

– В таком случае, я хотел бы проверить работу вашего сердца, если не возражаете.

– Что-то не так?

– Не беспокойтесь. Это всего лишь предосторожность. Человеческое сердце порой начинает биться неровно после кровопотери. Я просто хочу убедиться, что все в порядке. – Доктор Ник достает стетоскоп и прикладывает его к моей груди, прямо под ключицей. – Сделайте глубокий вдох.

Я вдыхаю аромат его одеколона. В нем чувствуются нотки сандалового дерева, цитруса и чего-то еще. Чего-то горького. Может быть, анис. Тот обладает похожим острым запахом.

– Очень хорошо. – Доктор Ник передвигает стетоскоп, и я делаю еще один глубокий вдох. – У вас необычное имя, Джулс. Это сокращение? Или прозвище?

– Нет. Все думают, что это сокращение от Джулии или Джулианны, но меня зовут именно Джулс. Отец рассказывал, что, когда я родилась, мама взглянула в мои глаза и сказала, что они сияют, как драгоценные камни[2].

Доктор Ник смотрит мне прямо в глаза. Мой пульс учащается. Я подозреваю, что доктор Ник это слышит, особенно когда он говорит:

– Ваша мать была права.

Я стараюсь не покраснеть, но тщетно. Мои щеки заливает жаром.

– А Ник – это сокращение от Николас?

– Да, признаюсь. – Он затягивает у меня на плече рукав тонометра.

– Давно вы живете в Бартоломью?

– Думаю, вы хотите знать, как человек моих лет может позволить себе квартиру в этом здании.

Он прав. Меня интересует именно это. Я снова краснею, на этот раз – от неловкости.

– Простите. Это не мое дело.

– Ерунда. На вашем месте мне тоже было бы любопытно. На самом деле я жил здесь всю свою жизнь. Квартира принадлежала моей семье много десятилетий. Я унаследовал ее пять лет назад, когда мои родители погибли в автокатастрофе во время поездки по Европе.

– Мне очень жаль. – Лучше бы я держала язык за зубами.

– Спасибо. Это была тяжелая потеря. Порой я чувствую себя виноватым, когда думаю, что, будь они живы, я жил бы в какой-нибудь бруклинской дыре, а не в одном из самых знаменитых зданий в мире. Иногда мне кажется, что я тоже временный жилец. Присматриваю за квартирой, пока родители не вернутся.

Доктор Ник заканчивает измерять мое давление.

– Сто двадцать на восемьдесят. Идеально. Похоже, вы совершенно здоровы, Джулс.

– Еще раз спасибо, док… – я обрываю себя на полуслове. – Спасибо, Ник. Я очень признательна.

– Не за что. Я был бы плохим соседом, если бы не помог вам.

Мы выходим обратно в коридор, и я на мгновение оказываюсь дезориентирована планировкой квартиры, зеркально отражающей квартиру 12А. Вместо того, чтобы пойти направо, я сворачиваю налево и делаю несколько шагов в сторону двери в конце коридора. Она шире других дверей в квартире и закрыта на засов. Я поспешно разворачиваюсь и догоняю Ника, идущего к выходу.

– Простите, я чересчур любопытна, – говорю я ему, когда мы доходим до прихожей. – Не хотела напоминать вам о плохом.

– Нет нужды извиняться. У меня хватает и хороших воспоминаний, чтобы уравновесить плохие. К тому же, моя история не так уж уникальна. Наверное, в каждой семье есть своя трагедия.

Тут он заблуждается.

В моей семье трагедий было сразу две.

9

Когда я выхожу из квартиры Ника, мой телефон вибрирует. Хлоя прислала письмо, и я проглядываю его, отпирая дверь в квартиру 12А. Я с досадой выдыхаю, когда я вижу тему письма:

Стремная хрень

Больше в письме ничего нет – только ссылка на сайт. Я кликаю на нее и открываю статью со зловещим заголовком:

ПРОКЛЯТЬЕ БАРТОЛОМЬЮ

Я сую телефон обратно в карман и захожу в квартиру. Ключи я кидаю в предназначенную для них тарелочку, но промахиваюсь – связка ударяется о край столика и падает в угол прихожей, прямиком на решетку, прикрывающую вентиляционное отверстие в полу. Промежутки между витыми прутьями решетки достаточно велики, чтобы ключи могли туда провалиться.

И они проваливаются.

Моментально.

Я встаю на четвереньки и заглядываю в вентиляционное отверстие, но вижу только сплошную темноту.

Это плохо. Очень, очень плохо. Интересно, потеря ключей считается нарушением правил? Наверняка.

Я все еще прижимаюсь лицом к решетке, когда раздается стук в дверь. Я слышу голос Чарли:

– Мисс Ларсен, вы дома?

– Секунду, – говорю я в ответ, поднимаясь с пола.

Прежде чем открыть дверь, я тру лицо рукой на случай, если на нем остался отпечаток решетки.

За дверью стоит Чарли с двумя бумажными пакетами в руках. Чистыми и новыми пакетами, в отличие от моих, мятых и порванных.

– Я подумал, это вам пригодится, – говорит он.

Я беру один из пакетов и иду на кухню. Чарли следует за мной за мной со вторым. В пакетах сложены продукты на замену тем, что пострадали от моего столкновения с Ингрид. Новая коробка спагетти. Новая банка соуса. Апельсины и замороженные пиццы. И кое-что еще: плитка темного шоколада. Дорогого и наверняка вкусного.

– Я попытался собрать ваши покупки, но, увы, мало что уцелело, – говорит Чарли. – Так что я сбегал в магазин.

Я смотрю на пакеты с продуктами, растрогавшись до глубины души.

– Не стоило, Чарли…

– Ерунда, – отвечает он. – У меня дочь – ваша ровесница. Меня пугает даже мысль, о том, чтобы она на несколько дней осталась голодной. Я был бы плохим отцом, если бы не помог вам.

Конечно, Чарли догадался, что я не смогла бы потратиться на еще один поход в магазин. Он видел, какие продукты я выбрала. Нетрудно понять, как сильно ограничен мой бюджет.

– Сколько я вам должна?

К моему облегчению, он отмахивается от вопроса, словно от мухи.

– Нисколько, мисс Ларсен. Считайте это компенсацией за неприятное происшествие в лобби.

– Вы про столкновение или про Грету Манвилл?

– И то, и другое, – говорит Чарли.

– Со всеми бывает. А про Грету Манвилл я уже забыла. – Я разворачиваю шоколадку, разламываю и предлагаю Чарли. – К тому же, все были так добры ко мне, должно же это было когда-нибудь закончиться.

– Вы не доверяете добрым людям? – Чарли кладет кусочек шоколада в рот.

Я делаю то же самое.

– Я не доверяю добрым богатым людям.

– Зря. Большинство людей, живущих здесь, именно такие. – Чарли двумя пальцами приглаживает усы. – Я же, к сожалению, богатством похвастаться не могу.

– Зато вы очень добры. И я перед вами в долгу.

– Просто сделайте для кого-нибудь доброе дело, – говорит он. – И долг будет возвращен.

– Я сделаю два добрых дела, – говорю я, прикусывая губу. – Потому что мне нужна ваша помощь еще кое в чем. Я, ну, уронила ключи в вентиляционное отверстие.

Чарли качает головой, сдерживая смешок.

– Которое из них?

– В прихожей. У двери.

Через пару минут я стою и наблюдаю, как Чарли прижимает к полу свой внушительный живот. В руке у него магнитная указка, которую он опускает через решетку.

– Мне так неловко, – говорю я.

Чарли шарит указкой по вентиляционной шахте.

– Такое часто случается. Эти решетки – словно ненасытные монстры. Сжирают все, до чего могут дотянуться.

Весьма точное сравнение. Чем дольше я смотрю на вентиляционное отверстие, тем больше оно напоминает мне распахнутую темную пасть.

– Например, ключи, – говорю я.

– А еще кольца. Пузырьки с таблетками. Даже телефоны, когда их роняют под неудачным углом.

– Наверное, вам все время жалуются на пропавшие игрушки.

– Вообще-то, нет, – отвечает Чарли. – В Бартоломью нет детей.

– Ни одного?

– Да. Не самое подходящее для детей место. Мы предпочитаем жильцов постарше – и потише.

Он осторожно достает магнитную указку. На конце болтаются мои ключи. Чарли аккуратно кладет их в тарелку на столике. Указку он убирает обратно во внутренний карман.

– Если еще что-то уроните, просто возьмите отвертку. Решетка легко отвинчивается, и до всего можно дотянуться, – говорит он.

– Большое спасибо, – я облегченно вздыхаю. – За все.

Чарли прикладывает руку к фуражке.

– Рад был помочь, Джулс.

Проводив Чарли, я возвращаюсь на кухню и раскладываю продукты по местам. Меня поражает не только его щедрость, но и внимательность. За исключением шоколадки, в пакетах лежат те же самые продукты, которые купила я.

Я как раз заканчиваю их раскладывать, когда из шкафчика раздается характерный скрип.

Кухонный лифт вновь вернулся к жизни.

Я открываю дверцу шкафчика и наблюдаю за приближением лифта. Внутри оказывается еще одно стихотворение.

«Не забывай» Кристины Россетти.

У меня перехватывает дух. Сердце пропускает удар. Это стихотворение мне знакомо. Его читали на похоронах моих родителей.

Не забывай меня, когда тебя покину.

В этом есть некоторая ирония – мне хотелось бы забыть, как я сидела на передней скамье в церкви, которую мои родители никогда не посещали при жизни. Рядом сидела Хлоя, за нашими спинами собрались еще несколько человек. Стихотворение прочитала моя школьная учительница английского – добрая, замечательная миссис Джеймс, чей голос звенел в безмолвной церкви.

На обороте – новое послание от Ингрид:

ПРОСТИ, ЧТО ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ

Я пишу на новом листке бумаги:

Ничего страшного. Не переживай.

Положив записку в лифт, я отправляю его вниз, в квартиру 11А. На этот раз я готова к его весу, и опустить лифт оказывается гораздо проще.

Пять минут спустя, большая часть которых ушла на медленный подъем лифта, я получаю ответ. Еще одно стихотворение. «Огонь и лед» Роберта Фроста.

Один сказал, что мир сгорит в огне…

На обороте вместо нового извинения я нахожу приказ:

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ПАРК. ИМЕДЖИН[3]. ЧЕРЕЗ 15 МИНУТ.

10

Я подчиняюсь, и через пятнадцать минут уже стою на мозаике Имеджин, пытаясь отыскать Ингрид в толпе туристов и неопрятных уличных музыкантов, играющих «Битлз». Стоит прекрасная погода. Шестьдесят с небольшим градусов по Фаренгейту[4], ясно и безоблачно. Такая погода напоминает мне о детстве. Тыквы, груды осенних листьев, сладости на Хэллоуин.

Моя мама обожала это время года. «Погода Хезер», говорила она, потому что ее звали Хезер.

Наконец я замечаю Ингрид. В руках у нее два хот-дога, один из которых она протягивает мне.

– В качестве извинения, – говорит она. – Какая же я дура. Терпеть не могу людей, которые вечно пялятся в телефон и не видят ничего вокруг. А теперь я сама такой стала. Непростительно.

– Всего лишь случайность.

– Дурацкая случайность, которую можно было предотвратить. – Она откусывает здоровенный кусок хот-дога. – Было больно? Наверняка было больно. Столько кровищи.

Она ахает.

– Тебе пришлось наложить шов? Прошу, скажи, что тебе не пришлось накладывать шов.

– Обошлись повязкой, – говорю я.

Ингрид прижимает руку к сердцу и облегченно вздыхает.

– Слава богу. Терпеть не могу швы. Врачи говорят, шов вообще не должен ощущаться, но я всегда их чувствую. Как будто кожу проткнули проволокой. Ужасно.

Она направляется вглубь парка. Я иду следом, хотя и пары минут в ее обществе хватило, чтобы меня утомить. Ингрид завораживает, словно ураган, на который смотришь, не отрываясь – прекратит он когда-нибудь кружиться или нет?

Как вскоре выясняется, Ингрид никогда не перестает кружиться. Она идет на несколько шагов впереди, оборачиваясь всякий раз, когда ей хочется что-то мне сказать. Иными словами, каждые пять секунд.

– Мне нравится этот парк. А тебе?

Поворот.

– Кусочек дикой природы прямо посреди города.

Поворот.

– Ну, не совсем дикой, он же был спроектирован. Здесь нет ничего случайного, и это, по-моему, даже круче.

На этот раз она поворачивается вокруг своей оси дважды, от чего краснеет и слегка пошатывается, словно ребенок, только что сделавший колесо.

Ингрид во многом напоминает мне ребенка. Не только темпераментом, но и внешностью. Когда мы останавливаемся на берегу озера, я замечаю, что она ниже меня примерно на шесть дюймов. Выходит, в ней от силы пять футов роста[5]. Вдобавок она очень худощава. Кожа и кости. Она выглядит настолько изголодавшейся, что я предлагаю ей свой хот-дог.

– Нет, что ты, – говорит она. – Этот хот-дог – мое извинение. Хотя, наверное, я и за него должна извиниться. Никто толком не знает, что в них кладут.

– Я только что пообедала, – говорю я. – И извинения приняты.

Ингрид берет у меня хот-дог и делает торжественный реверанс.

– Кстати, меня зовут Джулс.

Ингрид откусывает от хот-дога, жует и говорит:

– Я знаю.

– А ты Ингрид из 11А.

– Верно. Ингрид Галлагер из 11А, которая умеет обращаться с кухонным лифтом. Вот уж не думала, что когда-то этому научусь, но поди ж ты.

Она плюхается на ближайшую скамейку, чтобы доесть хот-дог. А я стою рядом и наблюдаю за лодками на озере и немногочисленными прохожими на Боу Бридж. По сути, это тот же самый вид, который открывается из окна квартиры 12А, только с более близкого расстояния.

– И как тебе в Бартоломью? – спрашивает Ингрид, отправляя в рот последний кусочек хот-дога. – Как в сказке, правда?

– Правда.

Ингрид тыльной стороной ладони стирает с губ остатки горчицы.

– Ты здесь на три месяца?

Я киваю.

– Я тоже, – говорит она. – Я здесь уже две недели.

– Где ты жила до этого?

– В Вирджинии. До этого – в Сиэтле. А родилась в Бостоне. – Она ложится на скамейку; кончики волос складываются в голубой ореол. – Нигде долго не задерживаюсь. Я кочевница.

По желанию или по необходимости? Я не понаслышке знаю, что такое бесконечный побег от ошибок и вечных неудач. Но, по правде говоря, Ингрид ничем не похожа на меня.

И тут меня вдруг осеняет: она похожа на Джейн.

Джейн отличалась таким же бурным темпераментом, бурлящим, порой чрезмерным энтузиазмом. Я никогда не чувствовала себя спокойно, хоть она и была моей сестрой и лучшей подругой. Но мне это даже нравилось. Нравилось, что Джейн служила своего рода противовесом моему тихому, скромному существованию. И Джейн это знала. Она то и дело норовила схватить меня за руку и потащить в лес на другом конце города, где мы забирались на огромные пни и до хрипоты выкрикивали боевые кличи, изображая Тарзанов. Или в заброшенное административное здание старой угольной шахты – побродить по пустым затхлым офисам, куда долгие годы уже никто не заходил. Или в кинотеатр через заднюю дверь так, чтобы прокрасться на свободные места уже после начала сеанса.

Она причиняла столько боли и приносила столько облегчения. Исцарапанные коленки, комариные укусы, разбитые сердца…

Джулс и Джейн. Всегда вместе.

А потом – все.

– Из Бостона я уехала два года назад, – рассказывает Ингрид. – Приехала сюда, в Нью-Йорк. Да, забыла об этом упомянуть. Я уже была в Нью-Йорке. Не могу вспомнить ничего хорошего. Так что я отправилась в Сиэтл, работала там официанткой. Кошмар. Все эти сволочные кофейные маньяки. Так что на лето я отправилась в Виргинию, разносила напитки на пляже. А потом вернулась сюда. Сдуру подумала, что в этот раз все будет лучше. Ни фига. Прям совсем никак. Я уже реально не знала, что делать, пока не увидела объявление про Бартоломью. Ну а дальше и так все ясно.

Мне становится дурно от одной мысли, что она переезжала столько раз за такой короткий промежуток времени.

– А тебя как занесло в Бартоломью? – Ингрид садится и хлопает ладонью по скамейке. – Давай, выкладывай.

Я сажусь рядом.

– Да нечего особо рассказывать. Ну разве что в один прекрасный день я потеряла работу и бойфренда.

Ингрид снова выглядит шокированной, совсем как после вопроса про швы.

– Он умер?

– Его сердце умерло, – отвечаю я. – Или, может, у него вообще никогда не было сердца.

– Почему все парни такие мудаки? Я начинаю думать, что им это прививают в детстве. Типа, их учат, что можно быть козлами, и большинство женщин слова поперек не скажут. Потому я и сбежала из Нью-Йорка в прошлый раз. Из-за парня-придурка.

– Он разбил твое сердце?

– Растоптал, – говорит Ингрид. – И вот я здесь.

– А что насчет твоей семьи?

– У меня нет семьи. – Ингрид разглядывает свои ногти, покрашенные таким же голубым цветом, как концы ее волос. – В смысле, раньше была. Само собой. А теперь не осталось.

Эти слова – «не осталось» – эхом отдаются в моем сердце.

– У меня тоже никого не осталось, – говорю я. – Одна я. Хотя, может, у меня есть сестра. А может, и нет. Я не знаю.

Я не собиралась этого говорить. Слова вырвались сами по себе. Но я об этом не жалею. Я хочу, чтобы Ингрид знала, что, что мы с ней в одной лодке.

– Она пропала?

– Да.

– Давно?

– Восемь лет назад. – Даже не верится, что так давно. Тот день так ярко запечатлелся в моей памяти, словно это было вчера. – Мне было семнадцать.

– Что случилось?

– Полиция решила, что Джейн сбежала из дому. Отец считал, что ее похитили. Ну а мама была убеждена, что ее убили.

– А ты что думаешь? – спрашивает Ингрид.

– Не знаю.

Самое главное для меня – то, что Джейн больше нет рядом.

И, если она сбежала по доброй воле, то даже не попрощалась со мной.

Я все еще скучаю и все еще злюсь на нее, и ее исчезновение оставило у меня в сердце рану, которую ничто не сможет исцелить.

Она пропала в феврале. Погода стояла холодная, пасмурная, но бесснежная. Джейн только что отработала свою смену в местной аптеке на унылой главной улице нашего городка. Она работала там продавцом, с тех пор как закончила школу полтора года назад. Говорила, что копит деньги на колледж, хотя все мы знали, что поступать она никуда не собирается.

Последним, кто видел ее, оказался мистер Макиндо, владелец аптеки, который заметил из окна, как у входа притормозил черный «Фольксваген-жук». Джейн, стоявшая под навесом в бело-синюю полоску, села в машину.

По своей воле, говорил мистер Макиндо. Ее никто не затаскивал силой. И Джейн явно знала водителя. Она помахала ему, прежде чем открыть дверь машины.

Мистер Макиндо не разглядел водителя. Только голубую униформу Джейн, когда она садилась в машину.

«Фольксваген» уехал.

Больше Джейн никто не видел.

В последующие дни выяснилось, что ни у кого из ее друзей не было такой машины. Как и у друзей ее друзей. Никто, кроме самой Джейн, не был знаком с водителем.

Но «Фольксваген-жук» – не самая редкая машина. В Пенсильвании их тысячи. А номера мистер Макиндо не запомнил. Ему не пришло в голову, что это может быть важно. Когда его допрашивали, он не сумел вспомнить ни единой цифры или буквы. Многие вменяли это в вину бедному мистеру Макиндо, как будто, если бы не его плохая память, Джейн тут же нашлась бы.

Но мои родители не держали на него зла. Спустя несколько недель, когда стало ясно, что Джейн вряд ли найдут, отец зашел в аптеку и сказал мистеру Макиндо, что не винит его.

Тогда я об этом не знала. Мистер Макиндо сам рассказал мне на похоронах моих родителей через несколько лет.

В тот же день я поняла, что больше не увижу Джейн. В моем сердце до последнего теплилась надежда, что она просто сбежала и когда-нибудь вернется домой. Но гибель наших родителей не прошла незамеченной. Про нее говорили в новостях. Если бы Джейн услышала об этом, то наверняка приехала бы на похороны.

Но она не приехала, и я перестала надеяться. В моем сердце Джейн похоронена рядом с родителями.

– Даже если она жива, то уже никогда не вернется, – говорю я.

– Мне так жаль, – говорит Ингрид и замолкает. Вот как сильно я ее расстроила.

Еще несколько минут мы молча сидим рядом, глядя на озеро и наслаждаясь легким ветерком. Он шуршит ветвями и золотыми листьями у нас над головами. Порой листья срываются с деревьев и плавно опускаются вниз, как конфетти.

– Тебе правда нравится в Бартоломью? – подает голос Ингрид. – Или ты просто из вежливости сказала?

– Нравится, – отвечаю я. – А тебе нет?

– Не уверена. – Ингрид говорит медленно и тихо. Для меня это неожиданность – до этого она тараторила так громко, как только могла. – Тут неплохо, конечно. Даже здорово. Но мне кажется, что с Бартоломью… что-то не так. Ты, наверное, этого еще не заметила. Но заметишь.

Уже заметила. Обои. Я знаю, что на них изображены цветы, а не лица, но не могу отделаться от тревоги. Не хочу об этом говорить.

– Это старое здание. Они всегда кажутся странными.

– Дело не только в этом. – Ингрид прижимает колени к груди. В такой позе она выглядит совсем ребенком. – Оно… оно меня пугает.

– Думаю, бояться нечего, – говорю я, хотя в памяти у меня всплывает статья, которую прислала Хлоя.

Проклятье Бартоломью.

– Слышала, что там случалось? – спрашивает Ингрид.

– Мне говорили, владелец спрыгнул с крыши.

– Это еще не самое страшное. Это самое безобидное.

Ингрид замолкает и оборачивается, глядя в сторону Бартоломью, возвышающегося над кронами деревьев. На северном углу здания сидит Джордж. При виде него мое сердце наполняется нежностью.

– Мне кажется, Бартоломью похож на дом с привидениями, только без привидений, – говорит Ингрид. – Вместо привидений – его история. Как будто все плохое, что там случилось, скопилось по углам, как пыль. И мы дышим этой пылью, Джулс.

– Тебе необязательно там оставаться, – говорю я. – Если тебе так там не нравится.

Ингрид пожимает плечами.

– А где еще мне жить? Да и деньги нужны.

Похоже, у нас больше общего, чем я подумала сначала.

– Мне тоже нужны деньги. – Мягко выражаясь. – Я поверить не могла, сколько за это платят. Чуть не упала, когда Лесли назвала сумму.

– Я тоже, сестренка. Извини, что нагнала жути. Я в норме. И с Бартоломью все в порядке. Думаю, мне просто одиноко. Я ничего не имею против здешних правил, кроме запрета приводить гостей. Иногда кажется, что я здесь как в одиночной камере. Особенно с тех пор, как Эрика съехала.

– Эрика?

– Эрика Митчелл. Она жила в 12А до тебя.

Я удивленно смотрю на Ингрид.

– Ты про владелицу? Которая умерла?

– Нет, Эрика была временным жильцом, как мы, – говорит Ингрид. – Она была классная. Мы пару раз гуляли вместе. Но потом она съехала, всего через несколько дней после того, как я сюда заселилась. Странно – мне она говорила, что будет жить в Бартоломью еще два месяца.

Не понимаю, почему Лесли не сказала мне, что в 12А уже был временный жилец. Конечно, это не так важно. Но из ее слов мне казалось, что владелица скончалась совсем недавно.

– Ты уверена, что она жила в 12А?

– Абсолютно, – говорит Ингрид. – Она послала мне записку с приветствием через кухонный лифт. А потом приехала ты, и я подумала, будет здорово сделать то же самое.

– Эрика не говорила, почему она съехала?

– Да она вообще ничего не сказала. Я узнала об этом от миссис Эвелин на следующий день. Наверное, нашла другое жилье или что-то типа того. Я расстроилась, потому что мне нравилось иметь классную соседку. – Ингрид неожиданно просветлела. – Эй, у меня идея. Давай каждый день здесь встречаться. Гулять и обедать в парке.

Я колеблюсь, но не потому, что мне не нравится Ингрид. Она мне нравится. Даже очень. Я просто не уверена, что смогу выносить ее общество каждый день. Я от этого-то разговора уже устала.

– Пожалуйста? – говорит она. – Мне так скучно в Бартоломью, а под боком такой классный парк. Подумай, Джуджу. Да, кстати, я решила, что буду называть тебя Джуджу.

– Буду иметь в виду. – Мне не удается подавить улыбку.

– Не идеальный вариант, я знаю. Но твое имя само по себе почти как прозвище, так что мне трудно придумать что-то еще. Да, я в курсе, что бывает плохое джуджу, но бывает и хорошее. Ты – хорошее джуджу, определенно[6].

Сомневаюсь. По-моему, плохое джуджу не отлипает от меня годами.

– Короче, Джуджу, подумай, сколько всего интересного нам предстоит. – Ингрид по одному загибает пальцы. – Мы можем наблюдать за птицами. Устраивать пикники. Кататься на лодке. Есть хот-доги в неограниченных количествах. Что скажешь?

Она выжидающе смотрит на меня. Одновременно с надеждой и с отчаянием. И одиночеством. Она так же одинока, как была одинока я последние две недели. Все мои друзья, кроме Хлои, куда-то пропали. Я не знаю, чья это вина – их или моя. Может, я чем-то обидела их и не заметила. Может, это неизбежное последствие моего медленного погружения на дно. Потери влекут за собой новые потери. Сначала Джейн, потом мои родители, потом работа и Эндрю. С каждой потерей я теряла еще и друзей. Может, Ингрид наконец разорвет этот порочный круг.

– Без проблем, – говорю я, – договорились.

Ингрид радостно хлопает в ладоши:

– Отлично. Будем встречаться в лобби в полдень. Дай мне свой телефон.

Я достаю телефон из кармана и протягиваю ей. Ингрид добавляет свой номер в список контактов, напечатав свое имя заглавными буквами. Я проделываю то же самое с ее телефоном, но имя пишу маленькими буквами – они больше мне подходят.

– Буду донимать тебя эсэмэсками, если попытаешься меня продинамить, – предупреждает она. – Теперь сделаем селфи, чтобы закрепить договор.

Она поднимает мой телефон и прижимается ко мне поближе. Наши лица полностью заполняют экран – Ингрид с ухмылкой до ушей, я – слегка оглушенная новым знакомством. И все же я улыбаюсь – впервые за долгое время жизнь кажется не такой уж блеклой. У меня есть крыша над головой и новый друг, а скоро появятся и деньги.

– Класс, – говорит Ингрид.

Она нажимает на кнопку, и щелчок объектива скрепляет нашу сделку.

11

Свою первую ночь в Бартоломью я провожу в радостном недоумении по поводу того, как я вообще здесь оказалась. Вечер проходит в череде импровизированных шагов, образующих танец счастья.

Сначала я забираюсь наверх по винтовой лестнице, разуваюсь, и с наслаждением иду по мягкому ковру босиком. Такое ощущение, будто кто-то массирует мне ноги.

Затем я наполняю водой ванну на когтистых лапах, добавляю немного дорогой лавандовой пены, которую нашла под раковиной, и блаженствую, пока моя кожа не розовеет, а кончики пальцев не сморщиваются.

Приняв ванну, я разогреваю в микроволновке замороженную пиццу и кладу ее на фарфоровую тарелку, настолько изящную, что мне страшно к ней даже прикасаться. Я нахожу на кухне коробок спичек и зажигаю свечи в столовой. Съедаю пиццу, сидя в одиночестве за нелепо огромным столом, и смотрю, как отражается в окнах мерцающее пламя свечей.

После ужина я открываю одну из бутылок вина, которые подарила мне Хлоя, и сажусь в гостиной у окна. Пью, наблюдая, как ночь опускается на Манхэттен. В парке загораются фонари, озаряя призрачным галогенным светом припозднившихся прохожих, туристов, парочки, спешащие по домам. Я гляжу через телескоп на одну из таких парочек. Они держатся за руки вплоть до самого расставания и отпускают друг друга с неохотой, протягивая руки, чтобы отдалить момент неизбежной разлуки.

Я допиваю бокал.

Наполняю его вновь.

Стараюсь убедить себя, что я вовсе не одинока.

Проходит какое-то время. Несколько часов. Опустошив третий бокал, я иду на кухню – мою бокал, протираю и без того идеально чистую столешницу. Я подумываю, не налить ли четвертый бокал вина, но решаю не рисковать. Не хочу напиваться во второй раз за две недели – пусть даже обстоятельства разительно отличаются. В первый раз – когда Хлоя угощала меня маргаритами – я рыдала от горя. Сейчас я чувствую неожиданную радость, спокойствие и – впервые за долгое время – надежду.

Не думая, я хватаю со столешницы спички и чиркаю одной из них по коробку, пока она не загорается. Затем я подношу к огоньку раскрытую ладонь, ощущая исходящее от него тепло. Раньше я довольно часто так делала, но потом перестала. Не было нужды.

Теперь давнее желание вернулось, и я медленно подношу ладонь все ближе и ближе к пламени. Я вспоминаю родителей, и Джейн, и Эндрю, и огонь, облизывавший края старых фотографий, подбираясь все ближе к центру.

Тепло на моей ладони вскоре сменяется жаром, а жар – болью.

Но я не убираю ладонь. Еще рано.

Мне нужно совсем чуть-чуть боли.

Я останавливаюсь, только когда моя рука начинает дрожать. Срабатывает инстинкт самосохранения. Я задуваю спичку; через мгновение о пламени напоминает только вьющаяся в воздухе струйка дыма.

Я зажигаю еще одну спичку, чтобы проделать все снова, но тут из шахты кухонного лифта раздается странный звук. Дверца шкафчика слегка приглушает его, но я уверена, что этот звук издает не сам лифт. Я не слышу ни поворота блока, ни характерного скрипа.

Это совсем другой звук.

Громкий. Резкий. Несомненно, издаваемый человеком.

Это крик, эхом отражающийся от кухонного лифта.

Он доносится из квартиры Ингрид.

Я стою неподвижно, наклонив голову, прислушиваясь, не раздастся ли он снова, а пламя спички меж тем подбирается все ближе и ближе к моим пальцам. Когда их обжигает резкая вспышка боли, я вскрикиваю и роняю спичку на пол, где она моментально гаснет.

Ожог побуждает меня к активным действиям. Сунув палец в рот, чтобы облегчить боль, я иду по коридору к прихожей. Я выхожу из квартиры и спешу к лестнице.

Крик – или звук, который я приняла за крик – вновь звучит в моей голове, пока я спускаюсь по ступеням на одиннадцатый этаж. Я решаю, что навестить Ингрид – правильное решение. Возможно, она поранилась. Или в опасности. Или же все в полном порядке, а я нервничаю по пустякам. Такое случалось и раньше. Вся моя жизнь, начиная с семнадцати лет, приучила меня переживать по любому поводу.

Но что-то подсказывает мне, что это не пустяки. Ингрид действительно кричала. Не знаю, чем еще объяснить тот звук. Особенно сейчас, когда я спускаюсь по безмолвному лестничному пролету Бартоломью. Кругом царит гробовая тишина. Лифт застыл где-то внизу. Я слышу только шорох собственных осторожных шагов.

Спустившись на одиннадцатый этаж, я смотрю на часы. Час ночи. Еще одна причина для беспокойства. Мне на ум приходит сразу несколько нехороших идей, почему Ингрид могла кричать в такое время.

Я замираю у двери в 11А, надеясь услышать что-то, что развеет мое беспокойство. Как Ингрид болтает по телефону. Или смеется.

Ни звука. Я стучу в дверь – тихо, чтобы не побеспокоить соседей.

– Ингрид? – зову я. – Это Джулс. Все в порядке?

Я жду. Проходит десять секунд. Двадцать. Я уже поднимаю руку, чтобы постучать снова, но тут дверь открывается. Ингрид смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Я застала ее врасплох.

– Джулс, что ты здесь делаешь?

– Я хотела убедиться, что у тебя все в порядке. – Я колеблюсь. – Мне показалось, я слышала крик.

Ингрид молчит. Всего пару секунд, а затем через силу улыбается.

– Ты, наверное, телевизор забыла выключить.

– Я его и не включала. Мне…

Я замолкаю – наверное, мне следует чувствовать облегчение или неловкость. Но вместо этого моя тревога лишь возрастает. С Ингрид что-то не так. Она говорит вяло и неохотно – совсем не похожа на ту болтушку, с которой я гуляла в парке. Через приоткрытую дверь мне видна лишь половина ее тела. Она не переоделась, и держит правую руку в переднем кармане джинсов, словно ищет там что-то.

– Мне показалось, что это ты кричала, – говорю я наконец. – Я забеспокоилась и решила тебя навестить.

– Это была не я, – говорит Ингрид.

– Но я точно что-то слышала.

– Тебе показалось. Такое случается. Я в порядке. Честно.

Ее лицо говорит об обратном. Застывшая улыбка не скрывает тьмы в распахнутых глазах. Во взгляде Ингрид прячется напряжение. Она выглядит испуганной.

Я подхожу ближе и смотрю ей прямо в глаза.

– Ты уверена? – спрашиваю я шепотом.

Ингрид моргает.

– Да. Все отлично.

– Тогда прости, что побеспокоила, – говорю я, делая шаг назад и через силу улыбаясь.

– Это очень мило с твоей стороны – так распереживаться из-за меня, – отвечает Ингрид. – Ты просто прелесть.

– Встретимся завтра?

– Ровно в полдень, и только попробуй не прийти.

Я машу ей на прощание и иду к лестнице. Ингрид не машет мне в ответ. Она просто смотрит на меня, и за секунду до того, как она закрывает дверь, ее улыбка сменяется мрачным выражением лица.

Я больше ничего не могу сделать. Если Ингрид говорит, что с ней все хорошо, мне остается лишь поверить ей. Если она говорит, что не кричала, я не могу начать с ней спорить. Но, взбираясь по ступеням – сначала к квартире 12А, потом в спальню, – я не могу отделаться от мысли, что Ингрид лжет.

Сейчас

Бернард уходит.

Приходит врач.

Он старше Бернарда. Снежно-белые волосы и ореховые глаза за крохотными очочками.

– Здравствуйте. Я доктор Вагнер. – Он говорит с немецким акцентом, одновременно резким и очаровательным. – Как вы себя чувствуете?

Я не знаю, какого ответа он ждет. Если меня сбила машина, то я должна радоваться, что еще жива.

– Голова болит, – говорю я.

– Неудивительно, – говорит доктор Вагнер. – Вам здорово досталось. Но вы избежали сотрясения мозга – это хорошо.

Я вновь дотрагиваюсь до повязки на голове. На этот раз – совсем легонько, так, чтобы ощутить кость под бинтами.

– Все ваши показатели в пределах нормы. Это самое главное, – говорит доктор Вагнер. – У вас останутся синяки от бедра до грудной клетки. Но никаких переломов, никаких повреждений внутренних органов. Могло быть гораздо хуже.

Я пытаюсь кивнуть, но мне мешает фиксатор на шее. От него тяжело и жарко. На коже скапливаются капли пота. Я пытаюсь смахнуть его, просовывая палец под фиксатор.

– Скоро вы сможете его снять, – говорит доктор Вагнер. – Это просто перестраховка. Пока что я бы хотел задать вам пару вопросов.

Я молчу. Не уверена, что смогу ответить на его вопросы. И что он мне поверит, если отвечу. Тем не менее я снова пытаюсь кивнуть.

– Вы помните, что случилось?

– Смутно, – говорю я.

– Но все же помните?

– Да.

По крайней мере, мне так кажется. Я не помню ничего конкретного. Только какие-то обрывки. Я делаю глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями. Но они совершенно не желают меня слушаться. Моя голова – как стеклянный шарик с искусственным снегом внутри; воспоминания кружатся в воздухе, но не желают приземляться. И я не могу ухватить их, как бы я ни пыталась.

Я помню визг тормозов.

Яростные звуки клаксона.

Испуганный возглас где-то позади.

Боль. Темнота.

То же самое и с прибытием в больницу. Я помню от силы половину. Бернард в яркой униформе, его слова про то, что меня сбила машина. Но я не помню, как попала сюда и что успела наговорить.

Наверное, это из-за обезболивающих. Они затуманивают разум.

– Еще один вопрос, – говорит доктор Вагнер. – Свидетель сказал, что вы выбежали из Бартоломью прямо на проезжую часть. Он говорит, вы не остановились. Ни на секунду.

Да, это я помню.

Но хотела бы забыть.

– Так и было, – говорю я.

Доктор удивленно смотрит на меня из-за стекол очков.

– Это необычное поведение.

– Необычные обстоятельства.

– Складывается впечатление, что вы куда-то бежали.

– Нет. Я убегала.

Четыре дня назад

12

Мне снится семья.

Мама. Отец. Джейн, совсем не изменившаяся с тех пор, как мы виделись в последний раз. Навсегда оставшаяся девятнадцатилетней.

Они идут по заброшенному Центральному парку. Вокруг – ни души. Царит непроглядная ночь, не горит ни один фонарь. Зато свет исходит от моих родных – слабый, зеленовато-серый.

Я наблюдаю за ними с крыши Бартоломью, сидя рядом с Джорджем, который обнимает меня своим каменным крылом.

Выйдя из парка, мои родители замечают меня и машут руками. Джейн зовет меня, рупором сложив у рта светящиеся ладони:

– Тебе здесь не место!

Как только ее крик достигает моих ушей, Джордж двигает крылом.

Он больше не обнимает меня.

Он меня толкает.

Я чувствую спиной прикосновение холодного каменного крыла и падаю с крыши. Я лечу вниз, прямиком к тротуару.

Я просыпаюсь, и в горле у меня клокочет вопль, рискуя вот-вот вырваться наружу. Я кашляю, пытаясь его подавить. Потом сажусь в постели, укоризненно глядя на Джорджа из окна.

– Обидно, между прочим, – говорю я.

Мои слова еще не успевают затихнуть, когда я слышу что-то еще.

Какой-то шум.

Снизу.

Я даже не уверена, что действительно слышала его. Это скорее ощущение, чем звук. Необъяснимое чувство, что я не одна. Если бы меня попросили его описать, я бы не смогла. Это звук, который невозможно определить. Не шаги. Не стук. Даже не шорох, хотя это описание кажется наиболее подходящим.

Движение.

Вот на что это похоже.

Что-то движется, издавая легчайшее призрачное шуршание.

Я встаю с постели и подкрадываюсь к ступеням, перегибаясь через перила, чтобы расслышать получше. Звук не повторяется. Но странное чувство не отпускает меня. В квартире есть кто-то еще.

Возможно, это Лесли Эвелин пришла убедиться, что я соблюдаю правила. Наверняка у нее есть запасной комплект ключей. Я раздраженно накидываю свой старый махровый халат и спускаюсь по лестнице. Лесли ни слова не сказала ни про какие проверки. Я бы ни за что на это не согласилась.

А, кого я обманываю: на что бы только я ни согласилась за двенадцать штук.

Тем не менее квартира оказывается пуста. Входная дверь заперта на замок и на щеколду, цепочка тоже на месте. Странный звук и чье-то присутствие были плодами моего разыгравшегося воображения. Продолжением ночного кошмара.

Я отправляюсь на кухню заварить себе кофе – усталая, но слишком разнервничавшаяся, чтобы снова уснуть. Кофеварка здесь так сложно устроена, что у меня уходит несколько минут на то, чтобы ее включить. К тому моменту, как начинает завариваться кофе, мое тело успевает истосковаться по кофеину.

Пока кофеварка работает, я возвращаюсь наверх, чтобы принять душ и смыть воспоминания о кошмаре. Боже, какой странный ужасный сон.

Конечно, это не первый мой кошмар. После гибели родителей мне все время снились страшные сны. Горящие кровати, густой дым, внутренности, почерневшие от болезни. Иногда Хлое приходилось меня расталкивать, чтобы я не перебудила все общежитие своими криками. Но ни один сон не казался таким реальным. Будто, если я выгляну в окно, то увижу родителей, озаряющих своим свечением Боу Бридж.

Так что я все утро напролет смотрю на часы.

На электронный будильник в спальне, пока одеваюсь.

На часы на микроволновке, пока наливаю в чашку наконец-то заварившийся кофе.

На напольные часы в гостиной, где я сижу с чашкой, подсчитывая глаза на обоях. Я успеваю насчитать шестьдесят четыре пары, когда часы отбивают время. На меня накатывает отчаяние. Всего лишь девять утра.

При увольнении мне дали папку с полезными документами. Подсказки, как найти работу, консультирование по вопросам трудовой деятельности, информацию о студенческих кредитах, на случай если я решу вернуться к учебе. Все, что нужно, чтобы выжить в отсутствие работы.

Чего в этой папке не нашлось, так это советов, чем занять свободное время. Мало кто понимает, как скучно сидеть без работы. Эта скука разъедает душу.

Трудно себе представить, как много времени на самом деле отнимает у нас работа. Утренние сборы. Дорога туда. Восемь часов в офисе. Дорога обратно. На работу уходит очень много времени.

Убивай время, не то оно убьет тебя.

Так сказал мне отец вскоре после того, как потерял работу, а мама заболела. У него началась недолгая, но продуктивная фаза строительства скворечников – он целыми днями сидел в гараже и мастерил скворечники один за другим без какой-либо внятной цели. Когда я спросила, зачем ему это, он оторвал взгляд от сосновой доски, которую старательно раскрашивал, и сказал: «Мне нужно хоть что-то, что я могу контролировать».

Тогда, в девятнадцать лет, я пришла в замешательство. Теперь, повзрослев и потеряв работу, я понимаю, что он имел в виду. Но найти что-то, что я могу контролировать, довольно трудно, когда вся моя жизнь перевернулась вверх дном.

Так что я пытаюсь убить время поисками работы, но не нахожу ни одной новой вакансии. Прибираюсь, хотя квартира и так отмыта до блеска. Выбрасываю почти пустой пакет с мусором в мусоропровод, расположенный в закутке возле лестницы. Слушаю, как пакет мягко приземляется в подвале.

Минус еще пять секунд.

Когда часы бьют полдень, я спускаюсь в лобби, не встретив по дороге никого нового. Только знакомые лица. Мистер Леонард со своей медсестрой карабкаются вверх по лестнице, а Марианна Дункан с Руфусом возвращаются с утренней прогулки. Марианна одета в плащ и чалму цвета морской волны, а на Руфусе повязан красный платок.

– Доброе утро, милая, – говорит Марианна по пути к лифту, поправляя очки. – Сегодня довольно прохладно, не правда ли, Руфус?

Тот гавкает в знак согласия.

Ингрид еще не видно, так что я решаю проверить почтовый ящик. Пусто.

Я закрываю ящик и смотрю на часы.

Пять минут первого.

Ингрид задерживается.

Когда в кармане у меня начинает звонить телефон, я немедленно достаю его, думая, что это Ингрид. Но потом с неприятным удивлением вижу, кто звонит на самом деле.

Эндрю.

Я игнорирую звонок. Спустя секунду приходит сообщение.

Пожалуйста, перезвони.

Потом – еще одно:

Мы можем поговорить?

И третье:

Пожалуйста????????

Я не отвечаю. Эндрю не заслуживает ответа. И меня не заслуживал.

Только теперь я понимаю, что вообще зря начала с ним встречаться. У нас нет ничего общего. Но после того, как Хлоя познакомилась с Полом, я чувствовала себя одинокой. И тут появился Эндрю, симпатичный уборщик, выносивший мусор из офиса, когда я уходила с работы. Я привыкла с ним прощаться. Потом мы начали болтать возле лифта. Постепенно наши разговоры становились все дольше и дольше.

Он казался дружелюбным, умным, просто слегка застенчивым. И еще эти ямочки на щеках, когда он улыбался. А он всегда улыбался при виде меня.

В конце концов он пригласил меня на свидание. Я согласилась. Дальше все произошло само собой. Новые свидания. Секс. Еще больше секса. Потом я переехала к нему. Мне казалось, что что так мы и будем жить всегда.

Я заблуждалась.

За последние две недели я испытывала сначала боль, потом – ярость, потом меня начало донимать чувство, что меня вновь покинули. Я ненавидела Эндрю за то, что он изменил мне. Ненавидела себя за то, что поверила ему. Хуже всего было осознание, что меня отвергли. Почему он оставил меня? Почему все, кого я люблю, меня оставляют? Что я делаю не так?

Я снова смотрю на телефон. Ингрид опаздывает уже на десять минут.

Может, я перепутала место, и мы договаривались встретиться в парке? Я представляю, как Ингрид флиртует с одним из музыкантов на мозаике Имеджин, думая, что я ее продинамила.

Я отправляю ей сообщение: Мы должны были встретиться в парке.

Проходит две минуты, и, не получив ответа, я решаю отправиться в парк. Кажется, это разумнее, чем писать снова. Направляясь к выходу из Бартоломью, я оглядываюсь в поисках Чарли, чтобы спросить, не видел ли он Ингрид. Но сегодня у дверей дежурит другой швейцар – немолодой улыбчивый мужчина, чьего имени я еще не знаю. Он говорит, что Чарли отработал ночную смену, но сказал, что не сможет прийти на дневную.

– Семейные обстоятельства, – говорит швейцар. – Что-то с дочерью.

Я благодарю его и иду дальше, через дорогу к парку. Сегодня пасмурней, чем вчера, и прохлада в воздухе предвещает скорый приход зимы. Совсем не погода Хезер.

Вскоре я дохожу до Земляничной поляны, где двое музыкантов на противоположных концах мозаики исполняют разные версии одноименной песни. И тому и другому удалось привлечь несколько непритязательных слушателей. Ингрид среди них нет.

Я снова вынимаю телефон. Ничего.

Я иду в сторону озера и сажусь на скамейку, где мы говорили вчера. Посылаю Ингрид еще одно сообщение:

Я в парке. На вчерашней скамейке.

Минут через пять, так и не получив ответа, я посылаю третье сообщение:

Все в порядке?

Я понимаю, что слишком волнуюсь. Но меня не покидает ощущение, что здесь что-то не так. Я вспоминаю прошлую ночь – крик, раздавшийся из квартиры Ингрид, то, как долго она не открывала дверь, мрачный отблеск в ее глазах, словно намекавший на что-то недоброе.

Я твержу себе, что зря переживаю.

Но ничего не могу с собой поделать.

Это все из-за Джейн. Поверить не могу, как спокойны мы были в день, когда она не вернулась. Ей было девятнадцать, и она вечно пропадала где-то без предупреждения. Иногда она не приходила на ужин и возвращалась домой только за полночь, вся пропахшая пивом и сигаретами.

Поэтому мы не удивились ее отсутствию в тот вечер. Спокойно поужинали. Посмотрели какой-то дурацкий фильм про инопланетян. Когда родители легли спать, я перечитала несколько любимых мест из «Сердца мечтательницы». Это был самый обычный вечер в доме Ларсенов.

Только наутро мы заподозрили, что что-то неладно. Отец проснулся и пошел в ванную. По пути он обратил внимание, что дверь в комнату Джейн приоткрыта, внутри никого нет, и постель все еще заправлена. Он разбудил нас с мамой, спросил, слышали ли мы, как Джейн вернулась домой. Мы ничего не слышали. Только перебудив всех ее друзей своими ранними звонками и неуклюжими вопросами, мы наконец осознали весь ужас ситуации.

Джейн пропала.

Она пропала еще вчера днем, но никому из нас и в голову не пришло убедиться, что с ней все в порядке. Теперь вспоминая тот день и нашу беспечность, я не могу не задаваться вопросом: что, если бы мы все поняли раньше? Была бы Джейн сейчас со мной?

Теперь я волнуюсь чересчур много. Во время учебы я сводила Хлою с ума бесконечными звонками и сообщениями, потому что хотела убедиться, что с ней все в порядке. Когда Хлоя не отвечала, меня начинал грызть червячок тревоги. Такая же тревога зарождается во мне и сейчас, словно зернышко, упавшее на благодатную почву. Она возрастает, когда я снова смотрю на телефон и вижу, что уже без четверти час.

Я выхожу из парка и направляюсь обратно к Бартоломью, ведомая своей тревогой. По пути я отправляю Ингрид сообщение с просьбой ответить как можно скорее. Я знаю, что слишком нервничаю. Но мне все равно.

На входе я прохожу мимо Дилана, еще одного временного жильца. Он явно идет на пробежку в парке. Спортивный костюм. Кроссовки. В наушниках визжит электрогитара. Я захожу в лифт, из которого он только что вышел, и в последний момент нажимаю кнопку одиннадцатого этажа, а не двенадцатого. Говорю себе, что никому не навредит, если я заскочу к Ингрид на минутку. Мало ли почему она не смогла прийти. Может, батарея разрядилась, и она нетерпеливо ждет, когда телефон оживет.

Или, может, быть – все-таки – мои инстинкты вчера ночью меня не обманули и с Ингрид действительно творилось что-то нехорошее, о чем она просто боялась сказать. Я закрываю глаза и вспоминаю, как невыразительно звучал ее голос, как натянуто выглядела улыбка, и как эта улыбка исчезла за мгновение до того, как Ингрид закрыла дверь.

Стоя перед дверью в 11А, я еще раз достаю телефон. Ингрид так и не ответила, и я стучу в дверь. Тихо, всего два раза. Как будто это простой визит вежливости, а не результат паники, поднимающейся внутри меня.

Дверь открывается.

За ней стоит Лесли Эвелин в очередном костюме от «Шанель». На сей раз – красном, как обои в 12А. Она выглядит издерганной. Прядка волос выбилась из ее укладки и колечком свернулась на лбу.

– Джулс, – говорит она, не пытаясь скрыть удивления. – Как ваша рука?

Я рассеянно прикасаюсь к повязке под курткой. Сейчас это меня настолько мало волнует, что я с трудом вспоминаю о порезе.

– Все в порядке, – говорю я, заглядывая в квартиру поверх ее плеча. – Ингрид здесь?

– Нет, – отвечает Лесли со вздохом.

– Вы не знаете, где она?

– Простите, милая, не знаю.

– Но она ведь живет здесь?

– Жила.

Я хмурюсь, когда Лесли говорит о ней в прошедшем времени.

– А больше не живет?

– Не живет, – убежденно говорит Лесли. – Ингрид здесь больше нет.

13

Джейн больше нет.

Вот что сказал мой отец спустя неделю после ее исчезновения. Время близилось к полуночи, и мы сидели на кухне вдвоем – мама легла спать еще несколько часов назад. Мы уже знали про черный «Фольксваген-жук», полиция успела поговорить с друзьями Джейн, ее фотографии были расклеены по всем столбам и фасадам магазинов. Отец сделал глоток черного кофе, который он пил весь день, и сказал, просто и скорбно: «Джейн больше нет».

Я помню, что чувствовала скорее растерянность, чем печаль. Я все еще надеялась, что Джейн вернется. И не могла понять, с какой стати она вообще уехала. Сейчас я ощущаю ту же самую растерянность, глядя, как Лесли поправляет выбившуюся прядь.

– Больше нет? Она здесь больше не живет?

– Нет, – Лесли презрительно фыркает.

Я вспоминаю о правилах. Наверное, Ингрид нарушила одно из них. Какое-то важное. Это единственная причина, по которой она могла так внезапно исчезнуть.

– Она что-то натворила?

– Насколько мне известно, нет, – отвечает Лесли. – Ее никто не выгонял, если вы об этом.

– Но Ингрид говорила, что пробудет здесь еще десять недель.

– Так и предполагалось.

Я чувствую новый прилив растерянности. Что все это значит?

– Она просто ушла?

– Именно, – говорит Лесли. – Никого не предупредив, смею заметить.

– Ингрид не сказала вам, что уходит?

– Нет. С ее стороны было бы весьма любезно проинформировать меня. Но вместо этого она просто ушла посреди ночи.

– Кто-то видел, как она уходила? Может быть, швейцар?

– Это была смена Чарли, – говорит Лесли. – Но он ее не видел.

– Почему?

– Он как раз спускался в подвал. Там камера наблюдения работала с перебоями, так что Чарли пытался ее починить. Когда он вернулся, нашел ключи от 11А на полу прямо посреди лобби. Она их просто выбросила по дороге к выходу.

– Во сколько это было?

– Точно не знаю. Спросите Чарли.

– Вы уверены, что съехала? – я размышляю вслух. – Она могла случайно выронить ключи и не заметить. Может, с кем-то из ее друзей что-то случилось, и ей пришлось срочно уйти. Она в любой момент может вернуться.

Это возможно, но мало похоже на правду. И не объясняет, почему Ингрид не отвечает на мои сообщения.

Лесли явно думает именно об этом. Она прислоняется к дверному косяку и смотрит на меня с жалостью. Ну и пусть. Мои родители смотрели на меня точно так же, когда я будила их посреди ночи, чтобы изложить очередную теорию насчет исчезновения Джейн и ее скорого возвращения. В семнадцать лет я могла убедить себя в чем угодно.

– Это маловероятно, вы так не думаете?

– Не спорю, – говорю я. – Но то, что Ингрид просто взяла и ушла посреди ночи, никого не предупредив, тоже странно.

Лесли наклоняет голову, и непослушная прядка снова грозит вырваться на свободу.

– Почему она вас так волнует?

Я могла бы назвать несколько причин и не соврать. Ингрид веселая и дружелюбная. Она напоминает мне Джейн. Как это было приятно – встретить еще кого-то, кроме Хлои, кто действительно рад моему обществу.

Вместо этого я говорю Лесли о том, что беспокоит меня больше всего.

– Мне казалось, я слышала крик прошлой ночью.

Лесли преувеличенно удивленно моргает.

– Из этой квартиры?

– Да.

– Во сколько?

– Около часа ночи. Я спустилась к Ингрид, но она сказала, что мне послышалось.

– Другие жильцы ни о чем таком не сообщали, – говорит Лесли. – Вы уверены, что слышали именно крик?

– Я… Я не знаю?

Здесь не должно быть знака вопроса. Я либо слышала крик, либо нет. Но меня гложет червячок сомнения. Как ни досадно, крик действительно мог мне почудиться.

Но тогда почему Ингрид вела себя так странно, когда я к ней спустилась?

– Я спрошу, не слышал ли кто-то чего-то подозрительного, – говорит Лесли. – В здании обычно очень тихо, кто-то наверняка обратил бы внимание.

– Я просто беспокоюсь, – говорю я.

– Она ушла, милая, – пренебрежительно отвечает Лесли. – Сбежала, словно вор в ночи. Об этом я и подумала в первую очередь – что она воровка. Потому я и пришла. Была уверена, что квартира окажется обнесена подчистую. Но все на месте. Ингрид забрала только свои вещи.

– И ничего не оставила? Никаких намеков на то, что она планирует вернуться, или на то, куда она могла уйти?

– Насколько мне известно, нет. – Лесли отходит от двери. – Но вы можете взглянуть сами.

За открытой дверью я вижу коридор и гостиную, почти с таким же видом из окна, как в 12А. Аккуратная современная обстановка. Никаких глазастых обоев. Кремовые стены, современное искусство и мебель прямиком из престижного каталога. Квартира напоминает выставочный макет. Красивая, но нежилая.

– Совершенно ничего не изменилось, – говорит Лесли. – Если Ингрид и оставила что-то, то разве что в хранилище внизу. Я не смотрела, потому что Ингрид, кажется, потеряла от него ключ. Его не было на связке, которую нашел Чарли.

Скорее всего, Ингрид вообще не пользовалась хранилищем. Мне оно уж точно не требуется. Все мои вещи легко поместились в гардеробную в спальне – туда влезло бы вообще все, чем я когда-либо владела, и еще осталось бы место.

Лесли дотрагивается до моего плеча.

– Не стоит так переживать насчет Ингрид. Наверняка у нее была причина уйти. И, откровенно говоря, я бы не отказалась ее услышать.

Я тоже. Все это какая-то бессмыслица. Пока я иду вверх на двенадцатый этаж, на меня вновь накатывает тревога. Дойдя до квартиры, я падаю на диван, не в силах разобраться в своих мыслях. Почему Ингрид ушла из Бартоломью? С какой стати вообще кому-то отсюда уходить?

Я смотрю в окно на туман, быстро окутывающий город. Дымка опускается на Центральный парк, и верхушки деревьев парят в ней, словно облачка. Прекрасный и по-своему печальный вид. Мало кто может позволить себе им полюбоваться. Эта привилегия стоит миллионы долларов.

Ингрид же платили за то, чтобы она наслаждалась этим видом. И отсюда вытекает главный вопрос: почему она отказалась от бесплатного жилья и двенадцати тысяч долларов вдобавок? Пусть Ингрид и недолюбливала Бартоломью, она ясно дала понять, что ей, как и мне, больше некуда идти и срочно нужны деньги. Съехав посреди ночи, она лишилась десяти тысяч долларов. Я не могу представить, что могло бы заставить меня отказаться от такой суммы – разве что поистине чрезвычайная ситуация.

Значит, для Ингрид что-то резко изменилось. В буквальном смысле за одну ночь.

Я достаю телефон из кармана куртки. Ингрид так и не ответила. Я проглядываю свои сообщения и вижу, что она и не прочла ни одно из них.

Вместо того, чтобы отправлять очередное сообщение, я решаю позвонить и нажимаю на ее имя, написанное заглавными буквами. Мне отвечает автоответчик.

– Привет! Извините, я не могу ответить прямо сейчас. Оставьте сообщение после сигнала, и я перезвоню, как только смогу. – Пауза. – Ах да, это Ингрид, если вдруг вы не в курсе.

Сигнал.

– Привет, Ингрид, – говорю я, стараюсь звучать не слишком встревоженно, но и не слишком спокойно. – Это Джулс. Из Бартоломью. Лесли говорит, ты съехала прямо посреди ночи. Ты, ну, ты в порядке? Пожалуйста, перезвони или напиши мне.

Я кладу трубку и в замешательстве смотрю на телефон, не зная, что делать дальше.

Ничего.

Вот что сказала бы Хлоя. Она сказала бы, что я почти не знаю Ингрид. И та наверняка может позаботиться о себе сама. А мне следует устроиться на работу, накопить денег, привести свою жизнь в порядок.

И она была бы совершенно права.

Мне действительно нужно найти работу. Заработать денег. Начать восстанавливать свою жизнь, кирпичик за кирпичиком.

Но крошечное зернышко тревоги, зародившееся во мне, успело превратиться в деревце, раскинувшее ветки по всему телу. Вчерашняя странная ночь была хорошей питательной средой. Тот звук, похожий на крик. Неестественное спокойствие Ингрид. Ее попытки развеять мою тревогу.

Я в порядке. Честно.

Я не поверила в это ночью и уж точно не верю сейчас. Единственное, что успокоило бы меня теперь – слова самой Ингрид, целой и невредимой. Но, чтобы поговорить с ней, сначала мне нужно ее найти.

Когда пропала Джейн, полицейские проинструктировали нас, как мы можем помочь им с поисками. Все оказалось тщетно. Но, может быть, эти инструкции помогут мне теперь.

Пункт первый: оценить ситуацию.

Здесь все просто. Ингрид ушла посреди ночи, ничего никому не сказав.

Пункт второй: подумать, почему она могла уйти.

Мне бы хотелось думать, что произошло что-то хорошее. Что-то счастливое. Она неожиданно нашла работу, или выиграла лотерею, или влюбилась в одного из уличных музыкантов и переехала жить к нему. Но оптимизм мне не свойственен. Уже нет.

Пункт третий: подумать, куда она могла бы пойти.

Пропускаю. Она могла пойти буквально куда угодно.

Пункт четвертый: подумать, с кем она могла связаться после исчезновения.

Благодаря соцсетям, здесь у меня есть шанс что-то найти. Если Ингрид и в сети такая же болтушка, как в жизни, то вполне могла написать о своем возвращении в Бостон или о работе в баре на Аляске. Что угодно, кроме неизвестности.

Я беру ноутбук и начинаю свои поиски, в первую очередь – на фейсбуке. И тут же сталкиваюсь с неожиданными трудностями. Я так давно не заходила на фейсбук, что мне только с третьей попытки удается вспомнить свой пароль.

Наконец-то залогинившись, я первым делом вижу свою старую фотографию профиля. Сделанную во время отпуска. Мы с Эндрю в Диснейленде. Стоим на главной улице, я обнимаю его за талию, его рука у меня на плече, а за нами возвышается замок Золушки.

При виде этой фотографии я застываю, тем более что оригинал я сожгла, когда узнала об измене Эндрю. Кажется, будто я увидела привидение. Мы съездили в отпуск один-единственный раз, да и то едва могли себе его позволить. Но тогда мне казалось, что оно того стоит. На фотографии мы выглядим такими счастливыми. Мы действительно были счастливы. По крайней мере, я была. Может, Эндрю уже поглядывал налево. Может, он уже нашел себе другую, а я пребывала в блаженном неведении.

Я удаляю фотографию и оставляю пустой аватар. Он лучше отражает нынешнее положение дел.

Покончив с этим, я ввожу в поисковую строку имя Ингрид Галлагер, пытаясь припомнить, что она рассказывала мне о своих путешествиях. Я сужаю поиск до Нью-Йорка, Сиэтла и Бостона и нахожу двух Ингрид Галлагер. Ни одна из них не похожа на мою Ингрид.

Я открываю Твиттер, и цикл повторяется. Много Ингрид Галлагер, но нужной среди них нет.

Потом я беру телефон и захожу в инстаграм.

Наконец-то успех.

У Ингрид Галлагер есть аккаунт.

На фотографии профиля ее волосы окрашены в голубой от корней до кончиков. Яркий оттенок напоминает мне сахарную вату.

Я просматриваю ее фотографии и чувствую укол разочарования. Ничего, что могло бы мне помочь. Плохо освещенные фотографии еды и селфи, сделанные под странными углами. Последняя фотография – селфи из Центрального парка; за левым плечом Ингрид виднеется краешек Бартоломью.

Селфи было сделано два дня назад, возможно, в то самое время, когда Лесли показывала мне квартиру. Может, Ингрид была среди прохожих, на которых я смотрела сверху. Может быть, даже можно разглядеть на фотографии меня – смутный силуэт в окне двенадцатого этажа.

Вместо подписи Ингрид просто поставила три розовых сердечка.

Фото успело собрать пятнадцать лайков и один комментарий от юзера по имени Зик:

Поверить не могу, что ты вернулась в Нью-Йорк и не написала мне.

Ингрид ничего не ответила, но мне приятно знать, что у нее есть хотя бы один приятель в городе. Может, она уехала к нему. Я рассматриваю фотографию его профиля. Спортивная кепка, клочковатая борода и скейтборд на половину кадра – по одному фото я понимаю все, что нужно.

Я лишь убеждаюсь в своей правоте, когда просматриваю его галерею. Большинство фотографий – селфи. С голым торсом в ванной. С голым торсом на пляже. С голым торсом на улице, с краешком боксеров, выглядывающим из-под джинсов. Последнее селфи с голым торсом снято этим утром, в постели с женщиной. В кадре видно только немного ее плеча и рассыпавшиеся по подушке длинные волосы.

Светлые. Ни следа голубой краски. Точно не Ингрид.

Я все-таки отправляю Зику сообщение на случай если Ингрид решила с ним связаться.

Привет, я соседка Ингрид. Пытаюсь ее найти. Ты не говорил с ней? Не знаешь, где она может быть? Я волнуюсь за нее.

Я оставляю свое имя. Телефон. Прошу мне позвонить.

Потом я возвращаюсь к аккаунту Ингрид, надеясь, что старые фотографии подскажут мне, куда она могла пойти. На предпоследнем фото крупным планом изображены ее ногти, покрашенные ярко-зеленым. Оно было сделано пять дней назад. В подписи процитированы слова Салли Боулз из «Кабаре»[7]:

«Если я, к примеру, покрашу ногти в зеленый цвет – а я действительно крашу их в зеленый цвет – и кто-то спросит у меня, почему, то я отвечу лишь: “Потому что мне так нравится!”».

Семь лайков. Ни одного комментария.

Мое внимание привлекает следующее фото, снятое восемь дней назад. Снова рука Ингрид крупным планом. Ногти покрашены нежно-розовым. Цвет спелого персика. Ее рука покоится на книге. Сверху торчит красная закладка. Между пальцами можно рассмотреть знакомую обложку – Джордж на углу Бартоломью. Обрывки знакомого названия, напечатанного не менее знакомым шрифтом.

Сердце мечтательницы.

И неожиданная подпись от Ингрид:

Я встретила автора!

Я тоже встретила автора, не особенно-то она была счастлива. Но, судя по фотографии, Грета и Ингрид либо дружат, либо, по крайней мере, знакомы. А значит, есть шанс, что Грета может мне помочь.

Вздохнув, я беру оставшуюся бутылку вина, выхожу из квартиры и направляюсь к лестнице.

Придется нарушить еще одно правило Бартоломью и навестить Грету Манвилл, как бы сильно это ни действовало ей на нервы.

14

Я стучу в дверь квартиры 10А, но так тихо, что звук теряется за взволнованным стуком моего сердца. Так что я решаю постучать еще раз, погромче. Из-за двери раздаются шаги и недовольное:

– Я слышала в первый раз, черт побери!

Наконец дверь приоткрывается. Из узкой щелки на меня глядят сощуренные глаза Греты Манвилл.

– Снова вы, – говорит она.

Я показываю ей бутылку вина.

– Я принесла вам кое-что.

Дверь открывается чуть шире – я вижу, что Грета одета в черные брюки и серый свитер. На ногах у нее розовые тапочки. Она нетерпеливо постукивает левой ногой, глядя на бутылку.

– В качестве извинения, – говорю я. – За то, что побеспокоила вас вчера. И сейчас. И, возможно, в будущем.

Грета берет бутылку и разглядывает этикетку. Должно быть, вино соответствует ее стандартам, потому что она не морщится. Нужно поблагодарить Хлою, что не подарила мне напоследок вино «по выгодной цене». Грета отходит от двери, оставляя ее открытой. Я колеблюсь на пороге и вхожу, только услышав ее голос.

– Можете зайти, можете убираться. Мне все равно.

Я решаю войти, и Грета кивает. Она поворачивается и молча идет по коридору. Я иду следом, украдкой рассматривая квартиру, планировка которой заметно отличается от моей. Комнат здесь больше, но они меньше по размеру. Оглянувшись, я вижу несколько дверей, ведущих, надо полагать, в кабинет, спальню и, возможно, в библиотеку.

Хотя всю эту квартиру можно назвать библиотекой. Книги здесь повсюду. На полках в комнате напротив входной двери. На приставных столиках. В опасно кренящихся стопках на полу. Даже на кухонной стойке лежит книга – раскрытая корешком кверху Маргарет Этвуд в бумажной обложке.

– Напомните, как вас зовут? – спрашивает Грета, доставая штопор из ящика кухонного островка с мраморной столешницей. – Вы, временные жильцы, вечно приходите и уходите, всех не упомнишь.

– Джулс, – говорю я.

– Точно. Джулс. Моя книга – ваша любимая и так далее.

Грета с усилием вытаскивает пробку из бутылки. Потом достает один-единственный бокал, наполняет его до половины и протягивает мне.

– Ваше здоровье, – говорит она.

– А вы не будете?

– Увы, мне нельзя. Врач запретил.

– Простите, – говорю я. – Я не знала.

– Вы и не могли знать. Хватит извиняться, просто пейте.

Я делаю вежливый глоток, осторожно, чтобы не начать пить слишком быстро. Такой риск существует, учитывая, как я нервничаю из-за предстоящего разговора, как боюсь, что буду задавать слишком много вопросов, и Грета разозлится еще сильней. Я делаю еще один глоточек, чтобы успокоить нервы.

– Скажите, Джулс, – говорит Грета, – зачем вы пришли на самом деле?

Я поднимаю взгляд.

– Вы уверены, что у меня есть тайный мотив?

– Ну не обязательно. Но скорее всего. Люди редко приходят с подарками, если не хотят чего-то взамен. Например, чтобы я подписала им копию их любимой книги.

– Я не принесла с собой книгу.

– Упустили замечательную возможность, не так ли?

– Однако вы правы. Я пришла не просто так. – Я делаю еще глоток, чтобы собраться с духом. – Я хотела спросить вас об Ингрид Галлагер.

– О ком? – спрашивает Грета.

– Временный жилец. В квартире прямо над вами. Она съехала прошлой ночью. Прямо посреди ночи. Никто не знает, куда она подевалась. А в инстаграме она упомянула, что знакома с вами, и я подумала: вдруг вы знаете, где она.

Грета наклоняет голову, в ее голубых глазах читается любопытство.

– Милая, я не поняла ни единого слова из того, что вы сказали.

– Вы не знакомы с Ингрид?

– Вы про ту девушку с ужасным цветом волос?

– Да.

– Я видела ее дважды, – говорит Грета. – Это едва ли тянет на знакомство. Лесли представила нас друг другу, когда я проходила через лобби. Под «представила» я подразумеваю «накинулась на меня». Кажется, миссис Эвелин пыталась впечатлить девушку, чтобы та согласилась остаться.

– Когда это было?

– Недели две назад, кажется.

По-видимому, это случилось во время собеседования Ингрид. Дата совпадает с тем, что она рассказывала мне.

– А второй раз?

– Два дня назад. Она пришла ко мне, – Грета указывает на открытую бутылку на стойке, – но без вина. Очко в вашу пользу.

– И какой у нее был тайный мотив?

– Вот, вы начинаете понимать, – Грета одобрительно кивает. – Она спросила меня про Бартоломью, потому что я написала об этом здании книгу. Хотела знать о некоторых событиях из его прошлого.

Я наклоняюсь вперед, опираясь локтями о столешницу.

– Каких событиях?

– Якобы темных и зловещих. Я ответила, что все это давно в прошлом, а если она интересуется сплетнями, то пусть зайдет в интернет. Сама я им не пользуюсь, но наслышана, что там этого добра хватает.

– И это все? – спрашиваю я.

– Разговор занял не больше двух минут.

– И с тех пор вы с ней не говорили?

– Нет.

– Вы уверены?

Грета моментально мрачнеет. Озарившее ее глаза любопытство было подобно лучу света между грозовых облаков – мимолетному и обманчивому.

– Я стара, дорогуша, – говорит она, – но еще не выжила из ума.

Я пристыженно бормочу, утыкаясь в стакан вина:

– Я не это имела в виду. Я просто пытаюсь ее найти.

– Она пропала?

– Возможно. – Я сержусь на себя за то, что ответила так расплывчато, и добавляю: – Я весь день пытаюсь с ней связаться. Она не отвечает. И меня беспокоит, что она так неожиданно съехала.

– Почему? – спрашивает Грета. – Она имеет право уходить и приходить в любое время. Как и вы. Вы временные жильцы. Не заключенные.

– Просто… Вы не слышали ночью ничего подозрительного? Из квартиры над вами?

– Что вы имеете в виду?

Крик. Вот что я имею в виду. Но не говорю, в надежде, что Грета упомянет его сама. Тогда я буду знать, что мне не послышалось. Ингрид действительно кричала.

– Любой необычный шум, – говорю я.

– Я ничего не слышала, – отвечает Грета. – А вот вы, похоже, слышали.

– Мне так казалось.

– А теперь?

– Теперь я думаю, что ошиблась.

Но я знаю, что это невозможно. Да, иногда людям могут мерещиться странные звуки, особенно в незнакомом месте. Шаги на лестнице. Стук в окно. Мне и правда послышалось что-то, когда я проснулась – тот ползучий, беззвучный шум. Но мне не мог почудиться чей-то крик.

– Прошлой ночью я почти не спала, – говорит Грета. – Бессонница. Чем старше я становлюсь, тем меньше сна мне требуется. И благословение, и проклятие, как по мне. Так что, если бы наверху раздался какой-то шум, я бы его услышала. А что касается вашей подруги…

Она резко замолкает, и ее ладонь ударяется о столешницу с громким стуком.

Я опускаю бокал.

– Миссис Манвилл?

Грета закрывает глаза, и ее бледное лицо совсем сереет. Она наклоняется всем телом. Сначала медленно, потом быстрее, наваливаясь на кухонный островок под опасным, неустойчивым углом. Я бросаюсь к ней и подхватываю, оглядываясь в поисках стула. Замечаю один возле двери в столовую и осторожно сажаю Грету на него.

Движение приводит ее в сознание. Она резко поднимает голову, глаза вновь загораются. Узловатой от старости рукой с темными венами под полупрозрачной кожей она цепко хватает меня за запястье.

– Боже мой, – говорит она, словно слегка оглушенная, – как же неловко.

Я стою рядом с ней, не зная, что делать. Меня сотрясает мелкая дрожь.

– С вами все в порядке? Я могу сбегать за доктором Ником.

– Все не так плохо, – говорит Грета. – Ничего особенного. Просто один из моих приступов.

– Приступов?

– Я называю их «внезапный сон». Потому что больше всего они похожи на сон. Я неожиданно отключаюсь. А потом резко возвращаюсь к жизни, как будто ничего и не было. Никогда не старейте, Джулс. Старость – это ужасно. И никто не предупреждает об этом заранее.

Я понимаю, что пришло время отойти в сторону. Если Грета говорит колкости, значит, с ней все в порядке. Все еще охваченная дрожью, я возвращаюсь к своему бокалу вина. На этот раз я делаю большой глоток.

– Если хотите, можете задать мне один вопрос насчет той книги, – говорит Грета. – Вы его заслужили.

Всего один? У меня есть сотня вопросов. Но формулировка не ускользнула от моего внимания. «Та книга». Не «моя книга». Похоже, ей не очень-то хочется обсуждать «Сердце мечтательницы».

– Почему вы бросили писать?

– В первую очередь потому, что я ленива. Мне не достает мотивации. Деньги у меня есть. Моя семья была состоятельна. Книга сделала меня еще богаче. По сей день она обеспечивает мне вполне комфортное существование.

– И не где-то, а в Бартоломью, – говорю я. – Вы давно здесь живете?

– Вы хотите знать, здесь ли я жила, когда писала «Сердце мечтательницы»?

Именно это я и хочу знать. Я нервно отпиваю еще немного вина.

– Ответ на ваш незаданный и непрошенный вопрос – да, – говорит Грета. – Я жила в Бартоломью.

– В этой же квартире?

Она качает головой.

– Нет.

– Это автобиография?

– Скорее, пустые мечты, – отвечает Грета. – В отличие от Джинни, я жила в квартире родителей. Я выросла здесь, съехала после замужества и вернулась после развода. У меня не осталось никакой цели в жизни, зато было предостаточно горечи и свободного времени. Я решила занять себя описанием того, как бы я хотела прожить свою жизнь. Дописав книгу, я снова съехала.

– Почему? – спрашиваю я, все еще не в силах понять, почему кто-то по доброй воле может захотеть уехать из Бартоломью.

– А почему люди вообще переезжают? Мне хотелось перемен. Я устала жить с родителями. Разве не потому люди ищут свое жилье?

По большей части, да. Но не я. Мне не оставили выбора.

– Вы потому ненавидите книгу – из-за того, в каких обстоятельствах она была написана?

Грета смотрит на меня с возмущением.

– С какой стати вы решили, что я ее ненавижу?

– Мне так показалось.

– Нет, вы именно решили. Это совершенно разные вещи. Что касается книги, не могу сказать, что ненавижу ее – скорее, я в ней разочаровалась.

– Но она принесла вам такой успех. И тронула стольких людей.

– Я была совершенно другим человеком, когда писала ее. Вспомните себя в детстве. Свои вкусы, привычки, свое поведение. С тех пор вы изменились. Стали новой версией себя, как и все мы. Скорее всего, вы ненавидите некоторые аспекты своей бывшей личности.

Я киваю, вспоминая маму и дешевые хлопья на завтрак.

– Когда я писала книгу, я слишком увлеклась фантазиями и забыла о главном предназначении хороших писателей – рассказывать правду, – говорит Грета. – Я лгала, и та книга – моя величайшая ложь.

Я допиваю вино, собираясь с духом, чтобы сделать кое-что немыслимое – оправдать книгу в глазах ее автора.

– Вы забываете, что читатели тоже нуждаются в фантазиях, – говорю я. – Мы с сестрой часто лежали на кровати, читали «Сердце мечтательницы» и представляли себя на месте Джинни. Ваша книга показала нам, что за пределами нашего крохотного, умирающего городка лежит целый мир. Она подарила нам надежду. Теперь я потеряла эту надежду, но я по-прежнему люблю «Сердце мечтательницы» и благодарна вам за то, что вы его написали. Да, Манхэттена, который вы описали, не существует в реальности. И мало у кого жизнь в конце концов складывается счастливо, как у Джинни. Но книга дает нам шанс ненадолго сбежать из реальности – именно для этого нам нужен выдуманный, приукрашенный Нью-Йорк. Он уравновешивает настоящий город – перенаселенный, жестокий, разбивающий людям сердца.

– Но что насчет реальной жизни? – спрашивает Грета.

– Я упомянула свою сестру. Она пропала, когда мне было семнадцать. – Я знаю, что пора замолчать. Но вино развязало мне язык. – Мои родители погибли, когда мне было девятнадцать. С меня довольно «реальной жизни».

Грета прижимает ладонь к щеке, и около десяти секунд пристально на меня смотрит. Я замираю от смущения, понимая, что наговорила слишком много.

– Вы, похоже, нежная душа, – говорит она.

Я никогда не думала, что я нежная. Скорее, хрупкая. Ранимая.

– Не знаю. Наверное.

– Вам следует быть осторожней, – говорит она. – Здесь нежным душам приходится нелегко. Это место их пережевывает и выплевывает.

– Нью-Йорк или Бартоломью?

Грета по-прежнему смотрит на меня в упор.

– И то, и другое, – говорит она.

15

Слова Греты продолжают звучать у меня в голове, пока я поднимаюсь по лестнице с десятого этажа на двенадцатый. Не только слова про нежные души, но и причина, по которой Ингрид пришла к ней. Почему Ингрид спрашивала про Бартоломью? И про его, как выразилась Грета, «якобы темное и зловещее» прошлое.

Оно… оно меня пугает.

Вот что Ингрид сказала про Бартоломью. И я ей поверила. Меня убедила именно эта небольшая запинка. Словно Ингрид боялась говорить вслух. Я отмахнулась от ее слов вслед за ней, решив, что дело в жестких правилах, ограничивающих ее свободу.

Теперь же я подозреваю, что она была действительно сильно напугана.

Человек не станет сбегать посреди ночи, никого не предупредив, только потому что чего-то опасается.

Так поступит только тот, кто охвачен ужасом.

Успокоиться.

Подумать.

Оценить ситуацию.

Причина, по которой Ингрид сбежала из Бартоломью, не столь важна. В первую очередь нужно найти ее и убедиться, что она в безопасности. Пока что меня гложут сомнения, что это не так. Моя, если можно так выразиться, интуиция, обострившаяся после исчезновения Джейн.

Я останавливаюсь на одиннадцатом этаже, чтобы достать телефон. Ингрид по-прежнему не прочла мои сообщения. Скорее всего, сообщение на автоответчике она тоже не слышала. Я действительно надеялась, что она ответит – хотя бы ради того, чтобы я отвязалась. Я предпочла бы такой ответ молчанию.

Положив телефон обратно в карман, я собираюсь продолжить путь, но тут открывается дверь в квартиру 11В, и выходит Дилан, еще один временный жилец Бартоломью. Он одет почти так же, как вчера. Те же самые мешковатые джинсы. Те же самые черные диски в ушах. Поменялась только футболка. На этой – логотип Nirvana.

При виде меня его глаза, спрятанные за длинной челкой, расширяются от удивления.

– Привет, – говорит он. – Заблудилась?

– Ищу кое-кого, – отвечаю я. – Ты знаком с Ингрид?

– Не особо.

Это странно, учитывая общительность Ингрид. Скорее всего, она решила, что на него нет смысла тратить время. Он явно не очень-то разговорчив. В ожидании лифта он слегка сгибает правую ногу и играет мускулами, будто спринтер перед забегом.

– Да? Вы жили по соседству и совсем не общались?

– Ну, мы здоровались в лифте. Если это считается за общение, то да, общались. А так – нет. Почему ты спрашиваешь?

– Она съехала, и я пытаюсь с ней связаться.

Глаза Дилана расширяются еще сильнее.

– Ингрид съехала? Давно?

– Прошлой ночью, – говорю я. – Я подумала, может, она поделилась с тобой своими планами.

– Как я и сказал, мы толком не общались. Едва знакомы.

– Тогда почему ты так удивился?

– Она едва успела приехать. Я думал, она пробудет здесь дольше.

– А ты здесь давно?

– Уже два месяца, – говорит Дилан. – Надеюсь, это все? Мне пора идти.

Вместо того, чтобы дождаться лифта, застрявшего где-то внизу, Дилан направляется к лестнице. Он либо сильно опаздывает, либо очень хочет от меня отделаться.

Я говорю ему вслед:

– Последний вопрос.

Дилан останавливается на площадке между одиннадцатым и десятым этажом и смотрит на меня, вопросительно наклонив голову.

– Ты не слышал ночью ничего странного? – спрашиваю я. – Какого-то шума из квартиры Ингрид?

– Ночью? – говорит он. – Нет, прости. Не припоминаю.

Он поворачивается и резво сбегает вниз по лестнице, лишая меня возможности задать еще вопрос. Я тоже направляюсь к лестнице, но иду медленней, чем Дилан.

Несколькими этажами ниже с лязгом закрывается решетка лифта. Звук эхом отдается от стен, и я вздрагиваю. Тросы в шахте лифта натягиваются, и кабина начинает подниматься. Внутри стоит Ник со стетоскопом на шее. Заметив меня, он приветливо машет. Я машу в ответ и поспешно преодолеваю оставшиеся ступени; двенадцатого этажа мы достигаем одновременно.

– Добрый день, – говорит Ник, выходя из лифта. – Как ваша рука?

– С ней все отлично. Спасибо, что, ну, что помогли.

Я ежусь от смущения. Почему мне так неловко? Наверное, все дело в ауре симпатичного врача, которую излучает Ник. И, возможно, в выпитом вине. Оно слегка ударило мне в голову.

– Навещали пациента? – говорю я, указывая на стетоскоп.

– Да, к несчастью. У мистера Леонарда случился приступ учащенного сердцебиения. Он уверен, что следующий инфаркт не за горами.

– С ним все в порядке?

– Надеюсь, – говорит Ник. – Это не моя специальность. Я дал ему аспирин и сказал вызывать скорую, если станет хуже. Но вряд ли он послушается. Мистер Леонард – тот еще упрямец. А вы откуда путь держите?

– С десятого этажа.

– Навещали соседей?

Я колеблюсь.

– А это против правил?

– Формально, да. Если вас не приглашали.

– Тогда я отказываюсь давать показания.

Ник смеется. У него очень приятный смех, и мне приятно, что я смогла его рассмешить. Когда-то я часто смешила Эндрю. Мне так нравился его негромкий, хрипловатый смех. Первые несколько месяцев, что мы провели вместе, он смеялся очень часто. Потом, когда мы съехались, – все реже и реже. Никто из нас не заметил, когда он вообще перестал смеяться. Если бы заметили, то, возможно, все сложилось бы иначе.

– Не волнуйтесь, я не скажу Лесли, – говорит Ник. – Она обожает эти глупые правила. Но большинству из нас все равно, чем занимаются временные жильцы.

– В таком случае признаюсь: я навещала Грету Манвилл.

– Вот так сюрприз. Грета, мягко говоря, не очень-то общительна. Как вам удалось ее очаровать?

– Никак, – говорю я. – Я ее подкупила.

Ник снова смеется – ему, похоже, нравится наш разговор. И мне тоже. Кажется, мы заигрываем друг с другом. Не уверена. Скорее всего, дело в вине. Обычно мне и в голову не пришло бы флиртовать с соседом.

– Похоже, у вас было к ней важное дело, раз вы прибегли к взятке.

– Я хотела спросить ее про Ингрид Галлагер.

Ник хмурится.

– А, наша беглянка.

– Вы уже в курсе?

– Слухи здесь быстро расходятся.

И тут я понимаю, что Ингрид совершила ошибку, когда начала расспрашивать о Бартоломью Грету Манвилл. Ей следовало спросить кого-то еще. Кого-то более дружелюбного. И симпатичного. Кого-то, кто прожил здесь всю свою жизнь.

– Наверное, вы много знаете о Бартоломью, – говорю я.

Ник пожимает плечами.

– Слышал кое-что.

Я прикусываю нижнюю губу, и сама не верю тому, что собираюсь сказать.

– Не хотите выпить кофе? Или перекусить.

Ник смотрит на меня с удивлением.

– Что вы задумали?

– Выбирайте лучше сами. Вы ведь знаете район.

И я надеюсь, что он немало знает и о Бартоломью.

16

Вместо того, чтобы идти куда-то, Ник приглашает меня в свою квартиру.

– У меня есть пицца и холодное пиво, – говорит он. – Прости, что все так банально.

– Банально – это хорошо, – говорю я.

И бесплатно – у меня нет лишних денег на то, чтобы угощать соседа ужином, расспрашивая его об истории Бартоломью.

Ник дает мне бутылку пива и возвращается на кухню, чтобы подогреть пиццу. Оставшись в одиночестве, я потягиваю пиво и прохаживаюсь по гостиной, разглядывая многочисленные фотографии на стенах. На некоторых снимках запечатлен Ник в щегольских костюмах на фоне разных далеких мест. Версаль. Венеция. Африканская саванна, озаренная светом восходящего солнца. Мне становится любопытно – кто сделал все эти фотографии? Может быть, женщина? Возможно, они путешествовали вместе, и она разбила Нику сердце?

На кофейном столике лежит фотоальбом в кожаном переплете. У моих родителей был похожий, но теперь он утрачен, как и большинство их вещей. Я вспоминаю фотографию в рамке, стоящую на прикроватном столике в квартире 12А. У меня не осталось других семейных фотографий – и меня самой даже нет в кадре. Я завидую Нику, у которого сохранился целый альбом.

Первая фотография в альбоме, судя по коричневому оттенку, самая старая – молодая пара стоит у входа в Бартоломью. Женщина выглядит несколько потрепанной – слишком много солнца и слишком мало косметики. Зато мужчина рядом с ней – настоящий красавчик. И со знакомыми чертами лица.

Я беру альбом и иду на кухню, где Ник достает из духовки подогретую пиццу. Уроборос на стене смотрит на меня своим немигающим, пламенным глазом.

– Это твоя семья? – спрашиваю я.

Ник наклоняется, чтобы рассмотреть фотографию.

– Прадед с прабабкой.

Я разглядываю снимок, обращая внимание на сходства между Ником и его прадедом – одинаковая улыбка, та же самая твердый челюсть – и на различия, например, глаза. У Ника более мягкий, не столь суровый взгляд.

– Они тоже жили в Бартоломью?

– В этой же квартире, – отвечает Ник. – Как я и говорил, она принадлежит моей семье уже много лет.

Я листаю альбом, разглядывая хаотично расположенные фотографии. Калейдоскоп разных форм, размеров и эпох. Цветная фотография малыша, выдувающего мыльные пузыри – по-видимому, Ника, – соседствует с черно-белым снимком пары, жмущейся друг к другу на фоне заснеженного Центрального парка.

– Мои бабушка с дедушкой, – говорит Ник. – Тилли и Николас.

На следующей странице я вижу прекрасную фотографию еще более прекрасной женщины. Она одета в атласное платье. На руках – длинные шелковые перчатки до локтей. У нее иссиня-черные волосы и кожа белая, как алебастр. Острые черты ее лица соединяются в завораживающее неотразимое целое.

Она смотрит прямо в объектив своими странными, но знакомыми глазами. Ее взгляд словно бы устремлен прямо на меня. Я уже видела этот взгляд. Не на фотографии, а в жизни.

– Она так похожа на Грету Манвилл, – говорю я.

– Это ее бабушка, – объясняет Ник. – Ее семья несколько десятилетий дружила с моей. Они жили здесь много лет. Грета, как здесь говорят, потомственный жилец.

– И ты тоже.

– Да, пожалуй. Последний из длинной череды.

– У тебя нет братьев или сестер?

– Нет. А у тебя?

Я гляжу на фотографию бабушки Греты. Она похожа на Джейн. Не столько внешне, сколько своей аурой. У нее беспокойный взгляд. В нем сквозит жажда перемен.

– У меня тоже, – говорю я.

– А родители?

– Они скончались, – тихо отвечаю я. – Шесть лет назад.

– Мне очень жаль, – говорит Ник. – Это тяжело. По себе знаю. В детстве нам кажется, что родители будут жить вечно, а потом вдруг оказывается, что это не так.

Он кладет куски пиццы на тарелки и ставит их на круглый столик в столовой. Мы садимся рядом, так, чтобы видеть, как на Центральный парк опускаются сумерки. Все это очень напоминает свидание, и я начинаю нервничать. Я так давно не ходила ни с кем на свидания. Успела забыть, каково это – быть нормальным человеком.

Вот только в этом нет ничего нормального. Нормальные люди не ужинают с видом на Центральный парк. И не наслаждаются обществом симпатичного врача, живущего в одном из самых знаменитых зданий Нью-Йорка.

– Скажи, Джулс, – говорит Ник, – чем ты занимаешься?

– То есть, кем работаю?

– Да, именно.

– Присматриваю за квартирой.

– А кроме этого?

Я тяну время, пережевывая пиццу. Может быть, Ник устанет ждать ответа и сменит тему. Но моя надежда не оправдывается, и я вынуждена признать горькую правду:

– Пока ничем. Меня недавно сократили, и я еще не нашла новую работу.

– В этом нет ничего страшного, – говорит Ник. – Может, оно даже к лучшему. Чем бы ты действительно хотела заниматься?

– Я… Я не знаю. Никогда не задумывалась.

– Никогда? – Ник так удивляется, что кладет свой ломтик пиццы обратно на тарелку.

Конечно, задумывалась. Когда была молода и полна надежд. В десять лет я хотела стать балериной или ветеринаром, не имея ни малейшего представления о тяготах этих профессий. В колледже я изучала английскую литературу с надеждой стать редактором или учительницей. Но потом, уехав вслед за Хлоей из Пенсильвании в Нью-Йорк, вся в долгах, я не могла позволить себе ждать и подыскивать, что мне нравится. Мне нужна была работа, любая работа, лишь бы она оплачивала счета и продукты.

– Расскажи о себе, – говорю я Нику, отчаянно желая сменить тему. – Ты всегда хотел быть хирургом?

– У меня не было особого выбора, – отвечает он. – Все ждали, что я им стану.

– Но чем бы ты действительно хотел заниматься?

Ник улыбается.

– И то верно.

– Око за око.

– Тогда я отвечу иначе. Я хотел стать хирургом, потому что с самого раннего детства знал об этой профессии. Все мои предки, начиная с прадеда, были хирургами. Я знал, как они гордились своей профессией. Они помогали людям. Спасали тех, кто был на волосок от смерти. А иногда они были словно мистики, возвращавшие мертвых к жизни. Конечно, я мечтал пойти по их стопам.

– Должно быть, им сопутствовал успех, раз они смогли позволить себе квартиру в Бартоломью.

– Мне очень повезло в жизни, – говорит Ник. – Но, знаешь, эта квартира никогда не казалась мне чем-то особенным. Конечно, теперь-то я понимаю. Но в детстве это был просто мой дом. Дети не представляют, как по-разному живут люди. Только в колледже я наконец осознал, что мало кому довелось хоть немного пожить в таком месте, как Бартоломью.

Я отрываю от пиццы кусочек пепперони и кладу его в рот.

– Вот поэтому я не могу взять в толк, почему Ингрид решила уйти.

– Я удивлен, что ты спрашивала о ней Грету, – говорит Ник. – Я не думал, что они знакомы. Кстати, я даже не знал, что ты сама знакома с Ингрид.

– Самую малость, – говорю я. – А ты вообще ее не знал?

– Мы виделись только мельком. Поздоровались друг с другом в тот день, когда она въехала. Может, сталкивались еще один или два раза, но не разговаривали.

– Мы договаривались о встрече. А потом…

– Она ушла, и ты забеспокоилась.

– Да, немного, – признаю я. – Это все как-то странно.

– Я бы не сказал. – Ник отпивает пива. – Временные жильцы уходили и раньше.

– Посреди ночи, без предупреждения?

– Не совсем. Но многие решают, что такая работа им не подходит. Например, девушка, которая жила в 12А до тебя.

– Эрика Митчелл?

Ник смотрит на меня с удивлением.

– Откуда ты про нее знаешь?

– Ингрид упоминала, – отвечаю я. – Она сказала, Эрика съехала на два месяца раньше.

– Да, что-то вроде того. Она пробыла здесь около месяца, а потом сказала Лесли, что ее не устраивают правила. Лесли пожелала ей всего хорошего, и Эрика съехала. Думаю, и с Ингрид случилось то же самое. Ей здесь не понравилось, и она решила уйти. Я ее понимаю. Не все могут жить в Бартоломью. Тут довольно…

– Жутко?

Он приподнимает бровь.

– Интересное наблюдение. Я собирался сказать, что здесь довольно необычно. Бартоломью кажется тебе жутким?

Разве что обои, – думаю я.

– Немного, – говорю я, и добавляю: – Ходят разные слухи…

– Дай угадаю, – говорит Ник. – Про то, что здание проклято?

Я вспоминаю статью, которую я так и не прочла. «Проклятье Бартоломью». Ингрид описала это место иначе.

Дом с привидениями без привидений.

Вот как она выразилась. Сказала, что вместо привидений в Бартоломью – его прошлое. Но разница между проклятьем и привидениями невелика. И то, и другое – темные силы, которые окутывают это место и не желают оставить жильцов в покое.

– И не только, – говорю я. – Мне показалось, Ингрид была напугана.

– Ее напугало здание? – недоверчиво спрашивает Ник.

– Или что-то внутри здания. Но она точно чего-то боялась. Думаю, поэтому она и ушла. И теперь я пытаюсь ее найти.

– Если бы только она пришла ко мне… – Ник ерошит волосы у себя на голове, скорее разочарованный, чем раздраженный – хотя некоторую долю раздражения я все-таки ощущаю. Раздражения, что кто-то испугался места, которое он считает домом. – Думаю, я бы смог ее успокоить.

– То есть ты не веришь в проклятье?

– Конечно, нет, – отвечает Ник, едва заметно улыбаясь. – Да, здесь случались неприятности. Как и в любом другом здании. Все дело в том, что любое происшествие в Бартоломью моментально раздувается в СМИ и в интернете. Здесь живут достаточно скрытные люди. Мы не любим публичности. Но некоторые полагают, что нам есть что скрывать, и выдумывают всякую чушь.

– Значит, Ингрид ошибалась? – спрашиваю я.

– Смотря какие слухи до нее дошли. Вся эта бессмыслица насчет проклятья возникла в результате событий, произошедших десятки лет назад. Задолго до моего рождения. Сейчас здесь по большей части тихо.

Я обращаю внимание на формулировку. По большей части.

– Это не очень-то успокаивает.

– Поверь мне, бояться нечего, – говорит Ник. – Бартоломью – довольно спокойное место. Тебе здесь нравится, не так ли?

– Конечно. – Я смотрю на парк, простирающийся за окном. – Здесь чудесно.

– Отлично. Пообещай мне кое-что. Если тебе станет жутко и ты захочешь уйти, поговори сначала со мной.

– Чтобы ты смог меня разубедить?

Ник скромно пожимает плечами.

– Или, по крайней мере, взять твой номер перед уходом.

Итак, мы с ним действительно флиртуем. Может быть, я не такая, какой привыкла себя считать.

– Мой номер – 12А, – говорю я с лукавой улыбкой.

17

Через пятнадцать минут я возвращаюсь к себе в квартиру. Ник меня не выпроваживал, но я решила, что лучше уйти пораньше. Тем более что он явно не намеревался делиться со мной секретами темного прошлого Бартоломью. Или просто не знал никаких секретов. У меня сложилось впечатление, что Ник считает Бартоломью совершенно обычным зданием, ничуть не более загадочным, чем все остальные в Верхнем Вест-Сайде.

И вот я здесь, в спальне у окна, за которым на фоне темного неба едва виднеется силуэт Джорджа. Передо мной кружка с чаем, остатки подаренной Чарли шоколадки и ноутбук, на котором я открыла присланное Хлоей письмо:

ПРОКЛЯТЬЕ БАРТОЛОМЬЮ

Если я права и Ингрид сбежала потому, что была напугана, то нужно выяснить, что же привело ее в такой ужас – и не следует ли мне тоже быть настороже.

По ссылке открывается сайт с городскими легендами. Эндрю любил читать подобные байки – про аллигаторов в канализации и людей-кротов в заброшенных тоннелях метро. Но этот сайт кажется достаточно профессиональным. Аккуратное оформление. Читабельный текст.

Моему взгляду открывается великолепный снимок Бартоломью, сделанный со стороны Центрального парка. Голубое небо. Яркое солнце. Полыхающая осенняя листва. Лучи света, играющие на крыльях Джорджа.

А вот сама статья производит крайне угнетающее впечатление.

За долгие годы своего существования Бартоломью в Нью-Йорке стал свидетелем множества трагедий. Это готическое строение, возвышающееся над Центральным парком, успело перевидать множество смертей, включая убийства, самоубийства и даже эпидемию.

Когда Бартоломью торжественно открылся в январе 1919 года, испанский грипп уже успел забрать множество жизней по всему миру. Эпидемия шла на спад, и никто не ожидал, что спустя пять месяцев болезнь придет в Бартоломью, за считаные недели погубив двадцать четыре человека. Среди жертв оказались и достаточно известные люди, такие как Эдит Хэйг, молодая жена магната Рудольфа Хэйга. Однако большинство умерших были слугами, жившими в тесноте и потому особенно уязвимыми к инфекции.

Я в замешательстве отвожу взгляд от монитора. В квартире 12А когда-то жили слуги – возможно, некоторые жертвы гриппа спали в этой самой комнате.

Или даже все, а не только некоторые.

Возможно, они умерли прямо здесь.

Ужасное чувство только усугубляется, когда я рассматриваю фотографию. На ней видны носилки – не меньше семи, – лежащие на тротуаре у выхода из Бартоломью, и на каждых носилках покоится тело. Они укутаны с головой, но их ноги торчат из-под покрывал. Семь пар босых грязных ног.

Меня пробирает дрожь, когда я думаю, что эти ноги ступали прямо здесь, где я сижу. Я ежусь, пытаясь отогнать неприятное ощущение. Но впечатление только усиливается, когда я смотрю на следующую фотографию.

На ней изображен фасад Бартоломью, на сей раз – в черно-белых тонах. Снаружи сгрудилась небольшая толпа – сплошные зонтики от солнца и шляпы-котелки. В вышине, на крыше здания, стоит мужчина в черном костюме. Одинокий силуэт на фоне неба.

Владелец здания. За считаные мгновения до самоубийства.

Текст под фотографией подтверждает мою догадку.

После детального изучения здания врачи пришли к выводу, что причиной стремительного распространения болезни послужила плохая вентиляция в комнатах для слуг. Это открытие потрясло человека, спроектировавшего здание и заплатившего за его строительство, Томаса Бартоломью, который сам был врачом. Охваченный горем, в прекрасный июльский день на глазах у более чем сотни свидетелей он спрыгнул с крыши здания, названного в его честь.

К тексту прилагается ссылка, ведущая на давнюю публикацию «Нью-Йорк Таймс» с мрачным двусмысленным заголовком:

ТРАГЕДИЯ БАРТОЛОМЬЮ

Щурясь, я просматриваю нечеткий снимок газетной страницы. Дело было в середине июля, в воскресенье, и множество ньюйоркцев спасались от жары под сенью деревьев Центрального парка. Вскоре отдыхающие заметили человека, неподвижно стоявшего на крыше Бартоломью, словно еще одна из знаменитых горгулий.

Потом он прыгнул.

Свидетели все, как один, упирали на этот факт. Падение не было случайностью.

Доктор Бартоломью покончил с собой, оставив молодую вдову, Луэллу, и семилетнего сына.

Я провожу следующие несколько часов, составляя своего рода Розеттский камень истории Бартоломью с помощью статьи, которую прислала мне Хлоя. Каждый рассказ сопровождается несколькими ссылками на Википедию, новостные сайты, форумы. Я открываю каждую из них, погружаясь все глубже в пучину слухов, страшилок и городских легенд.

Я узнаю, что после первых трагических инцидентов в истории Бартоломью наступило сравнительное затишье. В двадцатые и тридцатые годы произошла всего пара происшествий. В 1928 мужчина упал с лестницы и сломал шею. В 1932 молодая актриса скончалась от передозировки лауданумом.

Я узнаю, что на лестнице якобы видели призраков – то ли мужчину, сломавшего шею, то ли кого-то из слуг, погибших от гриппа.

Я узнаю, что в одной из квартир – номер не называется – тоже обитает призрак, предположительно уже упоминавшейся Эдит Хэйг.

И еще я узнаю, что первого ноября 1944 года, когда Вторая мировая война близилась к своему кровавому финалу, в Центральном парке нашли тело жестоко убитой девятнадцатилетней девушки, работавшей в Бартоломью.

Ее звали Руби Смит, и она была горничной Корнелии Суонсон, бывшей светской львицы. Как рассказала сама Суонсон, Руби часто гуляла в парке по утрам, прежде чем разбудить хозяйку ровно в семь часов. Когда она так и не появилась, Суонсон отправилась в парк, чтобы найти ее, и обнаружила тело среди деревьев прямо напротив Бартоломью.

Тело Руби вскрыли и выпотрошили – не было нескольких внутренних органов, включая сердце.

Орудие убийства так и не нашли. Как и внутренние органы.

Газеты тут же прозвали происшествие «рубиновым убийством».

На теле отсутствовали какие-либо следы борьбы, и следствие заключило, что Руби знала нападавшего. Вокруг тела не нашли следов крови, что навело полицейских на мысль, что несчастную горничную убили не в парке. А вот в маленькой комнатушке в квартире Корнелии Суонсон, где спала Руби, кровь была. Одно-единственное алое пятнышко прямо за дверью.

Корнелия Суонсон тут же стала главной подозреваемой. Следствие обнаружило неприглядный факт из жизни Суонсон. Во второй половине двадцатых годов она жила в Париже, где поддалась очарованию Мари Дамьяновой, так называемого медиума и лидера эзотерического культа под названием Le Calice D’Or.

Золотая Чаша.

Полиция предъявила Корнелии Суонсон обвинение в убийстве Руби Смит. В рапорте делался особый акцент на дату совершения преступления – ночь Хэллоуина.

Корнелия Суонсон утверждала, что виделась с Мари Дамьяновой только на светских мероприятиях. Однако близкий друг обеих женщин опроверг это утверждение. По слухам, заявил он, эти двое были любовницами.

До суда дело так и не дошло. В марте 1945 года Корнелия Суонсон скончалась от неназванной болезни, оставив дочь-подростка.

После скандала с Суонсон в Бартоломью наступил очередной период относительного затишья. За последние двадцать лет тут совершили всего два убийства. В 2004 году жена застрелила своего мужа, узнав, что он ей изменял. Мне такое в голову не пришло. Эндрю может считать себя везунчиком.

Другое убийство было совершено в 2008 году, предположительно в ходе ограбления. Жертвой стал бродвейский режиссер-постановщик, регулярно пользовавшийся услугами юношей-проституток. Одного из них и обвинили в совершении преступления. Тот клялся, что ничего не сделал, но в итоге повесился в камере на собственной рубашке.

В Бартоломью зафиксировано по меньшей мере тридцать смертей от неестественных причин – не считая инфарктов, инсультов и терминальных стадий рака. Кажется, это не так уж и мало, но мне прекрасно известно, что трагедии случаются повсюду. Убийства, болезни, несчастные случаи. С какой стати Бартоломью должен быть исключением?

Мне это здание не кажется проклятым. Или населенным призраками. Или хоть чуточку угрожающим. Здесь удобно, просторно и, если не обращать внимания на обои, очень красиво. Мне ясно, почему Ник и Грета живут здесь. Я бы точно не отказалась остаться дольше, чем на три месяца, если бы могла себе это позволить. И потому я по-прежнему не могу понять, почему Ингрид решила уйти.

Я закрываю ноутбук и проверяю телефон. По-прежнему ничего.

Ее молчание нервирует меня еще и потому, что именно Ингрид грозилась дергать меня каждые пять минут, если я не приду на встречу. Даже то унизительное столкновение в лобби – наша первая встреча – случилось из-за того, что Ингрид не могла оторваться от своего телефона

Хотя, если задуматься, это была не первая наша встреча. Мы познакомились до этого, и при весьма необычных обстоятельствах.

Я выбегаю из спальни и спешу вниз по винтовой лестнице, на кухню. Ингрид поприветствовала меня с помощью кухонного лифта – возможно, и попрощаться она решила так же. И действительно, за дверцей шкафчика лежит новое стихотворение.

Эдгар Аллан По «Колокола».

На вырванной странице покоится ключ.

Я поднимаю его и рассматриваю в свете люстры. Он меньше, чем ключ от входной двери. Гораздо меньше. Однако я знаю, что можно открыть этим ключом. На связке, что лежит сейчас в тарелке в прихожей, есть похожий ключ.

Ключ от хранилища в подвале.

Тот самый ключ, которого, по словам Лесли, не хватало на связке, оставленной в лобби.

Зачем Ингрид положила его в кухонный лифт? Может быть, она оставила для меня что-то в ячейке 11А?

Я опускаю ключ в карман и чувствую облегчение. Похоже, Ингрид не сбежала из Бартоломью, а спланировала свой уход. Я зря беспокоилась. Я переворачиваю страницу со стихотворением в уверенности, что найду там объяснение или, возможно, предложение встретиться позже.

Но мои ожидания не оправдываются.

Один взгляд на записку Ингрид – и моя тревога возвращается с утроенной силой.

Я перечитываю два слова, написанных дрожащей рукой:

БУДЬ ОСТОРОЖНА

18

Лифт проезжает мимо лобби, направляясь в самые глубины Бартоломью. По сравнению с наземными этажами подвал выглядит донельзя примитивно – голые стены и бетонные колонны. А еще здесь ужасно холодно. Ледяной воздух бьет меня прямо в лицо, стоит мне выйти из лифта. Словно предупреждение. Или, возможно, мне просто действует на нервы послание Ингрид.

БУДЬ ОСТОРОЖНА

Вдобавок подвал напоминает какую-то темницу. Темный и сырой. Как будто никто не заходил сюда уже сотню лет, с самого открытия Бартоломью. Но вот я здесь, сжимаю в руке ключ Ингрид и искренне надеюсь, что содержимое хранилища подскажет мне, где ее искать.

На колонне прямо напротив лифта висит камера наблюдения. Та самая, которая, по словам Лесли, не работала прошлой ночью. Я смотрю в объектив и гадаю, следит ли за мной кто-то прямо сейчас. Мне попадались на глаза мониторы в лобби, но я еще ни разу не видела, чтобы за ними кто-то сидел.

Я иду вглубь подвала. Повсюду натянута металлическая сетка. Одна из таких сеток прячет древние механизмы лифта. Колеса, шестеренки и тросы. За другой сеткой – отопительные коммуникации, водонагревающее и вентиляционное оборудование. Все оно негромко гудит, делая подвал еще более угрожающим.

Потом я слышу другой звук. Приглушенный свист, который вскоре становится громче. Я оборачиваюсь и вижу, как набитый мусорный мешок приземляется в бак размером с цистерну. Рядом расположены стальные ворота, через которые бак можно вывезти наружу и опустошить. От остальной части подвала бак отгорожен металлической сеткой.

Я не удивлена. Здесь даже лампочки укрыты этой сеткой.

Я обхожу мусорный бак стороной и вижу помощницу мистера Леонарда, которая при виде меня вздрагивает. Я вздрагиваю в ответ. Мы обе резко втягиваем в легкие воздух – звук эхом отдается от каменных стен.

– Ты меня напугала, – говорит она. – Я уж подумала, миссис Эвелин меня застукала.

– Прости, – говорю я. – Я Джулс.

Она прохладно кивает в ответ.

– Жаннетт.

– Приятно познакомиться.

Поверх своей формы медсестры Жаннетт накинула старый серый кардиган, чтобы защититься от прохлады подвала. Она прижимает руку к своей немаленькой груди, показывая, как я ее напугала. Другую руку она держит за спиной, безуспешно пытаясь спрятать зажженную сигарету.

Поняв, что я заметила сигарету, Жаннетт подносит ее ко рту и спрашивает:

– Ты из этих, временных жильцов, да? Новенькая?

Интересно, Лесли рассказала ей про меня или она догадалась по моему виду? Возможно, первое. Но, скорее всего, второе.

– Да.

– Надолго застряла? – спрашивает Жаннетт, словно мы обсуждаем тюремный срок.

– На три месяца.

– Нравится здесь?

– Да, – отвечаю я. – Тут здорово, вот только правил многовато.

Жаннетт смотрит на меня в упор. Ее волосы собраны в тугой хвост, придавая ее лицу бесстрастный вид.

– Ты же не станешь на меня стучать? В Бартоломью нельзя курить.

– Нигде?

– Нигде. – Она делает еще одну затяжку. – По приказу миссис Эвелин.

– Я никому не скажу.

– Спасибо.

Жаннетт докуривает сигарету и наклоняется, чтобы затушить ее о бетонный пол. Из кармана ее кардигана выпадает зажигалка. Я подхватываю ее, пока Жаннетт прячет окурок в жестянке из-под кофе, сливающейся с тенями в углу.

– Ты уронила, – я протягиваю зажигалку.

Жаннетт кладет зажигалку обратно в карман.

– Спасибо. Дурацкий свитер, вечно из него все падает.

– Не могли бы ты мне помочь? Я пытаюсь связаться с другим временным жильцом, Ингрид Галлагер. Она уехала прошлой ночью. Квартира 11А.

– Не знаю такую.

Жаннетт идет к лифту. Я следую за ней, на ходу доставая из кармана телефон и открывая селфи, которое мы с Ингрид сделали вчера в парке. Показываю телефон Жаннетт.

– Вот она.

Жаннетт вызывает лифт и бросает на фотографию беглый взгляд.

– Да, видела ее пару раз.

– Не говорила с ней?

– В последнее время я общаюсь только с мистером Леонардом. Почему ты ее ищешь?

– Я никак не могу с ней связаться, – говорю я. – Меня это беспокоит.

– Увы, ничем не могу помочь, – говорит Жаннетт. – Мне хватает своих проблем. Муж болен. Мистер Леонард каждую минуту хватается за сердце, будто вот-вот откинет коньки.

– Понимаю. Но, если вспомнишь что-нибудь – или узнаешь что-то об Ингрид от других жильцов, – пожалуйста, скажи мне. Я живу в 12А.

Дверь лифта открывается. Жаннетт заходит внутрь.

– Послушай, Джули…

– Джулс, – поправляю я.

– Джулс. Да. Слушай, не хочу тебе указывать. Это не мое дело. Но лучше, если ты услышишь это от меня, а не от кого-то вроде миссис Эвелин. – Жаннетт закрывает внутреннюю дверь лифта и прячет руки в карманах. – В Бартоломью лучше не лезть в чужие дела. Я не задаю лишних вопросов. И тебе не советую.

Она нажимает кнопку, и лифт увозит ее прочь.

Я следую по цепочке лампочек за красными проволочными сетками к ячейкам хранилища, расположенным по обе стороны узкого коридора. На каждой из металлических сеток-дверей указан соответствующий номер квартиры, начиная с 2А.

Эти сетки напоминают мне собачьи клетки. Тишина навевает жуть.

Но тут тишину нарушает звонок телефона. Я поспешно достаю его из кармана в надежде, что это Ингрид. Номер мне незнаком, но я все же отвечаю:

– Алло?

– Это Джулс?

Мужской голос, расслабленный и непринужденный, с характерной медлительностью, присущей любителям травки.

– Да.

– Привет, Джулс. Это Зик?

Вопросительная интонация, будто он сам не вполне уверен, кто он такой. Но я его знаю. Зик, друг Ингрид, которого я нашла в инстаграме.

– Да, Зик. Ингрид с тобой?

Я иду по коридору, поглядывая на отсеки по бокам. В большинстве из них нет ничего интересного. Сплошные ряды коробок с подписями. Посуда. Одежда. Книги.

– Со мной? – переспрашивает Зик. – Да не. Мы не так близко друг друга знаем. Познакомились на вечеринке в Бруклине пару лет назад и с тех пор встречались всего пару раз.

– Она не говорила с тобой сегодня?

– Нет. Она пропала, что ли?

– Мне просто нужно с ней связаться.

В ленивом голосе Зика начинает сквозить подозрение.

– Напомни, откуда ты ее знаешь?

– Я ее соседка, – отвечаю я. – Или, по крайней мере, была ее соседкой.

В одном из отсеков стоит двуспальная кровать с бортиками и приподнятым матрасом. На кровати лежит стопка запылившегося постельного белья.

– Что, она уже съехала из того крутого здания? – спрашивает Зик.

– Откуда ты знаешь, что она жила в Бартоломью?

– Она рассказала.

– Когда?

– Два дня назад.

Значит, в тот же день, когда Ингрид сделала фото в парке. А Зик его прокомментировал.

Коридор резко сворачивает налево. Я иду дальше, поглядывая на номера отсеков: 8А, 8В. Внутри отсека 8С стоит аппарат для гемодиализа. Я узнаю его, потому что к такому же аппарату подключали мою маму в последние недели ее жизни. Несколько раз я ездила вместе с ней, хотя терпеть не могла больницы. Характерный стерильный запах. Чересчур белые стены. Трубки, по которым, словно какой-то жуткий коктейль, текла мамина кровь.

Я иду мимо, ускоряя шаг, пока не дохожу до противоположного конца здания. Здесь кончается еще один мусоропровод. Бак, стоящий под ним, меньше по размеру и в данный момент пустует. Слева от бака – черная дверь без каких-либо опознавательных знаков.

– Что она сказала? – спрашиваю я Зика.

– Не уверен, стоит ли тебе говорить, – отвечает он. – Я тебя не знаю.

– Слушай, у Ингрид, возможно, неприятности. Я надеюсь, что нет. Но точно не узнаю, пока не поговорю с ней. Пожалуйста, расскажи мне, что случилось.

Коридор снова резко поворачивает. За углом я вижу отсек с табличкой «10А».

Квартира Греты Манвилл.

Отсек битком набит картонными коробками. На них указано не содержимое, а его ценность.

Нужное.

Ненужное.

Сентиментальный мусор.

– Она пришла ко мне, – говорит Зик. – Ну, ко мне многие приходят. Покупают всякое. Всякие, ну, травяные сборы, если понимаешь, о чем я.

Понимаю. Ну еще бы.

– Значит, Ингрид пришла за марихуаной?

Напротив отсека Греты расположен отсек квартиры 11А. В отличие от остальных, в нем хранится одна-единственная картонная коробка из-под обуви. Она лежит на бетонном полу, приоткрытая, словно Ингрид оставила ее здесь в спешке.

– Нет, ей было нужно кое-что другое, – отвечает Зик. – Она искала то, чем я не торгую. Но я знаю кое-кого, кто торгует, и предложил выступить посредником. Она дала мне деньги, я встретился с поставщиком и передал товар Ингрид. Вот и все.

Сжимая одной рукой телефон, а другой – ключ, я отпираю замок на решетке.

– Что за поставщик?

Зик презрительно фыркает.

– Еще чего. Так я тебе и сказал.

Я захожу в отсек и опускаюсь на корточки рядом с коробкой.

– Тогда скажи хотя бы, что Ингрид у него купила.

Я получаю ответ на свой вопрос сразу дважды. Мне отвечает Зик, нервно бормочущий в трубку. И мои собственные глаза, когда я открываю коробку.

Внутри на смятом бумажном полотенце лежит пистолет.

19

Пистолет черным пятном выделяется на фоне ярко-голубого одеяла на моей постели. Рядом лежит магазин с патронами, который я нашла в той же самой обувной коробке. Шесть пуль, готовых к использованию.

Мне едва хватило духу, чтобы донести коробку до лифта. Во время восхождения на двенадцатый этаж меня не отпускал ужас, и, доставая пистолет с магазином из коробки, я держала их на расстоянии вытянутой руки, осторожно сжимая двумя пальцами.

Я никогда раньше не дотрагивалась до огнестрельного оружия.

У отца когда-то было охотничье ружье, которое он хранил в специальном шкафчике и почти никогда не использовал. В детстве я видела его всего раз или два, и то мельком.

Но этот пистолет будто бы заполняет собой всю спальню. Благодаря гуглу и пугающему количеству сайтов, посвященных оружию, я выяснила, что ко мне в руки попал девятимиллиметровый Глок G43.

Зик рассказал мне, что Ингрид попросила его достать для нее оружие. И как можно быстрее. Она дала ему две тысячи долларов наличкой. Зик передал их своему безымянному знакомому и получил взамен Глок.

– На все про все ушел от силы час, – сказал он. – Ингрид ушла с пистолетом. Больше со мной не связывалась.

Чего я не понимаю, так это зачем Ингрид, у которой практически на лбу написано: «Я боюсь оружия», вдруг понадобился пистолет.

И зачем она оставила его мне.

И почему она до сих пор не ответила ни на одно из полудюжины моих сообщений в духе: ГДЕ ТЫ?

ЧТО ПРОИСХОДИТ??

ЗАЧЕМ ТЫ ОСТАВИЛА МНЕ ПУШКУ???

Но я знаю, что мне нужно избавиться от пистолета. Временным жильцам наверняка запрещено хранить в квартире огнестрельное оружие, хоть Лесли и не упоминала ничего подобного. Вопрос в том, как от него избавиться? Нельзя же просто кинуть его в мусоропровод. Озеро в Центральном парке тоже кажется сомнительной идеей. А Зик наотрез отказался возвращать пушку своему поставщику.

– Ну уж нет, – сказал он. – Это так не работает.

Но, как бы пистолет меня ни нервировал, возможно, стоит приберечь его, пока я не смогу связаться с Ингрид. Не просто же так она его оставила.

Вырисовывается пугающая картина. Похоже, Ингрид сбежала вовсе не от жуткого прошлого Бартоломью. Пистолет – это оружие. Им можно защитить себя. Но не от здания и не от привидений. Нельзя застрелить призрака. Или некое абстрактное проклятье.

Но можно застрелить человека, который пытается тебе навредить.

Я вспоминаю, что Ингрид рассказывала про свои путешествия. Бостон и Нью-Йорк, Сиэтл и Виргиния.

Может быть, она разъезжала по стране не просто так.

Может быть, она бежала от кого-то.

А теперь преследователь нашел ее, и ей пришлось бежать снова.

Мне на ум приходят те неловкие минуты, что я провела у двери Ингрид прошлой ночью. Задним числом я пытаюсь сообразить, не пыталась ли она сказать мне что-то своей напряженной улыбкой, сжатой в кармане рукой, движением век.

Что у нее проблемы.

Что ей придется уйти из Бартоломью.

Что она не может больше ничего сказать, чтобы не навредить нам обеим.

Теперь Ингрид пропала, и я не могу избавиться от чувства вины. Будь я настойчивей, возможно, Ингрид смогла бы мне довериться.

Я могла бы помочь ей.

Может быть, я все еще могу помочь ей.

Я кладу пистолет и патроны обратно в коробку так же аккуратно, как доставала их оттуда. Закрываю коробку, несу ее вниз, на кухню, и прячу в шкафчике под раковиной. Лучше уж здесь, чем в спальне, а то я точно не смогу уснуть.

Я смотрю на часы. Почти одиннадцать. Прошло около десяти часов с момента, как я узнала, что Ингрид съехала. Примерно столько же выждали мои родители, прежде чем заявить о пропаже Джейн. Слишком долго. Один из полицейских сказал, что это было ошибкой.

«В какой-то момент тревога перерастает в страх, – сказал он. В этот момент вам и следовало позвонить».

Для меня этот момент настал, когда я увидела пистолет. Поэтому я достаю телефон, делаю глубокий вдох, и набираю 911. Мне тут же отвечает диспетчер.

– Я хочу сообщить о пропаже человека, – говорю я.

– Имя пропавшего?

У диспетчера совершенно бесстрастный тон. Одновременно успокаивающий и выводящий из себя. Мне стало бы легче, будь он более взволнован.

– Ингрид Галлагер.

– Когда Ингрид пропала?

– Десять часов назад. – Потом я исправляюсь: – Прошлой ночью.

В голосе диспетчера наконец-то звучит эмоция. Но не та, на которую я рассчитывала, а изумление.

– Вы уверены? – говорит он.

– Да. Она ушла посреди ночи. Я узнала об этом только десять часов назад.

– Сколько лет Ингрид?

Я молчу. Мне нечего сказать.

– Она несовершеннолетняя? – допытывается диспетчер.

– Нет.

– В пожилом возрасте?

– Нет. – Я снова замолкаю. – Ей двадцать с небольшим.

В голосе диспетчера сквозит еще больше сомнения.

– Вы не знаете ее точный возраст?

– Нет. – И поспешно добавляю. – Извините.

– Значит, вы ей не родственница?

– Нет, мы…

Я колеблюсь, пытаясь выбрать подходящее определение. Ингрид сложно назвать подругой. Даже на знакомую она едва тянет.

– Соседи, – говорю я. – Мы соседи, и она не отвечает на мои звонки и сообщения.

– Где вы видели ее в последний раз?

Наконец-то вопрос, на который я могу ответить.

– В Бартоломью.

– Она там живет?

– Да.

– Присутствуют ли в квартире следы борьбы?

– Не уверена. – Жалкий, бесполезный ответ. Я стараюсь исправиться: – Насколько мне известно, нет.

На этот раз паузу в разговоре делает диспетчер. Когда он заговаривает снова, в его голосе звучит не только сомнение и изумление. Я слышу замешательство. И жалость. И каплю раздражения – он явно думает, что я попусту трачу его время.

– Мэм, вы уверены, что она не уехала куда-то на пару дней?

– Мне сказали, она съехала с квартиры, – говорю я.

– Это объясняет, почему ее там нет.

Я ежусь в ответ. В голосе диспетчера больше нет жалости. Как и замешательства. Осталось лишь раздражение.

– Я понимаю, это звучит так, будто она просто съехала, не предупредив, но она оставила мне записку, где просит быть осторожной. И еще она оставила пистолет. Мне кажется, у нее какие-то неприятности.

– Она упоминала, что ей кто-то угрожает?

– Говорила, что ей страшно.

– Когда? – спрашивает диспетчер.

– Вчера. А ночью она пропала.

– Больше она ничего не говорила? Может быть, до этого?

– Нет, но мы познакомились только вчера.

Вот и все. Диспетчер поставил на мне крест. И заслуженно. Я и сама слышу, как нелепо все это звучит.

– Мисс, я понимаю, что вы беспокоитесь о своей соседке, – говорит он, неожиданно мягким голосом, словно обращаясь к ребенку. – Но я ничем не могу вам помочь. Вы почти ничего не знаете. Вы ей не родственница. Простите за прямоту, но вы, похоже, едва с ней знакомы. Я могу лишь попросить вас повесить трубку, чтобы освободить линию для тех, кому действительно требуется помощь.

Я так и делаю. Он прав. Я толком не знаю Ингрид. Но я не та одинокая, охваченная паранойей женщина, какой могла показаться по телефону.

Здесь что-то не так. Но я не смогу выяснить, что именно, пока не найду Ингрид. И этот звонок ясно дал мне понять, что полагаться я могу только на себя.

20

Новая ночь, новый кошмар.

Я снова вижу семью. Они стоят на мосту Боу Бридж в Центральном парке, держась за руки и улыбаясь мне.

Однако в этот раз вокруг них полыхает пламя.

Я опять сижу на крыше, и Джордж обнимает меня своим крылом. Огонь поглощает моих родных одного за другим. Сначала отца, потом мать, а потом и Джейн. Их головы скрываются за языками пламени. Полыхающие силуэты отражаются в воде под мостом. Джейн машет мне горящей рукой, и отражение внизу делает то же самое.

– Будь осторожна! – кричит она, выдыхая дым.

Очень густой дым. Черный и клубящийся, такой резкий, что я чую его даже с крыши Бартоломью. Где-то внизу надрывается пожарная сигнализация.

Я перевожу взгляд на Джорджа, бесстрастно наблюдающего, как сгорают мои родители.

– Пожалуйста, не сбрасывай меня, – говорю я.

Его остроконечная морда не движется, когда он отвечает:

– Не буду.

И легонько толкает меня крылом прямо с крыши.

Я дергаюсь и просыпаюсь; в гостиной, на алом диване, окутанная липкой пеленой кошмара. Мне все еще мерещится запах дыма и пронзительный визг сирены. Как будто я не проснулась, а провалилась в другой похожий сон. Потом дым начинает разъедать мне нос и горло. Я кашляю.

И затем понимаю.

Это не сон.

Это реальность.

Бартоломью горит.

В квартиру просачивается запах дыма. Снаружи доносится звук пожарной сигнализации. Сквозь него пробивается и другой звук – глухих ударов.

Кто-то колотит в дверь.

Я слышу голос Ника.

– Джулс? – кричит он. – Где ты? Надо уходить отсюда!

Я распахиваю дверь и вижу Ника в футболке, спортивных штанах и шлепанцах. Его волосы растрепаны. Глаза полны страха.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Пожар. Точно не знаю где.

Я срываю с вешалки курку и надеваю ее, пока Ник тянет меня наружу. Я закрываю за собой дверь, потому что читала, что так следует делать при пожаре. Что-то насчет воздушных потоков.

Ник тащит меня за собой в холл, где в свете аварийных ламп клубится полупрозрачный дым. Я кашляю. Два резких звука, теряющихся в вое сирены.

– Здесь есть пожарный выход? – мне приходится кричать, чтобы Ник меня услышал.

– Нет, – кричит он в ответ. – Только лестница на том конце здания.

Он ведет меня мимо лифта и главной лестницы к двери в дальнем конце холла. Ник толкает ее, но дверь не открывается.

– Проклятье, – говорит он, – кажется, заперто.

Он снова толкает дверь, потом упирается в нее плечом. Та остается неподвижна.

– Придется по главной лестнице, – говорит он и тянет меня назад.

Мы возвращаемся к лифту и главной лестнице, из проема которой идет дым, словно из трубы на крыше. Это зрелище наводит на меня такой ужас, что я замираю на месте, хотя Ник по-прежнему тянет меня вперед.

– Джулс, нам нельзя останавливаться.

Он дергает меня за руку, и я против своей воли иду к лестнице. Мы начинаем спуск. Ник движется быстро и решительно. Я нервничаю и то ускоряю, то замедляю шаг.

На одиннадцатом этаже дым еще гуще – словно сплошная стена тумана. Я прижимаю к носу и рту воротник куртки. Ник делает то же самое с краем футболки.

– Иди дальше, – говорит он. – Я проверю, не остался ли здесь кто-то еще.

Я не хочу идти одна. Я не уверена, что смогу. На меня снова накатывает парализующий страх. Ужас будто просачивается в мои поры вместе с дымом.

– Я с тобой, – говорю я.

Ник мотает головой.

– Слишком опасно. Тебе нужно идти.

Я неохотно подчиняюсь и неровной походкой спускаюсь на десятый этаж. Там я останавливаюсь и щурюсь, пытаясь разглядеть дверь в квартиру Греты Манвилл через заволакивающий лестничную клетку дым. Возможно, Грета уже выбралась из здания. Но если нет? Я представляю, как она лежит, охваченная своим «внезапным сном», и не слышит сирены.

Эта мысль тащит меня вперед так же неотвратимо, как до этого тащил Ник. Я колочу в дверь, и она тут же открывается. На пороге стоит Грета в просторной фланелевой рубашке и тех же самых тапочках. Вокруг рта и носа она повязала бандану.

– Мне не нужно, чтобы ты меня спасала, – говорит Грета.

На самом деле, нужно. Она идет по холлу со скоростью черепахи, даже медленней, чем я. Хотя в ее случае причина скорее в состоянии здоровья, чем в страхе. Мы не успеваем дойти до лестницы, когда она начинает задыхаться. После первой же ступеньки у нее подкашиваются ноги.

– Одна есть, – говорю я.

Осталось около двухсот.

Я заглядываю вниз, в проем лестницы, и не вижу ничего, кроме клубящегося дыма.

Я кашляю. Грета тоже кашляет, и бандана колышется у нее на лице.

Я сжимаю ее руку. Мы обе знаем, что не сможем спуститься по лестнице. Грета слишком слаба. Я слишком напугана.

– В лифт, – говорю я, и тащу ее вверх, на ту одну-единственную ступеньку, которую мы смогли преодолеть.

– При пожаре нельзя пользоваться лифтом.

Я знаю. Точно так же, как знала, что надо закрыть дверь в квартиру.

– У нас нет другого выбора, – отрезаю я.

Я иду к лифту и тащу за собой Грету так же, как Ник тащил меня. Она пытается вырвать руку из моей хватки. Я не останавливаюсь. Страх толкает меня вперед.

Лифт не ждет нас на десятом этаже. Я на это и не рассчитывала. Разве что надеялась где-то в глубине души. Одинокий проблеск удачи посреди сплошного невезения. Но вместо этого я вынуждена нажать кнопку и ждать.

Это не так-то просто.

Сирена продолжает надрываться, мигают аварийные огни, дым стелется по ступеням, а Ник пропал бог знает где. Я кашляю, у меня слезятся глаза – или, возможно, я просто плачу. В голове у меня грохочет ужас. Он заглушает даже сирену.

Когда лифт наконец приезжает, я толкаю Грету внутрь, закрываю решетку, нажимаю кнопку первого этажа. Лифт с грохотом начинает спускаться.

На девятом этаже еще больше дыма.

А на восьмом – еще больше, чем на девятом.

Чем ниже мы опускаемся, тем гуще и темнее становится дым; он проникает в кабину лифта удушающим потоком. Достигнув седьмого этажа, мы понимаем, что пожар начался где-то здесь. Дым здесь так резок, что вонзается мне в горло, словно нож.

Сквозь пелену дыма я вижу снующих туда-сюда пожарных со шлангами, которые обвивают шахту лифта как змеи.

Мы опускаемся дальше, но тут я слышу что-то иное за гулом работающего лифта, сиреной и топотом пожарных. Громкий лай и цокот коготков. Мимо лифта пробегает маленькая тень.

Я бью по кнопке экстренной остановки. Лифт трясется и замирает, а Грета бросает на меня испуганный взгляд.

– Что ты делаешь?

– Там собака, – говорю я и снова кашляю. – Кажется, Руфус.

Часть меня, охваченная страхом, говорит, что Руфус сможет позаботиться о себе сам, а нам с Гретой нужно выбираться наружу. Но тут Руфус лает снова, и мое сердце сжимается. Он, кажется, напуган не меньше меня. Поэтому я открываю решетку лифта. Потом приходит черед внешней двери с ее тонкими прутьями, которая оказывается крепче, чем я предполагала. Мне удается разжать ее только обеими руками, приложив все силы.

Лифт успел опуститься на три фута ниже уровня седьмого этажа, и мне приходится карабкаться обратно. Затем я ползу по полу, чтобы вдыхать поменьше дыма – еще один полезный совет из серии «как вести себя при пожаре»; мне и в голову не приходило, что они действительно пригодятся мне в жизни.

Я кашляю и зову Руфуса, но мой голос теряется в шуме. Щурясь, я пытаюсь разглядеть хоть что-то сквозь дым. Руфус такой крошка, а мои глаза застилают слезы. Сквозь пелену я вижу, как пожарные в шлемах и масках врываются в квартиру 7С, приглушенно переговариваясь. За открытой дверью квартиры виднеется горячее зарево.

Огонь.

Яркий, пульсирующий, окрашивающий холл оранжево-желтым.

Я встаю на ноги, завороженная этим светом. Мне больше не страшно. Только любопытно.

Я делаю шаг вперед и снова кашляю.

– Джулс, – кричит Грета из лифта, – хватай собаку и давай убираться отсюда.

Я не обращаю на нее внимания и делаю еще шаг. Кажется, у меня нет выбора. Я попала в ловушку.

Я иду вперед, ощущая тепло на лице. Жар обволакивает мою кожу.

Я закрываю глаза, защищая их от дыма.

Делаю глубокий вдох, пока меня не пробирает кашель. Тяжелый, резкий, от которого я сгибаюсь в конвульсиях.

От дыма у меня кружится голова, и на мгновение я забываю, где я и что я здесь делаю. Но потом за спиной у меня раздается лай, и я резко оборачиваюсь, глядя на бегущее ко мне сквозь пелену дыма создание.

Руфус.

Растерянный и напуганный.

Совсем как я.

Я падаю на колени и вслепую хватаю его, не давая пробежать мимо. Руфус лает и пытается вырваться. Я неуклюже ползу к лифту, не вставая на ноги. Достигнув цели, я спрыгиваю обратно в кабину и, удерживая Руфуса одной рукой, закрываю решетку. Грета бросает на меня шокированный, испуганный взгляд и нажимает кнопку первого этажа.

Чем ниже мы опускаемся, тем сильнее рассеивается дым. В лобби видна лишь легкая дымка. Но я продолжаю кашлять. И с хрипом втягивать в себя воздух в перерывах между приступами кашля.

Грета молчит и не смотрит на меня. Боже, она, наверное, думает, что я сошла с ума. Я бы подумала то же самое, если бы не знала настоящей причины своего безрассудства.

Выходя из лифта, мы проходим мимо трех парамедиков с носилками, спешащих наверх. Один из них вопросительно смотрит на меня.

Мне хватает сил кивнуть в ответ. Да, мы в норме.

Они бегут к лестнице. Мы идем в другую сторону, следуя за шлангами, тянущимися к дверям. Я, Грета и Руфус. Мы жмемся друг к другу, выходя наружу, где светят красными мигалками скорая помощь и две пожарных машины. Весь квартал перекрыт, и у входа собралась небольшая толпа, в том числе несколько репортеров.

Они подбегают, стоит нам только выйти на порог.

Меня ослепляют вспышки камер.

Один из журналистов выкрикивает вопрос, но у меня в ушах по-прежнему звенит вой сирен.

Руфус лает, рассерженный не меньше меня. На его лай оборачивается Марианна Дункан. Она одета как Норма Десмонд[8]. Развевающееся платье в восточном стиле, чалма, солнечные очки. Ее лицо покрыто толстым слоем крема.

– Руфус?

Она подбегает и берет Руфуса у меня из рук.

– Мой малыш! Я так волновалась! – и добавляет, обращаясь ко мне: – Он испугался сигнализации и выпрыгнул у меня из рук. Я хотела его найти, но пожарный велел мне уходить из здания.

Она начинает плакать. Слезы прочерчивают дорожки в слое крема у нее на лице.

– Спасибо, – твердит она, – спасибо, спасибо!

Мне едва удается кивнуть. У меня кружится голова от сирен, вспышек камер и дыма, который по-прежнему клубится у меня в легких.

Я оставляю Грету с Марианной и осторожно пробираюсь через толпу. Жильцы Бартоломью заметно выделяются среди посторонних наблюдателей. Их легко отличить по одежде для сна. Дилан одет в пижамные штаны и кеды и, кажется, вовсе не замечает ночной прохлады. На Лесли Эвелин красуется элегантное черное кимоно – вместе с Ником она пересчитывает выбравшихся наружу жильцов.

Когда из дверей выходят парамедики с мистером Леонардом на носилках и в кислородной маске, толпа начинает аплодировать. Мистер Леонард в ответ дрожащей рукой показывает большой палец.

Я наконец выбираюсь из толпы. Иду на север, желая оказаться подальше от Бартоломью. У каменной стены, ограждающей Центральный парк, я наконец опускаюсь на скамейку.

Кашляю еще раз.

И только теперь я позволяю себе заплакать.

Сейчас

Доктор Вагнер выглядит удивленным, и я его понимаю. В его голосе звучит тревога, скрывающаяся под напускным спокойствием.

– Убегали?

– Да, говорю же.

Я не хочу ему грубить. Доктор Вагнер не сделал мне ничего плохого. Но мне трудно ему довериться. Результат нескольких дней, проведенных в Бартоломью.

– Я хочу поговорить с полицией, – говорю я. – И с Хлоей.

– Хлоей?

– Моя лучшая подруга.

– Мы можем ей позвонить, – говорит доктор Вагнер. – Вы помните ее номер?

– Он у меня в телефоне.

– Я попрошу Бернарда, чтобы он его нашел.

Я облегченно вздыхаю.

– Спасибо.

– Простите за любопытство, – говорит он, – но как долго вы жили в Бартоломью?

Мне нравится эта формулировка. Прошедшее время.

– Пять дней.

– И вам показалось, что вы в опасности?

– Сначала нет. Но потом – да. Со временем.

Я смотрю на картину Моне, криво висящую на стене за спиной у доктора Вагнера. Мне знакома эта картина, хотя я не могу вспомнить, как она называется. Наверное, что-то вроде «Голубой мост над кувшинками», потому что именно это на картине и изображено. Красивая картина. С койки мне виден изгиб моста над цветами в воде. Но я знаю, что, если взглянуть на картину с другого ракурса, она будет выглядеть иначе. Линии моста будут не столь изящны. Кувшинки превратятся в бесформенные пятна краски. Вблизи картина наверняка будет уродлива.

Так часто бывает. Чем ближе ты оказываешься к чему-то красивому, тем отвратительней оно кажется.

Совсем как Бартоломью.

– Вы почувствовали опасность и скрылись, – подытоживает доктор.

– Убежала, – поправляю я.

– Что подтолкнуло вас к этому решению?

Я снова опускаюсь на подушки. Придется все ему рассказать, хотя, возможно, это и не лучшая идея. Но доверие в данном случае ни при чем. С каждой минутой я все сильнее убеждаюсь, что доктор Вагнер действительно хочет мне помочь.

Вопрос не в том, что ему рассказать.

А в том, поверит ли он в то, что я расскажу.

– Бартоломью – как дом с привидениями. Но вместо привидений – прошлое. Там произошло столько ужасного. Столько трагедий. Они переполняют это здание.

Доктор Вагнер приподнимает брови.

– Переполняют?

– Как дым, – отвечаю я. – И я вдохнула этого дыма.

Три дня назад

21

Я просыпаюсь в семь с небольшим из-за того же самого звука, который слышала прошлой ночью.

Звук, не похожий на звук.

На этот раз я уверена, что в квартире никого нет, но мне все равно любопытно, что же это такое. В любом доме есть свои собственные звуки. Скрипучие ступени, гудящие холодильники, звенящие от ветра оконные рамы. Главное – понять, откуда берется этот звук, и он больше не будет тебя беспокоить.

Так что я вылезаю из постели, дрожа от холода – окна пришлось оставить открытыми на всю ночь. Из-за пожара квартира пропахла дымом, будто в ней выкурили пачку сигарет.

Я шлепаю вниз по лестнице, босиком, в одной только ночной рубашке, и периодически прислушиваюсь – прислушиваюсь изо всех сил к происходящему в квартире. Я слышу много разных звуков, но ничего, похожего на тот самый. Тот звук куда-то пропал.

На кухне надрывается забытый на столешнице телефон – рингтон означает, что звонит Хлоя. Это внушает тревогу, потому что мы еще в колледже договорились – никаких звонков до утреннего кофе.

– Я еще не пила кофе, – говорю я, отвечая на звонок.

– После пожара можно сделать исключение, – отвечает Хлоя. – Ты в порядке?

– Да, я не пострадала.

Огонь не продвинулся дальше квартиры 7С, где живет мистер Леонард. Как выяснилось, у него снова участилось сердцебиение. Но вместо того, чтобы вызвать скорую, как настоятельно советовал ему Ник, мистер Леонард решил, что все пройдет само. Поздно вечером, когда он готовил себе ужин, у него случился инфаркт. Уже четвертый.

В этот момент он держал в руках прихватку, которую тут же выронил. Та упала прямо на плиту и мгновенно загорелась. Огонь распространился по всей кухне, пока мистер Леонард пытался доползти до двери, чтобы позвать на помощь. Открыв дверь, он тут же потерял сознание, и сквозняк начал раздувать пламя и разносить дым по всему зданию.

Пожарных вызвала Лесли Эвелин, тоже живущая на седьмом этаже. Она почуяла запах гари, вышла на лестницу и увидела дым, валивший из открытой двери мистера Леонарда. Благодаря быстроте ее реакции здание почти не пострадало. Только небольшой ущерб от воды в холле седьмого этажа и следы дыма на стенах седьмого, восьмого и девятого этажей.

Я узнала все это, когда жильцам разрешили вернуться в свои квартиры, через два часа после пожара. Поскольку в лифт влезает не больше двух человек, а подниматься по лестнице никто не хотел, в лобби завязался оживленный разговор. Я не знала почти никого в той толпе. Из всех присутствующих только я, Дилан и Ник были младше шестидесяти.

– Я имею в виду, эмоционально, – говорит Хлоя.

Тут все несколько сложней. У меня было время успокоиться, но легкая тревога не желает меня отпускать – совсем как дым, не до конца выветрившийся из квартиры.

– Это было тяжело, – говорю я. – И страшно. Я плохо спала, но все в норме. С моими родителями все было совсем иначе. Кстати, как ты узнала про пожар?

– Из газеты, – говорит Хлоя. – На первой полосе твоя фотка.

У меня вырывается стон.

– Насколько паршиво я выгляжу?

– Как трубочист из «Мэри Поппинс». – Я слышу стук клавиш и клик мыши. – Проверь почту.

Мой телефон вибрирует. Я открываю письмо и вижу обложку одного из городских таблоидов. Две трети страницы занимает фотография, сделанная в тот самый момент, когда мы с Гретой и Руфусом вышли из дверей Бартоломью. То еще зрелище. Я по-прежнему в мятых джинсах и блузке, которые не снимала весь день, а Грета одета в ночную рубашку. На лицах у нас осталась копоть. Грета успела опустить свою бандану, обнажив участок белой кожи от носа до подбородка. А на Руфусе красуется ошейник, надо полагать, с настоящими бриллиантами. Мы словно статисты из трех разных фильмов.

– Кто эта женщина с банданой? – спрашивает Хлоя.

– Грета Манвилл.

– Та самая, которая написала «Сердце мечтательницы»? Это же твоя любимая книга.

– Ага.

– Это ее собака?

– Нет, это Руфус, – говорю я. – Собака Марианны Дункан.

– Из той мыльной оперы?

– Она самая.

– Ты попала в альтернативную вселенную, – сообщает мне Хлоя.

Я снова смотрю на экран телефона и закатываю глаза, прочитав нелепый заголовок:

ГОРЯЩИЕ ГОРГУЛЬИ: ПОЖАР В БАРТОЛОМЬЮ

– У них что, не нашлось новостей поважнее?

– Куда уж важнее, – говорит Хлоя. – Не забывай, для большинства ньюйоркцев Бартоломью – что-то вроде обители небожителей.

Я иду из кухни в гостиную, где меня встречают лица на обоях. Сплошные ряды темных глаз и распахнутых ртов. Я тут же отворачиваюсь.

– Поверь мне, это вовсе не рай на земле.

– Значит, ты прочла ту статью, – говорит Хлоя. – Жутковато, правда?

– Дело не только в статье.

В голосе Хлои звучит беспокойство.

– Что-то случилось?

– Да, – отвечаю я. – Кажется.

Я рассказываю ей про Ингрид, про наше обещание встречаться каждый день, про крик в ее квартире и неубедительные попытки меня успокоить. В завершение я объясняю, что Ингрид внезапно исчезла, перестав отвечать на звонки, и теперь я подозреваю, что она от кого-то сбежала.

Самые тревожные детали, а именно записку и пистолет, я решаю опустить. Узнав об этом, Хлоя немедленно помчится в Бартоломью и силой вытащит меня из квартиры. Но я не могу позволить себе уйти. Даже после выплаты пособия по безработице у меня на счету оказалось немногим больше пятисот долларов. Слишком мало, чтобы дать мне возможность встать на ноги.

– Хватит ее искать, – говорит Хлоя, как я и предполагала. – Это не твое дело, и у нее наверняка были причины уйти.

– Мне кажется, она попала в неприятности.

– Джулс, послушай. Если бы Ингрид нуждалась в твоей помощи, она бы позвонила. Раз не звонит – значит, хочет, чтобы ее оставили в покое.

– Ее больше никто не ищет, – говорю я. – Если бы я пропала, ты бы тут же бросилась меня искать. Но у Ингрид нет своей Хлои. У нее никого нет.

Хлоя молчит. Тщательно подбирает слова, чтобы не расстроить меня. Я знаю, что услышу, еще до того, как она открывает рот.

– Мне кажется, дело не в Ингрид, а в твоей сестре.

– Конечно, дело в моей сестре, – говорю я. – Я перестала ее искать. А теперь думаю, что, не сдайся я так легко, она могла бы быть здесь.

– Даже если ты найдешь Ингрид, Джейн не вернется.

Нет, – думаю я, – не вернется. Но вернется другая потерянная девушка. В мире будет одним пропавшим человеком меньше.

– Думаю, тебе стоит отдохнуть от Бартоломью, – говорить Хлоя. – Хотя бы пару дней. Поживи немного у меня.

– Я не могу.

– Не стесняйся. Мы с Полом все равно едем в Вермонт на выходные. Он забронировал поездку на той неделе, когда думал, что…

Хлоя осекается на полуслове. Я знаю, что она хотела сказать. Пол забронировал поездку, когда думал, что я все еще буду ночевать у них на диване. Я не в обиде. Конечно, они хотят отдохнуть наедине.

– Дело не в этом, – говорю я. – Мне запрещено ночевать за пределами квартиры.

Хлоя вздыхает – звук треском отдается в трубке.

– Дурацкие правила.

– Не надо нотаций, пожалуйста, – говорю я. – Ты же знаешь, мне нужны деньги.

– А ты знаешь, что я скорее дам тебе денег в долг, чем буду смотреть, как ты сидишь взаперти.

– Это работа, а не тюрьма, – напоминаю я. – Не надо обо мне беспокоиться. Поезжай в Вермонт. Отдохни. Поглазей на лосей, или чем там занимаются туристы.

– Позвони, если тебе что-то понадобится, – говорит Хлоя. – У меня будет с собой телефон, хотя наш отель в какой-то жуткой глуши. На горе посреди леса. Пол говорит, там может не быть связи.

– Со мной все будет хорошо.

– Уверена? – спрашивает Хлоя.

– Абсолютно.

Положив трубку, я еще некоторое время сижу в гостиной и смотрю на обои. А обои смотрят на меня в ответ своими немигающими глазами, распахнув рты, словно пытаясь мне что-то сказать.

Может быть, им запрещено говорить, как мне запрещено приводить гостей или ночевать за пределами квартиры.

Может, они боятся говорить.

А может – и вот наиболее правдоподобный вариант – это всего лишь цветы на обоях, а Бартоломью и пропажа Ингрид начинают понемногу сводить меня с ума.

22

В двенадцать тридцать в мою дверь кто-то стучит.

Грета Манвилл.

Сюрприз, и, надо сказать, весьма приятный. Я устала искать несуществующие вакансии и каждые пять минут проверять телефон в надежде увидеть ответ от Ингрид. Еще большим сюрпризом становится то, что Грета явно собралась на прогулку. Она одета в черные брюки-капри и свободную рубашку. Свитер старомодно повязан вокруг шеи. На плече висит потертая эко-сумка.

– В знак благодарности за помощь разрешаю тебе проводить меня на ланч.

Она говорит со снисходительной надменностью, словно делает мне большое одолжение. Но я чувствую, что за этими словами скрывается одиночество. Мне удалось вытащить ее из кокона пыльных книг и «внезапных снов». Где-то в глубине души Грете, похоже, нравится проводить со мной время.

Я беру ее под руку.

– Почту за честь.

Мы идем в бистро в одном квартале от Бартоломью. Вход укрывает красный навес, а в окнах мигают огоньки. Бистро набито битком, и я начинаю беспокоиться, что мы не найдем свободного места. Но, едва завидев Грету, хостесс ведет нас к нише в углу, каким-то образом оставшейся незанятой.

– Я забронировала столик, – говорит Грета, открывая меню. – К тому же, владелец этого заведения ценит постоянных клиентов. А я прихожу сюда вот уже много лет, еще с тех пор, как жила здесь в молодости.

– Как давно вы переселились сюда снова? – спрашиваю я.

Грета смеряет меня суровым взглядом.

– Я пришла сюда, чтобы пообедать, а не отвечать на сотни вопросов.

– Как насчет двух вопросов?

– Два вопроса я разрешу, – говорит Грета, закрывая меню и подавая знак официантке. – Но сначала дай мне сделать заказ. По крайней мере, во время допроса я буду знать, что еда готовится.

Она заказывает лосось на гриле с гарниром из овощей, приготовленных на пару. Я ограничиваюсь салатом и водой, несмотря на то что платить, скорее всего, будет Грета. Сложно отучиться экономить.

– Что касается твоего первого вопроса, – говорит Грета, когда официантка уходит, – то прошел уже почти год. Я вернулась в прошлом ноябре.

– Почему вы решили вернуться?

Грета фыркает, словно ответ должен быть очевиден.

– А почему бы и нет? Здесь комфортно, и все, что мне необходимо, находится в пределах пешей досягаемости. Узнав, что освободилась квартира, я не стала медлить.

– Говорят, свободные квартиры тут бывают нечасто, – говорю я. – Разве на них нет общей очереди?

– Это уже третий вопрос.

– Вы можете ответить и на него.

– И совсем не смешно, – говорит Грета, хотя это не так. Она пытается спрятать улыбку, делая глоток воды. – Да, очередь действительно существует. Предвосхищая твой следующий вопрос, ее можно обойти, если знать нужных людей. А я их знаю.

Принесенные официанткой блюда производят кардинально разное впечатление. При одном взгляде на лосось Греты, пахнущий лимоном и чесноком, так и начинают течь слюнки. А вот мой салат – сплошное разочарование. Вялые листья с несколькими ломтиками помидора и сухариками.

Грета съедает кусочек рыбы и спрашивает:

– Что-нибудь слышно о твоей подруге, которая присматривала за квартирой? Как там ее?

– Ингрид.

– Точно. Ингрид с кошмарными волосами. Все еще не знаешь, куда она могла отправиться?

Я пожимаю плечами. Такой бессмысленный жест. Движение плеч лишь напоминает мне о том, как мало я знаю.

– Сначала я думала, что ей было страшно оставаться в Бартоломью.

Грета реагирует на мои слова совсем как Ник – с плохо скрываемым изумлением.

– С какой это стати?

– Вы не можете отрицать, что здесь что-то неладно, – говорю я. – Есть целые сайты, посвященные трагедиям, которые здесь случались.

– Поэтому я и не пользуюсь интернетом, – говорит Грета. – Там нет ничего, кроме пустых сплетен.

– Но многое из этого – правда. Слуги, скончавшиеся от гриппа. Доктор Бартоломью, спрыгнувший с крыши. В обычных домах такого не происходит.

– Бартоломью – не обычное здание. Из-за его дурной славы малейшее происшествие мгновенно раздувается до размеров мифа.

– Корнелия Суонсон – тоже миф?

Грета замирает, не донеся кусочек рыбы до рта. Она опускает вилку, складывает руки на столе, и говорит:

– Мой тебе совет, дорогая – не произноси это имя в стенах Бартоломью. Там никто не желает обсуждать Корнелию Суонсон.

– Значит, то, что о ней говорят – правда?

– Я этого не говорила, – отрезает Грета. – Корнелия Суонсон была сумасшедшей, и ей следовало бы жить в психиатрической лечебнице, а не в Бартоломью. А прочая чепуха – что она якобы имела сношения с той француженкой и принесла в жертву свою служанку в каком-то безумном ритуале – не более чем слухи. И твоей подруге я сказала то же самое.

– Ингрид спрашивала про Корнелию Суонсон?

– Да. Кажется, мой ответ ее разочаровал. Она надеялась услышать жуткие подробности, я полагаю. Но их попросту не существует. По правде говоря, самое странное, что мне доводилось видеть в Бартоломью, это действия одной юной особы, которая помогла мне выбраться из здания вчера ночью.

Я молча роюсь вилкой в салате.

– На седьмом этаже ты вела себя довольно… необычно. Не хочешь объяснить, что случилось?

Я помню, как Грета смотрела на меня, когда я вернулась в лифт вместе с Руфусом. Вот какова истинная цель нашего ланча – она хочет понять, что произошло. Я вполне могу промолчать, но чувствую желание все ей рассказать. Может быть, это из-за того, что Грета написала «Сердце мечтательницы», и я хочу отплатить ей. Рассказ за рассказ. Вот только у моего нет счастливой концовки.

– Когда я поступила в колледж, моего отца уволили с работы, где он провел двадцать пять лет, – начинаю я. – Он долго искал новое место, но в конце концов смог устроиться только грузчиком в ночную смену в соседнем городке. Моя мама работала неполный день в агентстве по продаже недвижимости. А по выходным подрабатывала официанткой, чтобы сводить концы с концами. Я тоже нашла себе две подработки, чтобы помочь. Взяла несколько кредитов на учебу. И оформила кредитную карту, но про это я родителям не говорила. Какое-то время нам удавалось оставаться на плаву.

Но потом, стоило мне перейти на второй курс, у мамы нашли неходжкинскую лимфому, которая вскоре дала метастазы в почки, сердце и легкие. Маме пришлось уйти с работы. Отец заботился о ней днем, а по ночам ездил на работу. Я предлагала пропустить семестр в колледже, чтобы помочь им. Отец отказался – он настаивал, что мне нужно получить образование, чтобы найти хорошую работу. Если я брошу колледж, то, скорее всего, уже никогда туда не вернусь, и кончу так же, как они – разорившийся человек в разоренном городе.

Мамины медицинские расходы взлетели до небес, хотя никакой надежды на ремиссию не оставалось. Мы могли лишь облегчить ее страдания. Папина куцая страховка покрывала лишь малую часть расходов. Остальное нужно было оплачивать самостоятельно. Поэтому отец повторно заложил дом, спустя всего лишь несколько лет после того, как закончил выплачивать по нему ипотеку.

Я приезжала домой каждые выходные, от визита к визиту она словно таяла все сильнее. Как и папа. От постоянного стресса он так исхудал, что рубашки болтались на нем, как на вешалке. По вечерам я слышала, как он плачет в ванной, собираясь на работу. Бегущая из крана вода не могла заглушить его тяжелых, захлебывающихся рыданий.

Так мы и прожили следующие полгода. А потом судьба нанесла решающий удар. Магазин, где работал отец, закрылся. В одночасье он лишился не только работы, но и страховки. В тот день я была в колледже. Второкурсница на грани отчисления – тревога и измождение не давали мне сосредоточиться на учебе. Вскоре мои родители погибли.

Грета ахает. Ее голос полон сострадания.

Я продолжаю рассказ, не в силах остановиться:

– Случился пожар. Прямо в середине весеннего семестра. Мне позвонили в пять утра. Из полиции. Сказали, что произошел несчастный случай и моих родителей нет в живых.

В тот же день Хлоя отвезла меня домой, хотя смотреть там было не на что. Наша половина здания превратилась в пепелище. От него поднимался дым. Он разъедал горло, и я надеялась, что никогда больше не почувствую этот запах. Но я почувствовала его. Вчера ночью, в Бартоломью.

Единственное, что уцелело при пожаре, – наша «Тойота-Камри», припаркованная на некотором расстоянии от дома. На водительском кресле лежала связка с тремя ключами. Увидев их, я поняла, что пожар не был случайностью.

Один ключ – от самой «Тойоты».

Два других отпирали ячейки в хранилище в миле от города.

В одной ячейке были сложены все мои вещи.

В другой – вещи Джейн.

Отец сберег наши вещи от огня – даже в самые тяжелые минуты мои родители не утратили слабого проблеска надежды, что однажды Джейн найдут. Что вместе мы сможем справиться со всеми невзгодами. Что все кончится хорошо.

Вещи в хранилище навели полицию на след, как и страховка. За пару месяцев до пожара отец застраховал свою жизнь и наш дом.

Следствие подтвердило то, что я знала и так. Вечером перед пожаром мои родители распили бутылку вина, хотя маме с ее почками алкоголь был строго противопоказан.

Они заказали пиццу из ресторана, в который когда-то ходили на первое свидание.

Потом разделили между собой кусочек шоколадного торта.

И мамины обезболивающие.

Эксперты пришли к выводу, что возгорание произошло в коридоре прямо за дверью спальни – первыми загорелись облитые жидкостью для розжига скомканные газеты. Дверь спальни была закрыта, и огонь не сразу добрался до постели, где нашли моих родителей.

Мама умерла от передозировки таблетками.

Папа – от отравления угарным газом.

Я старалась разозлиться, – говорю я. – Хотела возненавидеть родителей за то, что оставили меня. Но не смогла. Даже тогда я понимала, что они приняли решение, казавшееся им верным.

Я не рассказываю Грете о том, что, когда на меня накатывают эмоции, меня иногда охватывает желание поиграть с огнем. Ощутить на коже его жар. Обжечь себя, самую малость, только чтобы понять, через что прошли мои родители.

Ради меня.

Ради моего будущего.

Ради моей пропавшей сестры.

Грета накрывает мою руку своей – от ее ладони исходит жар, словно она тоже подносила ее к открытому огню.

– Я соболезную твоей потере. Уверена, ты очень по ним скучаешь.

– Да, – говорю я. – Мне их не хватает. Мне не хватает Джейн.

– Джейн?

– Это моя сестра. Она пропала за два года до пожара. И с тех пор ее никто не видел. Может, она сбежала. Может, ее убили. Я вряд ли когда-то узнаю правду.

Я тяжело сутулюсь – все мое тело будто онемело. «Внезапный сон» Греты в моем исполнении. Я не ощущаю особой грусти – только привычное тихое горе. Я привыкла жить с ним. Разговор с Гретой не умаляет его и не увеличивает. Оно просто остается со мной.

– Спасибо, что поделилась своей историей, – говорит Грета.

– Теперь вы знаете, почему я предпочитаю выдумки, а не реальность.

– Не могу тебя винить, – отвечает Грета. – И я понимаю, почему ты так настойчиво ищешь Ингрид.

– Без особых успехов.

– Будь я азартной женщиной – а я ничуть не азартна, – то поставила бы на то, что Ингрид сбежала в объятья молодого человека, – говорит Грета. – Или девушки. Я никого не сужу за их любовные влечения.

Неудивительно слышать это от автора романа, завоевавшего сердце нескольких поколений девочек-подростков. Мне хотелось бы верить, что Ингрид счастлива и в безопасности, но пока что все, что мне удалось выяснить, говорит об обратном.

– Я не могу отделаться от ощущения, что она попала в беду, – говорю я. – Она говорила мне, что ей некуда идти.

– Если ты думаешь, что случилось что-то плохое, почему не обратишься в полицию?

– Я звонила. Ничего не вышло. Мне сказали, что этого недостаточно.

Грета сочувственно вздыхает:

– На твоем месте я бы обзвонила ближайшие больницы. Может быть, с ней произошел несчастный случай. Если там ее не окажется, просто поброди по округе. Если ей некуда идти, возможно, она очутилась на улице. Я понимаю, тяжело думать, что твоя подруга могла стать бездомной, но ты не думала проверить ближайшие приюты?

– Думаете, стоит?

– Лишним уж точно не будет, – уверенно кивает Грета. – Возможно, Ингрид все это время скрывалась прямо у нас под носом.

23

Ближайший приют для бездомных женщин нашелся в двадцати кварталах к югу и двух кварталах к западу от ресторана. Убедившись, что Грета сможет сама вернуться в Бартоломью, я направляюсь в приют в слабой надежде, что Ингрид действительно могла оказаться там.

Здание приюта переживает не лучшие времена. Оно выстроено из коричневого кирпича. Окна затемнены. Справа над дверью сохранились отпечатки букв, свидетельствующие, что когда-то здесь располагалось отделение Юношеской христианской ассоциации. У входа курят несколько женщин. Они недоверчиво поглядывают на меня, когда я подхожу ближе. Безмолвно дают мне понять то, что я знаю и так.

Мне здесь не место, как и в Бартоломью.

Кажется, у меня нигде нет своего места. Я словно застряла между миров. И все же я приближаюсь к женщинам и улыбаюсь, стараясь не показывать своего страха. Потом меня охватывает чувство вины. У меня куда больше общего с ними, чем с жильцами Бартоломью.

Я достаю из кармана телефон и показываю им селфи, которое мы с Ингрид сделали в Центральном парке.

– Вы не видели эту девушку?

На вопрос реагирует только одна из женщин. Она смотрит на фотографию цепким взглядом и кусает изнутри свою худую щеку. Но голос у нее оказывается на удивление мягким. Я думала, что будет таким же жестким, как она сама.

– Нет, мэм, не видела. Здесь ее не было.

Похоже, в этой группе она предводительница, потому что по ее сигналу другие женщины тоже переводят взгляд на фотографию. Они качают головами, что-то бормочут и отворачиваются.

– Ясно, – говорю я. – Спасибо за помощь.

Под их пристальными взорами я захожу внутрь приюта. За дверью меня встречает пустая приемная и стойка администратора за потертым пуленепробиваемым стеклом. По другую сторону стекла сидит пухлая женщина, глядящая на меня с той же неприязнью, что и курильщицы.

– Простите, – обращаюсь я к ней, – вы не могли бы мне помочь?

– Негде переночевать?

– Нет, я просто ищу кое-кого, – отвечаю я. – Подругу.

– Если она младше двадцати одного, то она в другом отделении.

– Старше, – говорю я.

– Если она беременна или у нее есть дети, она может быть в одном из семейных отделений, – добавляет женщина. – Еще есть специальные отделения для жертв домашнего насилия. Если она уже давно живет на улице, то могла обратиться в наш профилактический центр.

Я слегка отшатываюсь, ошарашенная не только количеством вариантов, но и тем, что все они кому-то жизненно необходимы. Мне действительно повезло найти квартиру в Бартоломью. Но я боюсь думать о том, что ждет меня в будущем.

– Детей нет, – говорю я. – Семьи тоже нет. С насилием не сталкивалась.

Насколько мне известно.

Эта мысль оглушает меня, словно радио, включенное на полную громкость. Ингрид не упоминала ничего подобного, но это еще не значит, что она действительно не подвергалась насилию. Я вспоминаю про ее бесконечные переезды, а затем про пистолет – возможно, она решила, что ей больше некуда бежать.

– Тогда она могла прийти сюда, – говорит женщина.

Я прижимаю телефон к стеклу, показывая ей фото. Женщина пару секунд рассматривает его, потом качает головой:

– Не припоминаю, милочка. Но я работаю только в дневную смену. Основной поток приходит позже.

– Можно поговорить с кем-нибудь, кто бывает здесь по ночам? Может, кто-то из них ее видел.

Женщина указывает на двустворчатую дверь напротив стойки.

– Кое-кто из ночных еще здесь. Можете взглянуть.

Я захожу в бывший спортзал, переоборудованный под жилое помещение для двух сотен человек. Целая армия временных жильцов. Одинаковые койки расставлены неряшливыми рядами по двадцать штук в каждом.

Я иду вдоль коек, вглядываясь в немногочисленные лица на случай, если Ингрид окажется здесь. На последней в ряду койке сидит женщина с идеально прямой спиной. Она неотрывно глядит на стоящую у стены переносную трибуну для болельщиков. К трибуне приклеен плакат. Целое поле лаванды, покачивающейся на ветру. И цитата Элеоноры Рузвельт:

«С новым днем приходят новые мысли и новая сила».

– Каждый день перед тем, как уйти на работу, я смотрю на этот плакат и надеюсь, что Элеонора не ошибалась, – говорит женщина. – Но пока что новый день приносит только осточертевшее старое дерьмо.

– Могло быть и хуже, – говорю я, не успев прикусить язык. – Мы могли умереть.

– Вот это неплохо смотрелось бы на плакате. – Женщина хлопает рукой по бедру и громко хохочет. – Я тебя тут раньше не видела. Новенькая?

– Просто зашла, – говорю я.

– Везет тебе.

Надо полагать, она здесь уже давно. Странно – она не похожа не бездомную. Чистая, выглаженная одежда. Брюки защитного цвета, белая рубашка, синий кардиган. Моя одежда выглядит хуже. На левом рукаве свитера – дырка, которую я прикрываю рукой, протягивая телефон.

– Я ищу девушку, которая, возможно, здесь была. Вот ее фото.

Женщина с любопытством разглядывает фотографию.

– Не припоминаю. А я здесь уже месяц живу. Жду свою субсидированную квартиру. «Вот-вот будет», – говорят мне. Как будто это посылка, а не жилье.

– Она была здесь вчера, – говорю я. – Если вообще была.

– Имя?

– Ее зовут Ингрид.

– Я про твое имя.

– Извините. Я Джулс.

Она отрывает взгляд от фотографии и говорит мне с щербатой улыбкой:

– Красивое имя. Меня зовут Бобби. Не такое красивое имя, да. Зато мое собственное.

Она приглашающе хлопает ладонью по койке, и я сажусь рядом.

– Приятно познакомиться, Бобби.

– Взаимно, Джулс.

Она берет мой телефон и снова вглядывается в фотографию.

– Твоя подруга?

– Скорее, знакомая.

– У нее неприятности?

Я вздыхаю.

– Не знаю. Если она в беде, я бы ей помогла.

Бобби оглядывает меня с головы до ног. Сдержанное подозрение. Не могу ее винить. Наверняка ей часто предлагали помощь. И ожидали чего-то взамен. Но, наверное, она все же видит во мне родственную душу, потому что говорит:

– Я буду посматривать по сторонам.

– Спасибо.

– Пришлешь фотку?

– Конечно.

Бобби диктует свой номер телефона, и я отправляю ей фотографию.

– Сохраню твой номер, – говорит она. – Позвоню, если встречу ее.

Мне хочется большего. Я хочу, чтобы Бобби рассказала мне о своей жизни. О событиях, которые привели ее сюда. У нас есть что-то общее. Мы обе пытаемся выжить.

– Говорите, вы здесь уже месяц?

– Верно.

– А где жили до этого?

Бобби окидывает меня еще одним подозрительным взглядом.

– Ты соцработница, что ли?

– Просто хочу услышать вашу историю, – говорю я. – Если хотите рассказать.

– Нечего рассказывать, Джулс. В жизни случается всякое дерьмо. Сама знаешь.

Я киваю. Да, я прекрасно это знаю.

– Понимаешь, я родилась в бедной семье. Пособие. Продуктовые карточки. Все то, от чего некоторые типы мечтают избавиться. – Бобби раздраженно фыркает. – Как будто мы хотим зависеть от этих карточек. Как будто нам нравится этот мерзкий оранжевый сыр. Я говорила себе, что буду жить лучше, когда вырасту. И какое-то время мне это удавалось. Но потом случилось кое-что непредвиденное, и мне пришлось залезть в долги. А потом залезть в долги еще глубже, чтобы расплатиться с первыми долгами. В конце концов, долгов накопилось столько, что я уже не могла выкарабкаться. Это тяжело. Жизнь – тяжелая штука. И чертовки дорогая.

– Видали, сколько дерут за апельсины? – говорю я.

Бобби снова смеется.

– Дорогуша, последний раз я ела фрукты еще при Обаме.

– Ну, я надеюсь, что ваши дела наладятся.

– Спасибо, – жизнерадостно отвечает Бобби. – Надеюсь, и ты найдешь свою подругу. Хорошие поступки делают этот богом забытый мир чуточку лучше.

24

Я возвращаюсь в Бартоломью в три, и Чарли встречает меня встревоженным взглядом.

– К вам посетитель, – говорит он. – Молодой человек. Он здесь уже довольно долго. Час прождал на улице, прежде чем я пустил его внутрь.

Чарли открывает дверь, и у меня сердце уходит в пятки.

В лобби стоит не кто иной, как Эндрю.

Его нежданное – и нежеланное – появление приводит меня в ярость. Мой взор на мгновение застилает кроваво-красная пелена, как в том фильме Хичкока, который я когда-то смотрела с папой. «Марни», вот как он назывался. Героиня порой видела такие же вспышки алого. Я влетаю внутрь, зло нахмурившись.

– Какого черта ты здесь забыл?

Эндрю поднимает взгляд от телефона.

– Ты мне не отвечала.

– И ты решил заявиться сюда? – Тут мне в голову приходит пугающая мысль. – Как ты вообще меня нашел?

– Увидел фотографию в газете, – отвечает Эндрю. – Не сразу тебя узнал.

– Ужасное фото.

– Я всегда говорил, что в жизни ты гораздо симпатичней.

Эндрю посылает мне свою фирменную обольстительную улыбку. Ту самую, которая вскружила мне голову, когда мы только познакомились. Это ослепительная улыбка, и он об этом прекрасно знает. Наверняка он точно так же улыбался своей любовнице. Возможно, ей хватило одной улыбки, чтобы последовать за ним в нашу квартиру, прямо на диван.

Теперь один вид этой ухмылки наполняет меня звенящей яростью. Я старалась не думать об Эндрю последние пару недель – мне и без него хватало проблем. Но теперь он здесь, и мой гнев стремится вырваться наружу.

– Чего ты, черт побери, хочешь?

– Извиниться. Я очень жалею, что у нас все так вышло.

Он делает шаг в мою сторону. Я отхожу, пытаясь сохранить дистанцию между нами. Приблизившись к почтовым ящикам, я достаю из кармана ключ.

– У нас? – переспрашиваю я, открывая ящик – он оказывается пуст. – Это у тебя так вышло. Это полностью твоя вина.

– Да, ты права. Я поступил ужасно. Мне нет оправдания.

Я захлопываю ящик и оборачиваюсь. Эндрю стоит в трех футах от меня. Чуть ближе, и я могла бы его ударить.

– Тебе следовало сказать все это две недели назад, – говорю я. – Но ты этого не сделал. Ты мог бы попросить прощения. Мог бы умолять меня остаться. Но ты даже не попытался.

– А ты осталась бы? – спрашивает Эндрю.

– Нет. – На глаза у меня наворачиваются слезы, и это злит меня еще сильней. Не хочу, чтобы он увидел, как мне больно. – Но я не чувствовала бы себя такой дурой из-за того, что была с тобой. Не чувствовала бы себя такой…

Нелюбимой.

В последний момент я замолкаю и не произношу этого. Не хочу выглядеть жалкой.

– Она была единственной? – спрашиваю я, хоть это и бессмысленный вопрос. Я уверена, что были и другие. Только это уже неважно.

– Да, – говорит Эндрю.

– Я тебе не верю.

– Честное слово.

Совершенно очевидно, что он лжет. Он то и дело смотрит влево. Это его выдает.

– Сколько их было? – спрашиваю я.

Эндрю пожимает плечами, чешет в затылке.

– Две или три.

Значит, их было больше.

– И мне действительно жаль, – говорит Эндрю. – Я не хотел причинять тебе боль, Джулс. Пожалуйста, поверь. Они ничего для меня не значат. А ты – значила. Я любил тебя. Действительно. А теперь я потерял тебя навсегда.

Он подходит ближе и пытается заправить прядку волос мне за ухо. Еще один фирменный жест. Он сделал то же самое перед нашим первым поцелуем.

Я бью его по руке.

– Раньше надо было думать.

– Ты права, надо было, – говорит Эндрю. – Ты имеешь полное право злиться. Я просто хотел сказать, что сожалею. И попросить прощения.

Он стоит передо мной, словно ждет чего-то. Наверное, хочет, чтобы я его простила. Но я не собираюсь этого делать, по крайней мере, не в ближайшее время.

– Хорошо, – говорю я. – Ты все сказал. Теперь уходи.

Эндрю остается стоять на месте.

– Есть еще кое-что, – говорит он, понижая голос.

Я скрещиваю руки на груди и фыркаю.

– И что же это может быть?

– Мне нужны… – Эндрю оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что рядом никого нет. – Мне нужны деньги.

Я смотрю на него, потеряв дар речи. Мои колени начинают дрожать от злости, и я делаю шаг назад, чтобы скрыть это.

– Ты издеваешься?

– Мне нечем заплатить за квартиру, – отчаянно шепчет он. – Ты не представляешь, какая там высокая аренда.

– Еще как представляю, – парирую я. – Я целый год платила половину.

– В этом месяце ты прожила там несколько дней, значит, должна мне немного денег.

– С чего ты взял, что у меня есть деньги?

– Сама погляди, – Эндрю разводит руками, указывая на роскошное лобби. – Не знаю, что за аферу ты провернула, чтобы поселиться здесь, но я впечатлен, Джулс.

В эту секунду в лобби входит Ник, он выглядит сногсшибательно в своем элегантном сером костюме. А что еще лучше: у него вид богатого человека, и Эндрю окидывает его взглядом, полным нескрываемого презрения. Меня переполняет желание отомстить. Поэтому я кидаюсь навстречу Нику со словами:

– Вот ты где! Я тебя заждалась!

Я обнимаю его и одновременно в отчаянии шепчу ему на ухо:

– Пожалуйста, подыграй мне.

Потом я его целую. И не просто чмокаю в губы. Поцелуй длится так долго, что я успеваю ощутить волну ревности, исходящую от Эндрю.

– Это еще кто? – спрашивает он.

К счастью, Ник поддерживает мое притворство. Он небрежно приобнимает меня за плечи и говорит:

– Меня зовут Ник. А ты друг Джулс?

– Это Эндрю, – говорю я.

Ник подходит ближе и пожимает Эндрю руку.

– Приятно познакомиться, Эндрю. Я бы остался поболтать, но нас с Джулс ждут важные дела.

– Да, – соглашаюсь я, – очень важные. Тебе тоже пора идти.

Эндрю колеблется, переводя взгляд то на меня, то на Ника. На лице у него читается обида и недовольство. Хотела бы я быть человеком, которому не доставляет удовольствия причинять ему боль. Но увы.

– Выход там, – говорит Ник, показывая пальцем. – Не заблудишься.

– Пока, Эндрю, – я небрежно машу ему рукой. – Всего хорошего.

Он кидает на меня еще один взгляд, полный сожаления, и уходит – я очень надеюсь, что навсегда. Когда он скрывается из виду, я выскальзываю из объятий Ника, густо краснея от смущения.

– Прости меня, пожалуйста. Я не знала, что делать. Нужно было его выпроводить, но я не знала как.

– Кажется, сработало, – говорит Ник, рассеянно прижимая пальцы к губам. Наверное, он все еще ощущает на них тепло нашего поцелуя. Как и я. – Смею предположить, что Эндрю – твой бывший?

Мы заходим в кабину лифта. Стоя вплотную к Нику, я вновь вдыхаю аромат его одеколона. Древесный цитрусовый запах.

– Да, – отвечаю я, когда лифт начинает подниматься. – К несчастью.

– Ваши отношения плохо кончились?

– Не то слово. – В тесноте лифта я вдруг понимаю, как горько звучит мой голос. Я не стану винить Ника, если после сегодняшнего дня он станет держаться от меня подальше. Никто не любит выслушивать жалобы. – Извини. Обычно я не так…

– Ранима? – спрашивает Ник.

– Мстительна.

Лифт останавливается на верхнем этаже. Ник сдвигает решетку и пропускает меня вперед. Мы пересекаем холл, и он говорит:

– Я рад, что мы встретились. И не только из-за того, как ты поприветствовала меня в лобби.

– Правда? – говорю я, вновь краснея.

– Я хотел спросить, удалось ли тебе связаться с Ингрид.

– Нет, она по-прежнему молчит.

– Печально. Я надеялся, что тебе повезет.

Я могла бы рассказать Нику про пистолет. Или про записку, о которой я стараюсь даже не думать, – так она меня напугала.

БУДЬ ОСТОРОЖНА

Но я решаю промолчать по той же причине, по которой не стала рассказывать об этом Хлое. Не хочу, чтобы Ник решил, что я нервничаю по пустякам или страдаю паранойей.

– Я заходила в приют для бездомных, но там ее не оказалось, – говорю я.

– Тем не менее это была хорошая идея.

– Увы, не моя. Я последовала совету Греты Манвилл.

Ник удивленно приподнимает брови.

– Грета? Если бы я знал ее чуть хуже, то решил бы, что вы стали друзьями.

– Кажется, она просто хочет помочь.

Мы доходим до конца коридора и останавливаемся прямо между его дверью и моей.

– Я бы тоже хотел помочь, – говорит Ник.

– Ты же говорил, что не знаком с Ингрид.

– Почти не знаком. Но я рад, что кто-то о ней беспокоится.

– Пока что толку от моего беспокойства немного, – говорю я.

– Значит, помощь тебе не повредит, – отвечает Ник. – Я серьезно – если тебе что-то понадобится, что угодно, дай мне знать. Особенно если снова нужно будет выпроводить Эндрю.

Он подмигивает мне и заходит в свою квартиру. Я захожу в свою и замираю в прихожей, стоит мне закрыть за собой дверь. У меня слегка кружится голова, и не только из-за Ника. Последние двадцать четыре часа кажутся мне странным сном. Исчезнование Ингрид. Пожар. Ланч с Гретой Манвилл. Все это больше похоже на роман самой Греты, чем на мою обычную жизнь.

Хлоя права. Я действительно очутилась в альтернативной вселенной.

Я лишь надеюсь, что Хлоя ошиблась в другом, и здесь нет никакого подвоха.

25

Следующие два часа я выполняла другую рекомендацию Греты – обзванивала все больницы Манхэттена. Но ни Ингрид Галлагер, ни кого-либо, подходящего под ее описание, за последние сутки там не видели.

Я готовлюсь приступить к больницам в других районах, но тут раздается стук в дверь. На пороге стоит Чарли с самым большим букетом, который мне когда-либо доводилось видеть. Самого Чарли практически не видно за цветами. Только торчит сверху его фуражка.

– Чарли, что подумает твоя жена?

– Да ну тебя, – по голосу слышно, что он покраснел. – Это не от меня, я их всего лишь доставляю.

Я жестом прошу его поставить цветы на кофейный столик. В букете по меньшей мере три дюжины цветов. Розы, лилии и львиные зевы. Среди бутонов спрятана открытка.

Спасибо, что спасла моего дорогого Руфуса! Ты просто ангел! – Марианна

– Слышал, ты стала настоящей героиней прошлой ночью, – говорит Чарли.

– Просто стараюсь быть хорошей соседкой, – отвечаю я. – Кстати, как твоя дочка? Твой коллега сказал, с ней что-то случилось.

– Как оказалось, много шума из ничего. Сейчас с ней все в порядке. Но спасибо, что спросила.

– Сколько ей?

– Двадцать.

– Она еще в колледже?

– Собирается поступать, – тихо говорит Чарли. – Пока не выходит.

– Уверена, все получится. – Я вдыхаю аромат цветов. Они пахнут просто божественно. – Ей повезло иметь такого замечательного отца.

Чарли приближается к двери и колеблется, словно не может решить, уходить ему или нет. Потом он говорит:

– Слышал, ты интересовалась той девушкой. Временным жильцом.

– Ингрид Галлагер. Я пытаюсь ее найти.

– Она пропала?

– Я не могу связаться с ней с тех пор, как она ушла, – объясняю я. – Просто хочу убедиться, что все в порядке. Ты был с ней знаком?

– Едва ли, – отвечает Чарли. – За последние пять минут я проговорил с тобой больше, чем с ней за все время, что она здесь жила.

– Лесли сказала, что ты дежурил в ту ночь, но не видел, как она уходила.

– Верно. Мне пришлось отлучиться, чтобы проверить камеру в подвале. В лобби есть мониторы для наблюдения. Лишняя пара глаз никогда не помешает.

– Записи где-нибудь хранятся?

– Нет, – говорит Чарли, понимая, к чему я клоню. – Поэтому мне и пришлось проверить камеру в подвале.

– Она была сломана?

– Просто отключена. Отошел провод. Сама по себе камера работала, но изображение не передавалось на монитор.

– Долго тебя не было?

– Минут пять. Просто подсоединил провод обратно.

– А раньше такие проблемы случались? – интересуюсь я.

– Не припоминаю, – отвечает Чарли.

– Во сколько это было?

– В час с небольшим.

Я замираю. В час ночи я услышала крик и пошла проверить, в порядке ли Ингрид. А через несколько минут она ушла. Сразу после того, как я вернулась в квартиру 12А.

Не бывает таких совпадений. А отключившаяся камера больше всего напоминает отвлекающий маневр.

В первую очередь мне приходит в голову мысль, что Ингрид могла отключить камеру сама, чтобы незаметно ускользнуть, но что-то здесь не сходится. Временные жильцы не обязаны оставаться в Бартоломью, если их что-то не устраивает. Чарли не пришло бы в голову ее останавливать. Он скорее вызвал бы ей такси и пожелал всего наилучшего.

К тому же, отключив камеру, Ингрид пришлось бы вернуться обратно в квартиру за своими вещами и снова спуститься с одиннадцатого этажа в лобби. Слишком много мороки, учитывая то, что она не делала ничего, что шло бы в разрез с правилами, и, к тому же, за пять минут здесь явно не управиться. Особенно если у нее было много вещей.

– Ингрид въехала сюда в твою смену? – спрашиваю я.

Чарли кивает.

– Она много вещей привезла с собой?

– Точно не помню, – говорит он. – Кажется, два чемодана. И еще пару коробок.

– Ты не видел, спускался ли кто-то в подвал перед тем, как вышла из строя камера?

– Нет. Я был снаружи, помогал другому жильцу.

– Посреди ночи? Кто это был?

Чарли выпрямляется, явно ощущая себя неуютно.

– Думаю, миссис Эвелин не понравится, что я так много болтаю. Я хотел бы помочь, но…

– Знаю, знаю. Жильцы ценят свое личное пространство. Но Ингрид почти ровесница твоей дочери. Если бы она пропала, ты бы тоже задавал много вопросов.

– Если бы моя дочь пропала, я бы не знал покоя, пока не нашел ее.

Мой отец когда-то сказал то же самое. И искренне в это верил. Я знаю. Но поиск – тяжелая штука. Он истощает. Приглушает чувства.

– Разве Ингрид не заслуживает того же? – спрашиваю я. – Можешь не называть имя. Просто намекни.

Чарли вздыхает и бросает красноречивый взгляд на цветы на кофейном столике. Такой намек сложно не понять.

– Она вывела свою собаку на улицу незадолго до часу ночи, – говорит Чарли. – Я вышел вместе с ней. Хотел убедиться, что она в безопасности. Не следует женщине выходить одной на улицу в такое время. Когда Руфус сделал все свои дела, мы вернулись внутрь. Она поднялась на лифте на седьмой этаж, а я проверил мониторы. Тогда-то и заметил, что камера в подвале не работает.

Значит, Марианна поднималась на лифте приблизительно в то же время, что Ингрид выходила из квартиры.

– Спасибо, Чарли. – Я отрываю от стебля бутон розы и вставляю ему в петлицу. – Ты очень мне помог.

– Пожалуйста, не говори ничего миссис Эвелин, – просит Чарли, поправляя импровизированную бутоньерку.

– Не скажу. У меня сложилось впечатление, что для Лесли это больная тема.

– Учитывая, при каких обстоятельствах Ингрид съехала от нас, миссис Эвелин наверняка жалеет, что вообще пустила ее в Бартоломью.

Чарли прикладывает руку к фуражке и открывает дверь. Прежде чем он успевает выйти, я задаю последний вопрос:

– В какой квартире живет Марианна Дункан?

– А что?

Я изображаю невинную улыбку.

– Хочу оставить ей записку с благодарностью.

Чарли явно мне не верит. Он отворачивается и смотрит на лестницу. Но потом все-таки отвечает.

– В 7А.

26

Как и прошлой ночью, на седьмом этаже хватает народу. Но вместо пожарных по закопченному холлу снуют рабочие. Дверь в квартиру мистера Леонарда сняли с петель и прислонили к стене. Рядом стоит обгоревшая кухонная стойка. Пол измазан сажей, напоминающей черную плесень.

Из квартиры доносится характерный строительный шум. Двое рабочих выносят наружу деревянный шкафчик с обуглившейся дверцей. Они ставят его рядом с кухонной стойкой. Перед тем, как зайти обратно в квартиру, один из рабочих смотрит на меня и подмигивает.

Я закатываю глаза и иду дальше. Дойдя до квартиры 7А, я дважды стучу в дверь.

Марианна встречает меня облаком парфюма, который смешивается с запахом дыма, так до конца и не выветрившимся из холла.

– Дорогая! – восклицает она, приобнимая меня и целуя воздух над моими щеками. – Я надеялась увидеть тебя сегодня. Словами не выразить, как я благодарна тебе за спасение моего Руфуса.

Я не удивлена, что Марианна держит Руфуса на руках. Сюрпризом становится то, что на них обоих красуются шляпки. На Марианне – черная с широкими полями, изогнутыми так, что ее лицо оказывается в тени. На Руфусе – крохотный цилиндр на резинке.

– Я зашла, чтобы поблагодарить вас за цветы, – говорю я.

– Они ведь тебе понравились? Скажи, что понравились.

– Они прекрасны. Но вам не стоило утруждаться.

– Конечно, стоило. Той ночью ты была настоящим ангелом. Так я и буду тебя называть. Ангел Сейнт-Барт.

– Как поживает Руфус? – спрашиваю я. – Надеюсь, он оправился от шока?

– Он в порядке. Просто испугался. Верно, Руфус?

Руфус трется мордочкой о ее руку, пытаясь избавиться от цилиндра. Он замирает, когда из квартиры 7С раздается громкий удар.

– Ужасно, не так ли? – комментирует Марианна. – И так все утро. Конечно, мне очень жаль, что мистер Леонард пострадал, и я желаю ему скорейшего выздоровления. Но весь этот шум весьма досаждает остальным жильцам.

– Последние дни выдались довольно насыщенными. Та девушка так внезапно съехала, а потом еще и пожар…

Я надеюсь, что упоминание об Ингрид не показалось Марианне неуместным. Для меня оно прозвучало крайне искусственно.

– Какая девушка?

Поля шляпы по-прежнему отбрасывают тень на лицо Марианны так, что я не могу разобрать его выражения. Она напоминает мне роковую женщину из нуарных фильмов, которые папа любил смотреть по субботам. Элегантная и загадочная.

– Ингрид Галлагер. Она была временным жильцом в квартире 11А. А позапрошлой ночью неожиданно съехала, не сказав никому ни слова.

– Я об этом ничего не знаю.

Голос Марианны не назовешь недружелюбным. Ее тон, казалось бы, ничуть не изменился. Но мне чудится легкая нотка прохлады. Марианна настороже.

– Я думала, вы с ней знакомы. Вы были первой, с кем я встретилась, когда переехала сюда. – Я смущенно улыбаюсь. – Вы были так приветливы.

Марианна выглядывает в холл, чтобы убедиться, что рядом никого нет. Мы одни, за исключением рабочего, который шумно сморкается в красный носовой платок в другом конце холла.

– Я знала, кто она такая, – говорит Марианна негромко – почти шепчет. – Я знаю, что она съехала. Но мы не были представлены друг другу.

– Значит, вы с ней не говорили?

– Никогда. Я видела ее всего пару раз, когда выгуливала Руфуса по утрам.

– Я слышала, вы с Руфусом спускались в лобби в ночь, когда Ингрид ушла. – Не очень-то деликатный переход. Но я хочу воспользоваться разговорчивостью Марианны. – Вы ее не видели? Или, может, кого-нибудь еще?

– Я… – Марианна резко замолкает. – Нет. Я никого не видела.

– Точно?

У меня дежавю. Марианна что-то скрывает, совсем как сама Ингрид в ночь своего исчезновения.

– Да, – отвечает Марианна, но в ее голосе сквозит неуверенность. Она понимает это и говорит вновь, пытаясь звучать более уверенно: – Да. Я точно никого не видела.

Она кладет на дверь руку, затянутую в перчатку. Другой рукой она поправляет шляпу, и я замечаю, что ее пальцы дрожат. Она снова выглядывает в холл и говорит:

– Прошу прощения. Мне пора идти.

– Марианна, постойте…

Она пытается закрыть дверь, но мне удается поставить ногу между дверью и косяком. Я смотрю на Марианну через оставшуюся узкую щель.

– Что вы скрываете, Марианна?

– Прошу, – шипит она; ее лицо по-прежнему скрывается в тени. – Прошу, хватит задавать вопросы. Здесь на них никто не ответит.

Марианна дергает дверь, вынуждая меня убрать ногу. Дверь закрывается, обдавая меня еще одной волной парфюма. Я поспешно отхожу, неожиданно понимая, что за мной кто-то наблюдает. Обернувшись, я вижу в нескольких ярдах позади себя Лесли Эвелин. Она только что вернулась с занятия по йоге. Спортивные легинсы. Свернутый коврик под мышкой. Капли пота на лбу.

– Что-то не так?

– Нет, – говорю я, хотя Лесли явно видела, как Марианна захлопнула передо мной дверь. – Все в порядке.

– Точно? Мне показалось, что вы досаждали одному из жильцов, что, как вам прекрасно известно, строго запрещено.

– Да, но…

Лесли поднимает руку, и я замолкаю.

– Из правил не бывает исключений. Я все вам объяснила, когда вы сюда переехали.

– Да. Я всего лишь…

– Вы нарушили их, – говорит Лесли. – Должна сказать, я разочарована, Джулс. Вы были таким образцовым жильцом.

Я едва не теряю сознание от испуга, услышав, что она говорит в прошедшем времени.

– Вы… Вы меня выгоняете?

Лесли некоторое время молчит, заставляя меня томиться в ожидании ответа. Потом она наконец подает голос:

– Нет, Джулс, не выгоняю, – и я облегченно вздыхаю.

– В другой ситуации выгнала бы, – добавляет Лесли. – Но я учитываю смягчающие обстоятельства. Ночью вы помогли Грете и Руфусу выбраться из здания. Я это видела, и газетчики тоже. Было бы жестоко выгнать вас после столь благородного поступка. Но правила должны соблюдаться. Если я снова увижу, как вы пристаете к Марианне или другим жильцам, вам придется уйти. Временным жильцам редко выпадает второй шанс. Третий не дается никогда.

– Я понимаю, – говорю я, – и прошу прощения. Дело в том, что я до сих пор не могу связаться с Ингрид, и меня это беспокоит.

– С ней ничего не случилось, – говорит Лесли. – По крайней мере, в этих стенах. Она ушла по своей воле.

– Почему вы так уверены?

– Я была в ее квартире. Там нет никаких следов борьбы. И она забрала все свои вещи.

Но это не так. Ингрид оставила свой пистолет – тот самый Глок, который теперь спрятан под раковиной в квартире 12А. Значит, Лесли может ошибаться и насчет других вещей Ингрид. Хоть у нее было не так много багажа – два чемодана и пара коробок, если верить Чарли, – это все равно больше, чем Ингрид смогла бы унести сама. Мне тоже понадобилось бы по крайней мере три захода, что вынести свое скудное имущество из квартиры 12А.

Я снова извиняюсь перед Лесли и поспешно ухожу, захваченная мыслью, что где-то в квартире Ингрид могли остаться ее вещи. В дальнем углу шкафа. Или под кроватью. Где-то, куда Лесли не стала бы заглядывать. Может быть, в этих вещах отыщется подсказка – куда ушла Ингрид и что ее напугало.

Я не узнаю наверняка, если не поищу сама. Но это будет не так-то просто. В квартиру я смогу попасть только одним способом, и мне понадобится чья-то помощь. Вдобавок все нужно будет провернуть быстро и тихо.

Потому что к моим тревогам добавилась еще одна.

Лесли следит за каждым моим шагом.

27

– Не думаю, что это хорошая идея, – говорит Ник.

– Ты же хотел помочь.

Мы стоим на кухне в квартире 12А и смотрим в шахту кухонного лифта. Ник потирает шею; его нерешительность кажется мне очаровательной.

– Я имел в виду несколько другое, – говорит он.

– Как еще ты предлагаешь проникнуть в квартиру Ингрид?

– Знаю, это прозвучит странно, но ты могла бы просто попросить Лесли тебя впустить. У нее есть ключ.

– Лесли и так меня недолюбливает. Говорит, я надоедала Марианне Дункан.

– Это правда?

Я вкратце пересказываю ему события последнего часа, начиная от цветов, принесенных Чарли, и заканчивая странным поведением Марианны и моим предположением, что в квартире 11А может скрываться намек на то, что произошло с Ингрид.

– Лесли едва ли станет мне помогать, так что остается только кухонный лифт, – говорю я. – Ты меня опустишь, я поищу что-нибудь полезное, а потом ты поднимешь меня обратно.

Ник по-прежнему смотрит на лифт с недоверием.

– Что-то может пойти не так.

– Например?

– Например, я тебя уроню.

– Я не такая уж и тяжелая, а ты достаточно сильный, – возражаю я. – К тому же, тут всего один этаж.

– Вполне достаточно, чтобы сломать что-нибудь при падении, – говорит Ник. – Поверь мне, Джулс, к этому делу не стоит подходить легкомысленно, хотя меня и восхищает твоя смелость.

Смелость тут ни при чем. Я просто тороплюсь. Я помню, как полицейские отчитывали моих родителей за промедление. Они говорили, что важна каждая минута. Ингрид пропала уже больше сорока часов назад. Время утекает, как вода сквозь пальцы.

– Я тебе доверяю. Поэтому и попросила о помощи. Пожалуйста, Ник. Я ненадолго. Спущусь и поднимусь.

– Спустишься и поднимешься, – повторяет Ник и тянет за трос лифта. – Сколько времени планируешь пробыть внизу?

– Пять минут. Может, десять.

– Ты правда думаешь, что это поможет тебе найти Ингрид?

– Я уже все перепробовала, – говорю я. – Обзвонила больницы. Зашла в приют для бездомных. Расспросила всех, кого могла. Не знаю, что еще можно предпринять.

– Что ты рассчитываешь найти?

Я точно знаю, на что не рассчитываю – на второй пистолет или еще одну зловещую записку на обороте стихотворения. Но, может быть, в квартире найдется что-то менее пугающее и более полезное.

– Что-нибудь, что подскажет мне, куда могла пойти Ингрид, – говорю я. – Письмо. Или записную книжку.

Я знаю, что хватаюсь за соломинку. И вдобавок не желаю верить, что в квартире могло и не остаться вещей Ингрид. Но если там что-то есть, то у меня есть шанс ее найти, и наконец-то положить конец моим сомнениям и тревогам.

– Я обещал помочь, и я помогу, – говорит Ник, тряся головой, словно не в силах поверить, что он действительно согласился. – Каков твой план?

Мой план состоит в том, чтобы залезть в лифт, взяв с собой телефон и фонарик. Затем Ник опустит меня на одиннадцатый этаж. Как только я вылезу из лифта, Ник тут же поднимет его обратно, на случай если Лесли следит за такими вещами.

Затем я обыщу квартиру, а Ник будет дежурить на лестничной клетке между одиннадцатым и двенадцатым этажом. Если он заметит кого-то, то тут же пришлет мне сообщение. Я незамедлительно выйду из квартиры, закрыв за собой дверь.

Залезть в лифт оказывается нелегко. Я едва помещаюсь внутри, даже свернувшись в позе эмбриона. Лифт начинает надсадно стонать и скрипеть, и на какое-то мгновение меня охватывает ужас – мне кажется, что он вот-вот развалится под моим весом. К счастью, лифт выдерживает, и я нервно киваю Нику.

– Все в норме, – говорю я.

Ник не светится оптимизмом.

– Ты не передумала?

Я снова киваю. У меня нет другого выбора.

Ник дергает трос, высвобождая его из фиксатора. Лифт резко опускается на несколько дюймов. Я вскрикиваю от неожиданности, и Ник успокаивает меня:

– Все в порядке, я держу.

– Я знаю, – говорю я.

На всякий случай я вцепляюсь в тросы, проходящие через кабину лифта. Они скользят через мои сжатые кулаки. Один движется наверх, другой – вниз, напоминая мне о тросах в лифте Бартоломью. Я опускаюсь все ниже и ниже – нижний край шкафчика достигает середины моих бедер, потом моей груди, потом плеч. Когда край достигает уровня глаз, остается только узкая щель в два дюйма шириной. Я вижу, как выбивается из джинсов рубашка Ника.

Он снова тянет за трос, и лифт опускается еще ниже, погружая меня в темноту.

Только потеряв из вида Ника и квартиру, я задумываюсь, как же рискован мой план. Ник был совершенно прав. Это плохая идея. Я в буквальном смысле оказалась в стенах Бартоломью. Может произойти что угодно.

Трос может оборваться, и я упаду, как мешок с мусором падает в мусоропровод.

Дно лифта может провалиться – оно снова начало натужно скрипеть.

Или еще хуже – я могу застрять в темном пространстве между этажами. От одной этой мысли на меня накатывает приступ клаустрофобии, и лифт словно бы сжимается вокруг меня, заставляя свернуться в еще более тесный комочек.

Я включаю фонарик. Плохая идея. Лифт напоминает мне заколоченный гроб. Я ощущаю себя похороненной заживо, закопанной во тьме и одиночестве.

Я выключаю фонарик. Снова оказавшись в темноте, я вдруг осознаю, что больше не слышу скрипа.

Вокруг царит мертвая тишина.

Я хватаюсь за тросы и понимаю, что они больше не движутся.

Лифт остановился.

Я в ловушке. Это первая мысль, которая приходит мне в голову. Мои страхи оправдались. Я ежусь – стены лифта с каждой секундой все сильнее сжимают мои плечи.

Но потом неожиданно загорается экран моего телефона, озаряя лифт холодным голубым светом.

Ник прислал мне сообщение:

Опустил.

Я толкаю локтем левую стену и понимаю, что это вовсе не стена.

Это дверь.

Дверь кухонного шкафчика, если точнее. Поднимающаяся на полозьях, совсем как в квартире наверху.

Мне даже не пришло в голову, что дверца будет закрыта – еще один признак того, что мне следовало тщательней продумать свой план. Согнув руку и прижав к дверце ладонь, я слегка ее приподнимаю. Я поспешно просовываю в образовавшуюся щель левую ступню, чтобы не дать дверце опуститься вновь. Изогнувшись довольно болезненным образом, я полностью поднимаю дверцу и вылезаю наружу.

В темной кухне я наконец-то могу выпрямиться во весь рост и потянуться; мои суставы тихо щелкают. Я отправляю Нику ответное сообщение.

Я внутри.

Через пару секунд лифт начинает подниматься. Наблюдая за его движением, я вновь задаюсь вопросом, стоило ли мне сюда приходить. На мгновение меня охватывает искушение запрыгнуть обратно в лифт и позволить Нику поднять меня обратно, в безопасную и привычную квартиру 12А. Я спрашиваю себя, что я на самом деле рассчитываю здесь найти. Если честно, то ничего. Однако я многим рискую. Если Лесли неожиданно ворвется в квартиру, я потеряю свои двенадцать тысяч долларов и столь необходимую мне кнопку перезагрузки

Но, в отличие от меня, Ник не медлит. Лифт уже скрылся из виду, так что мне остается только закрыть дверцу шкафчика и включить фонарик.

Пути назад нет. Я в квартире Ингрид. Пора приступать к поискам.

Я начинаю с кухни, заглядывая с фонариком в каждый шкафчик и ящик, но не нахожу ничего, кроме кухонной утвари. Ничего, что привлекло бы мое внимание. Ничего, что могло бы принадлежать Ингрид.

Телефон в моей руке вновь загорается. Еще одно сообщение от Ника.

Я на лестнице. Все чисто.

Я продолжаю поиски, осматриваю коридор, гостиную и кабинет – все они расположены так же, как в 12А. Стол и книжный шкаф в кабинете содержат ровно столько же полезной информации, как и те, что находятся в кабинете над ними. В столе ничего нет. На полках стоят лишь несколько романов Джона Гришэма и толстая биография Александра Гамильтона.

Я внезапно понимаю, что не имею ни малейшего представления, почему эта квартира пустует. Ингрид не упоминала о смерти или длительном отъезде владельца. Наверное, причина не так важна – все равно ничто не объясняет, почему квартира кажется нежилой. Точно такое же ощущение у меня было, когда я впервые заглянула сюда с разрешения Лесли. Не квартира, а макет квартиры. Холодный, тихий и безликий.

Я иду в другой конец квартиры, где планировка не совпадает с моей. Квартира 12А заканчивается в углу здания, в то время как 11А продолжается по северной стороне. Я нахожу ванную комнату и две маленькие спальни напротив друг друга.

В конце коридора расположена главная спальня. Не столь роскошная, как на втором этаже квартиры 12А, но весьма впечатляющая. Огромная кровать, восьмидесятидюймовый плоский телевизор, отдельная ванная и гардеробная. Я захожу в гардеробную, освещая фонариком ковер, пустые полки, несколько дюжин деревянных вешалок.

Потом я направляюсь в ванную, которая тоже пустует. В шкафчике под раковиной ничего нет. На полках – лишь аккуратно сложенные полотенца.

По пути обратно в спальню мне приходит еще одно сообщение от Ника.

Тебя уже долго нет. Все в порядке?

Я обращаю внимание на время. Часы на экране сообщают, что я провела в квартире уже пятнадцать минут. Гораздо дольше, чем я рассчитывала.

Я пишу в ответ, хотя мне следовало бы немедленно направиться к выходу:

Уже заканчиваю

В квартире явно не осталось ничего, что принадлежало бы Ингрид. Я не видела ни единой коробки или чемодана, никакого намека, что она вообще жила здесь. Но я не хочу уходить, не проверив каждый закуток. Слишком сложно было пробраться сюда. Едва ли мне снова выдастся такой шанс.

Я быстро заглядываю под кровать, провожу фонариков влево и вправо.

Пусто.

Проверяю ночной столик слева от кровати.

Пусто.

Справа от кровати.

Есть.

В ящике лежит одна-единственная книга, словно Библия в номере отеля.

Новое сообщение от Ника.

Кто-то едет в лифте.

Я набираю ответ:

Наверх.

Да.

Я направляю фонарик на книгу. «Сердце мечтательницы». Эту обложку я узнаю где угодно. Достав книгу из ящика, я вижу между страниц закладку с красной кисточкой внизу.

Я уже видела эту книгу и эту закладку. На фотографии, которую Ингрид выложила в инстаграм. Ту самую, где она хвасталась своим знакомством с Гретой Манвилл.

Это книга Ингрид.

Наконец-то, я нашла что-то, оставшееся после нее в квартире.

Я достаю закладку – она не представляет собой ничего особенного. Самая обыкновенная закладка с изображением кошки, свернувшейся клубком на одеяле. Такие закладки продаются в каждом книжном магазине Америки.

Экран телефона быстро вспыхивает три раза подряд, озаряя комнату, пока я пролистываю книгу с конца в поисках заметок на полях или спрятанных бумажек. Дойдя до титульной страницы, я замечаю надпись, сделанную размашистым почерком:

Дорогая Ингрид,

Очень рада знакомству! Энергия твоей молодости наполняет меня жизнью!

С наилучшими пожеланиями,

Грета Манвилл

Мой телефон вновь загорается, и я наконец-то отрываю взгляд от книги. Ник прислал мне четыре сообщения, каждое более пугающее, чем предыдущее.

Лифт остановился на 11.

Это Лесли! И еще кто-то с ней.

Они идут в 11А!!

И последнее сообщение, от которого у меня душа уходит в пятки.

ПРЯЧЬСЯ

Я кидаю книгу обратно в ящик и задвигаю его. Потом бегу в коридор; я слышу, как в замке поворачивается ключ, входная дверь открывается, и в квартире звучит голос Лесли Эвелин:

– Вот мы и на месте, милая. 11А.

28

Лесли со своей спутницей обходят квартиру 11А, что-то негромко обсуждая. Пока что они осматривают противоположный конец квартиры. Кабинет. Гостиную. Сейчас они на кухне, Лесли что-то объясняет, но я не могу расслышать.

Я прячусь, лежа на животе под кроватью в главной спальне. Телефон я сунула под себя, чтобы, если Ник напишет снова, меня не выдало свечение экрана. Я боюсь даже раскрыть рот и медленно дышу через нос – так тише.

Голос Лесли становится громче. Мне даже удается разобрать слова – должно быть, она вышла из кухни и направляется в мою сторону.

– Это одна из лучших квартир в Бартоломью, – говорит она. – Конечно, они все хороши. Но эта – по-настоящему особенная.

Ее сопровождает молодая жизнерадостная девушка. Или, по крайней мере, она старается казаться жизнерадостной. Мне слышится нотка волнения в ее голосе, когда она отвечает:

– Да, это великолепная квартира.

– Бесспорно, – соглашается Лесли. – И потому жить здесь – большая ответственность. Мы ищем кого-то, кто действительно будет присматривать за квартирой.

А, она беседует с кандидаткой на замену Ингрид. Лесли не стала терять время попусту. Теперь понятно, почему девушка так нервничает. Она пытается произвести хорошее впечатление.

– Вернемся к интервью, – говорит Лесли. – Где вы сейчас работаете?

– Я актриса, – говорит девушка. – Подрабатываю официанткой, пока не получу роль своей мечты.

Она нервно смеется, словно сама не верит в то, что говорит. Я ей сочувствую. И сочувствовала бы еще больше, если бы не пряталась под кроватью, с ужасом наблюдая, как их тени движутся по стене коридора. Мгновение спустя они входят в спальню, и Лесли включает свет. Я стараюсь забиться еще дальше под кровать, как испуганное насекомое.

– Вы курите? – спрашивает Лесли.

– Только если это прописано в сценарии.

– Пьете?

– Не особенно, – говорит девушка. – Мне еще нельзя.

– Сколько вам?

– Двадцать. Через месяц исполнится двадцать один.

Они пересекают комнату.

Подходят к кровати.

Останавливаются прямо у нее – я даже вижу их обувь. На Лесли – черные туфли на высоком каблуке. На девушке – потертые кеды. Я перестаю дышать и зажимаю ладонью рот и нос, боясь произвести хоть малейший шум. Мое сердце колотится так, что Лесли с девушкой наверняка услышали бы, если б перестали говорить. К счастью, они продолжают беседу.

– Скажите, вы состоите с кем-то в отношениях? – спрашивает Лесли.

– Я, ну, у меня есть парень. – Вопрос, кажется, сбил девушку с толку. – Это плохо?

– Для вас – да, – говорит Лесли. – Временные жильцы должны соблюдать определенные правила. Одно из таких правил – никаких гостей.

Лесли направляется к ванной комнате – ее туфли исчезают из моего поля зрения. Девушка в кедах медлит пару секунд, потом идет следом.

– Совсем? – спрашивает она.

– Совсем, – отвечает Лесли из ванной; ее голос эхом отдается от кафеля. – Также вам запрещено ночевать вне этой квартиры. Так что, боюсь, вы будете довольно редко видеться со своим парнем.

– Уверена, это не станет большой проблемой, – говорит девушка.

– Мне уже доводилось это слышать.

Лесли возвращается к кровати; ее черные туфли оказываются в считаных дюймах от моего лица. Они отполированы до блеска – я даже вижу на коже свое искривленное отражение.

– Расскажите о своей семье, – говорит Лесли.

– Мои родители живут в Мэриленде вместе с моей младшей сестрой. Она тоже хочет стать актрисой.

– Должно быть, ваши родители вне себя от счастья. – Лесли ненадолго замолкает. – У меня больше нет вопросов. Давайте вернемся в лобби.

– Да, конечно, – отвечает девушка. – Вы возьмете меня на работу?

– Мы перезвоним вам через пару дней и сообщим о своем решении.

Они выходят из спальни, и Лесли выключает свет. Вскоре я слышу, как закрывается входная дверь и поворачивается ключ в замке.

Даже теперь, когда они ушли, я выжидаю.

Одну секунду.

Две секунды.

Три.

Потом я наконец решаюсь пошевелиться и достаю телефон, чтобы проверить сообщения.

Ник пишет мне полминуты спустя.

Они в лифте.

Я выбираюсь из-под кровати и на цыпочках крадусь в коридор, слишком напуганная, чтобы издавать хоть малейший шум. Дойдя до двери, я отпираю замок и осторожно выглядываю наружу, чтобы убедиться, что они действительно ушли. Убедившись, что я одна, я выхожу, запираю за собой дверь и бегу к лестнице.

Ник ждет меня на лестничной клетке, и при виде меня тревога на его лице сменяется облегчением.

– Это было невыносимо, – говорит он.

– Ты даже не представляешь насколько.

Мое сердце по-прежнему колотится в груди. У меня кружится голова от мысли, что я смогла ускользнуть и меня не выгнали из Бартоломью. Или, может быть, это из-за того, как крепко Ник держит мою руку, ведя меня на двенадцатый этаж.

Мы бежим прямо к его квартире, хихикая, пребывая в эйфории от того, как успешно все прошло. И вот мы внутри, и Ник прислоняется к двери, тяжело дыша.

– Неужели мы действительно это сделали?

Я тоже успела запыхаться:

– Кажется… действительно… сделали.

– Черт побери, мы это сделали!

Ник, все еще сжимая мою руку, заключает меня в объятия. Он такой теплый. Его сердце бьется так же быстро, как мое. Адреналин проходит сквозь него, как электрический ток, передаваясь мне; кажется, будто комната вокруг меня вращается.

Я смотрю Нику в глаза, надеясь, что это поможет. Но его взгляд лишь уносит меня все дальше. Это не тягостное чувство. Вовсе нет. Покачиваясь на волнах эйфории, я прижимаюсь к Нику всем телом.

Потом я целую его.

Всего на мгновение, а потом я смущенно отшатываюсь.

– Прости, – говорю я.

Ник смотрит на меня, и в его глазах мелькает обида.

– Почему?

– Я… Я не знаю.

– Ты не хотела меня целовать?

– Хотела. Но… Я не уверена, хотел ли этого ты.

– Попробуй еще раз и увидишь.

Я делаю вдох.

Придвигаюсь ближе.

Целую его снова. На этот раз медленно. Нервно. Я уже очень давно не целовала никого, кроме Эндрю, и какая-то маленькая, глупая часть меня боится, что я совсем разучилась. Но это не так. Целоваться по-прежнему очень приятно.

К тому же, Ник прекрасно целуется. Настоящий эксперт. Я полностью отдаюсь ощущениям – его губы, стук его сердца под моей ладонью, его рука у меня на спине.

Мы ничего не говорим, пока идем по коридору на подкашивающихся ногах, целуясь, отрываясь друг от друга и воссоединяясь всего через несколько шагов. Я следую за ним по винтовой лестнице в спальню, держась за его обжигающе горячую руку.

На последней ступеньке я на мгновения замираю – робкий голос в моей голове шепчет, что я слишком тороплюсь. У меня хватает забот. Нужно найти Ингрид. Найти работу. Найти способ взять под контроль свою жизнь.

Но потом Ник целует меня снова.

В губы.

В мочку уха.

В шею, медленно меня раздевая.

Моя одежда падает на пол, и все мои тревоги отступают.

Я позволяю Нику взять меня за руку и отвести в постель.

Сейчас

Доктор Вагнер выжидающе смотрит на меня. Я молчу. В основном потому, что понимаю, насколько безумно звучат мои слова.

Я не могу допустить, чтобы он принял меня за сумасшедшую.

Ни врач. Ни полиция, когда придет время допроса. Никто – иначе я не смогу их убедить.

Я должна их убедить.

– Вы говорите, что в Бартоломью что-то неладно, – произносит доктор Вагнер, пытаясь меня разговорить. – До меня доходили слухи. Городские легенды и прочее. Но мне всегда казалось, что это все в прошлом.

– Истории свойственно повторяться, – говорю я.

Доктор Вагнер поднимает левую бровь так, что она достигает верхнего края оправы его очков.

– Вы говорите, исходя из личного опыта?

– Да. Переехав в Бартоломью, я познакомилась с одной девушкой. Позже она пропала.

Я говорю спокойно, хотя в душе у меня бушует паника. Мое сердце колотится, веки дергаются, на шее скапливается пот.

Но я не повышаю голос.

Не тараторю.

Стоит мне хоть немного потерять самообладание, и разговор подойдет к концу. Я поняла это, когда говорила с диспетчером службы экстренной помощи.

– Сначала жила со мной по соседству, а на следующий день испарилась. Будто сгинула.

Я замолкаю, давая доктору Вагнеру время обдумать мои слова. Наконец он говорит:

– Кажется, вы считаете, что в Бартоломью кого-то убили.

– Именно, – говорю я. – Нескольких человек.

Два дня назад

29

Когда я просыпаюсь, то вижу за окном не Джорджа, а другую горгулью. Его близнеца. Того, который сидит на южном углу здания. Я смотрю на него с подозрением и уже собираюсь спросить, что он сделал с Джорджем.

Но тут я понимаю, что не одна.

Ник спит рядом со мной, уткнувшись в подушку; его широкая спина размеренно поднимается и опускается.

Вот почему за окном сидит другая горгулья.

Я не в своей спальне.

Воспоминания о прошлой ночи накатывают на меня волной. Побег из квартиры 11А. Поцелуи внизу. Поцелуи в спальне. И многое другое. То, чем я не занималась с тех пор, как переехала к Эндрю и секс стал обыденностью, а не чем-то увлекательным.

Но прошлая ночь выдалась очень увлекательной. И очень для меня нехарактерной.

Я приподнимаюсь, чтобы взглянуть на часы на прикроватном столике.

Десять минут восьмого.

Меня всю ночь не было в 12А. Еще одно нарушенное правило.

Я выбираюсь из постели, дрожа от утренней прохлады и охваченная неожиданным смущением. Обычная версия меня, которая ночью куда-то подевалась, возвращается с утроенной силой. Я тихо поднимаю с пола свои вещи, надеясь, что успею одеться прежде, чем проснется Ник.

Не вышло. Я едва успела натянуть трусики, когда раздался его голос.

– Уже уходишь?

– Да, извини. Мне пора.

Ник садится.

– Уверена? Я собирался пожарить блинчики.

Вместо того, чтобы на глазах у Ника застегивать лифчик, я кидаю его к туфлям и надеваю блузку на голое тело.

– Может, в другой раз.

– Эй, – говорит Ник, – почему ты так торопишься?

Я указываю на часы.

– Я переночевала за пределами квартиры. Нарушила одно из правил Лесли.

– Не стоит так волноваться.

– Тебе легко говорить.

– Серьезно, не переживай. Правила нужны для того, чтобы временные жильцы понимали, что это серьезная работа.

Ник встает с постели, ничуть не смущаясь. Он подходит к окну и потягивается – его тело столь прекрасно, что у меня подкашиваются ноги. На меня вновь накатывает ощущение нереальности происходящего – далеко не в первый раз с тех пор, как я оказалась в Бартоломью.

– Я это прекрасно понимаю, – говорю я, – потому и нервничаю.

Ник трогает пальцем ноги пару клетчатых боксеров на полу, решает, что они сойдут, и надевает.

– Я никому не скажу, если ты об этом волнуешься.

– Я волнуюсь, что потеряю двенадцать тысяч долларов.

Я надеваю джинсы и быстро чмокаю Ника, надеясь, что у меня не пахнет изо рта. Потом босиком спешу вниз, держа в руках туфли и лифчик.

– Я отлично провел время, – говорит Ник, идя следом за мной.

– Я тоже.

– Я бы не отказался повторить. Хотя бы кое-что. – Его ухмылке позавидовал бы сам дьявол. – Или даже все.

Я краснею.

– Да, я тоже. Но не сейчас.

Ник хватает меня за руку, не давая уйти.

– Эй, я забыл спросить. Ты нашла что-нибудь в 11А? Я хотел спросить вчера, но…

– Я тебе не дала, – говорю я.

– Я был рад отвлечься, – говорит Ник.

– Я нашла книгу «Сердце мечтательницы».

– Неудивительно. Она в этом здании повсюду. Ты уверена, что это был экземпляр Ингрид?

– Да, – говорю я. – Грета подписала его для Ингрид.

Я бы хотела рассказать Нику больше. О том, как я удивлена, что Грета об этом не упоминала. О том, что я волнуюсь, не страдает ли она от других проблем со здоровьем, кроме своих «внезапных снов». Но я также очень, очень хочу вернуться в свою квартиру на случай, если Лесли вздумается заявиться с утра. После вчерашнего вечера я боюсь встретить ее за каждым поворотом.

– Я поговорю с тобой позже, – говорю я. – Обещаю.

Я целую его в последний раз и босиком выбегаю наружу. Первый раз в жизни я возвращаюсь домой после ночи, проведенной с любовником. Хлоя сказала бы, что давно пора – хотя мне этот опыт не кажется чем-то выдающимся. По крайней мере, далеко идти не приходится – от одной двери до другой.

Зайдя в свою квартиру, я роняю туфли с лифчиком на пол и кидаю ключи в предназначенную для них тарелку. Но вновь промахиваюсь, и ключи падают – не просто на пол, а прямиком сквозь решетку, прикрывающую вентиляционное отверстие.

Черт.

Я устало иду на кухню, по пути спотыкаясь о туфлю. У меня нет магнитной указки, как у Чарли, так что я ищу в ящике отвертку. Нахожу сразу три и на всякий случай беру их все, а заодно и маленький фонарик.

Откручивая решетку, я думаю о Нике. В основном – гадаю, что он думает обо мне. Что я слишком развязная? Или отчаявшаяся? Мне нужны деньги, да, но я не страдаю от одиночества. Вчерашняя ночь стала исключением – из-за адреналина, страха и, признаю, вожделения.

Я не питаю иллюзий насчет того, что мы с Ником полюбим друг друга, поженимся и проведем остаток своих дней вместе, на верхнем этаже Бартоломью. Такое случается только в сказках и в романе Греты Манвилл. Я не Джинни и не Золушка. Через три месяца часы пробьют полночь, и я вернусь в реальный мир.

Хотя я и сейчас в реальном мире. Лежу на полу в нестиранной одежде, вся пропахшая сексом.

К счастью, Чарли был прав – решетка действительно легко снимается. Я без проблем откручиваю болты и сдвигаю ее с места. Сложнее всего оказывается разобраться с фонариком, который мигает, пока я не стучу им несколько раз по ладони.

Когда фонарик наконец загорается, я направляю луч света в вентиляционную шахту и немедленно нахожу ключи. Вокруг валяются другие потерянные вещи. Две пуговицы. Резинка. Длинная сережка – надо полагать, дешевая, раз предыдущая владелица не стала ее доставать.

Я выуживаю ключи, а остальные мелочи не трогаю. Прежде чем вернуть решетку на место, я вожу лучом фонарика влево и вправо, на случай если в шахту провалилось что-то более ценное. Например, деньги. Почему бы и не помечтать?

Ничего интересного, и я уже почти выключаю фонарик, как внезапно вижу что-то блестящее в самом углу шахты. Я свечу туда фонариком и наклоняюсь ниже. Это не деньги, но кое-что столь же неожиданное.

Мобильный телефон.

Хотя Чарли и говорил, что такое уже случалось, я удивлена, что кто-то оставил в вентиляционной шахте телефон. Ладно еще дешевая сережка. Но мне трудно представить, что кто-то – пусть даже очень состоятельный человек – мог просто махнуть рукой на мобильный телефон.

Я извлекаю его наружу и верчу в руках. На экране есть пара царапин, но в целом телефон в хорошем состоянии. Я пытаюсь его включить, но ничего не происходит – должно быть, он разряжен. Возможно, он пролежал в шахте не один месяц.

Этот телефон той же марки, что и мой. Хотя мой более старой модели, зарядное устройство от него должно подойти. Я поднимаюсь наверх и ставлю телефон на зарядку в надежде, что, включив его, я смогу связаться с владельцем и вернуть нежданную находку.

Пока телефон заряжается, я привинчиваю решетку на место и иду в душ. Помывшись и переодевшись, я снова беру телефон в руки и вижу, что он успел немного подзарядиться. Я включаю его, и экран загорается. На заставке стоит фотография девушки, вероятно, владелицы.

Бледное лицо. Миндалевидные глаза. Каштановые локоны.

Я провожу пальцем по экрану и вижу, что телефон защищен паролем – как и мой. Без пароля я не узнаю, кому принадлежит мобильный. Или, скорее, принадлежал, раз его оставили в вентиляционной шахте.

Я возвращаюсь на предыдущий экран и снова смотрю на фотографию девушки. Что-то всплывает из глубин моей памяти.

Я видела ее раньше.

Не вживую, а на другой фотографии. Всего пару дней назад.

Я пулей вылетаю из квартиры и захожу в лифт, который, как и всегда, едет невыносимо медленно. Я выхожу на улицу мимо незнакомого мне швейцара и поворачиваю направо.

Тротуар, как обычно, полон народу – люди бегут, выгуливают собак, тащатся на работу. Я миную их всех, почти лечу, пока не достигаю своей цели. В двух кварталах от Бартоломью на столбе висит объявление.

В центре листа – фотография девушки, чей телефон я нашла. Те же самые глаза. Те же самые волосы. Та же самая фарфоровая кожа.

Над фотографией – знакомые красные буквы, которые так расстроили меня, когда я впервые увидела объявление.

ПРОПАЛА ДЕВУШКА

Ниже указано имя девушки.

Оно мне тоже знакомо.

Эрика Митчелл.

Та, кто присматривала за квартирой 12А до меня.

30

Я кладу объявление на кухонную стойку, едва сдерживая волнение.

Эрика и Ингрид.

Обе подрабатывали временными жильцами в Бартоломью.

Обе пропали.

Таких совпадений не бывает.

Я делаю глубокий вдох и перечитываю объявление. Эти ужасные слова, напечатанные сверху ярко-красным:

ПРОПАЛА ДЕВУШКА

Внизу – фотография Эрики Митчелл, которая больше похожа на меня, чем на Ингрид. У нас есть что-то общее. Во взгляде – дружелюбие с ноткой настороженности. Симпатичные, но легко стирающиеся из памяти черты лица.

И мы обе жили в квартире 12А. Не будем забывать об этом.

Под фотографией указаны основные сведения.

Имя: Эрика Митчелл

Возраст: 22

Волосы: каштановые

Рост: 5 футов 1 дюйм

Вес: 110 фунтов

Пропала: 4 октября

Двенадцать дней назад. Всего через несколько дней после того, как Ингрид переехала в Бартоломью.

Внизу красным цветом указан номер для тех, у кого есть информация об Эрике.

Мои родители сделали то же самое, когда пропала Джейн. Первые несколько недель наш телефон звонил непрерывно. Мои родители всегда брали трубку, даже когда звонили посреди ночи. Но на другом конце провода неизменно оказывались сумасшедшие, или люди, отчаянно страдавшие от одиночества, или дети, звонившие по нашему номеру на спор.

Я достаю свой мобильный и набираю номер. Тот, кто повесил объявление, наверняка захочет узнать, что я нашла телефон Эрики.

Мне отвечает знакомый мужской голос.

– Дилан слушает.

На несколько секунд я замолкаю от изумления.

– Дилан, который временный жилец в Бартоломью?

Теперь замолкает он, прежде чем с подозрением ответить:

– Да. Кто это?

– Джулс, – говорю я. – Джулс Ларсен. Из 12А.

– Я знаю, кто ты. Откуда у тебя мой номер?

– С объявления о пропаже Эрики Митчелл.

Звонок обрывается. Еще одна неожиданность.

Дилан положил трубку.

Я собираюсь перезвонить, но тут телефон вибрирует у меня в руках.

Дилан прислал мне сообщение.

Здесь нельзя говорить об Эрике.

Я пишу ответ:

Почему?

Проходит несколько секунд, прежде чем на экране появляются мерцающие голубые точки. Дилан что-то печатает.

Кто-то может подслушать.

Я одна.

Уверена?

Я начинаю набирать ответ – что-то вроде «Паранойя замучила?» – но Дилан меня опережает.

Это не паранойя, а осторожность.

Почему ты ищешь Эрику?

Почему ты звонишь насчет нее?

Я нашла ее мобильник.

Мой телефон неожиданно звонит. Это Дилан – видимо, слишком шокирован, чтобы набирать сообщение.

– Где? – спрашивает он, стоит мне ответить на звонок.

– В вентиляционной шахте в полу.

– Я хочу на него посмотреть, – говорит Дилан, – но не здесь.

– А где?

На мгновение он задумывается.

– В музее естественной истории. Встретимся в полдень рядом со слонами. Приходи одна, и никому об этом не рассказывай.

Я кладу трубку; меня мучает дурное предчувствие, в животе словно застрял комок нервов. Здесь что-то не так. Но я понятия не имею, что именно.

А вот Дилан, кажется, все прекрасно знает.

И это невероятно пугает его.

31

На выходе из Бартоломью я встречаю мистера Леонарда. Я удивлена, что его уже выписали из больницы – судя по всему, ему не помешало бы остаться там еще на денек. Он выглядит бледным и истощавшим и двигается невероятно медленно. Выбраться из такси ему удается только с помощью Жаннетт и Чарли.

Я решаю немного поработать швейцаром и придерживаю для них дверь.

– Спасибо, Джулс, – говорит Чарли. – Дальше я справлюсь.

Мистер Леонард и Жаннетт ничего не говорят. Просто бросают в мою сторону быстрый взгляд, как в тот день, когда я впервые оказалась в Бартоломью.

На входе в Американский музей естественной истории меня встречает толпа школьников. Их по меньшей мере пара сотен – одетых в клетчатые юбки, штаны цвета хаки, синие жилетки поверх белых рубашек. Я пробираюсь сквозь толпу, тихо завидуя их молодости, счастью, веселой болтовне и надуманным трагедиям. Эти дети еще не видели жизни. По крайней мере, настоящей жизни.

Дойдя до ротонды имени Теодора Рузвельта, я прохожу мимо огромного скелета барозавра и приближаюсь к кассе. Хотя в музей, строго говоря, можно зайти бесплатно, женщина за стойкой настойчиво интересуется, не желаю ли я сделать «небольшое пожертвование» за вход. Я даю ей пять долларов и получаю в ответ осуждающий взгляд.

После этой унизительной сцены я захожу в зал млекопитающих Африки имени Карла Эйкли. Или, как выразился Дилан, «к слонам».

Он уже ждет меня, сидя на одной из деревянных лавок, окружающих чучела слонов. Кажется, он пытался слиться с толпой, но вместо этого только сильнее бросается в глаза. Черные джинсы. Черная кофта. Темные очки. Странно, что к нему еще не подошли охранники.

– Ты опоздала на пять минут, – говорит он.

– А ты похож на шпиона, – отвечаю я.

Дилан снимает очки и оглядывает битком набитый зал. Школьники столпились возле диорам, и мне видны только уши и рога животных, да еще жирафьи головы, печально взирающие на толпу из-за стекла.

– Пойдем наверх, – говорит Дилан, указывая на верхний ярус зала. – Там меньше народа.

Это так, но лишь ненамного. Поднявшись на верхний ярус, мы останавливаемся возле наиболее безлюдной диорамы. Она изображает пару страусов, защищающих свои яйца от приближающихся вепрей. Самец опустил голову, распушил крылья и угрожающе приоткрыл клюв.

– Ты принесла телефон Эрики? – спрашивает Дилан.

Я киваю. Он лежит в правом кармане моих джинсов. Мой собственный телефон лежит в левом кармане. Их общий вес будто тянет меня к земле.

– Дай мне посмотреть.

– Возможно, позже, – говорю я. – Я не вполне тебе доверяю.

Мне не нравится его поведение. Дилан будто бы все время на взводе – звенит ключами в кармане, то и дело озирается по сторонам, словно боится, что за нами следят. Когда он переводит взгляд на диораму, то смотрит не на страусов, а на подкрадывающихся к ним хищников. Хотя эти вепри уже много лет мертвы, Дилан все равно мрачно хмурится. Должно быть, это выражение адресовано мне.

– Я тебе тоже, – говорит он.

Я криво улыбаюсь.

– По крайней мере, мы понимаем друг друга. Теперь расскажи, что ты знаешь об Эрике Митчелл.

– А что ты о ней знаешь?

– Знаю, что она жила в 12А до меня. Через месяц решила съехать. А теперь ты развешиваешь объявления о ее пропаже. Расскажешь остальное?

– Мы с ней… дружили, – говорит Дилан.

Я обращаю внимание на запинку.

– Только дружили?

Мы подходим к другой диораме. Она изображает двух леопардов, прячущихся в роще. Один из них пристально наблюдает за кустарниковой свиньей, готовясь к прыжку.

– Ладно, не только, – говорит Дилан. – Я столкнулся с ней в лобби на следующий день после того, как она переехала в Бартоломью. Мы начали флиртовать, потом, ну, встречаться. Правилами это вроде бы не запрещено. Но на всякий случай мы ничего не афишировали. Поэтому я не могу сказать, в каких мы были отношениях. Сам толком не знаю.

Я вспоминаю ночь, проведенную с Ником, и понимаю, про что говорит Дилан.

– Сколько это продолжалось?

– Недели три, – отвечает он. – Потом она ушла. Никого не предупредив. Ни единого слова. Просто испарилась. Сначала я думал, у нее что-то случилось. Но она не брала трубку. Не отвечала на сообщения. Тогда-то я и начал волноваться.

– Ты спрашивал Лесли?

– Она сказала, что Эрику не устраивали правила, и она решила съехать. Но при мне Эрика никогда ничего не говорила про правила. Ни разу не пожаловалась.

– Может, что-то изменилось?

– Что могло измениться за одну ночь? – говорит Дилан. – Я ушел из ее квартиры вскоре после полуночи. А наутро ее уже не было.

Ингрид пропала при таких же обстоятельствах. Это трудно не заметить.

– Лесли говорила с Эрикой лично?

– Нет, та оставила записку, – говорит Дилан. – Заявление об увольнении, как выразилась Лесли. Говорит, Эрика подсунула его под дверь ее кабинета вместе с ключами.

Я смотрю на диораму; меня нервируют чучела леопардов. Один из них смотрит на кустарниковую свинью, зато другой будто бы уставился через стекло прямо на посетителей.

Я отворачиваюсь и смотрю на Дилана:

– И тогда ты начал ее искать?

– Ты про объявления? Я развесил их через несколько дней. Начал беспокоиться, когда прошло двое суток, но Эрика так и не ответила. Сначала я пошел в полицию. Без толку. Сказали, что…

– Что у тебя слишком мало информации, – заканчиваю я. – Мне сказали то же самое про Ингрид.

– В общем-то, они правы, – говорит Дилан. – Я мало знаю про Эрику. Ни дату рождения. Ни того, где она жила до Бартоломью. Рост и вес я прикинул на глаз. Я надеялся, что кто-нибудь узнает ее фото и позвонит мне. Я просто хочу убедиться, что она в порядке.

Мы доходим до другой диорамы. Стая гиеновидных собак бежит по саванне в поисках добычи.

– Ты не пытался связаться с ее семьей? – спрашиваю я у Дилана.

– У нее нет родственников.

У меня замирает сердце.

– Совсем?

– Она была единственным ребенком в семье. Потом родители погибли в аварии, когда она была еще маленькой. Ее вырастила тетя, которая скончалась пару лет назад.

– А ты? У тебя есть родные?

– Нет, – тихо отвечает Дилан, глядя не на меня, а на собак. Их в стае шесть. Маленькая сплоченная группа. – Мама мертва, отец, наверное, тоже. Черт его знает. Был брат, но его убили в Ираке.

Еще один временный жилец, у которого не осталось семьи. Как и у меня, Эрики и Ингрид – здесь явно прослеживается тенденция. Либо Лесли выбирает сирот из соображений благотворительности, либо потому, что ей нужны отчаявшиеся люди.

– Сколько тебе платят? – спрашиваю я.

– Двенадцать тысяч за три месяца.

– Мне тоже.

– Тебе это не кажется странным? С какой стати платить бешеные деньги за то, чтобы кто-то пожил в твоей роскошной квартире? Большинство людей с удовольствием согласятся и забесплатно.

– Лесли говорила, что это…

– Мера предосторожности? Да, мне она сказала то же самое. Но тут еще и все эти правила… Здесь что-то не так.

– Тогда почему ты не ушел?

– Мне нужны эти двенадцать тысяч, – говорит Дилан. – Через четыре недели я смогу забрать деньги. После этого ноги моей здесь больше не будет, хоть мне и некуда больше идти. Эрика считала так же.

– Ингрид тоже. И я.

– Эрика говорила про Бартоломью и про то, какой он, ну, стремный. Слышала истории про всякую жуть, которая здесь случалась?

Я мрачно киваю, вспоминая разложенных на тротуаре мертвых слуг, Корнелию Суонсон с ее убитой служанкой, спрыгнувшего с крыши доктора Томаса Бартоломью.

– Я думал, Эрика преувеличивает, – Дилан качает головой и горько усмехается. – Загоняется по пустякам. Теперь я думаю, что она была слишком легкомысленной.

– В каком смысле?

– В Бартоломью происходит что-то странное, – говорит Дилан. – Я уверен в этом.

Группа школьников наконец нашла дорогу наверх. Они заполняют все свободное пространство, громко болтая и оставляя на стеклах диорам липкие отпечатки ладоней. Дилан отходит в другой конец зала. Я встаю рядом с ним возле другой диорамы.

Гепарды в высокой траве.

Снова хищники.

– Слушай, ты можешь просто сказать мне, что происходит? – говорю я.

– Через пару дней после исчезновения Эрики я нашел вот это.

Он достает из кармана кольцо и протягивает мне. Такие кольца покупают выпускники в память о школе. Золотая безвкусица. У всех в моем классе были такие кольца. Кроме меня – даже тогда я посчитала это пустой тратой денег. Гравировка вокруг фиолетового камня сообщает, что владелица кольца закончила Данвиллскую среднюю школу в 2014 году. Внутри кольца выгравировано имя.

Меган Пуласки.

– Я нашел его за диванной подушкой, – сказал Дилан. – Подумал, что оно принадлежало кому-то, кто жил в квартире до меня. Может, другому временному жильцу. Я спросил Лесли, и она подтвердила, что за квартирой 11В присматривала девушка по имени Меган Пуласки. Это было в прошлом году. Казалось бы, ничего особенного, да?

– Думаю, дальше будет хуже, – говорю я.

Дилан кивает.

– Я погуглил имя – хотел отправить ей кольцо по почте. Нашел Меган Пуласки, которая закончила среднюю школу в Данвилле, штат Пенсильвания, в 2014 году. А в прошлом году она пропала.

Я возвращаю кольцо, не желая больше держать его в руках.

– Я смог связаться с ее подругой, – рассказывает Дилан. – Та распространяла по интернету объявление о пропаже вроде того, которое я сделал для Эрики. Она сказала, что Меган – сирота, и ее уже больше года никто не видел. В последний раз, когда Меган с ней говорила, то сказала, что живет в Манхэттене. В каком-то здании с горгульями.

– Похоже на Бартоломью, – говорю я.

– Это еще не все, – предупреждает Дилан. – Несколько дней назад я отправился на пробежку в парке. А когда вернулся в Бартоломью, увидел в лобби Ингрид. Она никуда не шла. Просто стояла у почтовых ящиков и смотрела на дверь. Ждала меня.

– Значит, ты соврал мне, когда сказал, что почти не знал ее?

– В том-то и дело – не соврал. До этого мы говорили от силы пару раз, считая тот разговор, когда я спросил ее про Эрику – они время от времени гуляли вместе.

– И что она сказала тебе в лобби?

– Что она, кажется, знает, что случилось с Эрикой, – говорит Дилан. – Но не может рассказать прямо там. Она хотела поговорить наедине, где нас никто не услышит. Я предложил встретиться ночью.

– Когда это было?

– Три дня назад.

У меня сжимается сердце. В ту же ночь она пропала.

– Когда и где вы договорились встретиться?

– После часа ночи. В подвале.

– Камера наблюдения, – говорю я. – Это ты ее отключил.

Дилан напряженно кивает.

– Я решил, что так будет надежней – Ингрид явно хотела сохранить разговор в тайне. Но в итоге она так и не пришла. А на следующий день ты сказала, что она пропала.

Вот почему Дилан был так изумлен. И почему так спешил. Не хотел общаться с гонцом, принесшим дурные вести.

– И теперь мне кажется, что Ингрид исчезла из-за того, что узнала что-то об Эрике, – говорит Дилан. – Обстоятельства ее исчезновения слишком похожи на то, что произошло с Эрикой. Как будто кто-то избавился от Ингрид, прежде чем она рассказала мне правду.

– Думаешь, они…

Я не хочу произносить это слово, потому что боюсь сглазить. Как после исчезновения Джейн. Мы с родителями говорили эвфемизмами. «Она не пришла домой». «Мы не знаем, где она». И только спустя неделю отец все-таки решился произнести правду вслух.

Джейн больше нет.

– Мертвы? – спрашивает Дилан. – Да, именно это я и думаю.

Мои ноги подкашиваются, когда мы подходим к очередной диораме. Самая жестокая в этом зале. Стервятники, пожирающие мертвую зебру. Их не меньше дюжины, и каждый стремится урвать свой кусок. Гиена и пара шакалов тоже пытаются подобраться к туше.

Такая жестокость вызывает у меня тошноту. Или, может, дело в том, что говорит Дилан: кто-то в Бартоломью убивает девушек, согласившихся поработать временными жильцами.

Меган, Эрика, а теперь и Ингрид.

Я гляжу на двух стервятников, сцепившихся в схватке. Один лежит на спине, размахивая когтистыми лапами, другой стоит рядом, угрожающе расправив крылья.

– Допустим, это так. Но ты действительно думаешь, что в Бартоломью скрывается серийный убийца?

– Я знаю, это звучит безумно, – говорит Дилан. – Но, по-моему, это похоже на правду. Все они были временными жильцами. Все они исчезли при похожих обстоятельствах.

Я вспоминаю еще кое-что, что говорил мне отец.

Один раз – случайность. Два раза – совпадение. Три раза – доказательство.

Но доказательство чего? Того, что кто-то в Бартоломью охотится на временных жильцов? В это трудно поверить. Но не труднее, чем в то, что три молодые девушки без родственников просто так решили съехать из Бартоломью и забыть про своих друзей.

– Но кто это может быть? И почему никто в Бартоломью ничего не заметил?

– Откуда ты знаешь, что они ничего не заметили?

– Они бы не стали сидеть сложа руки, если бы думали, что кто-то убивает временных жильцов.

– Они богачи, – говорит Дилан. – Все до единого. Богатым людям наплевать на прислугу. Они стервятники.

– А мы тогда кто?

Он бросает еще один неприязненный взгляд на диораму.

– Мы – вон та зебра.

– Быть не может, чтобы…

Одна из школьниц в другом конце зала издает протяжный визг. Не от испуга. Такой визг, чтобы на нее обратили внимание мальчики поблизости. Но я все равно вздрагиваю и на мгновение теряю нить мысли.

– Быть не может, чтобы во всем здании игнорировали убийства или похищения.

– Но ты согласна, что здесь что-то неладно, так? – спрашивает Дилан. – Иначе ты бы не стала так долго меня выслушивать. Ты бы вообще сюда не пришла.

Я по-прежнему смотрю на диораму не мигая, пока мое зрение не начинает мутнеть, и создания за стеклом не начинают будто бы возвращаться к жизни. Перья подрагивают. Глаза двигаются. Зебра делает вдох.

– Я здесь потому, что нашла телефон Эрики, – говорю я.

– Ты успела в нем порыться? – спрашивает Дилан. – Может, Эрика общалась с похитителем.

Я достаю телефон и показываю Дилану.

– Он заблокирован. Не знаешь, какой у Эрики был пароль?

– Мы были не настолько близки, – говорит Дилан. – Ты не можешь разблокировать его без пароля?

Я верчу телефон в руке и думаю. Хотя я понятия не имею, как взломать мобильный телефон, один из моих новых знакомых может помочь. Я достаю свой телефон и нахожу в истории звонков нужный номер. Мне отвечает расслабленный голос.

– Это Зик.

– Привет, Зик. Это Джулс. Подруга Ингрид.

– Привет, – отвечает Зик. – Нашла Ингрид?

– Пока нет. Я хотела попросить тебя об одолжении. Не знаешь кого-нибудь, кто сможет взломать мобильник?

Зик настороженно молчит, и я слышу только гомон школьников вокруг нас. Наконец он произносит:

– Могу. Но тебе придется заплатить.

– Сколько?

– Тысячу баксов. Из них двести пятьдесят заберу я, за посредничество. Остальное получит мой знакомый.

Меня прошибает холодный пот. Это огромные деньги. У меня их нет. Мой палец подрагивает над экраном – я уже готова повесить трубку и больше никогда не говорить с Зиком.

Но потом я думаю про безумную, но до жути правдоподобную теорию Дилана. Про то, что пропавшие девушки – Меган, Эрика, Ингрид – могли стать жертвами убийцы.

Дилан и я рискуем стать следующими.

Ингрид, должно быть, это знала. Вот почему она договорилась о встрече с Диланом. Почему оставила мне пистолет и записку. Она знала, что мы тоже можем внезапно исчезнуть.

Мы можем сбежать.

Прямо сейчас.

Мне хочется надеяться, что Ингрид так и сделала, но в глубине души я в это не верю.

Или же мы можем заплатить тысячу долларов, чтобы взломать телефон Эрики и, возможно, узнать, что случилось не только с ней, но и с остальными девушками.

– Ты еще здесь, Джулс? – спрашивает Зик.

– Да. Все еще здесь.

– Ты согласна?

– Да, – отвечаю я с внутренним содроганием. – Встретимся через час.

Я кладу трубку и смотрю на чучела в диораме. Стервятники, шакалы и гиена. Мне их жаль. Такое жестокое существование. Они мертвы уже десятки лет, но по-прежнему обречены обгладывать тело и сражаться друг с другом.

Их когти и клювы навсегда окрашены багрянцем.

32

У меня осталось всего лишь двадцать семь долларов.

Мы с Диланом согласились поделить запрошенную Зиком сумму пополам. Пятьсот от Дилана, пятьсот от меня.

Распихав наличку по карманам, мы дошли до Центрального парка и теперь сидим в назначенном месте, ожидая Зика. Дамский павильон. Изукрашенная беседка с перилами кремового цвета и декоративной отделкой по краям – Дилан и я совершенно не вписываемся в эту романтичную обстановку. Мы сидим на противоположных концах павильона, скрестив руки на груди и нахмурившись; прохожие, должно быть, думают, что это неудачное свидание.

– Где, говоришь, ты познакомилась с этим парнем? – спрашивает Дилан.

– Я с ним толком не знакома. Это друг Ингрид.

– Значит, ты его никогда не видела?

– Мы только говорили по телефону.

Дилан хмурится. Его можно понять – он согласился отдать незнакомцу приличную сумму денег.

– Но он знает кого-то, кто может разблокировать мобильник Эрики, да? – говорит он.

– Надеюсь.

Иначе нам крышка. В особенности мне. У меня ничего не осталось. Ни налички в кошельке. Ни кредиток. Пока мне не заплатят за первую неделю в Бартоломью, я банкрот. Даже думать об этом страшно.

Чтобы подавить панику, я перевожу взгляд на небо. Сегодня пасмурно, и над парком нависают тяжелые серые облака. Точно не погода Хезер. Напротив меня Дилан смотрит на детей, карабкающихся на валуны неподалеку. Его взгляд контрастирует с угрожающим внешним видом. В его глазах читается печаль.

– Расскажи мне что-нибудь про Эрику, – говорю я. – Любимую историю или просто теплое воспоминание.

– Зачем?

– Чтобы ты помнил, что потерял и что пытаешься вернуть.

Так сказал мне один из детективов, занимавшихся делом Джейн. Прошло уже две недели с момента ее исчезновения, и надежда таяла с каждым днем.

Я рассказала ему, как в седьмом классе хулиган по имени Дэйви Такер начал изводить меня в школьном автобусе. Каждое утро, когда я садилась в автобус, он ставил мне подножку так, что я падала плашмя, а все вокруг смеялись. Так продолжалось несколько недель, пока однажды при падении я не расквасила себе нос. Увидев это, Джейн пришла в ярость. Она вскочила с места, схватила Дэйви Такера за волосы и несколько раз впечатала его лицом в пол, пока у него тоже не пошла кровь. В тот день она стала моим героем.

– Эрика однажды рассказала мне историю, – говорит Дилан, едва заметно улыбаясь. – Из детства. На кухне завелась мышь, и тетя Эрики расставила повсюду мышеловки. В углах. Под раковиной. Видно, ей очень уж досаждала эта мышь. Но Эрике было ее жаль. Ей мышка показалась милой. Поэтому каждую ночь, пока тетя спала, Эрика пробиралась на кухню и тыкала в мышеловки палкой, чтобы они захлопнулись. Я не удивлен. Она очень любила животных.

– Любит, – поправляю я. – Не говори в прошедшем времени. Не сейчас.

Его улыбка угасает.

– Джулс, а вдруг мы никогда не узнаем, что с ними случилось?

– Узнаем, – говорю я, не в силах объяснять, что нам предстоит в противном случае. Жить в неизвестности. Приучать себя не думать о пропавшем каждую минуту. Чувствовать, как незнание проникает под кожу, в кровь, словно инфекция.

К павильону подходит долговязый парень с неухоженной бородой.

Зик. Я узнаю его по фотографиям из инстаграма.

Рядом с ним идет низкорослая девушка с розовыми волосами. Она выглядит очень молодо. Как подросток. Белое платье с рюшечками и сумочка с «Хэллоу Китти» только усиливают впечатление. Как и то, что она не отрывается от телефона, когда Зик приводит ее в павильон.

– Привет, – говорит Зик. – Ты, наверно, Джулс.

Я киваю.

– А это Дилан.

Зик кидает на Дилана настороженный взгляд.

– Привет, чувак.

Дилан коротко кивает в ответ:

– Ты можешь нам помочь?

– Не могу, – говорит Зик. – Поэтому я привел Юми.

Она делает шаг вперед и протягивает руку.

– Сначала деньги.

Дилан и я отдаем Зику деньги; меня не покидает гнетущее ощущение. Зик передает деньги Юми, которая быстро их пересчитывает и возвращает Зику его долю. Остальное она запихивает в свою сумочку.

– Теперь мобильник, – говорит она.

Я отдаю ей телефон Эрики. Юми внимательно изучает его, словно ювелир, разглядывающий драгоценный камень, и говорит:

– Мне нужно пять минут. В одиночестве.

Мы оставляем ее в павильоне и подходим к валунам на берегу озера. Дети уже ушли, и мы с Диланом и Зиком здесь одни.

– Эй, это мобильник Ингрид? – спрашивает Зик.

– Чем меньше ты знаешь, тем лучше, – отвечаю я.

– Как скажешь.

Я оборачиваюсь и смотрю на павильон, где Юми сидит на скамейке, с которой я только что встала. Ее пальцы порхают над экраном телефона. Я надеюсь, что у нее все получится.

– Значит, она с тобой не связывалась?

– Не-а. А с тобой?

– Нет.

– Как думаешь, что с ней случилось? – спрашивает Зик.

Я бросаю взгляд на Дилана. Он едва заметно качает головой, выражая свое мнение. Не следует распространяться о наших подозрениях.

– Как я и сказала, чем меньше ты знаешь, тем лучше. Но, если выдастся шанс, попроси ее связаться со мной. У нее есть мой номер. Она знает, где я живу. Я просто хочу убедиться, что она в порядке.

Юми выходит из павильона. Она протягивает мне телефон Эрики.

– Готово.

Я провожу пальцем по экрану и вижу иконки приложений, а также камеры, галереи и журнала звонков.

– Я отключила блокировку, – говорит Юми. – И на всякий случай сменила пароль на 1234.

Она уходит, не говоря больше ни слова. Зик пожимает мне руку и шутливо отдает честь Дилану.

– Если что – обращайтесь, – говорит он и спешит вслед за Юми.

Я смотрю им вслед, сжимая телефон Эрики. Остается лишь надеяться, что мы не потратили деньги впустую.

Мы с Диланом возвращаемся в Дамский павильон и садимся бок о бок, склонившись над телефоном Эрики. Мы оба знаем, что в нем может скрываться правда о том, что случилось с ней, а заодно и с Ингрид.

– Какая-то часть меня не хочет знать правду, если с ней случилось что-то плохое, – говорит Дилан, бережно сжимая телефон. – Может, лучше верить, что она просто сбежала и у нее началась прекрасная новая жизнь.

Когда-то я думала то же самое про Джейн. Что она уехала, поменяла нашу жалкую Пенсильванию на какой-нибудь чудесный городок с песчаным голубым пляжем, высокими пальмами, ночными карнавалами на вымощенной плиткой площади. Это лучше, чем думать, что ее убили спустя пару часов после того, как она села в черный «Фольксваген».

А теперь я отдала бы все, чтобы узнать, где она. Безымянная могила или вилла в тропиках – мне все равно. Я просто хочу знать правду.

– Не лучше, – говорю я. – Поверь.

Дилан отдает телефон мне.

– Тогда не будем медлить.

– С чего начнем?

– Со звонков, – говорит Дилан.

Я открываю журнал, начиная с исходящих вызовов. Первый в списке – номер с манхэттенским кодом. При виде него у меня что-то сжимается в груди.

Последний звонок Эрики.

Я смотрю на время, когда он был сделан. Девять вечера, четвертое октября.

– Всего за несколько часов до того, как она пропала, – говорит Дилан.

– Узнаешь номер?

– Нет.

Я нажимаю кнопку вызова; мое сердце суматошно бьется в груди. Затем я включаю громкую связь, чтобы Дилан тоже смог услышать разговор. Но он все равно прижимается ко мне поближе.

После третьего гудка нам отвечают.

– Дворец Хунань. Доставка или на вынос?

Я тут же вешаю трубку.

Дилан разочарованно отстраняется.

– Она заказала китайскую еду в тот вечер. Я совсем забыл. Черт.

Я продолжаю листать исходящие звонки Эрики. Ничего такого, что казалось бы подозрительным. Несколько звонков Дилану. Несколько – кому-то по имени Касси и кому-то по имени Маркус. Еще один звонок в Дворец Хунань, сделанный неделю назад, и звонок Касси за несколько дней до того.

Мое сердцебиение замедляется от разочарования. Не знаю, чего я ожидала. Звонка в полицию, возможно. Или прощального звонка Дилану.

Я перехожу к входящим вызовам. Верхний в списке – звонок от Дилана.

Вчера. В три часа дня. Он не оставил сообщения на автоответчике.

А накануне – оставил, когда звонил незадолго до полуночи.

Я проигрываю сообщение, глядя, как Дилан сжимает зубы, слушая собственный жалобный голос, раздающийся из динамиков.

– Это снова я. Не знаю, зачем звоню, ты ведь явно сменила номер. Надеюсь, что причина в этом, а не в том, что ты меня игнорируешь. Я волнуюсь, Эрика.

Дилан молчит, пока я воспроизвожу остальные сообщения, которые он оставил за последние две недели. В его голосе перемешиваются беспокойство и отчаяние.

То же самое и с другими сообщениями на автоответчике. Касси, Маркус и женщина с британским акцентом, не назвавшая свое имя. Их голоса звучат напряженно. Они разрываются между надеждой и тревогой.

Есть и менее доброжелательные сообщения. Звонок от Visa с напоминанием, что Эрика уже на шестьдесят дней просрочила платеж по кредиту. То же самое от Discovery. Коллектор по имени Кит требует вернуть деньги.

– Если ты не ответишь в течение суток, я звоню в полицию, – говорит он.

Прошло уже одиннадцать дней. Лучше бы он и вправду вызвал полицию.

Я просматриваю текстовые сообщения. Дилана хватает и там. Он отправил Эрике несколько десятков сообщений. Я даже устаю их пролистывать.

Последнее было два дня назад, сразу после полуночи.

Пожалуйста, скажи, где ты.

Минуту спустя – еще одно сообщение.

Я скучаю.

Касси и Маркус тоже писали Эрике.

Касси: Давненько с тобой не говорила. Все хорошо?

Маркус: Где ты пропадаешь?

Касси, еще раз: Серьезно. Ты в норме?? Напиши мне, как только сможешь.

Касси, в третий раз: ПОЖАЛУЙСТА!

Даже Ингрид отправила ей два сообщения на следующий день после того, как Эрика пропала.

Эй, ты где?

Ты все еще в Бартоломью? Я волнуюсь.

Я возвращаюсь на главный экран, изучаю приложения, которыми пользовалась Эрика. Стандартный набор отсутствует. Ни фейсбука, ни твиттера, ни инстаграма.

– Она не пользовалась… – Дилан запинается и поправляет себя. – Не пользуется соцсетями. Говорит, это пустая трата времени.

Я открываю галерею и нахожу целую прорву фотографий, снятых в Бартоломью. Самая последняя была сделана в ванне – ступни Эрики едва выглядывают из мыльной пены.

Это та самая ванна на когтистых лапах, которая стоит в ванной комнате в 12А. Я узнаю ее, потому что и сама мылась в ней в первый вечер после переезда в Бартоломью. Возможно, я даже воспользовалась той же самой пеной. Интересно, Эрика тоже нашла ее под раковиной или привезла с собой? Надеюсь, что второе. Мне неуютно при мысли о том, что я повторяла ее действия.

Я пролистываю остальные фотографии. Похоже, она отлично умеет обращаться с камерой телефона. В памяти сохранены десятки отличных кадров, сделанных в квартире 12А. Винтовая лестница. Вид на парк из окна столовой. Рассветное солнце, отражающееся от крыла Джорджа.

Еще она явно любит делать селфи. Вот Эрика на кухне. Эрика в кабинете. Эрика у окна спальни.

Среди селфи затесались два видео. Я нажимаю на более старое, и на экране появляется ее улыбающееся лицо.

– Вы только посмотрите, – говорит она. – Нет, серьезно. Вы только посмотрите.

Эрика переводит камеру от себя к окну спальни, а потом кружится по комнате, будто не в силах сдержать свой восторг. Я испытывала те же самые чувства. Изумление и эйфорию.

Дважды обернувшись вокруг своей оси, Эрика снова появляется в кадре. Глядя прямо в объектив, она говорит:

– Если это сон, не будите меня. Я хочу остаться здесь навсегда.

Видео заканчивается. На финальном кадре половину экрана занимает лицо Эрики, половину – окно, за которым виднеется город и крыло Джорджа.

Я поворачиваюсь к Дилану, который смотрит на телефон пустым взглядом. Такой же взгляд был у моего отца после пропажи Джейн. Это выражение так никуда и не делось.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Да. – Дилан трясет головой. – Не особо.

Я нахожу второе видео. Оно было сделано четвертого октября.

В ночь, когда Эрика пропала.

Я делаю глубокий вдох и открываю видео.

Поначалу в кадре видна только непроглядная тьма. Потом раздается шорох, и телефон перемещается – на экране мелькает знакомая стена.

Гостиная.

И лица на обоях.

В кадре появляется лицо Эрики, освещенное тусклым светом луны. Восторг из предыдущего видео исчез без следа. Его место занял нарастающий ужас. Как будто она знает, что ее ждет. Изображение слегка смазывается – камера трясется.

У Эрики дрожат руки.

Она шепчет в камеру:

– Сейчас полночь, и я что-то слышала, клянусь. Мне кажется… Мне кажется, в квартире кто-то есть.

Я ахаю. Я знаю, о чем она говорит. Мне тоже слышался этот призрачный звук – будто шелест ткани.

Эрика оборачивается и смотрит себе за спину. Я вглядываюсь в темноту вместе с ней, пытаясь кого-то увидеть. Когда Эрика снова поворачивается к камере, она смотрит в глаза своему изображению на экране. И выглядит испуганной.

– Я не знаю, что здесь происходит. Это здание… С ним что-то не так. За нами наблюдают. Не знаю почему, но наблюдают. – Она выдыхает. – Мне страшно. Мне действительно очень страшно.

Внезапный звук.

Кто-то стучит в дверь.

Эрика вздрагивает всем телом. Ее глаза резко расширяются. В них плещется страх.

– Черт, – шепчет она. – Это он.

Экран темнеет.

Видео подошло к неожиданному концу. Меня будто ударили в лицо. Вернувшись в реальный мир, я понимаю, что не дышала с того момента, как включила видео. Я медленно выдыхаю. Дилан нагнулся, согнувшись пополам, словно его вот-вот вырвет. Он часто, прерывисто дышит.

– Ты знаешь, о чем она говорит? – спрашиваю я.

Дилан сглатывает.

– Нет. Она никогда не упоминала о том, что ей кто-то угрожает.

Это слово угрожает заставляет меня вспомнить Ингрид. Она уж точно чувствовала, что ей что-то грозит. Пистолет, который я спрятала под раковиной на кухне, это подтверждает. Возможно, ее предупредила Эрика. Это объясняет, почему Ингрид так боялась Бартоломью. Видео потрясло меня. И не только из-за того, что сказала Эрика. А из-за того, как она выглядела. Как человек, напуганный до смерти.

– Дилан, мне кажется, мы в опасности, – говорю я. – Особенно если мы правы и Ингрид действительно исчезла после того, как узнала, что стало с Эрикой.

Дилан молчит и выглядит задумчивым, почти отрешенным. Наконец он говорит:

– Думаю, тебе надо прекратить поиски.

– Мне? А что насчет тебя?

– Я могу за себя постоять.

В этом я не сомневаюсь. Дилан сложен как типичный телохранитель. При взгляде на него любой нападающий начнет колебаться.

– Но я должна знать, что с ними случилось, – говорю я.

У нас слишком много общего. У меня, Ингрид, Эрики и Меган. Потерянные, без родителей или других близких родственников, волею судьбы оказавшиеся в Бартоломью. И теперь трое из нас пропали.

Я буду бояться, пока не узнаю, что с ними случилось.

– Дело серьезное, – говорит Дилан. – Ты слышала, что сказала Эрика. В Бартоломью что-то не так. Может, нам следует снова обратиться в полицию.

– Думаешь, они помогут? У нас нет доказательств, только подозрение, что с Меган, Эрикой и Ингрид случилось что-то плохое.

– Я бы сказал, это не только подозрение, – говорит Дилан.

– Ладно, – признаю я. – Но лучше не втягивать в это полицию, пока мы не узнаем больше.

– Тогда продолжим поиски. – Дилан вздыхает, как будто жалеет, что сказал это вслух. – Но нужно действовать осторожно. Обдуманно. И тихо. Нельзя допустить, чтобы нас постигла судьба Ингрид.

Дилан выходит из Дамского павильона и смотрит на Бартоломью, возвышающийся над кронами деревьев. Я встаю рядом и смотрю на свой собственный уголок здания. Джордж сидит на карнизе, наблюдая за происходящим внизу. В окнах квартиры 12А отражается серое пасмурное небо. Они напоминают мне глаза. Такие же, как на обоях.

Распахнутые.

Немигающие.

Глядящие прямо на нас.

33

Сейчас полночь, и я что-то слышала, клянусь.

Я сжимаю телефон Эрики, завороженная ее залитым лунным светом лицом, испуганными глазами, дрожащим голосом.

Я думаю… Я думаю, в квартире кто-то есть.

Мы с Диланом решили, что лучше не возвращаться в Бартоломью вместе. Надо действовать «осторожно, обдуманно и тихо». Дилан ушел на пятнадцать минут раньше меня, натянув на голову капюшон.

Я осталась в парке. Медленно прошлась по берегу озера, глядя на красные листья на воде, на рассекающих этот покров уток, на людей, идущих по Боу Бридж. Но это не помогло. Я не могла забыть, что в стенах украшенного горгульями Бартоломью творится что-то зловещее.

Теперь я снова здесь, в квартире 12А, раз за разом смотрю видео, снятое Эрикой. Сейчас оно воспроизводится уже в шестой раз, и я знаю, что будет дальше.

Взгляд, брошенный за плечо, и медленный поворот обратно к телефону. Затем Эрика смотрит на свое изображение на экране с тревогой в глазах.

Я не знаю, что здесь происходит. Это здание… С ним что-то не так.

Мне недостаточно просто смотреть видео – я стараюсь воспроизвести его в реальности. Я сижу в гостиной – там, где оно было снято. На том самом месте, где сидела Эрика.

На алом диване.

Прямо посередине.

Красные обои смотрят видео у меня из-за плеча.

За нами наблюдают. Не знаю почему, но наблюдают.

Эрика выдыхает. Я тоже.

Мне страшно. Мне действительно очень страшно.

Мне тоже, поэтому я и смотрю видео снова и снова, поэтому я и повторяю действия Эрики. Я надеюсь, это позволит мне избежать ее участи.

Из динамика телефона раздается внезапный звук.

Стук в дверь.

Тот самый, от которого Эрика вздрагивает всем телом. Даже посмотрев видео несколько раз, я все равно не могу к нему привыкнуть. И к реакции Эрики. Ее последним испуганным словам:

Черт. Это он.

Видео заканчивается, но я по-прежнему смотрю на темный экран, на собственное отражение, пришедшее на смену лицу Эрики. Я выгляжу скорее задумчивой, чем напуганной. Я гадаю, кого имела в виду Эрика – того же, кто наблюдал за ней? Охотился ли он именно на Эрику, или на всех временных жильцов?

Судя по камерам наблюдения – на всех них.

Точнее, на всех нас.

Я оказалась втянута во все это.

Но я не знаю, какая роль мне уготована. Я жертва, как Эрика, или досадная помеха, как Дилан и, похоже, Ингрид?

Может, и то, и другое – я слишком тщательно искала и слишком много болтала, и вляпалась во что-то, чего не понимаю.

А Ингрид понимала. Она узнала, что происходит, и попыталась предупредить Дилана. Кажется, она и меня попыталась предупредить. Я помню, что она сказала про Бартоломью, сидя на той скамейке, выглядя гораздо младше своих лет.

Оно… оно меня пугает.

Нужно было прислушаться.

Я запускаю видео в седьмой раз.

Сейчас полночь, и я что-то слышала, клянусь.

Я тоже.

Кто-то дважды стучит в дверь – коротко и резко, словно два выстрела.

Я дергаюсь всем телом. Со стороны, наверное, я выгляжу совсем как Эрика в своем видео.

Я медленно, осторожно направляюсь в прихожую; сердце так и колотится в груди. Возможно, по ту сторону двери – тот самый человек, который напугал Эрику. Из-за которого она исчезла.

Это он.

Но через дверной глазок я вижу не его, а ее.

Грету Манвилл. Она стоит за дверью в своем кардигане и с эко-сумкой.

– Я предчувствовала, что ты непременно решишь навестить меня сегодня, – говорит она, стоит мне открыть дверь, – и решила сэкономить время, навестив вместо этого тебя.

– Очень рада вас видеть, – говорю я.

Хотя я открываю перед ней дверь, Грета остается стоять на пороге, словно ожидая приглашения.

– Не желаете войти?

Услышав волшебные слова, она заходит.

– Я ненадолго. Никогда нельзя докучать людям. Многим людям твоего возраста следовало бы об этом помнить.

– Я приму к сведению, – говорю я, провожая ее в гостиную. – Выпьете чего-нибудь? У меня есть кофе, чай и… Ну, на самом деле, это все.

– Чаю, спасибо. Но только маленькую чашку.

Я иду на кухню и ставлю чайник на плиту. Вернувшись, я вижу, как Грета ходит кругами по комнате.

– Я не пытаюсь совать свой нос в чужие дела, – говорит она. – Просто любуюсь тем, как преобразилась квартира. Здесь стало гораздо меньше хлама.

– Вы бывали здесь раньше?

– Милая моя, я здесь жила.

Я изумленно гляжу на нее.

– Когда писали «Сердце мечтательницы»?

– Верно.

Я знала, что это не совпадение. Невозможно в таких деталях описать вид из окна спальни, никогда не видев его своими глазами.

– Значит, это и есть квартира Джинни? – спрашиваю я.

– Нет, это твоя квартира. Не следует путать реальность и выдумку. Ничего хорошего из этого не выходит. – Грета продолжает осматривать комнату и подходит к бронзовому телескопу у окна. – Вот здесь я и написала книгу, кстати говоря. Тут стоял маленький скрипучий столик. Я целыми днями сидела здесь за электрической пишущей машинкой. Ох, как же громко она стучала! Совершенно выводила моих родителей из себя.

– Сколько вы здесь прожили?

– Несколько десятков лет, – отвечает Грета. – Но моей семье она принадлежала гораздо дольше. Мама унаследовала ее от моей бабушки. Я жила здесь, пока не вышла замуж, и вернулась после развода, чтобы написать ту книгу, которую ты так обожаешь.

Я следую за Гретой в кабинет и затем обратно в коридор; она ведет указательным пальцем по обоям. Когда чайник закипает, мы вместе идем на кухню, и Грета садится в закутке у окна. Я разливаю чай по чашкам и сажусь рядом. Присутствие Греты успокаивает меня – мне уже не так страшно, как десять минут назад.

– Эта квартира сильно изменилась с тех пор, как вы жили здесь?

– В некоторых аспектах – да. В других – ничуть. Мебель, само собой, другая. И возле лестницы раньше была комната горничной. А вот обои остались те же. Как они тебе? Говори честно. Не бойся, что разрушишь мое чувство прекрасной ностальгии.

Я гляжу в чашку, на свое отражение в коричневом напитке.

– Они ужасны, – говорю я.

– Я не удивлена, – говорит Грета, задумчиво рассматривая меня. – В мире есть два типа людей, дорогая. Некоторые смотрят на эти обои и видят только цветы. А некоторые видят только лица.

– Вымысел и реальность, – говорю я.

Грета кивает.

– Именно. Сначала я думала, что ты – одна из тех, кто видит цветы. Из тех, кто живет мечтами. Из фантазеров. Но теперь я так не считаю. Ты видишь лица, не так ли?

Я коротко киваю.

– Значит, ты реалистка.

– А что видите вы? – спрашиваю я.

– Я вижу и то, и другое одновременно, и сама решаю, на чем сфокусироваться, – говорит Грета. – Наверное, я прагматик. Сегодня я выбрала цветы. Поэтому я и здесь. Хотела отдать тебе кое-что.

Она роется в сумке и достает оттуда книгу «Сердце мечтательницы» – самое первое издание, в твердой обложке.

– Я поставила автограф, – говорит Грета, протягивая мне книгу. – Как ты и просила в тот день, когда подкараулила меня в лобби.

– Я вас не подкарауливала, – отвечаю я с притворным возмущением, хотя на самом деле я растрогана до глубины души.

Спустя мгновение это чувство – признательности, радости – бесследно испаряется. Когда я открываю книгу и вижу, что именно Грета написала на первой странице, кровь стынет у меня в жилах.

– Ты не рада? – спрашивает Грета.

Я перечитываю надпись, вглядываясь в каждое слово. Хочу убедиться, что я не ошиблась.

Не ошиблась.

– Огромное спасибо, – громко говорю я в надежде заглушить зародившееся сомнение.

Не помогает.

– Тогда почему ты выглядишь так, будто вот-вот впадешь во внезапный сон?

Именно так я себя и чувствую. Будто застыла на краю обрыва и рискую вот-вот сорваться в бездну.

– Мне просто неловко, – говорю я. – Не стоило утруждаться.

– Мне совсем не трудно, – говорит Грета. – Я бы не стала этого делать, если бы не хотела тебя порадовать.

– Но вы были правы, когда рассердились на меня в тот день. Наверняка вам все время надоедают просьбами об автографах. Особенно временные жильцы.

– Ты ошибаешься. Я раньше никогда не подписывала книгу для кого-то в Бартоломью. Ты особенная, Джулс. И я хотела показать тебе это.

Я стараюсь изобразить, что очень польщена, прижимаю книгу к груди и нарочито восторгаюсь – так, как восторгалась бы совершенно искренне, если бы Грета сделала это вчера. На самом деле я хочу отбросить книгу как можно дальше.

– Мне очень приятно, – говорю я. – Честное слово. От всего сердца, спасибо вам.

Грета по-прежнему смотрит на меня с беспокойством.

– Ты уверена, что все в порядке?

– Честно говоря, мне нездоровится. – Раз изобразить энтузиазм не вышло, остается только найти подходящее оправдание. – Кажется, простуда. Я всегда заболеваю, когда начинает холодать. Думала, что после чашки чая мне станет лучше, но теперь понимаю, что нужно прилечь.

Если Грета понимает, что я всего лишь хочу ее выпроводить, то не подает виду. Она просто допивает свой чай, вешает на плечо сумку и неторопливо выходит из кухни. У двери она говорит:

– Отдохни. Я загляну к тебе завтра.

Я через силу улыбаюсь.

– Если я не загляну к вам раньше.

– А, так это соревнование, – говорит Грета. – Что ж, я принимаю вызов.

Она выходит и по пути к лифту машет мне рукой на прощание. Как только она скрывается из виду, я закрываю дверь и бегу в кабинет. Схватив с полки экземпляр «Сердца мечтательницы», который я заметила в свой первый день в Бартоломью, я открываю его на первой странице.

То, что я вижу, вызывает странное чувство у меня в груди. Как будто мое сердце разбивается на множество острых осколков.

Я дала Грете возможность сказать правду, но она солгала. Я не знаю, зачем. Не знаю, что это значит.

Знаю лишь, что в этой книге почерком Греты написано то же самое, что и в двух других экземплярах. Различаются лишь имена.

В одной книге – мое имя.

В другой – имя Ингрид.

А в этой…

Дорогая Эрика,

Очень рада знакомству! Энергия твоей молодости наполняет меня жизнью!

С наилучшими пожеланиями,

Грета Манвилл.

34

Я твержу себе, что это ничего не значит.

Что Грета пишет одни и те же слова каждый раз, когда у нее просят автограф.

Что книги с такой подписью есть у сотен женщин.

Что Грета вовсе не завела дружбу с Эрикой и с Ингрид так же, как завела ее со мной. Что она не приглашала их к себе, не звала на ланч, не рассказывала про свое прошлое, чтобы потом… Что? Убить их? Похитить?

Разумеется, нет.

Она не способна на это. Ни физически, ни душевно.

По причине своего возраста и хрупкого здоровья Грета Манвилл совершенно безобидна.

Но почему она солгала? В самих автографах нет ничего сомнительного. Грета – писательница. Естественно, она раздает автографы. Если бы она просто признала, что подписывала книги для Ингрид и Эрики, у меня не возникло бы и тени подозрения. Меня напугала именно ее ложь.

Остается надеяться на то, что так Грета пыталась меня защитить. Она знает, через что я прошла. Я сама выложила ей все свои грустные истории. Вполне вероятно, что она жалеет меня и думает, что я почувствую себя менее особенной, если узнаю о других книгах. Будто бы если я стану любимицей Греты, мое прошлое перестанет быть таким дерьмовым.

Или, возможно, Грета знала Ингрид ближе, чем признает. И Эрику тоже. Она дружила с ними и теперь, зная, что они пропали, не желает быть втянутой в расследование. Это не значит, что она виновата в их исчезновении. И не значит, что ей все равно. У нее просто нет времени и сил искать их так же настойчиво, как это делаю я.

Но третье возможное объяснение заслоняет собой два других – Грета что-то скрывает.

Она уже говорила, что Ингрид приходила к ней, якобы с расспросами о пугающем прошлом Бартоломью. Что, если и это – очередная ложь? Что, если Ингрид спрашивала Грету не про здание, а про Эрику?

Это вовсе не так невероятно, как может показаться. Я пришла к Грете, чтобы расспросить ее об Ингрид. Вполне возможно, что та поступила точно так же, пытаясь найти Эрику. Может, как и у меня, у нее были причины полагать, что Грета и Эрика были подругами.

С другой стороны, Ингрид действительно могла спросить ее о Бартоломью – потому что подозревала, что об этом спрашивала Эрика. Маловероятно, но возможно. Чтобы подтвердить это предположение, нужно проверить, не интересовалась ли Эрика прошлым Бартоломью.

Я сажусь обратно на алый диван и открываю браузер на телефоне Эрики, чтобы проверить закладки и историю. В закладках – стандартный набор девушки, живущей в Манхэттене. Расписание общественного транспорта, прогноз погоды, меню ресторанов с доставкой. А вот в истории пусто – Эрика ее очистила. Ну конечно. Глупо было рассчитывать, что я увижу поисковые запросы о зловещем прошлом Бартоломью.

Вместо того, чтобы закрыть браузер (что мне следовало бы сделать) или швырнуть телефон через всю комнату (что мне хочется сделать), я открываю гугл. Да, Эрика очистила историю, но есть шанс, что она пользовалась функцией автозаполнения, которая запоминает наиболее частые запросы.

Я начинаю с Бартоломью. В ответ на букву «Т» поисковик немедленно предлагает знакомое имя: Томас Бартоломью – врач, спроектировавший и построивший здание, и полгода спустя сбросившийся с его крыши. Эрика явно успела про него почитать.

Я ввожу запрос, и на экране появляется список статей о несчастном докторе Бартоломью. Первая же ссылка ведет на статью, которую я прочла пару дней назад.

ТРАГЕДИЯ БАРТОЛОМЬЮ

Я возвращаюсь к результатам поиска и листаю дальше, пока не нахожу ссылку, не связанную со смертью доктора Бартоломью. Нажав на нее, я попадаю на каталог недвижимости Манхэттена. В нем содержится лишь название, адрес и несколько скупых фактов о здании.

Год постройки: 1919

Количество квартир: 44

Владелец: здание принадлежит семье Бартоломью. В общем доступе отсутствуют данные о стоимости, доходности и приблизительной цене за квартиру.

Я закрываю браузер и возвращаюсь к сообщениям Эрики. Ничего интересного. Она просто болтала с друзьями и назначала встречи с Диланом. В журнале вызовов – то же самое. В последние дни перед своим исчезновением она звонила только Дилану и во Дворец Хунань.

Но третьего октября ей звонила Ингрид.

А на следующий день Эрика исчезла.

Я быстро возвращаюсь к голосовым сообщениям, пролистывая те, которые мы с Диланом успели послушать в парке. Чуть ниже – сообщение, до которого мы не дошли.

Я нажимаю на него и слышу голос Ингрид, приглушенный и взволнованный:

Я думала о том, что ты сказала мне вчера, и решила разузнать побольше. Ты права. Здесь действительно происходит что-то очень странное. Не знаю, что именно, но меня это по-настоящему пугает. Перезвони.

Эрика так и не перезвонила – либо поговорила с Ингрид лично, либо решила, что это не важно. Думаю, первое. Голос Ингрид звучал слишком обеспокоенно – Эрика не могла ее проигнорировать. Хотела бы я знать, что Эрика ей сказала и что Ингрид узнала потом. К сожалению, я не могу их спросить.

Я откладываю телефон Эрики в сторону и беру свой собственный. Потом набираю сообщение для Ингрид, хотя прекрасно знаю, что она не ответит. Меня подталкивает отчаянная надежда, что из десятков сообщений, которые я отправила за последние пару дней, она каким-то образом ответит именно на это.

Если ты прочитаешь это сообщение, ПОЖАЛУЙСТА, ответь. Мне нужно поговорить с тобой про Бартоломью и про Эрику, и про то, что ты о них знаешь. Это очень важно.

Я кладу телефон на кофейный столик экраном вниз и смотрю на стену. В отличие от Греты, я не могу выбрать, на что смотреть. Я вижу лица, нравится мне это или нет.

Они безучастно смотрят на меня в ответ, распахнув темные рты, словно пытаясь сказать что-то, рассмеяться или спеть. Я зябко ежусь и закрываю глаза. Глупо, я знаю. Как будто они не видят меня, раз я не вижу их.

Но тут мой телефон вибрирует, и я резко открываю глаза.

Мне пришло сообщение.

Я беру телефон и холодею от шока, увидев, кто мне написал.

Ингрид.

Привет, Джулс. Пожалуйста, не волнуйся. Со мной все хорошо.

Я чувствую невероятное облегчение. Оно теплой, опьяняющей волной прокатывается по моему телу, до самых кончиков пальцев.

Я ошибалась. Во всем. Ингрид жива и здорова. И, если ее внезапному отъезду есть разумное объяснение, то, возможно, объяснения есть и для того, что случилось с Эрикой и Меган.

Но пока что я хочу знать, что это за объяснение.

Я отправляю три сообщения, одно за другим – мои пальцы, все еще теплые от радости, стремительно порхают над экраном.

Где ты?

Все в порядке?

Что происходит?

Проходит минута. Потом еще две. Чтобы скоротать время в ожидании ответа, я начинаю прохаживаться туда-сюда по комнате, считая шаги. Когда я дохожу до шестидесяти семи, на экране появляются три голубые точки, подпрыгивающие вверх-вниз. Ингрид набирает сообщение.

В Пенсильвании. Друг помог найти работу официанткой.

Я волновалась. Почему ты не писала и не звонила?

На этот раз ответ приходит незамедлительно.

Забыла телефон в автобусе. Только сейчас смогла его вернуть.

Я ожидаю, что Ингрид начнет слать мне одно сообщение за другим, переписываясь так же оживленно, как она разговаривает. Но ее ответ оказывается совсем другим. Сдержанным, почти вялым.

Прости, что напугала.

Почему ты не сказала, что уезжаешь?

Не успела. Все решилось в последний момент.

Что за ерунда? Я стояла у нее на пороге за несколько минут до того, как она уехала. И она подтвердила наши планы о завтрашней встрече.

И тут меня осеняет – это не Ингрид.

Облегчение исчезает без следа, оставив после себя ледяной ужас.

Я переписываюсь с тем, кто виновен в исчезновении Ингрид.

Моя первая мысль – позвонить в полицию, чтобы они во всем разобрались. Но и Дилан, и я уже обращались в полицию, и тщетно. Чтобы полицейские что-то предприняли, мне нужно что-то большее, чем смутное предчувствие.

Мне нужны доказательства.

Позвони мне.

Ответ приходит незамедлительно:

Не могу.

Почему?

Слишком шумно.

Нужно действовать осторожно. Мои подозрения становятся очевидны. Я сжимаю телефон, мои пальцы нависают над экраном. Нужно придумать, как заставить моего собеседника выдать себя, но так, чтобы он этого не понял.

Какое у меня прозвище?

На экране появляются голубые точки, затем исчезают, затем появляются вновь. Лже-Ингрид думает. Я смотрю на точки и надеюсь, отчаянно надеюсь, что получу правильный ответ: Джуджу.

Прозвище, которое Ингрид придумала для меня в парке в тот день.

Я хочу, чтобы это оказалось правдой, а не жуткий, хотя и правдоподобный сценарий, который засел у меня в голове с тех пор, как я поговорила с Диланом.

И вот мой телефон вибрирует – пришел ответ:

Вопрос с подвохом. У тебя нет прозвища. Джулс – твое настоящее имя.

Я взвизгиваю и отбрасываю телефон. Резко, суматошно. Как горящую петарду. Он ударяется об пол, переворачивается и приземляется на ковер экраном вниз. Я падаю на диван; мое сердце будто бы оплавляется, как свеча, роняя мне в живот капли горячего воска.

Только один человек мог дать такой ответ.

И это не Ингрид.

Это Ник.

35

Мой телефон приглушенно вибрирует, лежа на ковре.

Я не двигаюсь с места. Мне не нужно открывать новое сообщение – я и так знаю правду. Я все помню.

Как я сидела на кухне у Ника со свежим порезом на руке, а он спросил меня, настоящее ли это имя.

Все думают, что это сокращение от Джулии или Джулианны, но меня зовут именно Джулс.

За исключением Хлои и Эндрю, он единственный, кому я рассказала, почему меня так назвали. Как же глупа я была, когда наслаждалась его вниманием, упивалась влечением, глядя ему в глаза.

Телефон снова вибрирует.

На этот раз я подхожу к нему – медленно, осторожно. Будто он меня укусит. Вместо того, чтобы подобрать телефон с пола, я просто переворачиваю его и читаю пропущенные сообщения.

Джулс?

Ты здесь?

Я все еще гляжу на эти слова, когда кто-то стучит в дверь. Один-единственный раз – я вздрагиваю от неожиданности и судорожно втягиваю в себя воздух.

Еще один стук. Такой же пугающий, как и первый.

Я слышу голос Ника.

– Джулс? Ты дома?

Это он.

Прямо там, за дверью.

Будто я призвала его своими подозрениями.

Я не открываю дверь.

Я не могу.

И я не могу ничего сказать. Одно-единственное слово, произнесенное дрожащим голосом, и он все поймет. Поймет, что я знаю.

Я поворачиваюсь к двери, обрамленной проемом гостиной. Дверь внутри двери.

Потом я замечаю свисающую с косяка цепочку.

Чуть ниже – незадвинутая щеколда.

И открытый замок.

Дверь не заперта.

Я вскакиваю на ноги и бегу в прихожую, стараясь не издавать ни звука. Если я не отвечу, может быть, Ник уйдет.

Вместо этого он стучит снова. Я крадусь к двери. Резкий звук заставляет меня резко выдохнуть от испуга.

Я прижимаюсь к двери, надеясь, что Ник не почувствует моего присутствия. А вот я его прекрасно ощущаю. Словно волнение в воздухе в считаных дюймах от меня.

Ник мог бы ворваться в квартиру, если бы захотел. Всего лишь повернув дверную ручку.

К счастью, он ограничивается словами.

– Джулс, – говорит он, – если ты меня слышишь, пожалуйста, прости. Я зря отмахнулся от твоего беспокойства сегодня утром. Это было очень грубо с моей стороны.

Я протягиваю левую руку к замку, дотрагиваюсь до задвижки в центре.

– Я просто хотел сказать, что это была действительно прекрасная ночь. Восхитительная.

Я сжимаю задвижку двумя пальцами, большим и указательным. Не дыша, я медленно поворачиваю ее наверх, изгибая руку под неестественным углом. Боль пронзает костяшки моих пальцев.

Потом мое запястье.

Потом локоть.

Я продолжаю медленно поворачивать задвижку, миллиметр за миллиметром.

– Я надеюсь, ты не думаешь, что я всегда так тороплюсь. Я просто…

Задвижка встает на место с характерным щелчком.

Услышав его, Ник замолкает – ждет, не издам ли я другой звук.

Ручка двери движется.

Ник поворачивает ее туда-сюда.

Спустя мгновение он вновь подает голос.

– Я просто поддался импульсу. Как и ты, наверное. Но я ни о чем не сожалею. Нисколько. Я просто, ну, хочу, чтобы ты знала – я не такой.

Ник уходит. Я слышу его удаляющиеся шаги. Но я по-прежнему стою у двери, не шелохнувшись – боюсь, что он вернется.

Я ему верю.

«Я не такой».

Именно.

Он – нечто совершенно иное.

36

Я хожу туда-сюда по гостиной мимо огромного окна. Снаружи на Центральный парк опускается ночь, окутывая его темной пеленой. Боу Бридж превратился в бледную полоску над непроницаемо черной водой. По мосту идет девушка, пребывая в блаженном неведении относительно того, что за ней наблюдают.

Совсем как я. Всего пару дней назад.

Я завидую ее незнанию. Хотелось бы и мне все забыть.

Но я не могу.

Я продолжаю ходить от одной стены к другой – лица на обоях продолжают глядеть на меня, куда бы я ни повернулась.

Эти лица.

Они знают, кто такой Ник.

И всегда знали.

Он – серийный убийца.

Я знаю, как невероятно это звучит. Я знаю, что это безумие. Сама идея пугает меня.

Но невозможно отрицать закономерность. В Бартоломью приезжают девушки. Отчаявшиеся, оставшиеся без семьи и без денег. Потом они исчезают без малейшего объяснения. Это повторилось по меньшей мере трижды.

Я знаю, что нужно сделать, – позвонить в полицию.

Но что я им скажу?

У меня нет доказательств, что Ник сделал что-то с Ингрид, Эрикой или Меган. Я уверена, что телефон Ингрид у него, но этого недостаточно. И нет никого, кто мог бы подтвердить полицейским мои слова. Никто не знает о нашем с Ингрид разговоре в парке. Никто, кроме нас, не знает прозвища, которое она мне дала.

Но, если я останусь здесь, это может стать началом конца. Финальным решением. Как таблетки, которые проглотила моя мама. Как спичка, которую отец зажег в коридоре. «Фольксваген-жук», в который села Джейн.

Я вернусь к Хлое. На ее диван. Там я буду в безопасности.

Я хватаю телефон и отправляю Хлое сообщение.

Мне нужно отсюда уехать.

Я медлю, делаю вдох и набираю еще одно предложение.

Кажется, я в опасности.

Я откладываю телефон и снова принимаюсь ходить по комнате, а через пять минут опять беру в руки телефон. Хлоя еще не прочла мое сообщение. Я звоню ей, но тут же включается автоответчик. И только услышав записанное Хлоей приветствие, я вспоминаю, что она уехала. Отдыхает в Вермонте вместе с Полом. А свой ключ от ее квартиры я вернула, когда переехала в Бартоломью.

Значит, Хлоя мне не поможет.

Мне никто не поможет.

Мне больше не к кому обратиться.

Одиночество окутывает меня, словно саван. У меня никого не осталось. Ни семьи. Ни Эндрю. Ни коллег, которых я могла бы попросить о помощи.

Хотя…

Есть Дилан.

Я звоню ему, но снова натыкаюсь на автоответчик. Я решаю не оставлять сообщение. Что бы я ни сказала, это прозвучит так, будто я свихнулась. Я не смогу сдержаться. Лучше не говорить ничего.

Если я не оставлю сообщения, возможно, он перезвонит.

Если оставлю бессвязное сообщение – вряд ли.

Теперь мне остается только собрать вещи и провести выходные в отеле, пока не вернется Хлоя.

Хороший план. Умный. Но он разбивается вдребезги, стоит мне проверить свой банковский счет и вспомнить пятьсот долларов, потраченных на взлом телефона Эрики.

За двадцать семь долларов я нигде не найду себе пристанища. Даже если мне и попадется настолько дешевый мотель, все мои кредитные карты давно заблокированы. У меня не останется ни единого цента на еду.

Мне некуда идти, пока я не получу деньги за неделю, что я прожила в квартире. Тысяча долларов. Их должен принести Чарли через два дня.

У меня нет другого выбора.

Чтобы сбежать, нужно остаться.

Я смотрю на входную дверь. Цепочка и щеколда – на своих законных местах; я позаботилась об этом, когда Ник ушел. Пусть так и остается.

Я иду на кухню, опускаюсь на четвереньки и открываю шкафчик под раковиной. Между средством для мыться посуды и мусорными пакетами невинно примостилась коробка из-под обуви, которую Ингрид оставила в хранилище.

Я отношу коробку в гостиную и ставлю на кофейный столик. Подняв крышку, я достаю Глок и магазин с патронами. Вставить магазин в пистолет оказывается проще, чем я думала. Услышав характерный щелчок, я чувствую себя… Если не сильной, то хотя бы готовой.

Но готовой к чему – я не знаю.

Теперь остается только ждать; я сажусь обратно на алый диван и, держа в руках пистолет, смотрю на обои.

Они смотрят на меня в ответ.

Сотни глаз, носов и распахнутых ртов.

Несколько дней назад я думала, что лица разговаривают, смеются или поют.

Но теперь я знаю правду.

На самом деле они кричат.

Сейчас

Доктор Вагнер смотрит на меня с изумлением и недоверием.

– Это серьезное обвинение.

– Думаете, я лгу?

– Вы верите в то, что говорите, – говорит доктор Вагнер. – Но это еще не значит, что вы говорите правду.

– Я ничего не выдумываю. С какой стати мне это делать? Я не сумасшедшая. – Мой голос звучит взволнованно. С истерическими нотками, которые я пыталась сдержать изо всех сил. – Пожалуйста, поверьте мне. Там убили по меньшей мере трех человек.

– Я слежу за новостями, – говорит доктор. – В Бартоломью не совершалось никаких убийств вот уже очень долгое время.

– О них никто не знает. Они не похожи на убийства.

Доктор Вагнер приглаживает гриву своих волос.

– Как врач, могу вас заверить, что убийство очень трудно скрыть.

– А он очень умен, – говорю я.

В палату заглядывает Бернард, медбрат с добрыми глазами.

– Простите, что прерываю, – говорит он. – Хотел отдать Джулс кое-что.

Он показывает мне красную рамку с растрескавшимся стеклом. Один из осколков выпал совсем. За паутинкой трещин – фотография трех человек.

Моего отца. Матери. И Джейн.

Я схватила эту фотографию, когда бежала из Бартоломью. Единственное, чем я дорожу.

– Где вы ее нашли?

– Среди вашей одежды, – говорит Бернард. – Один из фельдшеров ее подобрал.

Но фотография – не единственное, что было у меня при себе. Должно быть кое-что еще.

– Где мой телефон? – спрашиваю я.

– Не было никакого телефона, – отвечает Бернард. – Только одежда и фотография.

– У меня в кармане лежал телефон.

– Простите. Если он там и был, его не нашли.

У меня в груди зарождается комочек беспокойства. Словно кусок теста. И оно поднимается. Разрастается. Переполняет меня.

Мой телефон у Ника.

Значит, он может удалить всю информацию. Хуже того, он может прочитать мои сообщения, увидеть, с кем я связывалась и что говорила.

Есть и другие.

Есть люди, которые знают то, что знаю я.

Включая, к моему ужасу, Хлою.

Я вспоминаю отправленные ей сообщения, которые могут подставить ее под удар.

Мне нужно отсюда уехать. Кажется, я в опасности.

Теперь мы поменялись местами. Теперь в опасности Хлоя. Не сумев добраться до меня, Ник переключится на Хлою. Может быть, он притворится мной, точно так же, как притворялся Ингрид. Заманит ее в ловушку. И одному богу известно, что он с ней сделает.

– Хлоя, – говорю я, – мне нужно предупредить Хлою.

Я пытаюсь выбраться из койки, но меня вновь пронзает боль. Настолько сильная, что я сгибаюсь пополам и задыхаюсь. Из-за проклятого фиксатора на шее я едва могу втянуть в себя воздух. Я срываю фиксатор и бросаю на пол.

– Милая, вам нельзя вставать, – говорит Бернард. – В вашем состоянии это опасно.

– Нет! – мой голос, теперь уже совершенно безумный, эхом отдается от белых стен. Напускное спокойствие исчезло без следа. Я охвачена паникой. – Мне нужно поговорить с Хлоей! Он будет ее искать!

– Вам нельзя вставать. Ложитесь в постель.

Бернард подбегает ко мне и кладет руки мне на плечи, пытаясь уложить меня обратно. Я сопротивляюсь, беспорядочно размахивая конечностями. Игла капельницы жалит меня, словно медуза. Когда я дергаюсь снова, трубка капельницы натягивается. Металлическая подставка наклоняется и с грохотом падает на пол.

Глаза Бернарда уже не выглядят такими добрыми.

– Вам нужно успокоиться, – говорит он.

– Она в опасности! – Я все еще извиваюсь, пытаясь вырваться. Бернард всем своим весом прижимает меня к койке. – Пожалуйста, поверьте мне! Прошу!

Я чувствую, как что-то колет меня в левое плечо. Повернув голову, я вижу доктора Вагнера со шприцем в руках.

– Это поможет вам успокоиться, – говорит он.

Теперь я точно знаю, что он мне не поверил. Хуже – он решил, что я сумасшедшая.

Мне снова не на кого положиться.

– Помогите Хлое.

Мой голос едва слышен. Снотворное начинает действовать. Моя голова безвольно падает на подушку. Когда Бернард выпрямляется, я понимаю, что не могу пошевелиться.

Мне хватает сил лишь на последний жалобный шепот:

– Пожалуйста.

Я словно погружаюсь в теплую воду, все глубже и глубже, и гадаю, смогу ли я снова выплыть на поверхность.

Днем ранее

37

Моя семья танцует на мосту в парке. Я, как обычно, сижу рядом с Джорджем. Наблюдаю за ними. Хотелось бы и мне к ним присоединиться. Хотелось бы оказаться подальше отсюда.

В парке царит мертвая тишина – ее нарушают только удары ботинок по мосту, на котором мои родные кружатся, держась друг за друга. Отец впереди. Мама – посередине. Джейн замыкает цепочку.

Я замечаю, что их головы подсвечены изнутри крохотными огоньками. Как хэллоуинские тыквы. Языки пламени выглядывают из их глаз и ртов. Но они по-прежнему меня видят. Изредка они поднимают на меня свои полыхающие глаза и машут. Я хочу помахать в ответ, но мои руки чем-то заняты. Раньше я этого не замечала. Слишком пристально смотрела на своих родителей и сестру, охваченных пламенем. Но теперь предмет у меня в руках привлекает мое внимание.

Он тяжелый, слегка влажный и горячий, как зажженная спичка, которую я иногда подношу к ладоням.

Я опускаю взгляд.

У меня в руках лежит человеческое сердце.

Оно блестит от крови.

И все еще бьется.

Я с криком просыпаюсь. Вопль вырывается из моих легких и эхом отдается от стен. Я зажимаю себе рот, чтобы заглушить новый крик. Но потом я вспоминаю свой сон и с судорожным вздохом отрываю руку ото рта, гляжу на нее, чтобы убедиться, что на ней не осталось крови и слизи.

Потом я оглядываюсь по сторонам. Я лежу на алом диване в гостиной. Лица на обоях по-прежнему кричат, глядя на меня. Стрелки напольных часов почти доползли до девяти; тиканье – единственный звук в безмолвной комнате.

Когда я сажусь, что-то соскальзывает с моих коленей на пол.

Пистолет.

Я сжимала его всю ночь. Вот во что превратилась моя жизнь. Сплю полностью одетой на диване стоимостью не меньше тысячи долларов с заряженным пистолетом в руках. Наверное, мне стоило бы испугаться того, во что я превратилась. Но у меня есть более насущные причины для страха.

Пистолет отправляется обратно в коробку, а та – обратно под раковину. Проведя с ним всю ночь, я, словно капризная любовница, больше не желаю на него смотреть.

Вернувшись в гостиную, я беру телефон, отчаянно надеясь, что Хлоя или Дилан мне перезвонили. Увы. Я вижу лишь сообщения, отправленные Хлое.

Мне нужно отсюда уехать.

Кажется, я в опасности.

То, что у Ника оказался телефон Ингрид, может значить лишь одно – он ее убил. Ужасающая мысль. Вместе с ней приходит невыносимое горе, от которого мне хочется лечь на пол и никогда не вставать.

Меня останавливает лишь то, что я в такой же ситуации, в которой была она. Я слишком много знаю. Я в опасности. Остается лишь вопрос – что Ингрид знала о Нике?

Эрика что-то ей рассказала. В этом я уверена. Эрика поделилась своими подозрениями насчет Бартоломью, и Ингрид решила разузнать побольше. Голосовое сообщение, которое она оставила, это подтверждает.

Я беру с кофейного столика телефон Эрики, который пролежал там всю ночь, и снова воспроизвожу сообщение.

Я думала о том, что ты сказала мне вчера, и решила разузнать побольше. Ты права. Здесь действительно происходит что-то очень странное. Не знаю, что именно, но меня это по-настоящему пугает. Перезвони.

Я закрываю глаза, пытаясь расставить события по местам. Эрика пропала в ночь на четвертое октября. Ингрид оставила ей сообщение накануне днем. Значит, если Ингрид сказала правду, Эрика поделилась с ней своими опасениями днем ранее, второго октября.

Я пролистываю сообщения Эрики, проверяю, не переписывалась ли она с Ингрид в тот день. Пусто. Я возвращаюсь к истории вызовов.

И вижу еще один пропущенный звонок от Ингрид.

Вскоре после полудня.

Второго октября.

Ингрид даже оставила еще одно сообщение на автоответчике.

Привет, это Ингрид. Я нашла твою записку в кухонном лифте. Кстати, это так круто. Как будто емейл в стиле ретро. Короче, я прочла ее и ничего не поняла. Что еще за Марджори Милтон?

Я воспроизвожу сообщение еще раз, внимательно слушая.

Что еще за Марджори Милтон?

Я прослушиваю сообщение в третий раз – голос Ингрид пробуждает что-то в моей памяти. Мне знакомо это имя. Я не слышала его, но видела. Причем в этой самой квартире.

Я иду в кабинет и открываю нижний ящик стола. Внутри лежит стопка журналов, которые я обнаружила в свой самый первый день в Бартоломью. Копии «Нью-Йоркера», и на каждой – ярлык с именем и адресом.

Марджори Милтон.

Бывшая владелица квартиры 12А.

Ума не приложу, с какой стати Эрика заговорила о ней с Ингрид. Марджори Милтон мертва. И вряд ли Ингрид или Эрика когда-то с ней встречались. Они обе переехали в Бартоломью спустя долгое время после ее кончины.

Я встаю на ноги и иду в спальню, поднимаюсь по винтовой лестнице и подхожу к окну, где меня встречают Джордж и мой ноутбук. Я открываю его и вбиваю в гугл «Марджори Милтон». Поисковик выдает несколько десятков результатов.

Я открываю наиболее свежую статью, датированную прошлой неделей.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬНИЦА ВОЗВРАЩАЕТСЯ НА ГУГГЕНХАЙМ-ГАЛА

Статья – не более чем страница из светской хроники. На прошлой неделе прошел благотворительный вечер, на котором бизнесмены и их молодые жены на одни только закуски потратили больше, чем обычный человек зарабатывает за год. Единственный примечательный факт – возвращение председательницы, которая много лет организовывала эти вечера, но была вынуждена пропустить прошлогоднее мероприятие из-за серьезных проблем со здоровьем.

К статье прилагается фотография женщины за семьдесят в черном платье и с гордой, аристократической улыбкой. Под снимком мелким шрифтом указано ей имя.

Марджори Милтон.

Я снова нахожу дату, чтобы убедиться, что статья действительно была опубликована на прошлой неделе.

Все верно.

Это может значить лишь одно.

Марджори Милтон, из-за смерти которой в Бартоломью нашли работу как минимум двое временных жильцов, на самом деле жива.

38

Я смотрю на часы и вздыхаю.

Семь минут третьего.

Вот уже третий час я сижу на скамейке недалеко от Центрального парка. Я проголодалась, устала и хочу сходить в туалет. Но лучше уж сидеть здесь, чем вернуться в Бартоломью. Где угодно лучше, чем в Бартоломью.

За моей спиной раскинулся парк. А передо мной, через улицу – здание, где живет Марджори Милтон.

Я нашла ее адрес в интернете, как и все остальное, что я о ней знаю. Оказывается, в телефонном справочнике можно найти даже богачей.

Еще я выяснила следующее: друзья зовут ее Марджи. Она дочь нефтяного магната и вдова венчурного инвестора. Она вырастила двух сыновей, которые – вот так сюрприз – стали нефтяным магнатом и венчурным инвестором. У нее есть йоркширский терьер по кличке Принцесса Диана. Помимо организации благотворительных вечеров она также делает щедрые пожертвования детским больницам, организациям по защите животных и Нью-Йоркскому историческому обществу.

Однако важнее всего то, что Марджори Милтон живет и здравствует – с 1943 года и по сей день.

Кое-что из этого, включая адрес, я выяснила еще в стенах Бартоломью. Но большую часть информации я узнала, сидя на этой скамейке, коротая время за телефоном.

Я надеюсь, что рано или поздно Марджори выйдет на прогулку с Принцессой Дианой. Согласно статье трехлетней давности из «Вэнити Фэйр» это ее любимое занятие.

И, когда она выйдет, я спрошу ее, почему она переехала из Бартоломью, расположенного всего-то в десяти кварталах отсюда, и почему другие жильцы Бартоломью утверждают, что она скончалась.

Я то и дело проверяю телефон в надежде, что Хлоя или Дилан мне ответят, но тщетно. В конце концов, в половине третьего из дома выходит стройная женщина в коричневых брюках, сизой куртке и с йоркширским терьером на поводке.

Марджори.

Я узнаю ее по фотографиям.

Вскочив на ноги, я перебегаю улицу и подхожу к миссис Милтон, пока Принцесса Диана делает свои дела возле фигурно подстриженного дерева у соседнего дома. Приблизившись, я говорю:

– Прошу прощения.

Марджори оборачивается.

– Да?

– Вы ведь Марджори Милтон?

– Верно. – Принцесса Диана тянет ее за поводок, стремясь пометить следующее дерево. – Мы знакомы?

– Нет, но я живу в Бартоломью.

Марджори оглядывает меня с ног до головы, явно понимая, что я временный жилец, а не постоянный. Я так и не переоделась со вчерашнего дня, и это заметно. Я не приняла душ. Не накрасилась. Только наспех расчесала волосы и почистила зубы, прежде чем устроить засаду у ее двери.

– И почему это должно меня заботить? – спрашивает она.

– Потому что вы тоже там жили, – говорю я. – По крайней мере, так мне сказали.

– Вас ввели в заблуждение.

Она начинает отворачиваться, явно собираясь уйти, но тут я достаю из куртки свернутый номер «Нью-Йоркера». Указываю на ярлык.

– Вам не следовало оставлять свои журналы, если вы хотели, чтобы кто-то в это поверил.

Марджори Милтон смотрит на меня с недовольством.

– Кто вы такая? Что вам нужно?

– Я живу в квартире, которая принадлежала вам. Но мне сказали, что вы умерли, и я хотела бы узнать почему.

– Понятия не имею, – отвечает Марджори. – И эта квартира мне не принадлежала, я всего лишь ненадолго в ней останавливалась.

Она идет прочь, а собака бежит в паре шагов перед ней. Я иду следом – меня не устраивает то, что я услышала.

– Сколько вы там жили?

– Это не ваше дело.

– В Бартоломью пропадают временные жильцы, – говорю я. – В том числе девушка, которая жила в квартире 12А до меня. Если вам что-то об этом известно, вы должны мне сказать.

Марджори Милтон резко останавливается и поворачивается ко мне. Принцесса Диана бежит дальше, пока ее не останавливает натянувшийся поводок.

– Если вы сейчас же не оставите меня в покое, я буду вынуждена позвонить Лесли Эвелин, – говорит Марджори. – Поверьте мне, вам это не понравится. Да, я жила там, но мне больше нечего вам сказать.

– Несмотря на то, что пропадают люди? – спрашиваю я.

Она отводит взгляд, словно устыдившись. Тихо говорит:

– Не только вам приходится следовать правилам.

Потом она снова пускается в путь – Принцесса Диана тащит ее за собой.

– Постойте, – говорю я, – что еще за правила?

Я хватаю ее за рукав куртки, отчаянно желая узнать хоть что-то. Марджори отстраняется, но я по-прежнему сжимаю ее куртку. Рука Марджори выскальзывает из рукава, и куртка распахивается, обнажая белую блузку. К блузке приколота маленькая брошка.

Золотая.

В форме восьмерки.

Я выпускаю куртку из рук. Марджори натягивает рукав обратно и запахивает куртку. В последний момент я замечаю, что брошь изображает вовсе не восьмерку.

Это уроборос.

39

Прошло два часа, и вот я в главном читальном зале Нью-Йоркской публичной библиотеки. Это просторное, хорошо освещенное помещение. Сквозь полукруглые окна светят лучи солнца. Потолок расписан розовыми облачками. С него свисают люстры, освещающие длинные столы, расставленные аккуратными рядами.

Меня не покидает смутная тревога, пока я созерцаю стопку книг передо мной. Кажется, будто тьма накрывает меня с головой. Хотелось бы мне, чтобы в этом были виноваты сами книги. Старые, пыльные фолианты о символах и их значениях. Но на самом деле беспокойство не покидает меня с тех пор, как я увидела брошь Марджори Милтон.

Змей, кусающий собственный хвост.

Совсем как на картине в квартире Ника.

Я больше ничего не сказала Марджори. Брошь и ее возможный смысл лишили меня дара речи. Я просто ушла, оставив ее стоять на тротуаре со своей собакой. Я шагала все дальше и дальше, будто это могло помочь мне разобраться в происходящем.

Исчезновения, Ник, недолгое время, что миссис Милтон провела в Бартоломью… Все это как-то связано. Я уверена. Неразрывно связано, будто зловещий уроборос.

Поэтому я и пришла в библиотеку и, подойдя к стойке, попросила:

– Дайте мне все книги про символику, какие у вас есть.

Теперь передо мной лежит дюжина томов. Я надеюсь, что хотя бы один из них прольет свет на загадку уробороса. Если я пойму, что он означает, то, возможно, смогу разобраться, что происходит в Бартоломью.

Я беру верхнюю книгу и открываю алфавитный указатель, чтобы найти все, что относится к уроборосу. Потом проделываю то же самое с остальными, и вот на столе передо мной лежат двенадцать открытых книг. Целая галерея уробороса во всех его многочисленных воплощениях. Некоторые – простые наброски. Другие – затейливые гравюры с коронами, крыльями и символами, вписанными внутрь змеиного тела. Шестиконечные звезды. Греческие буквы. Слова на незнакомых мне языках. Такое многообразие меня ошеломляет.

Я беру наугад одну из книг – старый школьный справочник по символике – и начинаю читать.

Уроборос – древний символ, представляющий собой свернувшегося кольцом или цифрой восемь змея (или же дракона), кусающего собственный хвост. Символ возник в древнем Египте и позднее был позаимствован финикийцами и греками, которые и дали ему его современное имя – уроборос, что приблизительно переводится как «поедающий свой хвост».

Через этот акт саморазрушения змей управляет собственной судьбой. Он поедает себя, приближая собственную смерть, и при этом кормит себя, продлевая себе жизнь. И так длится целую вечность.

Уроборос проник во многие религии и верования, в первую очередь – в алхимию. Изображение змея, пожирающего самого себя, символизирует перерождение и циклическую сущность вселенной. Сотворение, рождающееся из разрушения. Жизнь, рождающаяся из смерти.

Я неотрывно смотрю в книгу. Важнейшие слова на странице притягивают мой взгляд.

Сотворение, рождающееся из разрушения.

Жизнь, рождающаяся из смерти.

Неразрывный круг. Вечный и неизменный.

Я хватаю другую книгу и листаю ее, пока не натыкаюсь на изображение карты из колоды таро.

Маг.

На карте нарисован мужчина в красно-белом одеянии, стоящий подле алтаря. Правой рукой он воздевает к небесам жезл, а левой указывает на землю. Над головой у него, словно двойной нимб, зависла восьмерка.

Уроборос.

Еще один уроборос обвивает его пояс. Змей удерживает себя на месте, вцепившись зубами в собственный хвост.

На алтаре лежат посох, меч, украшенный звездой щит и золотой кубок.

Я наклоняюсь, пристально рассматривая сначала щит, затем кубок.

Приглядевшись, я понимаю, что на щите изображена не просто звезда. У нее пять концов, и она заключена в круг.

Пентаграмма.

Ну а золотой кубок напоминает не столько кубок, сколько нечто церемониальное.

Чашу.

Чаша с пентаграммой пробуждают что-то в глубинах моей памяти. Я вскакиваю с места, оставив книги на столе. У стойки ждет тот же самый измотанный библиотекарь, который помог мне до этого. При виде меня его слегка передергивает.

– Сколько тут книг про сатанизм? – спрашиваю я.

Библиотекаря передергивает еще раз.

– Точно не знаю. Много.

– Мне нужны все.

К половине шестого у меня в руках оказываются, может, и не все эти книги, но весьма значительная их часть. Шестнадцать томов заняли место книг про символизм. Я пролистываю алфавитные указатели в надежде отыскать нужное имя.

И я нахожу его в научной работе под названием «Дьяволопоклонство наших дней: сатанизм в современном мире».

Мари Дамьянова.

Я уже видела это имя в статье о трагическом прошлом Бартоломью. Все эти мертвые слуги, привидения и убитая служанка Корнелии Суонсон. В качестве одного из доказательств вины Корнелии упоминалось ее близкое знакомство с Дамьяновой, предводительницей оккультного культа.

Le Calice D’Or.

Вот как назывался этот культ.

Золотая Чаша.

Я пролистываю книгу и нахожу нужный фрагмент.

В дни раздора, во времена, охваченные войной или чумой, многие находят утешение в вере, в то время как другие поддаются очарованию дьявольских мессий. Дамьянова верила, что, сотворив небо и землю, Бог оставил своих созданий, и в мире воцарился хаос. Чтобы выжить в этом хаосе, Дамьянова советовала своим последователям обратиться к более могущественной силе – к Люциферу, которого можно было призвать не молитвами, а кровью. Они начали проводить ритуалы, пуская кровь молодым девушкам, собирая ее в золотую чашу и выливая в огонь.

По прошествии многих лет некоторые разочаровавшиеся последователи Дамьяновой в письмах своим друзьям и близким намекали и на более ужасающие ритуалы. По словам одного из бывших последователей, Дамьянова утверждала, что, принеся в жертву девушку в ночь голубой луны, можно призвать самого Люцифера, который одарит собравшихся крепким здоровьем и удачей. Однако автор этого письма тут же признался, что не был свидетелем подобного акта, и, по всей вероятности, это была не более чем выдумка, призванная очернить Дамьянову.

В конце 1930 года Дамьянову арестовали за непристойное поведение, после чего Le Calice D’Or распалась. Сама Дамьянова утратила былую известность. Ее местонахождение после января 1931 года неизвестно.

Я перечитываю пассаж, и мое беспокойство усиливается. Я пытаюсь припомнить детали убийства служанки Корнелии Суонсон. Ее звали Руби. Это я помню точно. «Рубиновое убийство». Ее выпотрошили. Такое трудно забыть. Как и дату – убийство произошло в ночь Хэллоуина. Я даже запомнила год – 1944.

Я беру телефон и нахожу в интернете календарь фаз луны. Оказывается, ночью Хэллоуина 1944 года произошло второе за месяц полнолуние.

Голубая луна.

Мои руки начинают дрожать, но мне удается ввести новый поисковой запрос, на этот раз – имя.

Корнелия Суонсон.

Поисковик выдает длинный список статей, большая часть которых посвящена убийству. Я открываю одну из них и вижу фотографию печально известной миссис Суонсон.

Я гляжу на нее, и мир плывет у меня перед глазами, словно здание библиотеки внезапно покосилось. Я хватаюсь за край стола.

Эта фотография мне знакома. Красавица в атласном платье и шелковых перчатках. Безупречная кожа. Волосы цвета полуночной тьмы.

Я видела этот снимок в фотоальбоме в квартире Ника. Он сказал, кто она такая, но не упомянул ее имени.

Но теперь я его знаю.

Корнелия Суонсон.

А ее внучка – не кто иная, как Грета Манвилл.

40

Я отправляю Дилану сообщение.

Позвони мне, как только сможешь! Я кое-что нашла!

Проходит пять минут, но он так и не отвечает, и я решаю позвонить. В моем сознании постепенно формируется теория. И мне необходимо с кем-то ею поделиться, пусть даже я и услышу в ответ, что сошла с ума.

Но в том-то и дело – я вовсе не сумасшедшая.

Хотя в данной ситуации безумие было бы предпочтительней.

Выйдя наружу, я прислоняюсь к одному из каменных львов у входа в библиотеку и набираю номер Дилана. Мне отвечает автоответчик. Я оставляю сообщение, взволнованно шепча в трубку:

– Дилан, где ты? Я разузнала кое-что о жильцах Бартоломью. Они не те, за кого себя выдают. Мне кажется… Мне кажется, я знаю, что здесь происходит, и это по-настоящему страшно. Прошу тебя, перезвони, как только услышишь это сообщение.

Я кладу трубку и поднимаю взгляд к небу. Полная яркая луна висит так низко, что шпиль Крайслер-билдинг рассекает ее пополам.

В детстве мы с Джейн обожали полнолуния и лунный свет, проникающий в окно ее спальни. Порой мы дожидались, пока родители уснут, чтобы постоять вместе в омывающем нас белоснежном сиянии.

Теперь это воспоминание омрачают мысли о том, что делали в полнолуние члены Золотой Чаши. Еще одна частичка моего прошлого с Джейн осквернена, как и Бартоломью.

Я поворачиваюсь, чтобы зайти обратно в библиотеку, но тут звонит телефон, который я все еще крепко сжимаю в руке.

Дилан наконец-то отозвался.

Но, когда я отвечаю на звонок, то слышу незнакомый голос. Женщина говорит несколько опасливым тоном.

– Это Джулс?

– Да.

Секундное молчание.

– Джулс, это Бобби.

– Кто?

– Бобби. Из приюта для бездомных.

Тут я наконец-то вспоминаю. Бобби, добрая и веселая женщина, с которой я познакомилась два дня назад.

– Как поживаешь?

– Помаленьку. Новый день, новые мысли. Все как завещала Элеонора Рузвельт. Слушай, я не против поболтать, но позвонила не за этим.

Мое сердце, едва-едва успокоившееся, снова начинает суматошно колотиться. Кровь ускоряется в жилах.

– Ты нашла Ингрид?

– Кажется, – отвечает Бобби. – К нам пришла девушка. Похожа на ту, которая на фото. Но, может, это и не она. Выглядит гораздо более потрепанной. Если честно, Джулс, она смахивает на огородное пугало.

– Она сказала, что ее зовут Ингрид?

– Да она вообще не шибко разговорчива. Я пыталась с ней поболтать. Она меня послала.

Это не похоже на Ингрид. С другой стороны, я понятия не имею, через что ей пришлось пройти.

– Какого цвета у нее волосы?

– Черного, – говорит Бобби. – Крашенные. И очень неумело. Одну прядь она пропустила.

Я сжимаю телефон еще крепче.

– Ты ее видишь?

– Ага. Сидит на койке, прижимает колени к груди, ни с кем не говорит.

– Ты можешь разглядеть, какого цвета непрокрашенная прядка?

– Секунду. – Голос Бобби отдаляется. – Да, кажется.

– И какого?

Я задерживаю дыхание, готовясь быть разочарованной. Я привыкла не ждать ничего хорошего от жизни.

– Голубого, насколько я вижу, – говорит Бобби.

Я выдыхаю.

Это Ингрид.

– Бобби, мне нужна твоя помощь.

– Я попытаюсь.

– Не дай ей уйти, пока я не приду, – говорю я. – Любой ценой. Хоть свяжи ее, если придется. Я скоро буду.

Я сбегаю вниз по ступеням библиотеки и мчусь на 42-ю улицу. Приют в десяти кварталах на север и нескольких кварталах на запад. Я бегу, игнорируя светофоры, и мне удается добраться за двадцать минут.

Бобби ждет меня снаружи. Она по-прежнему одета в кардиган и брюки защитного цвета и стоит на некотором отдалении от группы курильщиц, с которыми я говорила два дня назад.

– Не волнуйся, она все еще внутри, – говорит Бобби.

– Она с кем-нибудь говорила?

Бобби качает головой.

– Не-а. Молчит. Но выглядит напуганной.

Мы заходим внутрь – женщина за потертым стеклом видит, что я вместе с Бобби, и не задает никаких вопросов. Сегодня людей в бывшем спортзале заметно больше, чем в прошлый раз. Почти все койки заняты. На свободных лежат чьи-то чемоданы, пакеты, потертые подушки.

– Вон она, – говорит Бобби, указывая на койку в дальнем углу спортзала. На ней, прижав колени к груди, сидит Ингрид.

За прошедшие три дня изменились не только ее волосы. Она вся выглядит мрачнее, грязнее. Словно поблекшая версия себя прежней.

Ее волосы – черные, за исключением той самой предательской голубой прядки, – повисли немытыми сосульками. Она одета в те же самые джинсы и рубашку, в которых я видела ее в последний раз, но они успели запачкаться за несколько дней носки. Лицо у нее чистое, но обветренное, словно она слишком долго пробыла на улице.

Ингрид оборачивается и смотрит на меня; в ее покрасневших глазах мелькает узнавание.

– Джуджу?

Она вскакивает с койки и заключает меня в объятия.

– Что ты здесь делаешь? – говорит она, явно не собираясь меня отпускать.

– Ищу тебя.

– Ты же ушла из Бартоломью, да?

– Нет.

Она отстраняется и отходит на пару шагов, глядя на меня с явным подозрением.

– Скажи, что они тебя не завербовали. Поклянись, что ты не одна из них.

– Клянусь, – говорю я. – Я хочу тебе помочь.

– Не получится. Мне уже не помочь. – Она падает на ближайшую койку, закрывая лицо руками. Ее левая ладонь трясется. Даже когда она сжимает ее правой, грязные пальцы все равно продолжают дрожать. – Джуджу, тебе нужно оттуда убираться.

– Я так и планирую, – говорю я.

– Нет, прямо сейчас, – настаивает она. – Беги так далеко, как только сможешь. Ты не знаешь, кто они такие.

Я знаю.

Мне кажется, я знала уже довольно давно, только боялась осознать.

Но теперь все, что я узнала за последние несколько дней, встает на свои места. Как только что проявленная фотография. Жуткое изображение медленно проступает на белой бумаге.

Я знаю, кто они такие.

Возрожденная Золотая Чаша.

41

Ингрид настаивает, чтобы мы поговорили наедине.

– Не хочу, чтобы кто-то подслушал, – объясняет она.

Мы закрываемся в мужской раздевалке бывшей Юношеской христианской организации. Бобби стоит снаружи на страже, чтобы нас никто не побеспокоил. Ингрид и я идем вдоль пустых шкафчиков и душевых кабинок, не работающих вот уже много лет.

– Я уже три дня не мылась, – говорит Ингрид, с тоской глядя на одну из душевых. – Только обтерлась вчера утром влажными салфетками.

– Где ты была все это время?

Ингрид с размаху садится на скамейку напротив душевых.

– То тут, то там. В порту. На вокзале. Повсюду, где есть толпы. Они меня ищут, Джуджу. Я точно знаю.

– Нет, не ищут, – говорю я.

– Тебе-то откуда знать?

– Я знаю, потому что…

Я останавливаю себя.

Потому что тебя искала только я.

Вот что я хотела сказать. Но теперь я знаю, что это не так. Они тоже ее искали.

Через меня.

Вместо того, чтобы искать Ингрид самим, они пустили по следу меня. Вот почему Грета Манвилл посоветовала зайти в приют и обзвонить больницы. Вот почему Ник согласился опустить меня в кухонном лифте – на случай, не попадется ли мне что-то полезное. Наверное, и переспал со мной затем же. Чтобы втереться в доверие и узнать все, что я выяснила.

Видимо, он притворился Ингрид только после того, как я начала что-то подозревать. К тому моменту они были готовы отказаться от Ингрид.

– Если ты так боялась, что тебя найдут, почему не уехала из города?

– Сложновато уехать без денег, – говорит Ингрид. – А у меня их почти нет. Питаюсь объедками из мусорок. Краску для волос пришлось украсть. Я просила милостыню и собирала монетки из фонтанов. Накопила аж двенадцать баксов. Такими темпами сбежать из страны я смогу лет через десять. Но мы должны сбежать, Джуджу. Куда-то, где они нас не найдут. Это единственный выход.

– Мы можем пойти в полицию, – говорю я.

– И что мы им скажем? Что зажравшиеся богачи в Бартоломью поклоняются дьяволу? Звучит как чушь собачья.

Да уж – хотя именно это они и делают. Публикуют скромные объявления в газетах и в интернете, заманивают обещаниями денег и крыши над головой людей, таких как я, Ингрид и Дилан.

Мы пришли в Бартоломью по своей воле. И оказались в ловушке правил.

– Как ты обо всем догадалась?

– Это все Эрика, – говорит Ингрид. – Мы гуляли в парке, совсем как с тобой, и она рассказала, что женщина, которая жила в 12А до нее, на самом деле жива. Ее это малость напугало. Я решила разузнать побольше про Бартоломью и прочитала обо всей это жути, которая здесь творилась. И вот это Эрику реально напугало. Поэтому, когда она пропала, я просто подумала, что ей стало страшно жить в Бартоломью. Но потом Дилан спросил, не знаю ли я, куда она подевалась. Вот тут-то я и заподозрила, что здесь что-то нечисто.

Со мной произошло почти то же самое. Новая подруга Ингрид пропала, она решила, что происходит что-то странное, и решила разузнать побольше. Единственное отличие в том, что Ингрид гораздо раньше меня узнала о родстве Греты Манвилл и Корнелии Суонсон.

– Я встретила Грету в лобби во время собеседования с Лесли, – говорит Ингрид. – Мне показалось, это так здорово – жить в одном здании с писательницей, понимаешь? Сначала она показалась мне довольно милой. Даже подписала для меня книжку. Но потом я прочла про Корнелию Суонсон, увидела сходство и догадалась, что они родня.

– И ты спросила об этом Грету, – говорю я. – Она мне сказала.

– Сдается мне, она не стала упоминать, что грозилась вышвырнуть меня из здания, если я еще хоть раз с ней заговорю.

Про это Грета действительно ничего не говорила, даже когда рассказывала мне о своей жизни в Бартоломью. Моя квартира когда-то была ее квартирой, а значит, и квартирой Корнелии Суонсон.

Той самой, где она убила свою горничную.

Хотя это было не просто убийство.

А жертвоприношение.

Исполнение обещания, данного уроборосом.

Сотворение, рождающееся из разрушения.

Жизнь, рождающаяся из смерти.

Руби была первой, и у меня есть жуткое подозрение, что Эрика стала последней. О том, сколько жертв было между ними, я стараюсь не задумываться. Для этого еще будет время. Пока что надо сосредоточиться на главном – на том, как мне сбежать из здания, не привлекая к себе лишнего внимания.

– Что случилось после разговора с Гретой?

– Я поняла, что не хочу там оставаться. – Ингрид встает и подходит к раковинам у стены. Там она включает воду и умывается. – К тому моменту я успела получить две тысячи долларов за то, что присматривала за квартирой. Вполне достаточно, чтобы убраться куда подальше. Но я знала, что получу еще больше, если останусь.

Деньги. Как приманка, поджидающая нас в конце каждой недели. Еще одна ловушка Бартоломью. Это из-за денег я осталась там еще на одну ночь.

– Я решила остаться, – говорит Ингрид. – Не знала точно, надолго ли. На неделю. Может, на две. Но я хотела как-то себя обезопасить, поэтому…

– Купила пистолет.

Ингрид смотрит на мое отражение в зеркале, приподняв брови.

– Значит, ты его нашла. Хорошо.

– Зачем ты вообще его там оставила?

– Кое-что случилось, – тихо говорит Ингрид. – И, если я тебе расскажу, ты меня возненавидишь.

Я подхожу к ней.

– Нет. Ни за что.

– Еще как, – говорит она, вытирая шею влажным бумажным полотенцем. – И я это заслужила.

– Ингрид, просто скажи мне.

– Я отдала за пистолет все, что у меня было. Все две тысячи. Раз – и нету. – Она щелкает пальцами, и я замечаю остатки голубого лака у нее на ногтях. – Я спросила Лесли, нельзя ли получить деньги авансом. Не все, конечно. Просто плату за неделю. Она сказала, что нельзя. Но потом предложила мне пять тысяч баксов – не в долг и не в счет работы, просто пять тысяч, если я кое-что сделаю.

– Что именно?

Ингрид мнется, теребит прядку черных волос. Когда она смотрит в зеркало, в ее глазах читается отвращение. Как будто она противна сама себе.

– Порезать тебя, – говорит она. – Я не случайно толкнула тебя в лобби. Лесли мне за это заплатила.

Я прекрасно помню тот момент, как будто это фильм, который я смотрю прямо здесь, в раздевалке. Я тащила два пакета с покупками. Ингрид бежала по лестнице, не отрывая глаз от телефона. Мы столкнулись, мои покупки разлетелись по всему лобби, и у меня пошла кровь. В суматохе я не задумалась, как именно получила порез.

Теперь я знаю правду.

– У меня был складной нож, – говорит Ингрид, не глядя на меня. – Я спрятала его за телефоном так, чтобы торчал самый кончик. И, когда мы столкнулись, я резанула тебя по руке. Лесли сказала, что не нужно сильно тебя ранить. Но так, чтобы пошла кровь.

Я начинаю пятиться. Один шаг. Другой.

– Зачем… Зачем им это нужно?

– Не знаю, – говорит Ингрид. – Я не спросила. К тому моменту я уже подозревала, кто она такая. Кто они такие. Думаю, это было что-то вроде испытания. Словно они пытались меня завербовать. Переманить к себе. В тот момент я слишком отчаялась, чтобы задавать вопросы. Я могла думать только об этих деньгах, о том, что с ними я наконец смогу сбежать.

Я отхожу все дальше и дальше от нее, пока не оказываюсь на противоположном конце помещения, в открытой туалетной кабинке; там я с размаху сажусь на крышку унитаза. Ингрид подбегает ко мне и падает на колени.

– Джуджу, мне так жаль, – говорит она. – Ты не представляешь, как мне жаль.

В моей груди зарождается волна злости, горячей и едкой. Но я злюсь не на Ингрид. Я не могу ее винить. Она была в отчаянии, и ей выпал шанс с легкостью заработать кучу денег. На ее месте я тоже могла бы согласиться и не задавать никаких вопросов.

Нет, моя злость направлена на Лесли и всех остальных в Бартоломью, кто обратил отчаяние Ингрид в оружие.

– Я тебя прощаю, – говорю я ей. – Ты просто пыталась выжить.

Она мотает головой и отворачивается.

– Нет, я паршивый человек. Омерзительный. В общем, после этого я решила, что пришло время оттуда убираться. Пяти тысяч баксов вполне хватило бы. Я не хотела еще глубже погружаться в эту трясину.

– Почему ты не рассказала мне в парке?

– А ты бы мне поверила?

На самом деле, нет. Я бы решила, что она врет. Или что она рехнулась. Никто в здравом уме не поверит, что в Бартоломью живут сатанисты. Вот как им столько лет удавалось избегать разоблачения. Само предположение настолько нелепо, что развеивает все подозрения.

– И ты уж точно не простила бы меня за то, что я тебя поранила, – говорит Ингрид. – Единственное, что я могла сделать, – постараться хоть как-то тебя предупредить. Я надеялась, что ты, ну, испугаешься и решишь уйти. Или хотя бы задумаешься.

– Так и вышло, – говорю я. – Значит, ты действительно сбежала?

– Да, но не так, как планировала, – Ингрид говорит так быстро, что я едва могу разобрать ее слова. – Я уже собрала все вещи и была готова уйти. Оставила записку в кухонном лифте – надеялась, что это убедит тебя свалить. И пистолет оставила затем же. Ну и на случай, что тебе, не дай бог, придется им воспользоваться. Но я не ушла немедленно, потому что Лесли обещала зайти ночью с деньгами. И еще я назначила встречу с Диланом, чтобы рассказать ему все, что знала, – вдруг ему удалось бы выяснить, что случилось с Эрикой. Я собиралась забрать у Лесли деньги, встретиться в подвале с Диланом, взять вещи и на выходе отдать ключи Чарли. В общем, все пошло не так.

– Что случилось?

– Они пришли за мной, – говорит Ингрид. – Точнее, он пришел.

Я вспоминаю видео, записанное Эрикой.

Это он.

– Ник, – говорю я.

Ингрид передергивает, когда она слышит это имя.

– Он появился как по волшебству.

– У двери?

– Нет, – говорит она, – прямо в квартире. Не знаю, как он попал внутрь. Дверь была заперта. Но он был там. Наверное, сидел внутри все это время. Прятался. Ждал. Но, когда я увидела его, то поняла, что в опасности. Он выглядел очень злым. Реально страшным.

– Он что-нибудь сказал?

– Сказал, чтобы я не сопротивлялась.

Ингрид замолкает; я подозреваю, что она воспроизводит тот момент в памяти, так же как я воспроизвела наше столкновение в лобби. Она снова начинает дрожать. На этот раз – всем телом. В глазах у нее скапливаются слезы, и она коротко, судорожно всхлипывает.

– Он сказал, что так будет проще, – говорит она, и слезы текут по ее щекам. – И я поняла… Поняла, что он убьет меня. У него было оружие. Электрошоковый пистолет. Я закричала, когда его увидела.

А я услышала этот крик, стоя на кухне в своей квартире. Значит, и остальные тоже, скорее всего, все слышали. В том числе и Грета, живущая этажом ниже. Но они ничего не сказали, потому что и так знали, что происходит.

Ингрид вели на заклание.

– Как тебе удалось сбежать?

– Ты меня спасла. – Ингрид вытирает слезы и тепло, благодарно улыбается. – Когда позвонила в дверь.

– Ник был там?

– Прямо у меня за спиной, – говорит Ингрид. – Я не хотела открывать дверь, но Ник меня заставил – чтобы ты ничего не заподозрила. Он все это время прижимал электрошокер к моей спине, чтобы я не пыталась тебя предупредить. Сказал, что тогда он ударит шоком сначала меня, а потом тебя.

Это все объясняет. Почему Ингрид так долго не открывала дверь. Секунд двадцать. Почему открыла только узкую щелку. Почему так неестественно улыбалась и заверяла меня, что все в порядке.

– Я знала, что что-то не так, – говорю я, и внезапно у меня на глаза тоже наворачиваются слезы, хотя Ингрид как раз перестала плакать. – Я хотела тебе помочь.

– Ты помогла мне, Джулс. У меня в кармане лежал перцовый баллончик. Совсем маленький, на брелоке с ключами. Ник появился так внезапно, что я не успела его достать. Но потом ты постучала в дверь. И говорила со мной достаточно долго, чтобы я успела достать его из кармана.

Я хорошо это помню. Как она медленно опускала правую руку в карман джинсов.

– Когда ты ушла, я начала умолять его оставить тебя в покое, – говорит Ингрид. – А потом распылила ему в глаза перцовый баллончик. И убежала. Не взяла с собой ничего. Времени не было. Пришлось все оставить в квартире. Телефон. Одежду. Деньги. Единственное, что у меня оставалось, – ключи, и я бросила их прямо в лобби, потому что знала, что вернуться уже не смогу.

Дверь приоткрывается, и в раздевалку заглядывает Бобби.

– Дамы, пора закругляться, – говорит она. – Я не могу торчать тут весь вечер. Мою койку займут.

Мы с Ингрид возвращаемся в спортзал, где народу заметно прибавилось. Бобби права. Все койки заняты. На некоторых спят, читают или просто смотрят в никуда. На некоторых активно общаются – сидят вместе, смеются и болтают. Глядя на всю эту суматоху, я понимаю, почему Ингрид проводила все это время на вокзалах и других людных местах. Вместе безопасней.

Для нас.

Но не для другого временного жильца, который остался в Бартоломью в одиночестве.

За этой мыслью следует другая. Такая ужасная, что у меня перехватывает дыхание.

Я достаю телефон и нахожу в истории браузера календарь фаз луны.

Ввожу месяц.

Ввожу год.

Увидев результат, я невольно вскрикиваю. Все вокруг с недоумением оборачиваются ко мне. Ингрид и Бобби подходят ближе.

– Что случилось? – спрашивает Ингрид.

– Мне нужно идти. – Я спешу к выходу. – Оставайся с Бобби. Не верь никому, кроме нее.

Ингрид кричит мне вслед:

– Куда ты?

– В Бартоломью. Нужно предупредить Дилана.

За считанные секунды я вылетаю из спортзала, а затем – из приюта, на улицу, где в небе по-прежнему висит яркая полная луна.

Второе полнолуние за этот месяц.

Ночь голубой луны.

42

Я беру такси до Бартоломью, хотя у меня нет на это денег.

В кошельке у меня пусто.

На счету тоже.

Но сейчас скорость важнее всего. Я мысленно выделила двадцать минут на то, чтобы доехать до Бартоломью, взять самое необходимое, поговорить с Диланом и сбежать куда подальше. Никаких объяснений. Никаких прощаний. Туда и обратно, и бросить ключи в лобби перед уходом.

Но я уже выбиваюсь из графика. На Восьмой авеню – огромная пробка. За пять минут мы проезжаем всего два квартала. Я сижу на заднем сиденье, дрожа от страха и нетерпения. Трясущимися руками я беру телефон и звоню Дилану.

Один гудок.

Стоит красному свету смениться зеленым, такси стремительно трогается с места.

Второй гудок.

Мы проезжаем еще один квартал.

Третий гудок.

Еще квартал. Осталось всего шестнадцать.

Четвертый гудок.

Проехав еще один квартал, такси резко тормозит на светофоре. Меня швыряет вперед – я едва избегаю удара о плексигласовую перегородку между водителем и пассажирами. Телефон выпадает из моих дрожащих рук.

Упав на пол, он по-прежнему продолжает звонить. Потом гудки сменяются голосом Дилана на автоответчике.

– Это Дилан. Вы знаете, что делать.

Я хватаю телефон с пола и практически кричу в трубку:

– Дилан, я нашла Ингрид. Она в порядке. Мы не знаем, где Эрика. Но тебе нужно убираться оттуда. Сейчас же.

Водитель удивленно поглядывает на меня через зеркало заднего вида. Приподнятые брови. Наморщенный лоб. Уже жалеет, что согласился меня отвезти. А через пару минут начнет жалеть еще сильней.

Я отворачиваюсь и продолжаю говорить, путаясь в словах.

– Я почти на месте. Если сможешь, встреть меня снаружи. Я все объясню позже.

Я нажимаю на отбой в тот самый момент, как загорается зеленый свет и такси устремляется вперед, через Колумбус-Серкл. С правой стороны здания сменяются зелеными просторами Центрального парка.

Еще тринадцать кварталов.

Я отправляю Дилану сообщение.

ПОЗВОНИ МНЕ.

И еще одно.

ТЫ В ОПАСНОСТИ.

Мы проезжаем еще один квартал. Осталось двенадцать.

Я твержу себе, что нужно сохранять спокойствие и самообладание.

Не паникуй.

Думай.

Вот что мне поможет. Вовсе не паника. Паника лишь порождает все больше паники.

А спокойные, рациональные рассуждения могут творить чудеса. Но, взглянув на часы, я чувствую, как все мои рациональные мысли испаряются. Прошло уже десять минут, а мы не проехали даже половину пути.

Пора выбираться.

Когда такси останавливается на следующем светофоре, я распахиваю дверь и выскакиваю наружу. Водитель что-то кричит мне вслед, но я не могу разобрать слова – я лавирую между рядами автомобилей, чтобы добраться до тротуара. Таксист яростно сигналит. Один раз, второй, и третий протяжный гудок, следующий за мной через весь квартал.

Я бегу по улице.

Осталось одиннадцать кварталов.

Я ускоряю темп. Большинство прохожих расступаются передо мной. Остальных я расталкиваю.

Я игнорирую их возмущенные взгляды и недовольные жесты. Я могу думать лишь о том, как добраться до Бартоломью и как потом оттуда выбраться.

Сохраняй спокойствие.

Сохраняй самообладание.

Туда.

И обратно.

На бегу я мысленно составляю список того, что хочу взять с собой из квартиры. Фотографию семьи. Вот что важнее всего. Снимок Джейн и моих родителей, который я сделала в пятнадцать лет и оставила на прикроватном столике. Все остальное можно бросить.

Еще я прихвачу зарядку для телефона, ноутбук и немного одежды. Все это поместится в одну коробку. Времени возвращаться уже не будет. Время утекает у меня сквозь пальцы, а кварталы сменяются невыносимо медленно, хотя я бегу так быстро, как только могу.

Еще пять кварталов.

Четыре.

Три.

Я добираюсь до конца очередного квартала и перебегаю улицу на красный свет, едва успев увернуться от «Лендровера».

Я продолжаю бежать. Мои легкие словно охвачены огнем. Ноги – тоже. Мои колени пронзает боль. Сердце колотится так часто, будто вот-вот вырвется из груди.

Приближаясь к Бартоломью, я замедляю темп. Пытаюсь восстановить дыхание. Подходя ко входу, я оглядываюсь вокруг, надеясь увидеть Дилана.

Его нигде нет.

Плохой знак.

Я вижу только Чарли, который держит дверь открытой, чтобы я могла войти.

– Добрый вечер, Джулс, – говорит он с добродушной улыбкой. – У тебя, похоже, забот полон рот. Весь день тебя не видно.

Я смотрю на него и гадаю, что он знает.

Все?

Ничего?

Меня обуревает желание что-нибудь сказать. Попросить о помощи. Предупредить, что отсюда нужно убираться, как собираюсь сделать я. Но это слишком рискованно.

Пока что.

– Искала работу, – я натянуто улыбаюсь в ответ.

Чарли с любопытством склоняет голову.

– Успешно?

– Да. – Я заминаюсь. А потом меня осеняет. Вот оно – идеальное оправдание. – Меня взяли на работу. В Куинс. Но это так далеко, что я не смогу здесь остаться. Поживу у друзей, пока не найду себе другое жилье.

– Ты съезжаешь?

Я киваю.

– Прямо сейчас.

Чарли хмурится, и я не могу понять, действительно ли он огорчен или всего лишь притворяется. Даже когда он говорит:

– Что ж, очень жаль. Я был очень рад с тобой познакомиться.

Он по-прежнему держит дверь открытой. Я колеблюсь на пороге, бросаю быстрый взгляд на горгулий, нависающих над входом.

Когда-то они казались мне милыми. Теперь, как и сам Бартоломью, они меня пугают.

Внутри царит абсолютная тишина. Дилана нигде не видно. Никого не видно. В лобби совершенно пусто.

Я спешу к лифту; все мое тело сопротивляется движению. Я иду лишь благодаря силе воли, приказывая ноющим мышцам дойти до лифта, задвинуть решетку, нажать кнопку одиннадцатого этажа.

Лифт поднимается все выше и выше по мертвенно-безмолвному зданию. На одиннадцатом этаже я выхожу и поспешно приближаюсь к двери Дилана.

Я стучу в дверь. Три коротких удара.

– Дилан?

Я стучу еще раз, теперь сильнее. Дверь сотрясается под моим кулаком.

– Дилан, ты здесь? Нам надо…

Дверь распахивается, и моя рука бьет по воздуху, прежде чем опуститься и безвольно повиснуть. Потом в проходе возникает Лесли Эвелин. Облаченная в свой костюм от «Шанель» как в доспех. Вооруженная лживой улыбкой.

Мое беспокойное сердце резко замирает.

– Джулс, – говорит она приторно сладким голосом. Как отравленный мед. – Какой приятный сюрприз.

Я чувствую, что меня начинает кренить набок. Или, может быть, мне только кажется. Меня поглотила пучина шока. Лесли может находиться в квартире Дилана лишь по одной причине.

Я опоздала.

Дилана забрали.

Как и Меган, Эрику и одному богу известно, сколько других людей.

– Я могу чем-то помочь? – Лесли хлопает ресницами с притворным участием.

Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Страх и потрясение держат меня за горло. Но в ушах у меня звучит голос Ингрид, громкий, как сирена.

Беги так далеко, как только сможешь.

Я так и делаю.

Бегу прочь от Лесли. По холлу. К лестнице.

Я направляюсь не вниз по ступеням, а вверх. У меня нет выбора. В лобби меня могут подстерегать.

Единственный выход – квартира 12А. Там я смогу запереть дверь, позвонить в полицию и потребовать, чтобы мне помогли выбраться из здания. Если это не поможет, придется воспользоваться пистолетом Ингрид.

Поэтому я бегу наверх, хотя у меня подгибаются колени и дрожат руки; я словно одеревенела от шока.

Наверх.

Я считаю ступени.

Десять. Лестничная клетка. Еще десять.

И вот я на двенадцатом этаже. Я почти плачу от облегчения, добравшись до 12А.

Оказавшись внутри, я захлопываю за собой дверь.

Замок. Щеколда. Цепочка.

На долю секунды я тяжело опираюсь на дверь, переводя дыхание. Потом иду по коридору и наверх по лестнице, на этот раз – медленней.

В спальне я хватаю с прикроватного столика фотографию. Все остальное неважно. Мне нужна только фотография.

Сунув ее под мышку, я в последний раз спускаюсь по винтовой лестнице. Скоро я дойду до кухни, позвоню в полицию, достану пистолет и буду держать его при себе, пока не прибудет подмога.

Спустившись, я сворачиваю в коридор и замираю.

Ник здесь.

Он стоит в коридоре у прихожей, перекрывая путь к отступлению. И прячет что-то за спиной.

У него абсолютно бесстрастное лицо. Чистый лист, на котором отражаются все мои страхи.

– Привет, соседка, – говорит он.

43

– Как ты сюда попал? – спрашиваю я.

Бессмысленный вопрос. Я уже знаю ответ. Одна из секций книжного шкафа в кабинете за спиной Ника отъехала от стены, обнажив темный прямоугольник. Тайный ход между квартирами. Я уверена, что внутри есть ступени, ведущие в квартиры 11А и 11В.

Ник мог зайти ко мне в квартиру когда угодно. И, вероятно, заходил. Тот странный звук, который я слышала по утрам. Едва заметный шорох, словно мягкие шаги по ковру, или край одежды, задевающий ножку стола.

Это был Ник.

Он приходил и уходил, словно призрак.

– Где Дилан? – я так напугана, что едва узнаю свой голос. Высокий и дрожащий. Голос незнакомки. – Что вы с ним сделали?

– Лесли тебе не сказала? Он съехал.

Ник ухмыляется. Едва заметно приподнимает уголки рта. Я вижу это и понимаю, что Дилан мертв. На меня накатывает тошнота. Если бы за весь день я успела хоть что-то съесть, то сейчас меня наверняка вырвало бы.

– Пожалуйста, отпусти меня. – Я судорожно сглатываю, тяжело дышу. – Я никому не скажу, что здесь творится.

– И что, по-твоему, здесь творится? – интересуется Ник.

– Ничего, – говорю я, как будто эта жалкая ложь убедит его оставить меня в покое.

Ник печально качает головой.

– Мы оба прекрасно знаем, что это не так.

Он делает шаг вперед. Я отступаю на два шага.

– Давай заключим сделку, – говорит он. – Если ты скажешь мне, где Ингрид, то, возможно, мы возьмем ее вместо тебя. Что думаешь?

Думаю, что это ложь. Столь же неубедительная, как моя.

– Значит, нет, – говорит Ник в ответ на мое молчание. – Что ж, очень жаль.

Он делает еще один шаг вперед и показывает, что прятал за спиной.

По дулу электрошокового пистолета пробегает голубой разряд.

Я бегу по коридору, резко сворачиваю направо. На кухне я падаю на колени и распахиваю шкафчик под раковиной. Сдергиваю крышку с обувной коробки.

Пусто.

Я вспоминаю, как писала Ингрид про пистолет. Но она не увидела этих сообщений.

Вместо нее их прочел Ник.

Из коридора звучит его голос.

– Джулс, я восхищаюсь твоим стремлением выжить. Честное слово. Но хранить в квартире огнестрельное оружие небезопасно. Мне пришлось его забрать.

Он заворачивает за угол и входит на кухню. Не торопясь. Ему некуда спешить. Я в ловушке. Одинока и беззащитна. У меня нет ничего, кроме фотографии, которую я выставляю перед собой, словно щит.

– В насилии нет никакой необходимости, знаешь ли, – говорит Ник. – Сдайся по доброй воле. Так будет проще.

Я оглядываюсь, отчаянно надеясь обнаружить какое-то оружие. Стойка с ножами находится слишком близко к Нику, а ящик с кухонными приборами – слишком далеко от меня. Ник набросится на меня, едва я сделаю шаг.

Но я должна хотя бы попытаться. Что бы ни говорил Ник, я не пойду с ним по доброй воле.

Справа от меня, между духовкой и раковиной, за дверцей шкафчика притаился кухонный лифт. Я распахиваю дверцу. Ник бросается ко мне, как только я начинаю лезть внутрь. Электрошокер искрится в его руках. Я не успеваю полностью залезть в лифт, когда Ник добегает до меня. Я пинаю его. Изо всех сил. Кричу, когда моя нога впечатывается ему в грудь.

Сощуренными от ужаса глазами я вижу, как электрошокер снова начинает искриться. Я пинаю Ника еще раз, выше, прямо в лицо; его очки хрустят под моей пяткой.

Ник вскрикивает и отшатывается.

Электрошокер гаснет и падает на пол.

Я прижимаю ногу к себе, съеживаюсь, чтобы уместиться в лифт. Обеими руками дергаю трос. Спустя мгновение лифт падает во тьму.

Я пытаюсь удерживать трос, но он движется слишком быстро, обдирая мне ладони. Убрав руки, я сжимаю трос коленями, надеясь замедлить свое падение хотя бы таким образом.

Я не могу понять, сработал ли этот способ. Вокруг слишком темно, а лифт грохочет, скрипя под моим весом. Из-за трения мои колени моментально нагреваются. Я чувствую жар даже сквозь джинсы. Мне приходится отдернуть ноги, и я кричу, но мои голос теряется за грохотом лифта, упавшего на нижний этаж.

Удар сотрясает все мое тело. Я ударяюсь головой. Спину пронзает боль. Конечности бьются о стенки лифта.

Когда грохот затихает, я сижу в темноте, охваченная болью и страхом, и пытаюсь понять, могу ли я двигаться. Падение не прошло бесследно. В этом нет никаких сомнений. В шее у меня пульсирует горячая острая боль. Словно обжигающая удавка.

Но мне удается поднять дверцу лифта и выкарабкаться наружу. К моему удивлению, мне удается встать на ноги. Я могу идти, хотя и медленно.

Я сжимаю зубы и стараюсь не обращать внимания на боль, направляясь к выходу из квартиры.

Когда я выхожу в холл, боль постепенно утихает. Должно быть, от страха. Или из-за адреналина. Неважно, главное, что я могу идти быстрей.

К счастью, лифт по-прежнему стоит на одиннадцатом этаже. Двери открыты, словно ожидая меня. Я бегу к лифту и вдруг замечаю слева от себя движение.

Ник.

Он бежит с двенадцатого этажа, держа наготове электрошокер. Его очки перекосились. Правое стекло разбито. Из-под пореза под правым глазом течет кровь, словно алые слезы.

Я бросаюсь в лифт и нажимаю кнопку первого этажа.

Ник добегает до лифта в тот самый момент, как закрывается внешняя дверь. Он рывком просовывает руку сквозь решетку; электрошокер искрится, напоминая мне огни святого Эльма.

Я хватаю внутреннюю решетку и бью ею по руке Ника.

Потом еще раз.

Сильнее.

Так сильно, что Ник отдергивает руку, роняя электрошокер.

Я захлопываю решетку, и лифт начинает опускаться. Я успеваю заметить, как Ник бежит к лестнице.

Десятый этаж.

Ник торопится вниз по ступеням. Я еще не вижу его, но слышу, как ударяются о мраморные ступени его ботинки.

Девятый этаж.

Ник приближается. Я замечаю его ноги на лестничной клетке между этажами, прежде чем лифт опускается ниже.

Восьмой этаж.

Крик о помощи наполняет мои легкие. Но я его сдерживаю. Здесь мне, как и Ингрид, никто не поможет.

Седьмой этаж.

Марианна стоит на лестничной клетке и наблюдает. На ней нет макияжа. И нет солнечных очков. Ее кожа имеет нездоровый желтый цвет.

Шестой этаж.

Миновав Марианну, Ник ускоряется. Теперь я вижу его целиком. Он бежит практически вровень с лифтом.

Пятый этаж.

Я наклоняюсь и подбираю с пола электрошокер. Он весит больше, чем я ожидала.

Четвертый этаж.

Когда я нажимаю на спуск, загорается искра.

Третий этаж.

Ник бежит вровень с лифтом. Я поворачиваюсь вокруг своей оси, следя за ним. Десять ступеней, лестничная клетка, еще десять ступеней.

Второй этаж.

Я кладу руку на решетку, готовясь отдернуть ее в сторону, как только лифт остановится.

Лобби.

Когда я выбегаю из лифта, Ник как раз начинает спускаться по последним десяти ступеням. Я всего лишь в десяти футах от него. Может быть, меньше.

Я мчусь через лобби, не смея оглядываться. Мое сердце колотится, голова кружится, и мне так больно, что я почти не чувствую электрошокер в руках и фотографию под мышкой. Мое поле зрения сужается – я виду только дверь в десяти футах от меня.

В пяти.

В одном.

По ту сторону двери я буду в безопасности.

Полицейские, прохожие, случайные люди, которые наверняка мне помогут.

Я добегаю до двери.

Распахиваю ее.

Кто-то меня отталкивает. Кто-то крупный и высокий. Я вижу фуражку, униформу, усы.

Чарли.

– Я не могу тебя отпустить, Джулс, – говорит он. – Прости меня. Они пообещали мне. Пообещали моей дочери.

Не думая, я прижимаю к его животу электрошокер и нажимаю на спуск. Чарли сгибается пополам, хрипя от боли.

Я бросаю электрошокер, открываю дверь, выбегаю на улицу.

– Джулс, осторожно! – кричит Чарли мне вслед.

Не сбавляя темп, я бросаю взгляд за спину и вижу, что он по-прежнему не может выпрямиться, а рядом с ним стоит Ник.

Потом я слышу шум. Какофонию. Кто-то сигналит. Визжат тормоза. Кто-то кричит. Оглушительно громко.

Потом меня что-то ударяет, и я падаю набок, теряя сознание.

Сейчас

Я просыпаюсь резко, одним рывком. Не открываю медленно глаза. Не зеваю лениво пересохшим ртом. Просто возвращаюсь из тьмы на свет, и чувствую то же самое, что чувствовала перед сном.

Страх.

Я понимаю все ясно, как никогда. Хлоя в опасности. Ингрид тоже, если им удастся ее найти. Я должна им помочь.

Немедленно.

Я смотрю в сторону открытой двери. В палате темно, из коридора не доносится ни звука. Ни шепота, ни единого шага.

– Эй? – из моего пересохшего горла раздается жалкий хрип. – Мне нужно…

Позвонить в полицию.

Вот что я хочу сказать. Но у меня перехватывает горло. Я надрывно кашляю, надеясь привлечь внимание медбрата.

Я зову снова, теперь громче.

– Эй?

Никто не отвечает.

Похоже, в коридоре никого нет.

Я шарю по прикроватному столику в поисках телефона. Не нахожу. Нет даже кнопки, которой можно было бы позвать медсестру или медбрата.

Я выбираюсь из койки и понимаю, что могу идти, хотя и медленно. Мои ноги подкашиваются, а мое тело охвачено болью. Но мне удается выйти из палаты в коридор, который оказывается короче, чем я ожидала. Всего пара дверей, ведущих в другие палаты, и маленькая сестринская, в которой никого нет.

Телефона в ней тоже нет.

– Есть здесь кто-нибудь? – зову я. – Мне нужна помощь.

В конце коридора я замечаю еще одну дверь.

Белую.

Непрозрачную.

И тяжелую – я понимаю это, когда пытаюсь ее открыть. Я вынуждена приложить дополнительные усилия, которые болью отдаются в моем теле.

Я прохожу и оказываюсь в другом коридоре.

Он кажется мне знакомым. Но лишь смутно. Мои воспоминания подернуты дымкой боли, тревоги и снотворного.

Коридор поворачивает. Я оказываюсь в просторном холле.

Справа от меня – кухня, оформленная в приглушенных тонах. Над раковиной висит картина. Змей, свившийся восьмеркой, кусающий собственный хвост.

За кухней расположена столовая. За ее окнами раскинулся Центральный парк, словно пылающий под лучами заходящего солнца.

Меня пронзает холодный, острый страх.

Я все еще в Бартоломью.

И была все это время.

От осознания этого мне хочется кричать, но я не могу издать ни звука. Мое горло сжалось от жажды и страха.

Я иду, торопливо шлепая по полу босыми ногами. Но успеваю сделать всего лишь несколько шагов, прежде чем слышу за спиной знакомый голос.

Несмотря на страх и жажду, у меня все же вырывается крик. Но чья-то рука тут же зажимает мне рот. Меня резко разворачивают, и я вижу его.

Ника.

Его губы плотно сжаты.

В глазах – злость.

Справа от него стоит Лесли Эвелин. Слева – доктор Вагнер, держащий наготове шприц. Я успеваю заметить каплю, висящую на кончике иглы, прежде чем доктор Вагнер втыкает шприц мне в руку.

Все моментально начинает расплываться. Лицо Ника. Лицо Лесли. Лицо доктора Вагнера. Словно помехи на экране телевизора.

Я судорожно вдыхаю.

Издаю еще один крик.

Громкий, жалобный, пронизанный ужасом.

Он эхом отдается от стен, и я все еще слышу его, теряя сознание.

Спустя один день

44

Мне снится моя семья на мосту в Центральном парке.

На этот раз я стою рядом с ними.

Как и Джордж.

Мы впятером стоим на мосту и смотрим на свои отражения в залитом лунным светом озере. Легкий ветерок образует рябь на воде, и наши лица искажаются, как в кривом зеркале.

Я рассматриваю собственное отражение, наблюдая, как оно меняется и расплывается. Потом я перевожу взгляд на другие отражения и замечаю кое-что странное.

Все они держат в руках ножи.

Все, кроме меня.

Я поворачиваюсь и гляжу на них. На свою семью. На свою горгулью.

Они поднимают ножи.

– Тебе здесь не место, – говорит отец.

– Беги, – добавляет мама.

– Беги как можно быстрее, – заканчивает Джейн.

Джордж молчит. Просто смотрит бесстрастными каменными глазами, как мои родные бросаются вперед и начинают втыкать в меня ножи.

Спустя два дня

45

Я просыпаюсь медленно. Словно пловец, неохотно поднимающийся из пучины вод. Сон не хочет меня отпускать. Как густой туман, клубящийся внутри меня.

Я не открываю глаза. Мое тело кажется мне тяжелым. Таким тяжелым.

В животе у меня пульсирует боль, но я едва ощущаю ее. Будто жар от камина, горящего на другом конце комнаты.

В конце концов мне удается приподнять веки, и я вижу больничную палату.

Ту же самую.

Ни одного окна. Стул в углу. Репродукция Моне на белой стене.

Несмотря на туман в голове, я прекрасно знаю, где я.

Не знаю только, что будет дальше и что уже случилось.

Мое тело отказывается двигаться, как я ни пытаюсь. Туман чересчур тяжел. Мои ноги бесполезны. Руки – тоже. Мне удается лишь пошевелить правой кистью.

Единственное, что я могу, – медленно повернуть голову набок. Слева от себя я вижу капельницу, от которой к моей руке тянется тонкая пластиковая трубка.

Я чувствую, что моя голова больше не перебинтована. Волосы шуршат по подушке, когда я поворачиваю голову направо. Там стоит фотография моей семьи, и в расколотом стекле виднеется мое отражение.

При виде своего бледного лица, распадающегося на множество осколков, я непроизвольно дергаю правой рукой. Затем, к моему удивлению, мне удается ее приподнять. Самую малость. Так, чтобы опустить ее на живот.

Я провожу рукой по больничной рубашке. Под тонкой тканью я нащупываю бинты. Слева, прямо под грудью. Когда я прикасаюсь к ним, меня пронзает боль, разгоняющая туман в голове. Словно удар молнии.

Вместе с болью приходит паника. Смутный ужас – я понимаю, что здесь что-то не так, но не могу понять, что именно.

Я продолжаю медленно вести дрожащей рукой по своему телу. Слева от пупка я нахожу еще одну повязку.

Снова боль.

Снова паника.

Я опять шарю рукой по животу, ища другие бинты.

И нахожу их внизу, на несколько дюймов ниже пупка. Эта повязка длиннее остальных. Боль усиливается, когда я прижимаю пальцы к бинтам. Я не могу удержаться от судорожного вздоха.

Что вы со мной сделали?

Я скорее думаю, нежели произношу это вслух. Из моего рта вырывается только жалкий хрип. Но мысленно я всхлипываю.

Боль в животе усиливается. Это больше не отдаленный огонь в камине. Он здесь. Мой живот полыхает. Я сжимаю его рукой. В моей голове звучит протяжный крик. Но вслух я могу лишь стонать.

И мои стоны кто-то слышит.

В палату вбегает Бернард – его глаза больше не кажутся мне добрыми. Он бросает взгляд в мою сторону, но смотрит не на меня, а мимо. Я издаю еще один стон, и Бернард уходит.

Мгновением позже в палату входит Ник.

Я вою, словно безумная.

Не подходи! Не трогай меня!

Но мой голос подводит меня на первом же слоге. Мне удается произнести лишь хриплое «Не».

Ник убирает мою руку с моего живота и аккуратно кладет на койку. Он дотрагивается до моего лба. Гладит по щеке.

– Операция прошла успешно, – говорит он.

У меня есть один-единственный вопрос.

Какая операция?

Я пытаюсь задать его, и мне удается выдавить из себя лишь пару слогов, прежде чем моя голова вновь наполняется туманом. Я не знаю, в чем дело – в усталости или в том, что мне вновь вкололи снотворное. Кажется, второе. Сон накатывает на меня волной. Я снова становлюсь пловцом, погружающимся на глубину.

Прежде чем я засыпаю, Ник шепчет мне на ухо.

– Все в порядке. С тобой все хорошо. Пока что мы ограничились одной почкой.

Спустя три дня

46

Проходит несколько часов. Или, может быть, дней.

Я потеряла счет времени с тех пор, как все мое существование свелось ко сну и бодрствованию.

Сейчас я не сплю, хотя туман в голове заставляет в этом сомневаться. Кажется, будто я вижу сон.

Нет, не сон.

Кошмар.

Где-то в середине кошмара я слышу в коридоре голоса. Мужской и женский.

– Вам нужно отдыхать, – говорит мужчина.

Я узнаю акцент. Это доктор Вагнер.

– Сначала мне нужно ее увидеть, – отвечает женщина.

– Это плохая идея.

– Твое мнение меня не интересует. Завези меня внутрь.

Раздается скрип резиновых колесиков по полу. Кто-то движется.

Из-за тумана в голове я не могу отстраниться, когда кто-то берет мою руку в свою, сухую и грубую. Я приподнимаю веки и вижу Грету Манвилл в кресле-каталке. Она выглядит маленькой и слабой. Под бледной кожей проступают вены. Она похожа на привидение.

– Я не хотела, чтобы это была ты, – говорит она. – Ты должна это знать.

Я закрываю глаза и ничего не говорю. У меня нет на это сил.

Грета чувствует это и заполняет тишину.

– На твоем месте должна была быть Ингрид. Так мне сказали. Во время собеседования она показала свою медкарту. И оказалась подходящим донором. Но потом она сбежала, осталась только ты. Еще один подходящий донор. У меня не было выбора. Либо ты, либо верная смерть. Я выбрала жизнь. Ты спасла меня, Джулс. Я всегда буду тебе благодарна.

Я открываю глаза лишь затем, чтобы устремить на нее гневный взгляд. Она одета в больничную рубашку, как и я. Свето-голубого цвета. Такого же, как обои в спальне 12А. На воротник кто-то приколол золотую брошку, такую же, как у Марджори Милтон.

Уроборос.

Я вырываю руку из руки Греты и кричу, пока не засыпаю вновь.

47

Я просыпаюсь.

Засыпаю.

Просыпаюсь снова.

Туман частично развеялся. Теперь я могу двигать руками, шевелить пальцами на руках, я чувствую укол капельницы и неприятное присутствие катетера. Я ощущаю также, что в комнате со мной кто-то есть. Чужое присутствие протыкает пузырь моего одиночества, как осколок кожу.

– Хлоя? – зову я, отчаянно надеясь, что это был всего лишь кошмар. Что, открыв глаза, я окажусь на диване у Хлои и буду страдать из-за предательства Эндрю и переживать насчет поисков работы.

Я смирюсь с этими переживаниями.

Более того, я буду им рада.

Я повторяю ее имя. Словно загадываю желание. Если я буду повторять его снова и снова, может быть, оно сбудется.

– Хлоя?

– Нет, Джулс, это я.

Мужской голос, знакомый и ненавистный.

Я открываю глаза – мое зрение помутилось из-за лекарств. Через дымку я вижу, что рядом с койкой кто-то сидит. Постепенно мне удается сфокусироваться.

Ник.

На нем новая пара очков. В простой черной оправе вместо черепаховой. Под правым глазом синеет огромный синяк. Там, где я его пнула. Я бы не отказалась поставить другой такой же под левым глазом. Но я могу лишь беспомощно лежать на месте.

– Как самочувствие? – спрашивает Ник.

Я молча смотрю в потолок.

Ник ставит на прикроватный столик стакан с водой и бумажную чашечку. Внутри нее лежат две маленькие белые таблетки.

– Это облегчит боль. Мы не хотим, чтобы ты страдала. В этом нет никакой необходимости.

Я по-прежнему молчу, хотя мне и вправду больно. В животе у меня пульсирует острая непрекращающаяся боль. Я ей рада. Боль – единственное, что отвлекает меня от страха, злости и ненависти. Если она утихнет, я погружусь в трясину тяжких чувств, из которой я уже, скорее всего, никогда не выберусь.

Боль дает ясность мыслей.

А ясность мыслей дает шанс выжить.

Поэтому я все-таки прерываю молчание, чтобы задать вопрос, на которой мне не хватило сил вчера.

– Что вы со мной сделали?

– Доктор Вагнер и я вырезали твою левую почку и пересадили ее той, кто в ней нуждался. – Он не называет имя Греты, как будто я не знаю, о ком идет речь. – Рядовая операция. Все прошло без осложнений. Тело реципиента прекрасно приняло орган, и это замечательные новости. С возрастом вероятность отторжения значительно возрастает.

У меня хватает сил задать еще один вопрос.

– Почему вы это сделали?

Ник смотрит на меня с любопытством, словно никогда раньше не слышал этого вопроса. Я гадаю, сколько доноров до меня упустили возможность его задать.

– Обычно мы предпочитаем, чтобы доноры оставались в неведении. Так лучше для всех. Но в этой ситуации, думаю, не будет вреда, если я развею некоторые твои заблуждения.

Последнее слово он произносит с явной неприязнью. Как будто это моя вина, что Ник вынужден его произнести.

– В 1918 году разразилась эпидемия испанского гриппа, унесшая жизни более пятидесяти миллионов человек по всему миру, – говорит Ник. – Для сравнения: жертвами Первой мировой войны стали меньше семнадцати миллионов человек. В одной лишь Америке испанка забрала больше полумиллиона жизней. Будучи врачом, Томас Бартоломью каждый день сражался с болезнью. Он видел, как она уносит жизни друзей, коллег и даже родных. Перед испанкой все были равны. Она не щадила никого. Ни бедных, ни богатых.

Я помню ту ужасную фотографию. Тела слуг на тротуаре. Наброшенные сверху покрывала. Грязные подошвы ног.

– Чего Томас Бартоломью не мог понять, так это почему миллионеры подвержены болезни в той же степени, что и никчемные арендаторы. Разве состоятельные люди благородного происхождения не должны быть более устойчивы, чем ничтожества, не имеющие ни гроша за душой и ровным счетом ничего из себя не представляющие? Он решил, что его долг – построить убежище, где важные люди смогут жить в комфорте и роскоши, а он меж тем будет оберегать их от недугов, которыми страдают низшие слои общества. Так и родился Бартоломью. По воле моего прадеда.

В моем сознании, мутном от боли и от снотворного, прорезается воспоминание. Мы с Ником сидим в столовой, болтаем за пиццей и пивом.

Все мои предки, начиная с прадеда, были хирургами.

Вслед за ним приходит другое воспоминание. Мы на кухне, Ник измеряет мое давление и задает вопросы. Когда я рассказала о своем имени, он подтвердил очевидное: Ник – сокращение от «Николас». Но своей фамилии он так и не назвал, ни тогда, ни позднее.

Но теперь я ее знаю.

Бартоломью.

– Мечта моего прадеда оказалась скоротечной, – говорит Ник. – В первую очередь он хотел найти способ защитить жильцов от новой вспышки испанского гриппа. Но все пошло не по плану. Некоторые из тех, кого он хотел уберечь, заболели. Некоторые даже умерли.

Он ничего не говорит про слуг. В этом нет нужды. Я знаю, кем они были.

Подопытными кроликами.

Невольными участниками экспериментов сумасшедшего доктора. Заразить бедных, чтобы вылечить богатых. Не вышло.

– Когда произошедшим заинтересовалась полиция, прадед решил, что безопасней всего будет оборвать расследование, не дав ему начаться, – говорит Ник. – Он покончил с собой. Но уроборос не умирает. Он перерождается. Поэтому, закончив обучение, мой дедушка решил продолжить дело своего отца. Конечно, он был осторожней. Скрытней. Вместо изучения вирусов он решил заняться продлением жизни. Вместе с богатством приходит власть. Власть придает значение. А по-настоящему важные люди заслуживают жить дольше, чем отбросы общества. Особенно сейчас, перед лицом новой эпидемии.

Рассказ явно придает Нику сил. На лбу у него скапливается пот. Глаза сверкают за стеклами очков. Не в силах усидеть на месте, он встает и начинает расхаживать по палате, мимо Моне к двери и обратно.

– Прямо сейчас, в это самое мгновение, сотни тысяч людей ждут очереди на пересадку органов, – говорит он. – Многие из них – важные люди. Очень важные. Но им говорят занять очередь и ждать вместе с остальными. Но некоторые не могут ждать. Каждый год восемь тысяч человек умирают, не дождавшись спасительного органа. Только вдумайся, Джулс. Восемь тысяч человек. В одной только Америке. Я, как и мои предки до меня, предоставляю выбор тем, кто слишком важен для того, чтобы ждать вместе со всеми. За определенную плату мы позволяем им пропустить очередь.

О чем он умалчивает, так это о судьбе неважных людей.

Таких, как Дилан.

Как Эрика и Меган.

Как я.

Все, что требуется, – одно скромное объявление. Нужно присмотреть за квартирой. Хорошая зарплата. Звоните Лесли Эвелин.

А потом мы просто исчезаем.

Сотворение, рождающееся из нашего разрушения.

Жизнь, рождающаяся из нашей смерти.

Вот что значит уроборос.

Не бессмертие, а отчаянная попытка отсрочить неизбежную встречу со Жнецом.

– Корнелия Суонсон, – говорю я. – Кто она такая?

– Пациентка, – отвечает Ник. – Это была первая попытка пересадить орган. Она закончилась… неудачей.

Ингрид и я все неправильно поняли. Мари Дамьянова, Золотая Чаша и поклонение дьяволу тут ни при чем. Нет никакого оккультного сообщества. Просто группа богачей, готовых на все, чтобы продлить свою жизнь. А Ник им помогает.

Я переворачиваюсь на бок, не обращая внимания на боль. Она того стоит – я больше не могу смотреть на Ника. Но все-таки не могу удержаться от еще нескольких вопросов.

– Что еще вы собираетесь забрать?

– Твою печень.

Ник говорит об этом совершенно невозмутимо. Словно не считает меня живым человеком.

Я гадаю, о чем он думал той ночью в своей спальне, когда я позволила ему поцеловать себя, потом раздеть, потом трахнуть. Тогда он тоже глядел на меня как на кусок мяса, прикидывая, сколько на мне можно заработать?

– И кому она достанется?

– Марианне Дункан, – говорит он. – Ей нужна новая печень. И срочно.

– А еще что?

– Твое сердце. – Ник делает паузу. Надо полагать, пытается пощадить мои чувства. – Для дочери Чарли. Он это заслужил.

Я так и думала, что у людей вроде Чарли должна быть веская причина оставаться в Бартоломью. Теперь я знаю какая. Типичная уловка богачей. Сделай нашу грязную работу, чтобы получить что-то взамен.

– А Лесли? Доктор Вагнер?

– Наша миссис Эвелин искренне предана миссии Бартоломью, – говорит Ник. – Ее покойный муж получил новое сердце еще при моем отце. Когда мистер Эвелин скончался – на несколько лет позже, чем ожидалось, смею заметить, – она предложила свои услуги. И, само собой, она будет первой в очереди, если ей когда-нибудь потребуется моя помощь. Что касается доктора Вагнера, то он просто хирург. Прекрасный хирург, который около двадцати лет назад заявился на работу пьяным и потерял лицензию. Мой отец, которому из-за растущего спроса требовался помощник, сделал доктору Вагнеру предложение, от которого тот не смог отказаться.

– Мне тебя жаль, – говорю я Нику. – А еще я тебя ненавижу, но не так сильно, как ты ненавидишь себя сам. Я в этом уверена. Иначе ты не смог бы этим заниматься.

Ник похлопывает меня по ноге.

– Неплохая попытка. Но не пытайся вызвать во мне чувство вины. Лучше выпей таблетки.

Он берет бумажный стаканчик и протягивает мне. У меня хватает сил выбить его у Ника из рук. Стаканчик падает на пол, а таблетки катятся в угол.

– Прошу тебя, Джулс, – вздыхает Ник, – не становись проблемным пациентом. Время, что ты проведешь здесь, может быть либо спокойным, либо крайне неприятным. Тебе решать.

Он быстро поднимается и уходит, оставляя таблетки лежать на полу. Их подбирает Жаннетт, которая заходит в палату минутой позже, одетая все в ту же форму медсестры и серый кардиган, совсем как в тот день, когда мы говорили в подвале.

Она кладет на поднос новые таблетки. Когда она наклоняется, чтобы подобрать те, что валяются на полу, из кармана у нее падает зажигалка. Жаннетт сдавленно матерится и поднимает ее.

– Либо пей таблетки, либо готовься к уколу, – говорит Жаннетт, запихивая зажигалку обратно в карман. – Как хочешь.

Выбор невелик, учитывая, что цель в любом случае одна, и это вовсе не облегчение моей боли.

Они хотят меня усыпить.

Ослабить.

Чтобы я не сопротивлялась, когда придет время новой операции.

Я смотрю на таблетки – два крошечных белых яйца в бумажном гнезде – и вспоминаю родителей. У них тоже был выбор – продолжить безнадежную борьбу или принять забвение по доброй воле.

Теперь такой же выбор стоит передо мной. Я могу бороться и проиграть, и последние дни моей жизни будут, как выразился Ник, крайне неприятными. Или же я могу поступить так, как поступили мои родители.

Сдаться.

Склонить голову.

Больше никакой боли. Никаких проблем. Никаких тревог, отчаяния, постоянных мыслей о Джейн. Только глубокая, беспробудная дрема, в которой меня ждут родные.

Я поворачиваю голову и смотрю на их лица, искаженные трещинами в стекле.

Разбитое стекло. Разбитая семья.

Я смотрю на них и понимаю, какой выбор следует сделать.

Я беру бумажный стаканчик и кладу таблетки в рот.

Спустя четыре дня

48

Они держат дверь закрытой. И запертой снаружи. Когда я просыпаюсь, что случается нечасто, то слышу, как щелкает замок, прежде чем кто-то заходит в палату. А в нее заходят все время. Мою дрему то и дело нарушают.

Сначала доктор Вагнер, который проверяет мое самочувствие и дает мне таблетки, а также смузи на завтрак. Я послушно кладу таблетки в рот. Смузи оставляю на месте.

Потом приходят Жаннетт и Бернард и болтают друг с другом, меняя мне повязки, катетер, пакет из капельницы. Из их разговоров выясняется, что про это место мало кто знает. Только они, Ник, доктор Вагнер и ночная медсестра, у которой большие проблемы после того, как мне удалось встать и выйти из палаты незамеченной.

Здесь три палаты, и на данный момент все они заняты – редкое событие, как говорит Жаннетт. В одной из них лежу я. В другой – Грета. В третьей – мистер Леонард, которому всего несколько дней назад пересадили новое сердце.

Ни Жаннетт, ни Бернард не упоминают имя Дилана, но я и так понимаю, откуда взялось новое сердце. От одной только мысли о том, что оно теперь зашито в груди ветхого и дряхлого мистера Леонарда, мне приходится закусить кулак, чтобы не заорать.

Когда я наконец засыпаю, в глазах у меня стоят слезы.

Они никуда не деваются, когда меня, не знаю через сколько, будит Грета Манвилл. Дверь открывается, и вот она здесь – больше не в кресле-каталке, а на ходунках. Она выглядит заметно лучше. Не столь бледной, как в прошлый раз, и более энергичной.

– Я хотела тебя проведать, – говорит она.

Хотя я едва в сознании из-за таблеток, злость позволяет мне выдавить несколько слов.

– Пошла к черту.

– Я не горжусь тем, что сделала, – говорит Грета. – Тем, что делала вся моя семья, начиная с бабушки. Ты умна и наверняка обо всем догадалась. За бабушкой последовали мои родители. Наследственная болезнь почек. Обоим моим родителями потребовалась пересадка. Когда пришла моя очередь, я вернулась в Бартоломью, зная его предназначение. Его грехи. Ты сурово меня судишь, я знаю. Я это заслужила. И заслужила также твою ненависть и жажду моей кончины.

Туман рассеивается. Ненависть и злость подарили мне минутную ясность мыслей.

– Я хочу, чтобы ты прожила очень долгую жизнь, – говорю я. – Многие, многие годы. И чтобы каждый день своей жизни ты думала о том, что совершила. А когда тело вновь начнет тебя подводить – а оно начнет, не сомневайся, – я хочу, чтобы украденная частичка меня продлила твои страдания. Потому что ты не заслуживаешь смерти.

Выбившись из сил, я опускаюсь на матрас, словно в зыбучий песок. Грета по-прежнему стоит рядом.

– Уходи, – шепчу я.

– Одну минуту. Я зашла не просто так, – говорит она. – Завтра меня выписывают. Я вернусь в свою квартиру. Доктор Ник говорит, это поспособствует выздоровлению. Я зашла, чтобы сказать тебе об этом.

– Зачем?

Грета семенит к выходу. У самой двери она смотрит на меня в последний раз и говорит:

– Думаю, ты знаешь зачем.

И я действительно знаю, хотя и не сразу это осознаю. Если ее выписывают, значит, палату сможет занять кто-то другой.

Может, Марианна Дункан.

Может, дочь Чарли.

А значит, завтра меня здесь уже не будет.

49

Я засыпаю.

Я просыпаюсь.

Бернард, в яркой униформе и уже с недобрыми глазами, приносит мне ланч и таблетки. Я не в состоянии есть самостоятельно, поэтому он усаживает меня, как куклу, кладет под спину подушки и кормит с ложечки супом, рисовой кашей и чем-то, похожим на пюре из шпината.

От таблеток я становлюсь вдруг удивительно болтливой.

– А ты откуда? – спрашиваю я заплетающимся языком, словно пьяная.

– Не твое дело.

– Знаю, что не мое. Но интересно же.

– Ничего я тебе не скажу, – отвечает он.

– Скажи хотя бы, ради кого ты все это делаешь.

– Замолчи.

Бернард сует мне в рот ложку с кашей, надеясь меня угомонить. Я глотаю кашу и вновь подаю голос.

– Ты делаешь это ради кого-то, – говорю я. – Вот почему ты здесь, а не в нормальной больнице, верно? Они пообещали, что помогут кому-то из твоих близких? Как с Чарли?

Еще ложка каши. Но я не проглатываю ее, а продолжаю говорить, пока она стекает у меня по подбородку.

– Ты можешь мне рассказать. Я не стану судить. Когда моя мама умирала, я бы сделала все что угодно, чтобы ее спасти. Все что угодно.

Бернард колеблется, а потом шепчет:

– Это мой папа.

– Какой орган ему нужен?

– Печень.

– Сколько осталось жить?

– Мало.

– Очень жаль. – Слова слипаются в одно. Как комки каши. Очжаль. – Твой папа знает, чем ты занимаешь?

Бернард хмурится.

– Конечно, нет.

– Почему?

– Хватит вопросов.

– Я понимаю, ты не хочешь зря его обнадеживать. Потому что однажды ты можешь оказаться здесь. Кому-то богатому, знаменитому и важному понадобится почка. Или печенка. Или сердце. Если под рукой не окажется никого вроде меня, они разрежут тебя.

Я вяло поднимаю руку и указываю на Бернарда. Спустя мгновение моя рука вновь падает на одеяло, потому что я не могу долго удерживать ее на весу.

Бернард кидает ложку на поднос и отодвигает его.

– Довольно.

– Не сердись, – говорю я невнятно. – Я же просто предупреждаю. Твой с ними договор. Он долго не продержится.

Бернард дрожащими руками сует мне бумажный стаканчик.

– Заткнись и глотай таблетки.

Я кладу их в рот.

50

Спустя какое-то время меня будит Жаннетт, которая отпирает дверь и приносит еще еды и таблеток.

Я смотрю на нее сонными глазами.

– А куда подевался Бернард?

– Ушел домой.

– Из-за того, что я сказала?

– Да. – Жаннетт ставит передо мной поднос. – Ты слишком много болтаешь.

На ужин мне дают то же самое, что и на ланч. Суп. Шпинат. Кашу. От таблеток мне ничего не хочется. Жаннетт едва удается скормить мне немного супа. Открывать рот для шпината я и вовсе отказываюсь.

А вот каша мне по душе. Когда Жаннетт зачерпывает ей ложкой, я охотно открываю рот. Но, стоит ей поднести ложку, как я вдруг передумываю. Сжав губы, я капризно отворачиваюсь.

Ложка врезается мне в щеку, разбрызгивая кашу по плечу и шее.

– Ну что за напасть, – бормочет Жаннетт, хватая салфетку. – Прости меня, господи, но я не огорчусь, когда тебя не станет.

Я лежу неподвижно, пока она наклоняется надо мной и вытирает салфеткой. Сон снова грозит утянуть меня в свои объятия. Я почти задремала, когда Жаннетт толкает меня в плечо.

– Выпей таблетки, – говорит она.

Я открываю рот, и Жаннетт кидает в него таблетки по одной. Потом я засыпаю, сжав кулаки, погружаясь в наркотический туман, пока в моем сознании не воцарятся покой и умиротворение.

Когда я слышу щелчок замка, то жду. Не дыша. Считая секунды. По прошествии минуты я просовываю пальцы глубоко в рот и извлекаю таблетки. Они размякли и деформировались от слюны.

Я сажусь, вздрагивая от боли, и поднимаю подушку. Под наволочкой есть дырка, которую я проковыряла вчера, после разговора с Ником. Я засовываю таблетки внутрь, к остальным. Восемь маленьких белых таблеток, которые мне дали за день.

Я кладу подушку на место и ложусь. Потом разжимаю кулак и смотрю на зажигалку, которая выпала из кармана у Жаннетт, пока она меня вытирала.

Дешевая пластиковая зажигалка. Продается на любой заправке за доллар. У Жаннетт в сумке наверняка есть еще парочка.

Этой она не хватится.

51

Я откидываю одеяло в сторону и сажусь, не обращая внимания на то, что мне больно даже дышать. На животе саднят три ряда швов.

Я медлю, прежде чем поставить ноги на пол.

Не уверена, что вставать – хорошая идея. Не уверена даже, что смогу встать. Я будто разваливаюсь на куски. Мышцы ослабли за то время, что я была без движения. По руке, из которой я вырвала катетер, бежит кровь. Сделать это было особой пыткой. Оставшаяся на память о нем тупая боль контрастирует с острой болью от швов.

Но я все же пытаюсь встать, предварительно задержав дыхание. И вот я на ногах, хотя они и грозят вот-вот подкоситься.

Я делаю шаг.

Еще.

И еще.

Я бреду через комнату, и пол подо мной качается, словно палуба корабля во время шторма. Я качаюсь вместе с ним, шатаясь из стороны в сторону, пытаясь не упасть. В конце концов мне приходится схватиться за стену.

Но я все-таки иду, и мои суставы похрустывают, словно скорлупа под только что вылупившимся цыпленком. Этот звук провожает меня до двери, которая, как я и думала, оказывается заперта.

Так что я возвращаюсь к койке и беру с прикроватного столика фотографию своей семьи. Прижимаю ее к груди, а другой рукой хватаю зажигалку Жаннетт.

Щелкнув зажигалкой, я подношу огонек к простыне. Она моментально загорается, и огонь начинает быстро распространяться. Пламя достигает одеяла, и оно тоже загорается. За ним следует матрас. Языки пламени ползут все дальше – последними вспыхивают подушки.

Прищурившись, я наблюдаю, как пламя охватывает всю постель. Огненный прямоугольник.

Затем, как я и рассчитывала, включается пожарная сигнализация.

52

Первым на звук сирены прибегает доктор Вагнер. За ним следует Жаннетт. Они открывают дверь и врываются внутрь. Жаннетт кричит при виде горящей койки, пламя с которой грозит перекинуться на стены и потолок.

Заглядевшись на огонь, Жаннетт и доктор Вагнер не замечают меня, стоящую прямо за открытой дверью.

И не замечают, как я выскальзываю наружу.

Когда они все-таки оборачиваются, уже слишком поздно.

Я закрываю за собой дверь и быстрым движением руки запираю ее на замок.

53

Я иду так быстро, как только могу – то есть довольно медленно. С каждым шагом мне приходится преодолевать острую непрекращающуюся боль. Но счастье уже, что я вообще могу сама передвигаться.

За моей спиной отчаянно колотят в дверь. В перерывах между ударами я слышу кашель доктора Вагнера и вопли Жаннетт.

Слева от меня – темный дверной проем. Я вижу мистера Леонарда, крепко спящего, несмотря на шум. Вокруг него расставлено множество приборов – мигающие огоньки придают им несуразно праздничный вид. Как новогодние гирлянды.

Я добираюсь до сестринской и позволяю себе на секунду остановиться, чтобы перевести дух. За сестринской расположена еще одна палата и короткий коридор, по которому я прошла в первый раз. В конце коридора – дверь, ведущая в квартиру Ника. Оттуда мне нужно будет добраться до лифта. В таком состоянии я не смогу спуститься по лестнице.

Я выхожу из сестринской, но тут дверь в дальнем конце коридора открывается. Я ныряю в палату слева и прижимаюсь к стене, надеясь, что меня не заметили.

Снаружи раздается торопливый цокот каблучков.

Лесли Эвелин.

Я жду, пока она пройдет мимо, и оглядываюсь, чтобы осмотреть темную палату.

И тут я замечаю Грету.

Она в оцепенении сидит на койке и в ужасе смотрит на меня.

Приоткрыв рот, она балансирует на грани крика.

Один-единственный звук меня выдаст, поэтому я смотрю на нее в ответ широко распахнутыми глазами, мысленно умоляя ее не кричать.

Губами я произношу одно-единственное слово.

Пожалуйста.

Грета так и сидит с открытым ртом, пока Лесли проходит мимо. Через несколько секунд Грета наконец подает голос:

– Уходи, – произносит она хриплым шепотом. – Быстрее.

54

Я дожидаюсь, пока Лесли не откроет дверь палаты, в которой я лежала. Из нее вырываются клубы серого дыма, моментально заполняя сестринскую. Под прикрытием дыма я спешу к концу коридора. С каждым шагом боль будто бы притупляется. Не знаю, действительно ли она ослабевает, или я просто к ней привыкаю. Неважно. Главное – не останавливаться.

И я иду дальше.

До конца коридора.

Через дверь, которую Лесли оставила открытой.

В квартиру Ника.

Я закрываю за собой дверь – для этого мне приходится упереться в нее плечом. Мне на глаза попадается щеколда.

Я запираю дверь.

Меня наполняет удовлетворение, хотя я не питаю надежд, что Лесли и все остальные оказались в ловушке. Наверняка есть и другой выход. Но мне удалось их задержать, а большего мне и не требуется.

Я бреду дальше, полная усталости, боли и адреналина. От этой смеси у меня кружится голова.

И вот я на кухне Ника, и она словно плывет у меня перед глазами. Шкафчики. Столешница с деревянной стойкой для ножей. Дверь, ведущая в столовую, и темный парк за окном.

Не расплывается лишь изображение уробороса.

Оно извивается.

Как будто змей вот-вот выползет из рамы.

Я чувствую на себе его огненный взгляд, когда подхожу к стойке для ножей и хватаю самый большой из них.

Нож в руке помогает мне сфокусироваться. Головокружение не отступает полностью, как и боль, но я могу его преодолеть. Мне нужно отсюда выбраться. Это мой долг перед семьей.

Я смотрю на фотографию, прижатую к груди. Когда передо мной стоял выбор, проглотить таблетки или нет, я взглянула на лица своих родных и поняла, что я должна сделать.

Бороться.

Жить.

Стать единственным членом семьи, который не исчез без следа.

Я иду дальше, через кухню назад в коридор, куда уже просочились тонкие струйки дыма. Звук пожарной сирены здесь едва слышен. Больничные палаты словно отделены от остального здания.

По мере того, как я продвигаюсь по коридору, звук становится еще тише. В конце коридора – кабинет Ника; потайной ход за шкафом все еще открыт. По ту сторону лежит квартира 12А. Кабинет. Затем коридор. А там – путь на свободу.

Одна дверь за другой.

Пошатываясь, я бреду к проему, не обращая внимания на дым, боль, изможденность, головокружение. Все мои мысли сосредоточены на выходе. На том, чтобы достичь его. Пройти по нему. Но, когда я добираюсь до прохода, мою спину будто окатывает внезапный жар.

Я резко оборачиваюсь и вижу в углу кабинета Ника.

В руках у него – пистолет Ингрид.

Ник поднимает его, направляет на меня и нажимает на спусковой крючок.

Я зажмуриваюсь, вздрагиваю, пытаюсь посвятить последнее мгновение своей жизни на земле мыслям о своей семье, о том, как я скучаю по ним и как сильно надеюсь на воссоединение в загробной жизни. До меня доносится металлический щелчок.

Потом еще один.

Еще и еще.

Я открываю глаза и вижу, как Ник раз за разом продолжает нажимать на спуск незаряженного пистолета. Словно ребенок, играющий в ковбоя.

Я не пытаюсь убежать. В моем состоянии это бессмысленная затея. Вместо этого я опираюсь о книжный шкаф и смотрю на Ника, который улыбается, явно довольный собой.

– Не бойся, Джулс, – говорит он. – Я тебя не пристрелю. Ты слишком дорого стоишь для этого.

Опустив пистолет, Ник приближается на несколько шагов.

– Моя семья немало заработала на таких, как ты. Да, в этом есть определенная ирония. Ты совершенно бесполезна, но твои внутренности имеют большую ценность. А у многих других людей, тех людей, кто действительно приносят миру пользу, внутренности нуждаются в замене. Ты считаешь нас убийцами.

Я зло смотрю на него.

– Вы и есть убийцы.

– Нет. Я оказываю миру услугу.

Теперь нас разделяет около десяти футов. Я крепче сжимаю нож.

– Подумай о тех, кто приходит сюда, – говорит Ник. – Писатели и художники, ученые и первопроходцы. Подумай о том, что они могут сделать для мира. А теперь подумай о себе, Джулс. Кто ты такая? Что ты можешь предложить миру? Ничего.

Он делает еще два шага.

Я поднимаю нож, почти не осознавая свои действия, и прижимаю его к собственной шее. Лезвие надавливает на кожу под нижней челюстью. Сердце бешено бьется под сталью.

– Я это сделаю, – говорю я Нику. – И тогда у тебя не останется ничего.

Он знает, что я блефую.

– Давай, – отвечает он, небрежно пожимая плечами. – Твое место займет кто-то другой. Не одной тебе нечего терять, Джулс. Тысячи людей нуждаются в укрытии, в деньгах и надежде. При необходимости мы уже завтра найдем кого-то тебе на замену. Так что давай. Перережь себе горло. Нас это не остановит.

Он делает еще два шага. Один медленный, другой – внезапный, застающий меня врасплох.

Я выбрасываю руку с ножом вперед, и он втыкается Нику в живот.

Пауза. Сопротивление плоти, мускулов, внутренних органов. Но лезвие ножа легко его преодолевает, пронзая эту плоть, мускулы и внутренние органы, погружаясь все глубже. Так глубоко, что мой сжатый кулак в конце концов соприкасается с рубашкой Ника.

Я выдыхаю.

Ник тоже.

В кабинете одновременно звучат два потрясенных, судорожных вздоха.

Я резко выдыхаю еще раз, выдергивая нож.

Ник нет.

Он только стонет, пока кровь заливает его рубашку, за считаные секунды перекрашивая ее из белого в красный. Потом Ник падает. Быстро и неотвратимо.

Я пячусь от него и от расползающейся лужи крови. Спиной вперед я захожу в темный проем и оказываюсь в кабинете квартиры 12А. Там я снова наваливаюсь плечом на книжный шкаф. Прежде чем он встает на место, я бросаю последний взгляд в квартиру Ника. Он все еще лежит на полу, истекая кровь; он все еще жив.

Но, скорее всего, ненадолго.

Книжный шкаф встает на место.

Я почти на свободе.

В квартире 12А не осталось никаких следов моего пребывания. Квартира выглядит точь-в-точь так, как в тот день, когда я в нее въехала. Нежилой. Безжизненной.

Это ловушка.

Теперь я это знаю.

Следовало бы знать и тогда.

Идеальная квартира с идеальным видом из окна в идеальном здании. Все выверено до мелочей с одной-единственной целью – завлекать таких, как я, кто родился и жил в нищете. Что хуже всего, в этом нет ничего нового. Таково было истинное предназначение Бартоломью с самого начала. Служить богатым и приманивать бедных.

Мертвые слуги на тротуаре. Горничная Корнелии Суонсон. Дилан, Эрика, Меган и все остальные несчастные мужчины и женщины, у которых не осталось близких и которые мечтали нажать на кнопку перезапуска.

Они заслуживают покоя.

Но еще больше они заслуживают отмщения.

И это означает лишь одно.

Это проклятое здание нужно спалить дотла.

55

Я начинаю с кабинета – снимаю книги с полок и кидаю в кучу на полу. Закончив, я беру экземпляр «Сердца мечтательницы», который Грета дала Эрике, и подношу огонек зажигалки к краю суперобложки.

Книгу охватывает пламя.

Я кидаю ее к остальным и иду дальше.

В гостиной я снимаю с алого дивана подушки. Одну запихиваю под кофейный столик и поджигаю.

Потом проделываю то же самое в столовой – кладу подушку под громадный стол, поджигаю и ухожу.

На кухне я сую подушку в духовой шкаф и выкручиваю температуру на максимум.

На столике в закутке у окна лежит еще один экземпляр «Сердца мечтательницы». Я открываю страницу с автографом Греты и подношу зажигалку. Когда пламя разгорается, я бросаю книгу в шахту кухонного лифта.

Потом я иду в спальню и забираюсь вверх по лестнице так быстро, как только могу. На прикроватном столике лежит последний экземпляр «Сердца мечтательницы». Та самая книга, которую читала мне Джейн.

Этот экземпляр я беру с собой.

Когда я дохожу до прихожей, квартира уже наполнена дымом. Очаги возгорания вышли из-под контроля. Кинув взгляд в коридор, я вижу, как огонь расползается по полу кабинета. В гостиной языки пламени облизывают кофейный столик, от поверхности которого поднимается дым. Треск, доносящийся из столовой, дает мне понять, что обеденный стол постигла та же участь.

Я удовлетворенно открываю дверь и в последний раз выхожу из квартиры 12А.

Дверь остается открытой, и за моей спиной расползаются клубы дыма. Дойдя до лифта, я нажимаю кнопку вызова. Пока лифт неторопливо ползет наверх, я подхожу к мусоропроводу. Потом я щелкаю зажигалкой и поднимаю «Сердце мечтательницы».

Моя рука не желает подносить огонь к страницам.

Это не какая-то книга.

Это моя книга.

Книга Джейн.

Но я знаю, чего хотела бы Джейн. Бартоломью оказался совсем не таким, как мы думали. Это темная версия наших фантазий. Зловещая и насквозь прогнившая. Если бы Джейн знала правду, она бы возненавидела Бартоломью не меньше, чем я.

Переборов сомнения, я подношу книгу к пламени зажигалки. Огонь моментально охватывает обложку, и я бросаю книгу в мусоропровод, где она с шипением приземляется в мусорный бак внизу.

Включается противопожарная сирена, и в этот момент лифт наконец приезжает на двенадцатый этаж. Я захожу в кабину, не обращая внимания на сирену, сигнальные огни, клубы дыма, вырывающиеся из квартиры 12А.

Я просто спускаюсь, глядя на кровь, капающую на пол из-под моей больничной рубашки. Мои швы разошлись. Из одной из ран сочится теплая жидкость, и по рубашке расползается красное пятно.

По пути я вижу, что в здании уже началась эвакуация. Жильцы торопятся вниз по ступеням. Крысы, бегущие с корабля. На лестничной клетке между шестым и седьмым этажами сидит Марианна Дункан; другие жильцы толкают ее, пробегая мимо. По ее лицу текут слезы.

– Руфус? – кричит она почти во весь голос. – Вернись, малыш!

На мгновение наши взгляды встречаются – ее глаза наполнены желчью, а мои пылают местью. Спускаясь, я показываю Марианне средний палец.

Никто из жильцов не пытается меня остановить. Им нужно было бы всего лишь нажать кнопку вызова лифта. Но они смотрят мне в лицо, смотрят на окровавленный нож у меня в руке и решают держаться подальше.

Я – женщина, с которой лучше не связываться.

Когда лифт доезжает до лобби, я замечаю маленькую тень, бегущую по ступеням. Руфус тоже пытается убраться отсюда. Я распахиваю решетку, выхожу из лифта и с трудом наклоняюсь, чтобы подхватить его. Руфус дрожит у меня в руках и несколько раз громко лает – я надеюсь, его лай доносится до Марианны.

Вместе с Руфусом я подхожу к двери. Чарли помогает самым старым и немощным жильцам выбраться на улицу. Завидев меня, он замирает, бессильно опуская руки. На этот раз он не пытается меня остановить. Он знает, что все кончено.

– Надеюсь, твоя дочь получит необходимое лечение, – говорю я, проходя мимо. – Сделай правильный выбор, и, возможно, когда-нибудь она тебя простит.

Прихрамывая, я выхожу из Бартоломью, к которому уже подъезжают полиция и пожарные. Один из них замечает меня – меня сложно не заметить. Раненая девушка в больничной рубашке, босиком, с напуганной собакой, фотографией в разбитой рамке и окровавленным ножом.

Меня тут же окружают полицейские, и один из них забирает у меня нож.

Я отказываюсь отдавать фотографию и Руфуса.

Мне разрешают оставить их у себя, укутывают в одеяло и сажают сначала в полицейскую машину, а затем – в подъехавшую карету скорой помощи. Там меня укладывают на носилки.

– Внутри есть еще раненые? – спрашивает меня полицейский.

Я из последних сил киваю.

– Да, мужчина на двенадцатом этаже. В квартире 12В.

Меня заносят в скорую помощь, где ждут двое парамедиков. Через открытую заднюю дверь я вижу Бартоломью. На северном углу здания сидит Джордж, бесстрастный, как и всегда, хотя огонь уже охватывает его крылья. Я хочу шепотом с ним попрощаться, но тут мое внимание привлекает движение на другой стороне крыши.

Из дыма выходит темная фигура и, покачиваясь, направляется к краю.

Несмотря на расстояние и дым, я понимаю, что это Ник. Он прижимает к животу полотенце. От порыва ветра оно приподнимается, открывая моему взгляду красное пятно.

На крыше появляются еще две фигуры. Полицейские. Они сжимают в руках пистолеты, но, похоже, не собираются их использовать. Нику все равно некуда бежать.

И все же он продолжает, шатаясь, идти вперед. Дым, вырывающийся из 12А, стал темнее, гуще. Он окутывает фигуру Ника зловещим покрывалом, скрывая его от моих глаз.

Когда дым рассеивается, я вижу, что Ник добрался до самого края. Он наверняка знает, что за ним следуют полицейские, но не обращает на них внимания. Вместо этого он смотрит вдаль, разглядывая парк и лежащий за ним город.

Потом, совсем как его прадед, Николас Бартоломью прыгает с крыши.

Спустя шесть месяцев

56

– Лапша или рис? – спрашивает Хлоя, поднимая две одинаковые картонные коробки с китайской едой.

Я пожимаю плечами.

– Мне без разницы. Бери, что хочешь.

Мы сидим в ее квартире, которая на время стала моей квартирой. Когда меня выписали из больницы, Хлоя отдала ключи мне, а сама переехала к Полу.

– Но что насчет арендной платы? – спросила я.

– Не волнуйся, уже внесена, – ответила она. – Отдашь сколько сможешь и когда сможешь. После всего, через что ты прошла, я не позволю тебе спать на диване.

Но сейчас мы с ней сидим на том самом на диване, открывая коробочки с едой. На обед, а не на ужин. Рядом с нами сидит Ингрид, только что вернувшаяся с работы в магазине Sephora. Она одета в черное, но ее ногти накрашены ярко-фиолетовым. Дешевая черная краска давно смылась – теперь ее волосы сравнительно скромного пшеничного цвета с парой розовых прядок, обрамляющих лицо.

– А мне рис, пожалуйста, – говорит она. – На самом деле, вкус лапши мне нравится больше, но текстура у нее какая-то противная. Червей напоминает.

Хлоя стискивает зубы, передавая ей коробку. Если бы за терпение давали Нобелевскую премию, Хлою бы давно номинировали. Она была настоящей святой с того самого момента, как меня выписали из больницы. Ни единой жалобы.

Она терпела репортеров, целую неделю подстерегавших меня возле дома.

Терпит мои ночные кошмары, которые порой меня так ужасают, что я звоню ей среди ночи.

Руфуса, который лает на нее каждый раз, стоит ей войти в квартиру.

И даже Ингрид, которая проводит здесь почти все свободное время, хотя живет вместе с Бобби в Куинс. Хлоя знает, что мы с Ингрид навсегда связаны тем, что мы пережили. Ингрид может положиться на меня. А я – на нее. Ну а Хлоя присматривает за нами обеими.

Они познакомились, пока я томилась в плену в Бартоломью. Когда я убежала из приюта для бездомных и не вернулась, Ингрид пошла в полицию, заявив, что меня похитили сектанты. Ей не поверили.

Полиция предприняла активные действия только после того, как к ним обратилась Хлоя, вернувшись из Вермонта и прочитав мои сообщения. Один из копов познакомил ее с Ингрид. Хлоя пошла в Бартоломью и узнала от Лесли Эвелин, что я якобы съехала посреди ночи; после этого полицейским выдали ордер на обыск. Они как раз направлялись к зданию, когда я подожгла квартиру 12А.

Пожар причинил не так много ущерба, как я рассчитывала. 12А сгорела дотла, но мусорный бак помешал возгоранию в подвале. Тем не менее, я беспокоюсь, что против меня могут подать иск. Детектив, работающий над делом, в этом сомневается. Я была в состоянии шока, боялась за свою жизнь и не отдавала себе отчета в собственных действиях.

С первыми двумя пунктами я согласна. Однако я прекрасно понимала, что делаю.

– Даже если на вас действительно подадут в суд, – сказал мне детектив, – любой судья в городе вас немедленно оправдает. Учитывая, что там творилось, я и сам не прочь поджечь это здание.

По-видимому, таково общепринятое мнение. То, что происходило в Бартоломью, поражает своей незаметностью и эффективностью.

Пациенты, нуждающиеся в пересадке органа, чаще всего узнавали про Бартоломью от одного из бывших жильцов. Они приобретали квартиру через подставную фирму, переплачивая вплоть до миллиона долларов.

Потом они ждали. Иногда месяцами. Порой годами. Ждали временного жильца, который окажется подходящим донором. После операции пациент проводил в Бартоломью еще пару недель, восстанавливая силы. А от тела временного жильца меж тем незаметно избавлялись посредством грузового лифта и крематория в Нью-Джерси, крышуемого мафией.

Записи, обнаруженные в кабинете Лесли Эвелин, свидетельствуют, что за сорок лет более чем двум сотням жильцов пересадили органы от ста двадцати шести невольных доноров. Некоторые убежали из дома, некоторые жили на улице. Некоторых искали, а у некоторых не нашлось ни единого близкого человека.

Но теперь все знают их имена. Полиция опубликовала в интернете полный список. Тридцать девять семей наконец узнали, что случилось с их пропавшими родными. Это печальный, но все же необходимый конец, и я не виню себя за периодические мысли о том, что мне хотелось бы видеть в списке имя Джейн.

Плохие новости лучше, чем неизвестность.

Почти всех виновных постигло правосудие – благодаря Чарли. Он последовал моему совету и сделал правильный выбор, рассказав полиции все, что знал о том, как работал Бартоломью, кто был в этом замешан, кто там жил и кто умер.

Тех, кому удалось сбежать во время пожара, медленно, но верно находили, в том числе Марианну Дункан, второго швейцара и Бернарда. Все они признались в своих преступлениях и получили соответствующие приговоры. Вчера начался десятилетний срок Марианны Дункан. Она все еще ждет новую печень.

Последствия коснулись всех бывших жильцов и работников Бартоломью, включая лауреата Нобелевской премии, федеральную судью, а также супругу дипломата. Марджори Милтон наняла лучшего адвоката в Манхэттене, который, как выяснилось позже, однажды тоже воспользовался услугами Бартоломью. Оба они в итоге признали свою вину. Бульварная пресса чуть не сошла с ума от счастья.

Еще более неожиданным оказалось участие мистера Леонарда, известного также как сенатор Хорас Леонард из штата Индиана. Во время эвакуации из горящего здания его просто бросили на произвол судьбы. Когда его нашла полиция, он ползком пытался выбраться из палаты по соседству с той, в которой лежала я. Скорее всего, он так и умер бы там, если бы не бьющееся в его груди сердце Дилана.

Приговор мистеру Леонарду вынесут только через месяц, но даже его собственные адвокаты понимают, что он проведет остаток жизни за решеткой. Благодаря сердцу Дилана, эта жизнь может оказаться весьма долгой.

Если, конечно, мистер Леонард не покончит с собой, как сделал доктор Вагнер, которого Лесли выпустила из горящей палаты. Втроем с Жаннетт они сбежали через черный ход и разделились, после чего доктор Вагнер провел два дня в отеле, прежде чем пустить себе пулю в висок.

Жаннетт поступила иначе – она вернулась домой и сидела рядом со своим мужем, пока за ней не пришла полиция.

Лесли Эвелин поймали в аэропорту за пару минут до того, как она села в самолет, направлявшийся в Бразилию. Как единственный организатор, оставшийся в живых, она получила множество обвинений, начиная от торговли людьми и заканчивая уклонением от уплаты налогов.

Когда Лесли получила несколько пожизненных сроков, я прислала ей список правил, которым она должна следовать в тюрьме. Первым пунктом значилось: Каждую ночь проводить в камере.

Я не стала подписывать письмо. Лесли и так поймет, от кого оно.

Из всех, кого я повстречала в Бартоломью, только один человек избежал смерти или тюремного заключения.

Грета Манвилл.

К тому моменту, как полиция начала обыскивать Бартоломью, она успела исчезнуть без следа. Из ее квартиры и хранилища в подвале почти ничего не исчезло. Лишь опустела коробка с надписью «Нужное».

Видимо, содержимое коробки и впрямь пригодилось, поскольку Грету так и не нашли. Ее больше никто не видел, и этот факт не дает мне покоя. Я всем сердцем желаю, чтобы ее настигло правосудие, но при этом прекрасно понимаю, что не смогла бы спастись без ее помощи.

К тому же, внутри нее живет часть меня. Я не солгала, когда сказала, что желаю ей долгой жизни. Иначе все это было напрасно.

Ну а я все еще пытаюсь привыкнуть к роли звездной жертвы – дикое, нелепое словосочетание. Но именно так называли меня в СМИ первые несколько недель, когда я не могла отбиться от журналистов. Все только и говорили о тихой неприметной девушке без семьи и без работы, которая в одиночку разрушила преступную группировку. Хлоя взяла отпуск, чтобы помочь мне разобраться с бесконечными просьбами об интервью. Я дала всего несколько. Только по телефону. Не лично. И уж точно не под видеозапись.

Я рассказала только то, что произошло на самом деле, ничего не приукрашивая. Правда и так фантастичнее всякой выдумки. В конце каждого интервью я рассказывала про Джейн и просила всех, кто знает о ней хоть что-нибудь, связаться со мной, пусть даже анонимно.

Пока что мне никто не ответил.

Мне остается лишь надеяться на лучшее и готовиться к худшему.

Но со мной связывались по другим поводам. Бывший босс позвонил и предложил мне старое место, если я захочу вернуться. Я ответила вежливым отказом. Когда меня выписали из больницы, пришел Эндрю с цветами. Он не стал задерживаться или заводить долгий разговор. Сказал лишь, что ему жаль. Я поверила.

Кроме того, Хлоя начала сбор средств на GoFundMe, чтобы оплатить мое лечение. Мне не хотелось полагаться на благотворительность, но другого выбора не было. Когда твое единственное имущество – фотография в разбитой рамке, остается рассчитывать лишь на помощь случайных людей.

И люди оказались по-настоящему добры ко мне. Одежды прислали столько, что мы с Бобби начали раздавать ее в приюте для бездомных. То же самое с обувью, телефонами и ноутбуками. Все, что я потеряла, мне возместили многократно.

И это не считая денег. За пять месяцев мне прислали больше шестидесяти тысяч долларов. В конце концов мне пришлось умолять Хлою закрыть сбор. Этих денег мне хватит с лихвой, тем более что с понедельника я выхожу на работу – в некоммерческой организации, которая помогает разыскивать пропавших людей. Они предложили мне работу после того, как я сделала пожертвование в память о Джейн. Я согласилась. Офис у них крошечный. Зарплата и того меньше. Но я справлюсь.

Я протягиваю Руфусу ребрышко барбекю и неожиданно замечаю время на часах. Четверть второго.

– Нам пора, – говорю я Ингрид.

Та смахивает с колен зернышки риса и встает.

– Да, определенно, если мы не хотим опоздать.

– Уверены, что вам стоит там быть? – спрашивает Хлоя.

– Мы должны, – отвечаю я. – Хотим мы того или нет.

– Я буду вас ждать, – говорит Хлоя. – С вином.

По пути к метро несколько прохожих бросают на меня странные взгляды. Наконец-то я начала привлекать внимание, но не так, как хотелось бы. В вагоне я замечаю девушку, читающую «Сердце мечтательницы». Она не первая, кого я вижу с этой книгой в руках за последние месяцы. С тех пор, как стало известно о роли, которую Грета Манвилл сыграла в преступной деятельности Бартоломью, ее книга неожиданно вновь обрела популярность, впервые за десятки лет снова оказавшись в списке бестселлеров.

Девушка замечает меня, узнает и ошарашенно моргает.

– Простите, – говорит она.

– Не извиняйтесь, – говорю я. – Это хорошая книжка.

Ингрид и я доезжаем до места назначения без пяти минут два и видим, что во всем квартале уже не осталось ни одного автомобиля. В Центральном парке уже высится подъемный кран со стальным шаром, словно огромное металлическое чудовище. Вокруг возвели ограждение, чтобы отвадить зевак.

Без толку. На улице собралась настоящая толпа. Журналисты направляют на здание свои камеры. А многие другие просто хотят похвастаться, что присутствовали при сносе печально известного Бартоломью. Завершает картину кучка протестующих с плакатами «СПАСИТЕ БАРТОЛОМЬЮ!».

Несмотря на славу и почтенный возраст, зданию не был присвоен исторический статус. Таково было желание семьи Бартоломью. Статус памятника культуры привлек бы лишнее внимание, которого они стремились избежать.

Со смертью Ника Бартоломью стал самым обычным манхэттенским зданием. Его приобрел конгломерат по торговле недвижимостью и немедленно принял решение о сносе. В отличие от протестующих, новые владельцы прекрасно понимают, что никто в здравом уме не согласится жить в здании, где людей разбирали на органы.

Настали последние минуты Бартоломью, и полгорода собралось, чтобы поглазеть на его кончину.

Мы с Ингрид пробираемся поближе к забору. На нас не обращают внимания, благодаря нехитрой маскировке, которую мы нацепили, выйдя из метро. Вязаные шапки, солнечные очки и поднятые воротники курток.

Через металлическое ограждение я смотрю на Бартоломью, величественный и мрачный, как усыпальница. За последние полгода я вижу его впервые. Мои кости пронзает неприятный холодок, и я поплотнее закутываюсь в куртку.

Северный угол крыши пустует. По моей просьбе Джорджа сняли с насиженного места и передали на попечение Нью-Йоркского исторического общества. Власти города с радостью пошли мне навстречу. Джорджа планируют выставить в качестве памятника жертвам Бартоломью. Надеюсь, так оно и будет. Может быть, я его навещу.

Толпа затихает, когда рабочий забирается в кабину подъемного крана. Звучит предупреждающий сигнал. Он эхом отдается у меня в груди.

Неожиданно для себя я начинаю плакать. Я оплакиваю тех, кого забрал Бартоломью. В первую очередь Дилана, но также Эрику, Меган, Руби и всех остальных.

Я оплакиваю свою семью.

Джейн, которая, возможно, жива, а возможно, нет.

Моих родителей, которых жизнь била вновь и вновь, пока они не сдались.

Но еще я оплакиваю и себя саму. Ту молодую, полную надежд девочку, которая увидела Бартоломью на обложке книги и поверила его обещаниям. Той девочки больше нет – ее место заняла я, более мудрая и закаленная, но все еще не разучившаяся надеяться.

Ингрид замечает слезы, стекающие у меня по щекам, и спрашивает:

– С тобой все хорошо?

– Нет, – говорю я. – Но будет.

Я вытираю слезы, беру Ингрид за руку и смотрю, как приходит в движение металлический шар.

Благодарности

Для меня это – самая трудная часть написания книги. Благодарность, которую я испытываю, невозможно выразить словами. Но я должен хотя бы попытаться. Итак, вот кого я хотел бы поблагодарить.

Майю Зив, моего потрясающего редактора в США, и всех в издательстве Dutton and Penguin Random House, кто трудился над моей книгой. Любой автор мечтает о такой поддержке. Не знаю, что бы я без вас делал.

Всех в Ebury, издательстве, которое выпустило мою книгу в Англии. Отдельная благодарность редактору Джиллиан Грин, назвавшей книгу «прямо-таки хичкоковской» – самый приятный комплимент, который я когда-либо слышал.

Моего литагента Мишель Брауэр и всех в творческом руководстве Aevitas за неизменную поддержку. Я горд быть в списке ваших авторов и невероятно признателен за все, что вы для меня сделали.

Моих друзей и родных, болевших за меня все это время, и особенно Сару Даттон. Спасибо, старая подруга.

Читателей, полюбивших мои книги.

Блогеров и пользователей инстаграма, не скупившихся на похвалу и невероятные фотографии.

И, наконец, Майка Ливио, чье терпение и понимание не устает меня поражать. Без тебя ничего этого не было бы.

Об авторе

Райли Сейгер – псевдоним автора, живущего в Принстоне, Нью-Джерси «Запри все двери» – его третий триллер. Первый роман Сейгера, «Последние девушки», стал международным бестселлером, был выпущен более чем в двадцати странах и выиграл премию «Ай-ти-ви» за лучший роман в твердой обложке; «Юниверсал Пикчерз» снимет по его мотивам художественный фильм. Второй роман Сейгера, «Моя последняя ложь», стал бестселлером «Нью-Йорк Таймз».

Примечания

1

«Фрут лупс» (англ. Froot Loops) – популярный бренд готовых завтраков.

2

Имя героини созвучно со словом jewels – драгоценные камни.

3

Имеется в виду мемориальный сквер «Земляничная поляна», созданный в память о Джоне Ленноне. В центре сквера находится мозаичная плита с выложенным на ней словом «Imagine». Название мозаики и самого сквера отсылают к знаменитым песням исполнителя.

4

Около 18 градусов Цельсия.

5

6 дюймов – примерно 15 сантиметров. Пять футов – примерно полтора метра.

6

Джуджу (англ. juju) – система западноафриканских языческих верований или же магический объект, относящийся к этим верованиям. В разговорной речи «плохое джуджу» означает неудачу, а «хорошее джуджу» – удачу.

7

Американский мюзикл, впервые поставленный в 1966 году. Салли Боулз – главная героиня, молодая артистка кабаре.

8

Героиня фильма «Бульвар Сансет». Роль исполнила Глория Свенсон.

Content

Райли Сейгер
Запри все двери

Сейчас

Шесть дней назад

1

2

3

Сейчас

Пять дней назад

4

5

6

7

8

9

10

11

Сейчас

Четыре дня назад

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Сейчас

Три дня назад

21

22

23

24

25

26

27

28

Сейчас

Два дня назад

29

30

31

32

33

34

35

36

Сейчас

Днем ранее

37

38

39

40

41

42

43

Сейчас

Спустя один день

44

Спустя два дня

45

Спустя три дня

46

47

Спустя четыре дня

48

49

50

51

52

53

54

55

Спустя шесть месяцев

56

Благодарности

Об авторе

Примечания