Сергей Калашников

Маленький ныряльщик

© Сергей Калашников, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Глава 1

Ассимиляция

Небо с редкими кучевыми облаками выглядит не слишком глубоким. Оно имеет насыщенный четкий цвет, какой бывает весной. Тут нынче солнечно и тихо. Вокруг много берез, но ветви их не покрыты листвой – они голы и черны. Дымка набухающих почек тоже еще не заметна – рано пока листьям распускаться. Вон и снег лежит под деревьями, съежившийся, присевший, испещренный язвинами протаек и припорошенный лесным мусором. Особенно убедительно смотрятся грязновато-белые участки под елями – нарядными и пушистыми, как всегда.

Я стою на склоне пригорка и с наслаждением любуюсь красотой нашей русской природы: просторной луговиной, из которой торчат клочья вытаявшей прошлогодней травы, темной кромкой леса в отдалении, разбитой мокрой грунтовкой. Мне почему-то очень хорошо и ни о чем думать решительно не хочется.

А надо.

Надо сообразить, куда я попал.

Выходил из подъезда, увидел, как обращенное ко мне лицо прохожего исказилось каким-то сильным чувством. Даже рот стал приоткрываться, видимо, чтобы выпустить крик… и – вместо унылого городского двора вокруг меня раскинулось великолепие загородного простора. Первое, что приходит на ум – на меня что-то свалилось и зашибло. Если бы очнулся в больнице, значит не насмерть. А то, что очутился я в окружении невообразимой красоты, верный признак попадания.

В рай? Возможно, хотя я в него и не верю. Да и как-то безлюдно тут. Ни ангелов тебе, ни гурий. Зато воздух здешний – чистый нектар. Так бы и пил без передышки.

После нескольких энергичных вдохов голова закружилась, и я полез в карман за сигаретами. Пусто. Точно, я же как раз за ними и шел в ларек. Да уж – реакции живого тела никуда не девались. Так что, выходит, скоро и есть захочу. А потом и спать потянет.

Так помаленьку разум приводил меня к пониманию необходимости осознать себя и сообразить, что делать дальше. Если бы не дорога, я, наверное, принялся бы выворачивать карманы в поисках там вещей, необходимых Робинзону, чтобы искать пропитание, охотясь или рыбача, строить хижину и осваивать технологию изготовления ручного рубила. А так – понятно, что необходимо выбираться к людям. Потому что дорога не столько натоптана, сколько накатана. Не тропа это, а езженый путь.

Спросите, не боязно ли мне? Нет, не боязно. Я ведь наверняка уже погиб там, где жил раньше. Поэтому ко всему, что происходит сейчас, отношусь как к некому довеску к уже прожитой жизни. И потрачу я его, этот довесок, на получение одного сплошного удовольствия. Поскольку же от страха или адреналина никакой радости не ощущаю, то испытывать сильных эмоций не желаю категорически. Я ведь уже далеко не юноша. И верю в то, что даже если все живущие здесь люди намерены меня обидеть, то это вовсе не причина прятаться и дрожать от ужаса. Безразличие к возможным опасностям не раз позволяло мне сохранить разум в ясности и не наделать глупостей. А сейчас, после, как я полагаю, удара по голове и недавней гибели, чувствую в себе просто бескрайний разлив равнодушия, некую отстраненность от возникших передо мною проблем.

Спускаюсь со склона к дороге и поворачиваю налево. Разбитые колеи, мешанина грязи на дне узких, заполненных водой канавок, осевшая на дно податливая на вид размокшая глина, покрытая прозрачной отстоявшейся водой – и ни одного следа автомобильных шин. Тут ездят на телегах с узкими колесами. Вот и навоз, и отпечатки кованых копыт. Не в близкие годы я угодил – явно в прошлое.

Лезть в грязь и месить ее подошвами ботинок нет никакого смысла, поэтому иду вдоль обочины, наступая на прошлогоднюю траву. Дальний лес тянется справа за дорогой и полем. Слева покатый склон, на котором уже можно углядеть пробивающуюся зеленую траву. Мне тепло в дубленке, и, чтобы не вспотеть, я расстегнул ее. Так не жарко. Можно отдаться течению мысли. Заботы прошлой жизни, словно на прощание, неспешной чередой проходят перед внутренним взором.

Жена на пенсии, дети… дочь замужем, а сын, кажется, тоже скоро будет окольцован. Внуки – дети как дети. Обойдутся и без моего заработка. На работе, конечно, могут начудить, но поплюхаются чуток, да и справятся. Есть у нас в коллективе и без меня светлые головушки, а опыт – дело наживное. К тому же объяснял я много и доходчиво, поэтому уверен – и гигрометр до ума доведут, и эту штуку с шариком на конце доделают. А правый винт шпингалета, что дома на двери в ванную, я только что затянул…

– Барин, садись, подвезу! – Вот, задумался и не обратил внимания на то, что меня догнала телега. Ведь и скрипело сзади, и фыркало, а пока не услыхал человеческого голоса, так и переставлял ноги, ни на что не обращая внимания. Это мегаполис превращает нас в слепоглухонемых до той поры, пока не почуешь воздействие, оказанное непосредственно на тебя.

– Спасибо, голубчик. Я гуляю. Мне доктор велел.

– А-а. Тогда ладно. А то ведь тут еще версты три, – мужик тряхнул вожжами, пронзительно чмокнул и покатил дальше.

Пальто на нем длинное из грубой тканой материи, напоминающей мешковину, но плотнее. Думаю, это армяк, потому что на груди имеет место глубокий запах к плечу, где отворот закреплен деревянной пуговкой-палочкой, и талию перетягивает мягкий, вроде шарфа, кушак. Шапка напоминает покроем цилиндр, которые носили в эпоху фраков. Только материя на головном уборе – та же мешковина, отчего форма головного убора против прототипа менее четкая – и поля, и торчащая из них труба имеют разнородные беспорядочные деформации. Штаны из той же домоткани, однако материя тоньше, фактурой приближается к брезенту, который использовали для курток сварщиков. Все это выкрашено в один цвет, хотя каждый предмет одежды выцвел в свою меру. Общая тональность – сдержанная, ближе к коричневому.

Борода опрятная, стриженая, но без фасону – просто укорочена, чтобы не мешалась. Ни в лошади, ни в телеге глаз не подметил решительно ничего, стоящего особого упоминания, – не шибко я разбираюсь в гужевой тематике.

Проводил взглядом возницу и понял, что упустил шанс проехать рядом с человеком, способным рассказать мне много полезного о том, где я и что тут вокруг творится. Ну а что делать, если при прощании я не смогу дать ему даже пятак на водку.

Откуда такая аналогия? Так человек этот словно вылез из мультика про то, как один мужик двух генералов прокормил. Лапти на нем смотрятся гармонично и естественно. Нога обмотана портянкой и поверх перевита шнурочком. Таким персонажам за услугу категорически предписывается выдавать пятак, которого у меня нет. А пятирублевая монета Российской Федерации вряд ли заинтересует здесь кого-нибудь, кроме собирателя диковинок.

Так вот. Внутренний голос дал мне понять – именно этот мужик диковинками не интересуется. А еще этот же самый голос намекает на то, что на дворе девятнадцатый век. Почему именно девятнадцатый? Знаете, когда всю жизнь имеешь дело с техникой и преимущественно про нее читаешь книжки и роешь сетевые ресурсы, начинаешь каждую историческую эпоху оценивать по совокупности вещей, ее наполнявших. По разным деталям, с виду неброским. Вот скажем, железная шина на тележном колесе. Не на городской коляске и не на карете вельможи, а на крестьянской телеге. Для меня это явный признак того, что черная металлургия выросла из коротких штанишек, которые носила несколько тысячелетий. Железо доступно даже человеку, одетому в одежду, пошитую из сотканной его супругой материи, и обутому в лапти.

Итак. Россия. Средняя полоса. Девятнадцатый век. Судя по обращению «барин», возможно, крепостное право еще не отменено. Я неважно знаю историю. Даже дату этого события помню весьма приблизительно. Она у меня ассоциируется с продажей Аляски – ну не судите старого технаря. Тысяча восемьсот шестьдесят с чем-то.

* * *

Так, спокойно рассуждая, подошел я к городу. Стоит он на берегу реки, и купол церкви однозначно указывает на то, где расположена центральная его часть. Храм возведен из камня, вид имеет опрятный, ухоженный. Вокруг угадываются двухэтажные кирпичные строения, а все остальное вокруг деревянное. Многие трубы дымят потихоньку, но ни запаха, ни копоти не чувствуется.

Дорога, по которой я иду, вливается в улицу. Сначала справа появляется забор, за которым ничего нет – ровное место, истоптанное в кашу. Изгородь – две жерди на столбах. Человека этим не остановишь, разве что корова или лошадь затруднятся преодолеть подобное препятствие. А вот дальше вдоль пути моего следования начинается тын. То есть те же столбы и те же жерди, но к ним прикреплены вертикальные палки. То, что находится по другую сторону, вызывает мысль об огородах, о козах и свиньях, для которых это препятствие и сооружено.

Дальше заборы утратили прозрачность – сплошные доски. Я бы сказал – горбыль. Но сейчас это, наверное, называется тесом. За ними угадываются сараи и дома. Сараев больше. Навстречу стали попадаться люди. Женщины сплошь в длинных платьях, что мне не очень понравилось. Как-то уж очень архаично смотрится. На ногах ботиночки или сапожки. А может быть, боты – я застал еще этот вид обуви в детстве. Но наверняка не скажешь, что сейчас носят – подолы все скрывают, только изредка носок покажется на глаза. А вот верхняя часть комплекта – на любой вкус. От коротких, до пояса, мило отороченных мехом курточек, до суконных приталенных пальтишек, при виде которых на память приходит слово «свитка». И ничего, что было бы до пят. Не зима уже – морозы миновали, но до лета пока далеко.

Мужчины же носят длинные плащи, как с рукавами, так и с обширной пелериной, из-под краев которой при надобности высовывают руки. Впрочем, это я о господах благородного вида. А еще встречаются уже знакомые мне армяки, но не из домоткани – явно из материала мануфактурной выделки, и даже пошитые с некоторым шиком.

Тот факт, что со мною раскланиваются, поначалу вызвал легкое недоумение, но я сообразил, что подобный обычай примечал и в свое время в русской глубинке… давненько. Так вот тут как раз и есть глубинка, и именно давненько. А кивнуть в ответ – это у меня давно получается на автомате. Походите-ка с мое по заводу, где работают тысячи человек, которых всех ни в жизнь не упомнишь! Невольно станешь кивать на любой приветливый или узнающий взгляд. Иначе окажешься гордецом и невежей.

Между тем, по мере продвижения к центру, дорога перестала чавкать под ногами. Влажная она, да, но плотная. Как будто что-то в нее подсыпали, на манер каменноугольного шлака. И тропинки, идущие вдоль заборов, хорошо утоптаны. Вывески портного и сапожника над крылечками выходящих на улицу домов, поперечные переулки, в конце которых слева видна недалекая река – улица не вела меня к центру, а огибала его вдоль берега. Купол колокольни маячил справа, а слева до моих ноздрей донесся запах съестного.

Он шел из распахнутой двери двухэтажного дома. Вывеска «Трактиръ» не оставляла сомнений в том, что нюх меня не обманул. Хм. На первых порах не будет ничего зазорного в том, чтобы устроиться посудомоем за еду и койку, – эта мысль показалась мне простой и естественной. Я ведь тут никого и ничего не знаю, так что не стоит привередничать.

Вошел. Просторная комната со столами, накрытыми скатертями. Кроме входной двери, есть еще две, ведущие вправо.

Из-за конторки, пристроенной слева у окна, навстречу мне повернулся молодой чисто выбритый мужчина в белом переднике поверх заправленных в сапоги шаровар. Атласная косоворотка застегнута под самым горлом, а на сгибе руки висит полотенце. Это половой. В точности такой, каким его представляют во всех фильмах. Классика.

– Здравствуйте! Желаете отобедать?

– Здравствуйте. Желаю, но не могу себе этого позволить в связи со стесненностью в средствах, – вводить в заблуждение вероятного коллегу нет ни малейшего смысла.

– В дороге поиздержались? – и улыбается какой-то выжидательной улыбкой.

Ха! Это же из «Ревизора». Ну да. Девятнадцатый век на дворе.

И что прикажете отвечать? Хотя губы мои растягиваются в непроизвольной улыбке – все как у нас. Только крылатые фразы заимствованы не из фильмов, а из того, что в наше время давно уже включено в школьную программу.

Видимо, сообразив, что я все прекрасно понял, половой отодвигает стул рядом с ближайшим к конторке столом и забирает у меня шубу:

– Присаживайтесь. Сейчас я вам щей принесу. Ох, и хороши они у нас нынче!

Мне остается только благодарно кивнуть и… сделав шаг к конторке, где лежит газета, я невольно кошу на нее глазом. Тысяча восемьсот семьдесят шестой год. Март месяц. Не думаю, что это меня удивило. Тем более что кроме щей расторопный малый принес и горку нарезанного правильными ломтями хлеба, и стеклянный графинчик с бесцветной жидкостью, и даже рюмочку поставил.

– Отведайте, – только и сказал. И снова повернулся к конторке.

Выпить водки было бы замечательно. Вот вы думаете, что если я такой спокойный, то ни капельки не мандражирую? Как бы не так! На самом деле я испытываю сильнейший стресс. Только потрясать окружающих фейерверком истерики это не по-нашенски. Не мужское дело нервами звенеть или брызгать слюной. Переживания следует запрягать в тележку трудолюбия и пахать на них борозду, ведущую вперед.

Так вот. С одной стороны, не отведать предложенного нельзя – это было бы неучтиво. С другой – мозги мне нынче нужны свежие. В общем, налил полрюмочки и откушал.

Водка как водка. Градусов сорок будет. Хоть тресни меня, не помню, в каких датах Дмитрий Иванович Менделеев рекомендовал такую крепость любимого мною напитка, но здесь и сейчас все правильно. И щи правильные, и хлебушко, и размер порции в самый раз.

– Благодарствуйте, добрый господин, – это я уже доел и обращаюсь к половому. – А ведь затруднения мои я намереваюсь разрешить с вашей помощью. – Вижу изумление в глазах юноши и, сообразив, что перемудрил с витиеватостью, спешу рассеять возникшую напряженность. – Я ищу себе места за еду и ночлег. Могу мыть посуду, колоть дрова и выполнять иную работу.

– Признаться, сударь, принять работника на таких условиях никто не откажется, – в глазах полового плещется веселье. – Но, боюсь, предоставить вам приют надолго мне не удастся. Через пару месяцев мое заведение исчерпает возможности содержать его, и мне придется продать дом, чтобы расплатиться с кредиторами. Вы же видите, сколько здесь посетителей!

Действительно, на весь зал нас только двое, хотя время обеденное.

– То есть вы тоже находитесь в стесненных обстоятельствах, но готовы принять меня, не слишком нуждаясь в моих услугах? – позиция собеседника озадачивает. С обычаями моего времени она абсолютно не коррелирует и особенно непримиримо расходится с представлениями о нравах содержателей трактиров и кабаков. Вот сложилось о них представление как о людях жестких и алчных, и все тут. Где-то я об этом читал.

– Один рот ничего не изменит в существующем положении дел, – половой, оказавшийся хозяином заведения, опять улыбается, на этот раз печально. – Ваше присутствие нисколько меня не стеснит, а предложенная помощь может оказаться кстати. Платить работникам я решительно не в состоянии, а иногда сил одного меня просто не хватает на все, особенно если зайдет посетитель.

Оставалось только кивнуть и представиться. Мой новый хозяин назвался Макаром Андреевичем. Через десять минут я получил штаны и косоворотку, переоделся на втором этаже в отведенной мне комнате и приступил к работе: вымыл тарелку, из которой только что поел. Через полчаса накормил теми же щами пятерых простого вида мужчин – работников с пристани, что буквально в двух шагах вниз по переулку. В аккурат на пятачок получили мы от них выручки. А вообще-то было скучновато. Действительно – не идет сюда народ.

Чуть погодя появилась пара совсем молодых людей – парень в гимназической шинели и девушка в строгом платье с фартуком, поверх которого накинуто пальто форменного вида. На мою попытку усадить их за стол они рассмеялись и умчались наверх. Понятно, живут они здесь.

Вернувшийся Макар Андреич рассеял мои сомнения:

– Брат с сестрой вернулись с занятий. Их гимназии по соседству и уроки завершаются одновременно.

* * *

Сидеть просто так в пустом зале было скучно, а впечатлений на сегодня мне уже достаточно. Пустая же кухня с котлом горячих щей на плите навевала тоску. Макар, найдя, на кого оставить эту тоскливую картину, колол дрова на заднем дворе, а я, обнаружив бочку селедки и ларь с картошкой, отыскал горчичный порошок и растительное масло с уксусом. Привычно освободив нарезанные ломтики от шкурки и костей, замариновал жирную мясистую рыбку в горчичном соусе. Вечером случается, что несколько посетителей могут по чистой случайности оказать честь нашему убогому заведению, как сказал хозяин. Как раз рыбка пропитается и дойдет до кондиции.

Потом посмотрел на корзинку яиц – и смешал майонез. Кто застал период перед развалом СССР и помнит волну непредсказуемых дефицитов, может помнить и этот немудреный рецепт, главное правило которого – мешать всегда в одну сторону. Прямо скажу, занятые руки отлично прогоняют из головы дурные мысли, в чем я в настоящий момент остро нуждаюсь. Отварить свеклы, отыскать головку сыра и соорудить селедку под шубой вообще получилось на автомате, только с крошением сыра поступил не по классике – не сумел отыскать терку. Я его ножом напластал на доске, а потом досек до кондиции, благо он оказался достаточно твердым и не слишком прилипал к лезвию. Потом сверху спустились переодевшиеся в русские костюмы гимназисты с гитарами и принялись за исполнение песен, направляя голоса в по-прежнему распахнутую на улицу дверь. Такая вот немудреная попытка зазвать посетителей. Ну не кричать же призывы с крыльца, как у балагана на ярмарке!

А все равно никто сюда не заглядывает, вот и весь сказ. И что ты будешь делать? А ведь ходят мимо вероятные клиенты! Что обидно, голоса у молодых людей прекрасные, звучат чисто, и играют ребята великолепно, а вот как-то никого это за душу не берет.

Чу! Слова знакомые, а в мотиве – явно не то! «Утро туманное» звучит абсолютно не так, как я привык реветь его за столом, когда с большим удовольствием драл глотку во хмелю да в хорошей компании старых друзей. Пошел разбираться.

Как все запущено! Мне показали ноты, в которых я ни петь, ни читать, и наизусть знакомый текст, принадлежащий перу, как выяснилось, Тургенева. Фамилия же композитора мне вообще незнакома. Напел я старую добрую песню, которая считается романсом, так как знал с самой что ни на есть юности. Мой вариант ребятам понравился значительно сильнее исходного. Да и нет там ничего сложного, это не загогулистая «АББА», из мотивов которой кроме припева шлягера про деньги мне отродясь ничего не давалось.

Аккомпанемент они подобрали на слух и немного порепетировали – душевно получилось.

Потом я спел им «Окрасился месяц багрянцем», «Огней так много золотых» и «Мохнатый шмель». Больше из старинных народных песен мне так сразу ничего не вспомнилось, и я до кучи выдал стройотрядовскую «пиратскую» – «Наш фрегат давно уже на рейде». Молодежь схватывала на лету и освоила все с первого раза. Только успели переписать тексты, как Макар отвлек меня от общения с талантливыми юными созданиями – надо было обслужить группу «товарищей» в пронзительно смазанных сапогах, требовавших выпить и закусить как следует. В них вся моя селедка и ушла. И та, и другая.

Началось с простейшего вопроса:

– Голубчик, а вот это, вот то, что вы нам сейчас подали, это что оно такое?

– Селедка под шубой, сударь.

– Почему под шубой? Зачем под шубой? Васькин, вы это слышали? Да отчего же под шубой?

– Под какой шубой?

– Под боярской шубой, милостивый государь.

– Тогда неси еще, да поскорее.

Спросите, как я успевал? Ну да, не мальчик уже, чтобы носиться как угорелый. А вы помните Бэрримора из фильма про собаку Баскервиллей? Да кто же его забудет! Так вот, замените слово «сэр» на слово «сударь» – все становится на свои места. Остается копировать ухватки британского дворецкого и его манеру излагать – и все довольны.

Кажется, затолканные в карман моего передника чаевые несколько превысили размер выручки. Не знаю – я их не считая Макару отдал… Андреичу. Он-то другую компанию обслуживал и крутился как наскипидаренный. Всего-то господин заглянул с дамой, а требования – что тебе граф с графиней. И то им вино не то, и еще что-то по-французски, но насчет погонять «человека» – это они мастера.

Собственно, больше никого и не было, но хозяина они умотали до жалобного взгляда. Не то, что оказавшие нам честь своим посещением купеческие приказчики, завернувшие сюда по пути с пристани. Этим – лишь бы в графине не пересыхало. А уж и огурчики, и капустку квашеную, и кашу… эту… не помню названия, что Макар готовил-старался, все прибрали. Про осетринку и про икорку молчу – ими ребятишки разминались. Подчистую выгребли, что было наготовлено, и тут же попадали лицами… нет, не в салат – тарелки выхватывать я успевал.

Варенька принесла милые такие подушечки-думочки. Вот их-то мы с братом ее Игорьком и протолкнули в пространство между столешницей и щекой почивающих господ. Ворочать этих кабанчиков я просто не решился, да и девать их нам было решительно некуда. Пускай проспятся. А мы закрываемся на сегодня.

Макара я отправил отдыхать – он молодой, ему сон важен. А я по-стариковски высыпаюсь за четыре-пять часов. Гимназистам и подавно пора на боковую – им рано утром нужно вставать и отправляться на занятия.

Пока помыл посуду, пока прибрался – зашевелились гости. Глас естества призывал до ветру то одного, то другого. Выходили они на крепких ногах и больше не возвращались. Наконец, я запер входную дверь уже не в переносом, а в самом что ни на есть прямом смысле, погасил керосиновые лампы и тоже поднялся к себе.

Знаете, поселили меня отнюдь не в каморке под лестницей. Вполне нормального размера комната с кроватью и письменным столом. Мягкая перина, теплое одеяло и чистое белье. Даже ночную рубашку положили и колпак. Горшок под кроватью вызвал невольную слезу умиления. Ну, раз так полагается, буду привыкать к здешним порядкам. Это я не про горшок. Он мне без надобности. Но ночнушку надел и колпак на голову напялил.

Несмотря на несомненный успех в деле устройства меня любимого в неизвестном городе глубокой старины, я испытываю смутное беспокойство, и связано оно с именем девушки. Не подумайте про всякие глупости – эта сестра своих братьев всего-то года на три старше моей внучки. Но чувство, что с Варварой Андреевной из девятнадцатого века я каким-то неведомым образом знаком, меня не покидает. Хотя внешность ее решительно никого и ничего не напоминает. Чудеса!

Глава 2

Крамольные мысли

Проснулся я, когда уже светало. Как раз часы внизу пробили восемь раз. То есть проспал никак не меньше шести часов, чего на мой организм более чем достаточно. Пока одевался в униформу полового, услышал, как хлопнула входная дверь – гимназисты ушли на занятия, не иначе. Внизу на столе ждал меня горячий чайник и мой хозяин. Вчерашний «наплыв» посетителей одухотворил его, и теперь он буквально бил копытом, рассчитывая как минимум на повторение. Наивный. Чистая случайность это была, вот и все.

Но негоже человеку крылья обрезать. Поэтому свои соображения я засунул куда подальше и делал, что велят. «Открыл» хозяину секреты майонеза, селедки под шубой и горчичного соуса. Про свой любимый салат «Оливье», естественно, даже не заикнулся, потому что зеленого горошка нигде не видел и вообще не знаю, есть он в этом времени или нет. День проходил в приготовлениях к вечернему наплыву гостей, а голова за делами оставалась свободной. Совсем свободной. Никакие мысли в ней не крутились – верный признак отсутствия задач, решение которых всегда наполняло смыслом мою жизнь.

Днем, как обычно, коллектив рабочих заходил в обед заправиться щами, что принесло очередные пять копеек выручки – как я понял, этими завсегдатаями хозяин дорожит. Потом школяры вернулись, то есть гимназисты. На этот раз они сразу принялись пытать меня насчет песен, и я поднапрягся, вспоминая. Дома, в своем времени, в любой компании и при любой степени опьянения я легко присоединял свой голос к хору, что бы ни пели. Но сейчас затруднялся – надо было соответствовать эпохе. Не так-то просто выбрать нужное.

«Вот кто-то с горочки спустился», потом «В шумном городе мы встретились с тобой» со старой, еще бьющейся, а не винипластовой пластинки, крутившейся на скорости семьдесят восемь оборотов в минуту. Совсем замучившись вспоминать – «Жаркий огонь полыхает в камине». Как вы понимаете, авторов слов или музыки я отродясь не запоминаю, а по звучанию они кажутся мне соответствующими духу нынешнего времени – то есть ни про самолеты в них не поминается, ни про танки, ни про другие достижения техники.

Трех песен ребятишкам не хватило, и они потребовали еще одну пиратскую. На память пришла «Ровно по кружкам разлит суррогат». Выдал. Заучили. Думал, спросят, что это такое – суррогат? Спросили. Что такое чифирь. Сказал, что это ужасно гадкий напиток из жженого сахара с ромом.

– А! Так это разновидность пунша! – обрадовалась Варенька.

Не стал ее разубеждать. Девице лет шестнадцать. По меркам этого времени даже не знаю, взрослая она или нет? Такая с виду пай-девочка, но на столь уверенное суждение о пунше Макар заметно нахмурился. Он ненамного старше своих брата и сестры – наверное, прекрасно помнит, каким был в их возрасте. Но – положение обязывает держать сестрицу в строгости.

* * *

Вечером долго никто из посетителей к нам не заглядывал, и мы уже совсем приуныли, хотя я был к этому готов. Но Макар весь испереживался и просто места себе не находил. Слонялся между столами, поправляя скатерти, выглядывал на улицу через распахнутые двери, переставлял бутылки. А потом зашел человек в незнакомой форме, но не военный. С дамой. Сели в уголке, приказали подать чаю и тихонько о чем-то переговаривались. Ушли они сразу после того, как прозвучал «Жаркий огонь», крепко взявшись за руки, причем сильно торопились. Наверное, пронзительное исполнение Варвары Андреевны проняло их до самых печенок – вошла девушка в образ жертвы мужского шовинизма, ничего не скажешь. Дело в том, что и меня ее пение до печенок проняло – вышибло слезу сочувствия к нелегкой женской доле и словно выстрелило в память, откуда эта песня взялась и кто такая Варвара Андреевна. Это же из фильма «Турецкий гамбит», про войну, которая состоится как раз через год.

Однако с мысли меня сбила группа то ли купцов, то ли приказчиков, а может, и тех и других, среди которых был один вчерашний знакомец из числа «засидевшихся» обладателей невыносимо смазанных сапог. Потребовали эти люди селедки по-вчерашнему и пока всю не съели, не вставали. А поскольку опрокидывать рюмочки они не переставали ни на минуту, то потом просто смели вообще все, что было наготовлено.

На сей раз мы уже не сплоховали, отправили укушавшихся по домам на извозчиках. Нынешние лихачи – парни крепкие да ухватистые и знают, кого куда доставить. С приборкой мы управились значительно скорее и за час до полуночи закрылись.

* * *

Лежу это я себе на мягкой перине и вспоминаю, что мне известно о войне, которая начнется только через год. Зачем мне это нужно? Хм. Я большой любитель читать книжки. И так уж сложилось, что более других жанров нравится мне фантастика. Сейчас, понятно, ничего подобного еще толком нет, разве что сочинения Жюль Верна. Да и то не уверен, есть они нынче в России или еще нет. Но я-то их читал. Разумеется, они были вовсе не про эту войну. Разве что «Дунайский лоцман», который я помню совсем смутно, считай, одно название. Из школьного курса истории об этом периоде вообще ничего не осталось в памяти. Вот про предыдущую, Крымскую, да, впечатления сохранились. Оборона Севастополя, англичане, французы, матрос Кошка, напряженные бои на артиллерийских батареях. И досадное поражение.

Из свежих впечатлений о моей нынешней эпохе запомнился фильм «Турецкий гамбит» про то, как русские жандармы долго и крайне неудачно ловили вражеского шпиона Анвара-эфенди. Персонаж этот наверняка вымышленный и практического интереса представлять никак не может. Зато из действительно важного легко припомнить воздушный шар, поднимаемый на канате, паровой трактор, шрапнельные снаряды и револьверы у офицеров. Такая вот иллюстрация технического уровня эпохи. Армейские винтовки на экране толком не показывали, так что какие-либо важные детали об их конструкции совершенно не запомнились, но магазинный винчестер в руках главного героя и магазинная же винтовка незнакомой мне системы со скользящим затвором в руках главного злодея – тоже показатели промышленного уровня.

А вообще-то сценарист явно создавал картину бурного технического прогресса, имевшего место в это самое время. Надо сказать – сумел он донести до зрителей атмосферу новаторства и применения в войсках последних достижений конструкторского гения эпохи. Или режиссер.

В отличие от предыдущей войны, эта закончилась победоносно, да вот только остался у меня после просмотра ленты какой-то осадок. Особенно в финале было заметно, что как-то не склеилась эта победа. Ведь главный герой примчался в передовую часть, чтобы остановить войска, двинувшиеся к неприятельской столице по железной дороге, и показал другим участникам событий на корабли, что стояли на якорях в море у берега. Английские. Точно. Выходит, наши испугались гнева британцев и из-за этого не захватили проливы. Обидно.

Кстати, именно этот эпизод, думается, киношники списали с реальных событий.

И вот тут мне сделалось не по себе. Я ведь, оказывается, знаю важное для государственной политики обстоятельство. Первая мысль – рассказать об этом кому-то влиятельному, такому, кто бы мог использовать столь важное знание с пользой для положения страны – показалась мне не плодотворной. Ну не найти мне веских аргументов для убеждения сановного лица. Я по натуре – работник. Мое место – между оглоблями, а те, кто сидит на козлах – чужие. Общаться с ними мне никогда толком не удавалось, кроме как о том, что требуется для решения поставленной передо мной задачи. По молодости, конечно, нахватался шишек, пытаясь поучать или стыдить, но потом сообразил, что точно отвечая на поставленные вопросы, я скорее добьюсь нужного результата.

Приемов в общении с начальством у меня наработано немало. Например – сделать по-своему, в крайнем случае сказать, что ошибся. Это прокатывает, если перед этим не было спора с доведением руководителя до белого каления. В подобном случае, то есть – после спора, даже если окажешься прав, будешь наказан. Но лучше всего – сделать свое дело вообще без спросу, а потом отрапортовать об исполнении указания. Да существует море возможностей, чтобы добиться правильного результата, лишь бы не допустить даже намека на угрозу статусу вышестоящего лица. Вот и в данном случае вылезать туда, где собрались самые отборные борцы за место поближе к верху иерархической пирамиды – это добром не кончится.

У правителей другой разум и совершенно непонятные нам, обычным людям, интересы.

А что я могу сделать сам? Своими руками? Нет, не кого-то убедить, а внести некое практическое изменение в ход событий?

Легче всего – что-то сломать. И даже не надо терзаться с выбором этого самого «что-то». Разумеется, лучше всего как раз и будет – сломать те самые британские корабли. Думаете – размечтался? Не-а. Просто обычный формальный анализ. Для тех, чья жизнь связана с решением конкретных технических задач – привычная рутинная процедура.

Итак, цель – водоизмещающие суда, неподвижно стоящие на якоре в пределах прямой видимости с берега. Километров пять до них было на глазок, если я правильно припоминаю кадры из фильма. И нужно сделать так, чтобы они утопли. Проще всего добиться этого артиллерией с берега, но мне такой вариант недоступен, поскольку требует изрядного административного ресурса, то есть именно того, с чем я избегаю иметь дело. Подтащить пушки и боеприпасы без распоряжения командования нереально. Оно, это командование, ни за что со мной не согласится. Это же очевидно, потому что в истории даже и не подумало обстреливать британские корабли. Наверно, по дипломатическим соображениям.

Второй вариант – ночью прямо с берега запустить по целям торпеды. Есть ли они в это время? Данные противоречивые. С одной стороны, всем известно, что в этой войне Степан Осипович Макаров много работал с шестовыми минами. С другой, в «Таинственном острове» Жюль Верна торпеда уже использовалась, а случилось это в конце войны между Севером и Югом.

С чего я решил, что американцы воевали друг с другом раньше? Так из кино. В «Унесенных ветром» янки носили точно такие же кепи, как и русские солдаты в «Турецком гамбите». А ведь это не нашенский головной убор! Значит – переняли у американцев, потому что относились к ним хорошо. Кажется, из рассказов Станюковича мне запомнилось такое настроение в обществе. Отсюда и возникла в душе уверенность, что где-то в мире торпеды уже придуманы и кем-то используются. Но не у нас.

Тем не менее в период русско-японской войны эти самые торпеды дальше двух километров не доплывали, то есть и сейчас, тридцатью годами ранее, ими с берега до британских кораблей не дострелить. Так что, как и артиллерию, самодвижущиеся мины пока следует отложить в сторонку.

Завести под днища кораблей подрывные заряды и отпалить их? Но проплыть пять километров в воде, буксируя изрядный груз… опять же вода будет холодная – точно помню, что герои фильма в этом эпизоде одеты были не по-летнему. А шлюпку военные моряки к себе не подпустят – не идиоты же они! Поэтому в голову невольно приходит мысль не о простой лодке, а о подводной.

Попытки их создания длятся уже не одно столетие. Каких только картинок ни встречал я в популярных журналах. И были они все маленькие, потому что приводились в действие мускульной силой членов экипажа. Кстати, а ведь отмечались даже попытки удачного применения их против неподвижных кораблей. Ну-ка, ну-ка, припомним?

Я принялся ковыряться в памяти, разыскивая в ее уголках все, что читал или видел на картинках в книгах и журналах – про подводные корабли частенько публиковали самые подчас курьезные заметки и изображения.

Первым почему-то пришел на ум «Наутилус», но не фантастический, капитана Немо, а крошечный, кажется, одноместный, с кокетливым парусом, растянутым на растопыренных, как у зонтика, спицах. Еще как живая встала перед глазами картинка подводной лодки, похожей на короткую торпеду, с острыми носом и кормой и фонарем, подобным самолетному, в котором и торчала голова единственного подводника, крутившего педали с приводом на винт. Причем ноги вытягивались далеко вперед, отчего человек располагался лежа на спине.

Этот вариант показался мне самым удачным, потому что сечение корпуса оказывалось минимальными, отчего снижалось сопротивление воды движению. Ну и острые обводы – тоже выигрыш в скорости. Ведь, если гребец способен разогнать лодку так, что бежит она в пару раз скорее, чем идет пешеход, то и тут можно ожидать сходного результата. Соорудить подобную посудину можно даже своими руками и преодолеть на ней пять километров будет совсем несложно. Ночью ее издалека и не приметишь, а поднырнуть под днище и что-то там отпустить, чтобы оно всплыло – это получится запросто. Кажется, при всех успешных минированиях неподвижных кораблей с подводной лодки применяли два предмета с положительной плавучестью, связанные веревкой, которая оставалась под килем. Мины же всплывали и прижимались к днищу или бортам, растянув связывающий их канат.

Вот и вполне рабочее решение – при отрыве «снаряда» от носителя запускается часовой механизм. Лодка уходит, и – бабах! В принципе в пределах такой схемы – все решаемо даже самыми простыми методами буквально из подручных материалов.

Как доставить все это к месту применения? Имеется в виду – в Турцию неподалеку от Стамбула. Судя по тому, что я видел в фильме, по нашей действующей армии в эти времена кто только ни шастал. Даже полоумная девица, пожелавшая сопровождать жениха в зоне ведения боевых действий, и та была привечена всеми подряд. Так что, думаю, старый чудак с педальной байдаркой не вызовет никаких подозрений. Я ведь не стану никому рассказывать, что оно может плыть под водой. Да и, если не принять балласта, то по внешнему виду мое создание не отличишь от обычной лодки.

Пусть считают меня безумным изобретателем, решившим доказать, что на его лодках можно форсировать водные преграды – тот же Дунай. Только нужно их построить много, по штуке на каждого солдата. Глупость, скажете? Может быть. Но скорбных разумом в России привечали всегда – такова наша национальная традиция.

Что еще осталось из принципиальных вопросов? Взрывчатка. Конечно, это будет динамит. Есть ли он в это время? Надеюсь. Кое-что я и сам подметил тут, на местности. Керосиновые лампы указывают на существование нефтепромышленности. Нефтепромышленность в России память связывает с именем Нобеля, который этот самый динамит и изобрел. Причем военные с этим веществом, кажется, не связывались. Его применяли при прокладке тоннелей. Не исключено, что сейчас цилиндрические шашки хорошей разрушительной силы можно просто купить в магазине.

Для тех мин, что я задумал, вряд ли я найду что-то лучшее.

* * *

Третий вечер в трактире прошел… Ладно. Изложу по порядку. Сначала просто получилась накладка. Я доводил до ума свои любимые отбивные по-бархотному, когда группа молодых людей в путейских мундирах заглянула к нам на голосок Варвары, выводившей «Он говорил мне: будь ты моею». Парни оказались выдержанные, малопьющие, но изголодавшиеся по простой домашней еде.

Пришедшая вслед за ними купеческая компания, не дожидаясь особого приглашения, сдвинула столы и потребовала «как обычно». Потом заявились «графья», причем не одни, а с довеском из еще одной пары, при виде которой Макар просто позеленел от огорчения. Я с ужасом подумал, что только «голубков» – любителей чая нам и не хватает, а они тут как тут. Да снова не одни, а с компанией. Но все было еще более-менее приемлемо до тех пор, пока не прозвучал припев ко второй «пиратской»:

Пей, пей, пей, пей,

Пей до потери сознания,

Пей до тех пор, пока видишь друзей,

Пей, пей, пей.

После этого хмельное полилось рекой, а кухонная плита стала напоминать пылающий мартен. Макар буквально порхал между столами, а я еле успевал нарезать, мять, переворачивать. Как ни странно, никто не перебрал и не передрался. Разошлись все дружно, словно сговорились. Я вышел на крыльцо отдышаться и с удивлением услышал, как одна из компаний, удаляясь куда-то вдоль реки, распевает:

Помнишь, Акулька, мгновенье?

Чистил я скотский сара-ай,

Ты мне на лапоть ступила,

Будто совсем невзначай.

Я тебя сдуру лопатой

Крепко огрел по спине,

Ты крикнула «черт полосатый!»

И улыбнулася мне.

Кажется, следующего вечера нам не пережить. Я весь мокрый, как мышь.

* * *

События дня на этом не закончились. Макар устроил Игорю выволочку за плохую оценку по математике.

– Папенька мне наказал вас, оболтусов, выучить и в люди вывести! Шкуру спущу! – примерно такая аргументация с легкими вариациями. И нелегкими.

После этого мы уселись разбираться с задачками, из-за которых разгорелся скандал. Знаете, ничего страшного. Против нашей советской школы по части математики гимназия девятнадцатого века все же попроще будет. Правда, с переводом фунтов в пуды я слегка затруднился, но ничего страшного. Все у нас получилось. Единственное, что мне не понравилось, это задумчивый взгляд Варюнделя, обращенный в мою сторону.

Девка нынче в страшном возрасте, а я, хоть и немолод, но и далеко еще не древняя развалина. Как бы не случилось в этой чернявой головушке обычной девичьей глупости!

* * *

Спускаюсь я себе со второго этажа и вижу господина в непонятном мундире с незнакомыми знаками различия, пьющего кофий. Макар в его присутствии держится с некоторым подобострастием, хотя на городового или жандарма гость не похож.

– Петр Семенович? – мужчина встает и церемонно мне кивает. Это, видимо, остатки обычая раскланиваться при встрече еще не до конца выветрились из обихода.

Осталось ответить тем же и подтвердить, что это действительно я.

– Имею честь руководить здешней мужской гимназией и предложить вам, милостивый государь, место преподавателя математических дисциплин. – А господин, видать, совсем заждался, если с первого же мгновения берет быка за рога. Или меня за здесь, как сказали бы в наше время.

Ну да не в том дело. У меня ведь никаких документов нет, кроме седины в бороде, которая не позволит сильно исказить возраст. В остальном же я – личность абсолютно неопределенная. А уж засвидетельствовать получение мною какого-либо образования вообще немыслимо. Тем не менее говорить об этом напрямую не стоит. Я вообще не представляю, как в эту эпоху удостоверяли личность или гражданское состояние. Короче – застали меня врасплох. И как выкрутиться?

– Знаете, э-э?..

– Илья Николаевич. – Отлично, имя, как у отца Ленина. Не спутаю.

– Очень приятно, Илья Николаевич. Так вот, сам я, как вы понимаете, учился давно, а с тех пор в программе преподавания могли произойти изменения…

– Не извольте беспокоиться, – мой собеседник достает из портфеля папку и подает мне. – Тут полный перечень требований.

Сразил. Ничего не скажешь. Никак не ожидал подобного напора.

Разумеется, я сразу и пролистал эти преимущественно рукописные страницы, продираясь через яти. Да ничего страшного, эту элементарщину я помню отлично, потому что практически всем пользовался на работе. Я ведь инженер в области приборостроения, причем занят был разработками. Считай – хлеб мой насущный. Математика это не физика, где неосторожным словом можно учинить революцию.

– Что же, Илья Николаевич. Ничего сложного в этом нет, – сказал, и молчу. Не хочу делать ход. Нарочно строю разговор так, чтобы мне предлагали, а я выбирал.

– В таком случае вот расписание уроков и вспоможествование. Завтра утром Варенька покажет вам, куда идти.

Деньги не в конверте. Прямо бумажками лежат на столе и… а-а… А нечего щелкать клювом. Собеседник-то мой уже тю-тю. Это, выходит, взял он меня за… не дал времени отказаться. Странное, однако, время. И люди в нем странные. Не такие, как у нас.

Смотрю на Макара.

– Так, дядя Петя! Замучился уже господин директор учителя на это место искать. А Варьке он доверяет. Она – не то, что Игореха-оболтус.

Хозяева, и старший и младшие, уже давно меня зовут дядей Петей. С позавчера еще. А мне не жалко. Только вот что делать? К новому повороту судьбы я совершенно не готов. Так и стою в нерешительности.

– К Ефиму ступайте. Вправо по улице пятый дом. Он к утру сошьет мундир-то. – Макар говорит убежденно, ни в малейшей степени не сомневаясь в том, что мне следует немедленно принять предложение и приступить к преподаванию. – Только не съезжайте от нас. Хорошо? А в трактире я управлюсь, мне все равно придется половых нанимать на вторую половину дня. И без отдельного повара уже никак не управиться.

А сам довольнехонек. Эх, знала бы молодежь, как легко читаются на юных лицах все их мысли!

* * *

Ефим – портной, живущий по соседству, пока снимал мерки, выложил мне про приютившее меня семейство всю подноготную. Он дружен был с родителями молодых людей и все сокрушался, что погибли они о прошлом лете. А вот отчего – не помянул. Да я и не спрашивал. Если человека не перебивать вопросами, он больше выложит.

Так вот. Столяром был отец семейства, и мастерская его на всю округу считалась первейшей. Большую деньгу зарабатывал и старшего сына успел и в гимназии выучить, и в Санкт-Петербург на учебу послать. Да вот прибрал их господь с супругою, и пришлось Макару ворочаться домой, чтобы поднимать на ноги брата и сестру. Двойняшки они. Подмастерья после смерти хозяина всяк сам свое дело открыли, потому что дело это разумели куда как лучше наследников. Однако проведывают и помогают, чем могут.

Денег в наследство оставалось не особенно много, вот и затеял старший из сынов трактир, да только не ладилось у него, пока не пришел человек да удачу не принес. А посему не извольте беспокоиться, к утру к семи часам мундирчик будет в лучшем виде. И всегда заходите, вам тут рады.

Это я нарочно вкратце пересказываю, чтобы не особенно утомить дословным изложением цветистой и прочувствованной речи.

Остаток дня я провел в городской библиотеке. Готовился к занятиям, освежая в памяти формулировки и цепи рассуждений. А что вы думали? Просто так пришел и научил? Нет, каждый урок – это маленький спектакль. Опытные педагоги свою роль заучивают годами, а я отродясь к доске не выходил ни за чем, кроме как отвечать урок. Да и давно это было.

Правда, вечером, нарядившись в костюм полового, поучаствовал и в приеме посетителей. Свободных мест в зале в этот раз совсем не было. Повезло мне, что мое прибытие совпало с моментом, когда клиентура сюда потянулась. Суеверный народ нынче – хозяева связали появление странного путника (меня) с приходом удачи в их заведение. Ну да не я им судья.

Глава 3

Сила зависит от позы

Преподаватели оказались людьми разными и с виду доброжелательными. Правда, длинные подолы женских платьев опять вызвали во мне глухое разочарование – глаз невольно «достраивал» сокрытое, и это отвлекало больше, чем привычный вид ножек и, хм, того, что обычно обтягивается брюками. Почему в мужской гимназии преподают женщины? Так нет их там среди педагогов. Беда в том, что мне пришлось вести занятия в обоих по местным меркам самых элитных учебных заведениях – и в мужском, и в женском. Обучением девочек занимались преимущественно дамы.

Дети строго соблюдали правила ношения обязательной формы, но более – решительно ничего. Не соблюдали. То есть от современных нам малолетних сорванцов отличались непринципиально. Разве что отсутствовала показная дерзость. Войдя в класс, я поначалу искал глазами пучок розог на преподавательском столе, да только ни разу ничего подобного нигде не обнаружил. Думал, что подобное – следствие нерадения технического персонала гимназии. Впрочем, когда пришел случай применить физическое воздействие, я просто взял нахала за ухо и выбросил в коридор, наказав вернуться с родителями. Осерчал, понимаешь, забылся, ну и по-нашенски, по рабоче-крестьянски поступил.

Обидно, что потом пришлось устраивать головомойку его папеньке. Он в местной управе не последний человек, причем – заслуженно уважаемый. А тут ему пришлось извиняться за чадо свое великовозрастное, прогневавшее учителя дерзким ответом – шестнадцать лет сыну. Крепко мы поговорили тогда втроем. Самого-то гимназиста я вообще довел до слез, объясняя, сколь печальна участь неуча и разгильдяя в мире, где на протяжении одного поколения жизнь меняется до полной неузнаваемости, а науки правят ходом бытия… по воле Божией. Не знаю, достучался ли? Человека в таком возрасте одним разговором не переделаешь. Но внешне вроде получше стал себя парнишка вести. Не только на моих уроках.

Ну а больше до подобного не доходило. Так, дашь иной раз ласкового подзатыльника шалуну или замечтается кто вместо того, чтобы решать пропорцию. Основная проблема традиционной гимназии, на мой взгляд, ничем не отличается от проблемы любой школы – неравенство уровня развития и заинтересованности учащихся в конечном результате. Словом, мучился я, как все. Одним приходилось втолковывать простейший прием семью разными способами, других, кто сильно подзапустил учебу и просто не был готов к восприятию нового, заставлял сдавать мне целые разделы старого материала, грозя оставить на второй год.

Я ведь, хоть и не охотник до руководящей работы, но подчиненные у меня были всегда. В наше время немногое в одиночку спроектируешь. Где-то программиста нужно запрячь, где-то конструктора-железячника. Да перечислишь ли все специализации, потребные для воплощения задумки в действующее устройство? И всем втолкуй, всех убеди, за каждым проверь! То есть – ситуация в принципе знакомая. Только «материал» чуток мягче и куда как хуже подготовлен. Зато – задачи их надо научить решать стандартные.

После случая с великовозрастным шалуном коллеги мои – учителя – словно разбились на несколько лагерей. Одни вообще здороваться перестали, другие, наоборот, сделались приторно любезными и принялись приставать с вопросами о том, откуда я родом да где учился. Накликал, в общем, я хлопот на свою голову. Объяснил, что из Петропавловска-Камчатского приехал, но по дороге в Татарском проливе у меня штормом унесло все сбережения и документы. Вот я и устроился на тихом месте, пока идет переписка с канцеляриями. Путь для писем через всю Сибирь-матушку нынче не близкий, так что не приходится рассчитывать на скорое улаживание вопросов.

По поводу рукоприкладства пришлось выслушать и увещевание от лица сочувствующего:

– Высочайшим повелением уже дюжину лет как в гимназиях телесные наказания отменены, да-с, – просветил меня преподаватель естественных наук. – Так что вы, голубчик мой, для этих, что вас чураются нынче – сущая анафема. Мыслимо ли – предерзко и прилюдно исполнением государева указа манкируете! Ретроград-с и карбонарий одновременно, изволите ли видеть.

Однако официальных последствий это происшествие не имело. Ни пострадавшая сторона, ни администрация никак себя не проявили, а спустили дело на тормозах. Видать, у каждого нашлись свои резоны.

Забегая вперед, скажу, что после весенних испытаний по моим предметам на второй год не оставили никого. Мне про гимназию много толковать неинтересно – я просто исполнял там взятые на себя обязательства, но душа моя в это время устремлена была на иное. Я лучше поведаю про свою затею – она, начиная с этого момента, полностью поглощала все мое внимание. Намерение построить подводную лодку целиком занимало помыслы и устремления.

Итак, задумано ныряющее судно с минимальным поперечным сечением и острыми обводами, приводимое в движение мускульной силой одного человека. С чего, как вы думаете, я начал? Естественно, с двигателя. Ну, да все по порядку.

* * *

Во дворе трактира, кроме бани, туалета и штабеля березовых бревен под навесом, располагалась просторная столярная мастерская, никем нынче не занятая. Верстаки, инструменты и запасы хорошего пиломатериала со дня смерти бывшего хозяина покрывались слоем пыли. Пользоваться всем этим Макар разрешил мне без колебаний и даже с видимым удовольствием. Подумалось, что выросший рядом с местом, где постоянно колготились работники, парень испытывал дискомфорт при виде постоянно запертой двери и оттого, что теперь здесь тихо и безлюдно. Так что к делу я приступил в комфортных условиях при обилии разнообразных возможностей, которые помяну не единым списком, а по мере изложения событий.

Итак, готовый двигатель для самой совершенной на этот момент подводной лодки в моем распоряжении имелся – я сам. Что можно сказать о его техническом состоянии? Не новый, прошедший не только первичную обкатку, но даже имеющий умеренный износ. Шучу. Я долговяз, жилист, силушки у меня в обычную мужскую меру – то есть сорокакилограммовый мешок поднимаю легко, а пятидесятикилограммовый – не люблю. Сейчас, вынужденно бросив курить, испытываю некоторый дискомфорт от легкого избытка энергии. Трусцой способен пробежать с километр, пожалуй.

Как говорится, что есть, то есть. И вот теперь данный механизм необходимо закрепить в корпусе корабля и снабдить трансмиссией. Попросту говоря, я начал с лежанки. Не стоит сбрасывать со счетов соображение, что находиться на ней мне придется многие часы, причем как в состоянии покоя, так и интенсивно трудясь физически. Потея, естественно. Поэтому разместил подставки только в тех местах, на которые действительно приходится опора, а остальные участки тела оставил свободными для циркуляции воздуха. Испытал несколько положений, чтобы можно было передохнуть, расслабившись и немного поменяв позу. Говорят, подводникам нередко приходится подолгу выжидать.

В первом приближении ложемент получился вполне сносно. Кому знаком термин «анатомическое кресло», поймет. Зачем я так над собой изгалялся, а не сделал простую чуть наклонную лежанку с «переломом» в районе попы? А потому, что прекрасно помню об отводе тепла, которого, несомненно, произведу избыточное количество. Форточки-то для проветривания в подводных лодках обычно не устраивают.

Затем началась работа над педалями. Крутящиеся меня сразу не устроили, потому что требуют трансмиссии в виде цепи или вала с редуктором, что мне совершенно не подходит – и взять неоткуда, и в тесном, как я планирую, пространстве цепь от них неудобно прокладывать через то самое место, где как раз собираюсь находиться я. Поэтому от каждой педали протянул назад по длинной рейке, каждую из которых, следуя технической терминологии, необходимо назвать шатуном, потому что задние их концы крепятся шарнирно к коленам коленчатого вала, кои иногда ласково именуют шейками.

Это знакомая всем конструкция педального привода швейной машинки, только с очень длинными рычагами. Чтобы вы не поняли меня неправильно, добавлю – вал этот согнули в кузнице из обычного стального прутка, а крепления задних концов… опять тороплюсь. Сначала – о передних. Тяги ведь потребовалось расположить с наружных сторон от пластин, на которые нажимала нога, и шкворень, через который я произвел соединение педалей с корпусом, противно визжал, перекашивал и раскалывал древесину. Закончилось это, когда к самим тягам я приделал опоры, как на ходулях, а собственно крепление педали к этой опоре выполнил веревочкой. Силовой нагрузки оно не несло и всего-навсего не давало одному отделяться от другого.

Подобным мелочам я уделял колоссальное внимание, некоторые места переделывал многократно. Читывал когда-то воспоминания подводников и целиком и полностью разделяю их мнение насчет того, что любая заклепка может оказаться ценою в жизнь. Да, я не планирую погружаться глубже двадцати метров, но это две атмосферы избыточного давления снаружи при невозможности изменить положение тела внутри. Поэтому, собирая узлы внутри деревянного каркаса, проверял их все по очереди, элемент за элементом. Скажем, хорошенько поработав ногами, я закрепил педали вверху, вынеся подвесы чуть вперед. Так удобней. Опоры для пяток, небольшие изменения в конструкции ложемента. Шаг вперед – два шага назад.

Любопытная Варвара не раз заглядывала ко мне, и братья ее не отказывались помочь. Я невольно любопытствовал, почему у них при этом такой довольный вид, но внятного ответа не добился. Соседский Васька, что часто крутился под ногами, не кот, а мальчишка, просветил. Оказывается, меня принимают за чудака-ученого и полагают правильным всячески споспешествовать моим начинаниям. Не иначе – начитались Жюль Верна. Паганель, там, кузен Бенедикт… не помню всех описанных этим авторов персонажей подобного рода, а тем более времени, когда читательская аудитория с ними познакомилась, но вот поди ж ты – полюбились они моим нынешним современникам.

Время от времени у меня и песни намурлыкивались – всплывали из памяти между делом. Подходящие я потом «сдавал» Варваре и Игорьку. Наивные, наивные дети! До сих пор верят, что народ ходит в трактир, чтобы их послушать. Ну, да не мое дело чужие крылышки подпаливать. Мне необходимо передать вращение с поперечной оси на продольную, или, говоря простым языком, согнуть вращающееся тело под прямым углом. На ум пришли гибкие валы, но, скорее всего, их нынче еще нет. Хотя кусок стального троса… но мне его просто некуда приладить. Мой коленчатый вал расположен поперек, и концы его отстоят друг от друга почти на полметра, упираясь в пока воображаемые борта. Если хотя бы один из них нарастить тросом, то придется раздвигать стенки корпуса, что приведет к увеличению сечения и росту лобового сопротивления. Не забывайте – в конструкции маленького кораблика все взаимозависимо.

Самые распространенные трансмиссии этого периода наверняка клиноременные. Способ поворота оси вращения для них давно известен, но в корпус подводного корабля запросто может попасть влага, отчего ремень непременно размокнет. Или, если он прорезинен, начнет скользить. Хоть так, хоть этак, но не годятся здесь решения, связанные с неопределенностями. Привод винта – ответственнейшее место. Остаться без хода потому, что не домыслил при конструировании – подобная перспектива пугает меня не на шутку.

Вообще-то, на мой непросвещенный взгляд, для превращения мышечной энергии в движение в водной среде ничего лучше весла так и не придумано. Для надводного судна, но не для подводного, где в положение для начала гребка лопасть возвращается в той же самой плотной водной среде, в которой и работает. Тут надо применять повороты лопасти при «замахе» или иные хитрости. Маетно, сложно и вообще – затренируешься придумывать всякие герметичные шарниры. Опять же гребцу потребуется куча места для этого самого замаха и следующего за ним рабочего движения корпусом, и тогда ни о каком минимальном поперечном сечении судна речи уже вести не придется.

Так что винт – и никаких гвоздей. Про это устройство поговаривают, что оно имеет самый высокий коэффициент полезного действия из всех широкораспространенных судовых движителей. Так вот, как же мне повернуть ось вращения? Пошел я в железнодорожные мастерские потому, что лучше пары конических шестерней для этой цели решительно ничего не знаю. Где же еще их искать, как не в местах ремонта механизмов?

Знаете, мундир все-таки – замечательная вещь. И отношение к господину учителю повсюду внимательное. Потолковали мы с одним инженером на многие темы. Оказалось, что вовсе нетрудно приобрести здесь манометр, заказать токарные детали и даже толстостенные трубы с фланцами в некотором ассортименте имеются – с паровозными цилиндрами и паропроводами тут дело имеют регулярно и не затрудняются со многими видами сочленения, работающими при давлениях до пары десятков атмосфер. А вот шестерней конических не держат-с. И нарезать не могут-с.

А где могут? В Москве возможно. Или в Санкт-Петербурге.

Да. Неладное дело. На обратном пути заглянул я в скобяную лавку – это, если кто не сообразил, нынешнее название хозяйственного магазина. Хотел выяснить насчет возможности приобретения битума и бензина. А тут гляжу – дрель. И что мне еще нужно? Я же именно ее и разыскиваю!

Купил две.

* * *

Моя подводная лодка постепенно формировалась на подвесах и подпорках. Ее содержимое деталь за деталью находило свое место в пространстве, и я тщательно отлаживал взаимодействие простейших с виду устройств. После прилаживания двух деревянных четырехлопастных винтов (два пропеллера накрест) пару-тройку часов поработал педалями, проверяя работу «машины». Внес несколько поправок и научился «ловить» ногами направление вращения главного вала и, соответственно, движения будущего судна. Что же, без сопротивления воды все работало легко и даже некоторое время крутилось по инерции, хотя валы я уже провел сквозь неподвижно закрепленные трубы, набитые смазкой. За сиденьем установил пятидесятилитровую емкость высокого давления. И занялся рулями. Прежде всего – управление по вертикали. Хотя сами эти рули называются горизонтальными, потому что представляют собой горизонтально расположенные пластины, поворачивающиеся вокруг горизонтальной же оси.

Так вот, я их сразу сбалансировал так, чтобы площади поверхности до и после этой оси оказались равными. При использовании такого приема почти не требуется усилия для удержания достигнутого отклонения. От повреждений защитил их внешним каркасом наподобие крыла, причем старался не выйти за планируемый поперечный размер середины корпуса. Угадывал в зону носового и кормового сужений.

В результате две горизонтальные продольные балки заняли свои постоянные места снаружи будущего корпуса. То есть начали, пусть пока и мысленно, формироваться обводы моей субмарины.

Каждая пара рулей – передняя и задняя – сидела на общей оси и синхронно поворачивалась отдельным рычагом. Оба их я расположил под правой рукой так, что мог одним движением переместить и тот, и другой. Левую руку – последнюю незадействованную конечность – следовало использовать для поворота судна в горизонтальной плоскости. И это мне ужасно не нравилось. Нельзя оставлять себя в положении полной связанности. Чем-то ведь еще придется управлять. Вооружениями, например. Да и с подачей воздуха для дыхания время от времени надо разбираться. Я не уверен, что сумею создать аппарат, аналогичный аквалангу. Вот не знаю я в точности, как устроен пресловутый редуктор, придуманный Кусто, хоть режьте меня. А заниматься его разработкой – совсем не к месту это и не ко времени. Надо что-то попроще придумать, поконсервативней. То есть – управлять дыхательным оборудованием придется вручную, для чего и понадобится мне незанятая постоянной работой рука.

* * *

Вот так и встретился я с затруднением, к которому был не готов. Мысль о том, что одному человеку просто может не хватить рук для управления относительно несложным кораблишкой, не приходила мне в голову. Тут нужно хорошенько обо всем рассудить.

Пару дней я не заходил в мастерскую. Бродил по городу после окончания занятий в гимназии, раскланивался со встречными – теперь знакомые попадались буквально через одного. Газеты почитал. Не люблю я всякие средства массовой информации, но уж очень надо было отвлечь голову от напряженной работы в столь непростом направлении. То есть требовалась некоторая отчужденность хода размышлений.

Любопытно, однако! Кроме ожидаемых вестей о всяких безобразиях, творящихся нынче на Балканах, немало сообщений поступало из Средней Азии. Русские войска там нынче весьма интенсивно занимали новые территории и расправлялись как с угрозами набегов на юг Сибири, так и с теми, кто эти угрозы создает. Словом, страна расширялась.

С точки зрения человека двадцать первого века, пропитанного идеями демократии и гуманизма, я понимаю, что наши сейчас осуществляют агрессию с целью аннексии, то есть, какие бы обоснования ни выдвигались, а захват чужой территории налицо. Да вот только в душе от этого не возмущение вскипает, а радость. За своих. Так вот воспитали меня в советское время. И потом, хоть и прокапали мозги сперва плюрализмом, а потом и гуманизмом, укусив заодно общечеловеческими ценностями, но осталось, видать, в душе что-то древнее, исконное.

Невольно вспомнилась строчка: «И людей долго будем делить на своих и врагов». Напою вечером Варьке.

Так вот, оказывается, русское воинство там, на просторах Туркестана, применяет ракетное оружие. Ведь читывал я о чем-то подобном в технических журналах! Выходит, системы залпового огня придумали задолго до «Катюш». Или не залпового? По газетной заметке вечно ничего не разберешь.

* * *

Как ни майся сомнениями, но привод руля поворота тоже нужно выносить на правую руку. На рычаг заднего руля глубины. А единственная оставшаяся у него степень свободы – влево, потому что справа будет мешать стенка кабины. Поскольку ворочать этот рычаг нужно в обе стороны, значит, нейтраль оказывается при наклонном его положении. Положении, при котором ни залезть внутрь, ни покинуть судно решительно невозможно. Вот и первое ограничение – сначала переложи руль на борт (буквально), а уж потом залезай-вылезай.

Естественно, тяга, получившая второе назначение, стала толще и начала вращаться вокруг продольной оси. Ну а для организации разведения управляющих усилий по разным устройствам мне пришлось испробовать еще три варианта конструкции этого узла. Вполовину проще оказалась переделка привода переднего руля, ведь и его рычаг должен был отклоняться внутрь, чтобы оставаться в той же рулящей правой руке. Прямо аналог самолетной ручки.

Вертикальное перо я идеально балансировать не стал в расчете на то, чтобы сохранить некоторое стремление к его выпрямлению, если отпустишь. Мне просто так привычней, если экипаж имеет тенденцию выравнивать движение при отпускании управления.

Ну вот, ходовая часть готова. И я снова принялся за проверки и испытания. А ничего так, нигде не спотыкается. Значит, пришла пора созидать каркас.

Собственно, полуторадюймовые доски – это и каркас, и обшивка – и продольные и поперечные элементы я поставил плотно, образуя два перпендикулярных сплошных слоя. Как же мне при этом не хватало саморезов! Или хотя бы шурупов! Гвозди ведь могут и вылезти, если изменится направление нагрузки, а строил я герметичный корабль, внутри которого теоретически возможно придется создавать избыточное давление.

В общем, придумал, как вывернуться. Купил толстой медной проволоки и выполнил соединения согнутыми из нее скобками, просверливая тонкие сквозные отверстия и загибая внутренние концы. Почему не гвозди, спросите? Те, кто разбирал сооружения, возведенные с их использованием и последующим загибом, не дадут соврать – обратно такое потом собирается очень плохо. А меня крайне интересовала возможность последующей переделки, ибо ничего не получается сразу и навсегда.

Этими же скобками я и сами доски сшил между собой, стараясь приблизить свойства внешней поверхности к сопротивляемости сплошного листа. Не пожалел трудов. Особенно много возни было с палубой. Мне тут требовались съемные щиты, чтобы можно было добраться до любого места, потому их я закрепил болтами сквозь отверстия в бимсах – могучих и прочных. Не было у меня никаких причин экономить на массе сооружения, которому следует погружаться. Мне его в любом случае предстоит загружать балластом так, чтобы кромки бортов только самую малость выглядывали из воды – иначе не загоню я свое детище в царство Нептуна.

Внешне получилось более-менее прилично: плавно сбегающиеся к носу вертикальные борта крепились к остро заточенным вертикальным штевням – переднему и заднему. Палуба и днище – плоские. Два винта крутятся в противоположные стороны по обе стороны сужения кормы и не выходят за пределы наибольшей ширины судна. Перо руля выступает за корму. Оба конца его оси я тоже закрепил, уперев в торчащие назад консоли продольных брусьев. У меня тут сложно получилось, потому что, не будучи ни в чем уверенным (ну не прочнист), я еще и задние концы валов упер в поперечину, соединяющую окончания рамы, обрамляющей задние рули глубины.

Поймите меня правильно. Изо всех сил стараясь уменьшить сечение, я настолько заузил и обнизил корпус, что в корме образовалась невыносимая теснота. Чтобы, не приведи господи, лопасти винтов не задели руля, я их снабдил кольцевыми туннелями – отрезали мне в мастерских два куска трубы и даже кромки заточили. Как раз каждое в трех точках удобно крепилось.

Скажете – дополнительное сопротивление? Плачу вместе с вами. Но надежность все же волновала меня сильнее, чем скорость.

Разумеется, ограниченность в средствах сказывалась как на выборе материалов, так и на конструкторских решениях. Во всем мире подводные лодки строят только из металла. Но скромная зарплата учителя гимназии не позволяет использовать одни только сплошные классические подходы – приходится изворачиваться с использованием подручных материалов, коих в столярной мастерской имеется довольно разных видов. Тем более что самые затратные дела все еще впереди. И, как вы уже догадались, это горловина люка. Она же – основание прозрачного фонаря.

Плоское кольцо с круговой канавкой отлили из меди. Проблема была в размере – нужен был такой, чтобы я в него пролезал, пусть и свернув плечи – но это тоже немало. А еще требовалась ответная деталь, правда уже без желобка, зато с выступами вверх, к которым я смогу прикрепить детали собственно фонаря.

Где я нашел уплотняющую прокладку? Взял прорезиненный тканый ремень от клиноременной передачи. Нашелся подходящий вариант все в тех же железнодорожных мастерских. Узкий и толстый. Под него мы все размеры и прикидывали.

Фонарь я сделал из четырех стекол. Три трапециевидных – вперед и в бока, и одно прямоугольное сверху. Сзади все равно стоит шарнир люка – он большой, и сквозь него ничего не разглядишь. Стекла эти я посадил на прочную деревянную раму, отчего в моем распоряжении остались скромного размера овальные окошки. Сам же люк после закрытия приходилось крепить струбцинами. Я сразу рассчитывал на них, так что с размерами не прогадал, и все сошлось нормально.

Естественно, проникнуть в лодку получалось одним-единственным способом, и после этого менять положение тела было уже решительно невозможно. Мое творение облегало меня, словно фрак, пошитый у хорошего портного. Длина, правда, получилась чуть больше, чем хотелось – не уложился я в четыре метра, потому что баки для приема балласта при погружении потребовали своего. Мне их склепали из котельного железа, когда уже «проявились» истинно нужные размеры и форма. Три трубы из каждого из них шли в «рубку» – то есть под левую руку. Одна – широкая, идущая от нижней части бака по самому днищу лодки – на впуск воды или выпуск ее при продувке. Вообще-то по классике этот путь, кажется, оставляют всегда открытым. Но я решил подстраховаться и поставил краны. Вторая пара труб предназначалась для воздуха, чтобы он выходил за борт, вытесняемый водой при заполнении цистерны. Третья пара труб служила для продувки цистерны воздухом из резервуара, расположенного за спинкой. Еще один баллон – для дыхания, покоился под лежанкой. Имелась и возможность переключить каждый из баллонов хоть туда, хоть сюда. Как-то не ожидал я, что столь великое хозяйство окажется потребным для управления плавучестью, казалось бы, невеликого сооружения.

Должен признаться, что разработанные для локомотивных паропроводов краны были, на мой взгляд, излишне громоздкими в созданной моими же стараниями тесноте. Они, даже после того, как я их несколько раз переставил, выбирая правильное положение, не прощали ни одного неверного движения, наказывая как локоть, так и иные участки руки синяками и ссадинами.

Как я собирался дышать в этой тесноте? Глубоко и ритмично. Не забывайте, что я не просто рулевой, а еще и двигатель. Так что воздуха потреблять обязан много. Его-то, этот воздух, мне придется регулярно напускать в закрепленный на груди мех, откуда вдыхать ртом через загубник. Вырезал я эту «соску» из липы и хорошенько пропитал растительным маслом.

Лодку я тоже пропитал, но не маслом, а битумом, растворенным в бензине. Его (бензин) сейчас, правда, называют газолином, но мы с хозяином скобяной лавки поняли друг друга правильно, он и привез. Так вот, этот подогретый и слегка разжиженный бензином битум очень хорошо прилипает, если незадолго перед этим древесину «покрасить» керосином.

Что еще хочу отметить – гости в мою мастерскую ходили как к себе домой. Совершенно незнакомые люди с невообразимыми вопросами. Я им был всегда ужасно рад и каждый раз обязательно заставлял что-нибудь подержать или потянуть, или поскоблить… за делом и разговор шел веселей. Короче, про то, что учитель математики строит ныряющую лодку, в городе знали решительно все. И мне кажется, чувствовали свою к этому причастность. Одни чокнутым считали, другие ученым, но, когда что-либо приходилось покупать или заказывать у какого-то мастера, то либо цену скидывали до чисто символического размера, либо вообще отдавали даром.

Говорил ведь уже, что люди в этом времени совершенно не такие, как у нас в двадцать первом веке.

Глава 4

Огонь, вода и…

Три стихии никогда не утомляют взора наблюдателя. Огонь, вода и как другие работают. Посетителей в своей мастерской я мог застать решительно в любое время. Даже вернувшись из гимназии после занятий, нередко обнаруживал хорошо одетого господина или простецкого вида мужика, разглядывающего мою «диковину». Случались и целые группы с дамами – женщины высоких сословий без сопровождения «не выходили», а любопытством мужчинам не уступали.

Я подсказал Макару накрыть скатертями пару незадействованных верстаков и поставить самовар. Так постепенно в мастерской стало образовываться что-то вроде клуба. Желающим поучаствовать в творческом процессе подавались кожаные фартуки, а остальным – плюшки и сладости. Развешанные по стенам эскизы тоже собирали рядом с собой людей, любивших помолоть языком. Так что хозяева мои внакладе не оставались.

Провинция. Развлечений мало. Напрягало ли это меня? Знаете, по-разному бывало. Иной раз кто-то от широкой души и тугой мошны производил существенное пожертвование на развитие подводного плавания. Иной объяснял мне, отчего я непременно задохнусь, если осмелюсь погрузиться в пучину вод. Были и дельные советы, и реальная помощь. И рассуждения, вот такого рода:

– Так вы ныряющую лодку строите? А что ж… Изрядно. Читал о подобных экзерсисах у британцев, вот и у нас в России сподобился повидать. Только вы, голубчик мой, ежели на выгоды от коммерции расположены, сделали б ее двухместной. Это, значит, чтоб барышню с собой на эдакий променад можно было взять. Впрочем, и одноместные такие лодки, я уверен, у многих людей из света вызовут живейший интерес. Конные-то прогулки нынче не особо в моде, а вот, положим, подводная поездка – это будет интересно. Оно, опять же, и для моциону полезно – педали ваши очень притоку крови к икроножной мускулатуре способствуют.

Однако наибольшей пользой ото всего, несомненно, являлась возросшая посещаемость трактира и повеселевший взгляд его хозяина.

Как вы понимаете, я продолжал пользоваться полным пансионом, изредка вспоминал песни для репертуара Вари и Игоря или рецепты блюд моего времени. Шашлыки, беляши – они нынче не вошли еще в широкий обиход, но, скажем, те же чебуреки с удовольствием поедали бурлаки – пища сытная и примерно сутки не портится. Посылал Макар полового с лотком и к пристани, и на берег, где теплыми вечерами прогуливалась городская публика. Ну да. Я подсказал. Меня юные хозяева иначе как дядей Петей не звали и относились, как к родственнику. Случалось, и совета спрашивали.

Спокойной чередой прошли весенние месяцы, сделалось жарко, а там и занятия в гимназии завершились. Я подумал, что, так или иначе, лодка моя и поплывет, и нырнет, и даже вынырнет. Конечно, будут неполадки, но принципиальных ошибок в конструкцию я не внес. Оставалось обкатать ее как следует и продумать боевое применение. А вот тут-то без консультации со специалистом можно накосячить лишнего или так начудить… людей в военно-морской форме мне в городе не встречалось ни разу, и никто из знакомых не поминал, чтобы водил дружбу с флотскими офицерами.

Единственный человек – военный моряк, про которого я надежно знаю, что он живет в этом времени – это как раз Степан Осипович Макаров. В будущем – адмирал. Так что направил я сразу два письма. Одно в Санкт-Петербург, а второе в Севастополь. В качестве адреса написал полное имя и то, что человек, которому нужно вручить послание – офицер флота. Я бы и звание указал, да не помню. Знаю только, что чин его пока невелик, и широкой известностью в среде обывателей он не пользуется. А вот во флотской среде о нем могли слышать многие, поскольку что-то нужное он уже изобрел и даже имеет печатную работу о живучести кораблей.

Однако если кто помнит стишок, про заказное для Житкова, которое «это он, это он, ленинградский почтальон» заставил-таки побегать за адресатом вокруг всего света и, в конце концов, вручил кому следует, то поймет мою надежду на успех. Да, были люди, способные подойти к своему делу творчески, с огоньком. На них и положился.

В письмах же просил ответить мне, указав точный адрес потому, что намереваюсь сообщить информацию, отправлять которую «на деревню дедушке» опасаюсь.

* * *

Лодку на воду спустили в затоне, что левее по берегу от нашего переулка. Я попросил мужиков с пристани – их человек двадцать пришло: грузчики да бурлаки. Считай, на руках снесли. Ругались, правда, что хоть и маленькая посудинка, но тяжелая. Так это она у меня еще без балласта была и со снятыми палубными крышками.

А что вы хотели? Толщина бортов, почитай, семь сантиметров. Аналог двухслойной фанеры, где вместо шпона – доски-сороковки. Правда, не проклеенная, а прошитая медной проволокой. Да еще и усиленная каркасом из брусьев, особенно – мощными бимсами. А сколько железа в нее напихано?! И цистерны, и баллоны, и трубы.

В воду моя лодка осела глубоко, примерно до середины бортов. Аккурат до рулей глубины. Поскольку расчетный объем составлял два с половиной кубометра, то вес получается тонна с четвертью – столько вытеснено воды. И, чтобы погрузить это, понадобится еще около тонны балласта. По моим прикидкам где-то так и выходило.

Забредя в воду, я попробовал, как обстоят дела с ходкостью. Да ничего так. Толкать посудину со скоростью пешехода легко. Правда, это при половине лобового сопротивления, но прилагаемое усилие кажется ничтожным. С килограмм, если по ощущениям. Это на ровном ходу, не при разгоне.

Помощники как раз употребили внутрь плату за свою услугу и, благодушно закусывая, обменивались замечаниями в мой адрес. Когда я покачивал посудину с борта на борт, оценивая, не кувыркнется ли, если в нее залезть, подошли поближе, даже подержали, пока я устраивался. Хотя и без них получилось бы приемлемо. А потом я поставил ноги на педали, взялся за рычаги и стал кататься – верхние кромки винтов несколько выглядывали из воды и здорово брызгались, но это не штатное их положение, а временное состояние на период проведения данного вида испытания.

Постепенно привык и к своему тесному месту, и к реакции судна на руль. Приучился к малой высоте головы над водой, к оценке расстояний. Снова наловчился «ловить» ногами направление вращения винтов, переключаясь на задний ход. Кстати, кормой вперед лодка движется неохотно и управляется вяло. Но как-то маневрирует. Во всяком случае, аккуратненько подойти к мосткам мне удалось. Корпус судна, даже небольшого, ведет себя иначе, чем колесный экипаж на твердой поверхности. Мне надо было привыкнуть к новым ощущениям и возможностям.

Следующий день ушел на балансировку кораблика. Я измерял высоту надводного борта в носу и в корме, добавлял чугунных пластин железнодорожного происхождения и прикреплял их к днищу, внося поправку на изменение положения корпуса в зависимости от наличия пилота. Естественно, добавка веса палубы тоже принималась в расчет. Мне приходилось решать цепь головоломок, связанных с воображаемым заполнением балластных цистерн и прогнозом размера и знака получившейся при этом плавучести.

* * *

Ну вот, корабль полностью собран. Смонтирован люк-колпак. Проверена герметичность… внешним осмотром и обливанием водой. Эхе-хе. Многое выходит не по уму. Тем не менее – явных неполадок нет. И теперь – самое страшное. Накачка резервуаров сжатым воздухом. Ручным насосом.

Ох и пришлось мне потрудиться! Кто подкачивал автомобильную камеру, поймет. С поправкой, конечно, на то, что и объем надо было заполнить больший, и конечное давление мне требовалось заметно выше, чем в колесах. И, что обидно, помощники не рвутся помогать. Я уже блещу, понимаешь, потом, катящимся по обнаженному торсу, а они сидят за столиками и чаек потягивают. Да, клуб «У подводной лодки» переехал из мастерской на берег реки под плакучую иву рядом с мостками причала.

Хриплю от натуги, а господа чаек гоняют и рассуждают о беспредельности возможностей человеческого разума.

Уф-ф! На манометре уже три атмосферы. Пора брать другой насос с поршнем потоньше, а то тяжело уже дело идет.

Перекрываю кран – золотник золотником, но так надежней. Рожковым ключом отпускаю соединение трубки и креплю другую. Пока перевожу дух, подмечаю, что стрелка указателя давления вниз не ползет. Значит, герметичность хорошая.

– Позвольте помочь вам, Петр Семенович, – рядом со мной стоит рослый незнакомец в черном сюртуке с погонами. Роскошные усы. Первые признаки седины, намек на залысины.

Ух ты!

– Извольте, Степан Осипович! С превеликим удовольствием, – отдаю рукоятку насоса и сторонюсь, давая возможность занять удобную позицию. Сам не пойму, каким образом, но будущего адмирала Макарова я узнал сразу, хотя видел его на портрете, где он был запечатлен в заметно в более зрелом возрасте.

Тут тесновато. Палуба лодки узкая – один мерный шаг римского легионера, а место, где рядом со штуцером расположена упорная площадка – это вполне определенная точка. Принимаю сюртук – жарко ведь – и отхожу к столу промочить горло, а заодно глянуть, как работает человек-легенда.

Силен, крепок, молод. Седина и начавшие проявляться залысины делают его старше на вид. Будущий непоседливый адмирал и сейчас энергичен. Хорошо идет работа. Стрелка манометра подтверждает это. Понемногу, но все время.

Так, чередуясь, мы управились буквально за пару часов, еще раз сменив насос. Пять атмосфер показались мне достаточным давлением.

* * *

– Итак, Петр Семенович, вы убеждены, что ваше судно сумеет погрузиться под воду.

– Ни секунды не сомневаюсь, Степан Осипович, – мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Вероятно, незатронутый вопрос о всплытии пришел в головы к нам обоим и… возвращаться к нему мы не стали – зачем каркать?

Забавно чувствуешь себя, сидя за столом рядом с человеком, будущее которого тебе известно, вплоть до обстоятельств гибели. Я очень плохо знаю историю поступков правителей и интриг дипломатов. Даже войны интересовали меня в первую очередь, как примеры выдумки стратегов и тактиков, как случаи применения тех или иных технических решений или технологических достижений. И этот молодой мужчина, которому сейчас где-то около тридцати – один из тех, чье имя мне встречалось не раз на страницах, посвященных истории развития флота.

Даже тот неоспоримый факт, что моя осведомленность многократно превышает познания собеседника, ничего по существу не меняет. Рядом со мной воин, ученый, изобретатель. Благоговею.

Не торопясь допиваю последний глоток.

– Благословите, Степан Осипович.

– Э-э! А поговорить?

– Господин, э-э… – не знаю я этих знаков различия.

– Лейтенант.

– Да. Лейтенант. – (Сам-то я тоже лейтенант, но старший. Заочной службы. О времена, о нравы!) – Что бы я вам ни поведал, это будет лишь звук. Давайте поглядим на то, что получилось. А то ведь, наверное, изучать разных прожектов вам довелось немало.

Вижу согласный кивок и заинтересованность во взгляде.

Я отставляю чашечку и шествую к своему порождению. Степан Осипович следует по пятам. Наблюдает мое «свертывание» при проникновении внутрь, прилаживание фонаря и загубника и отвязывает веревки. Хотите сказать: «Отдает швартовы?» Ваша воля. А я, что вижу, то пою. Моя педаль дави.

Катаюсь, делая неторопливые развороты. Кораблик здорово «присел» и не столь охотно разгоняется. Зато энергичнее тормозит. Вот и я притормаживаю, дав реверс винтами, как раз перед краем мостков, с которых за моими эволюциями следит будущий адмирал. До сего момента все было штатно. В пределах расчетного диапазона параметров.

Начинаю заполнение балластных цистерн. Впервые, кстати.

Открыты нижние клапаны. Креномер, дифферентометр и указатель глубины показывают нули. Субъективные ощущения – ничего не меняется. Близкая поверхность водной глади остается там же, где и была раньше.

Минута, две, три, достаточно. Осматриваю берег. Бурлаки и грузчики потрясают вожжами и машут мне продольно. «Не робей, барин, вытащим» – это так я «перевожу» для себя их жестикуляцию. Тут действительно неглубоко. По шею будет.

Начинаю стравливать воздух из тех же цистерн. Медленно, по чуть-чуть. Стараясь сохранять горизонтальное положение.

«Со смертью играю, смел и дерзок мой трюк».

«Нет, страха нет. Страх вьюгой сдуло».

Смеетесь? Да все продумано и рассчитано. Я просто минимизирую положительную плавучесть.

Первый раз в жизни.

Терпеть не могу адреналин! Спокойно. Дифферентометр обнулен. Вода перекатилась через палубу и лижет переднее и боковые стекла. Достаточно. Перекрываю все краны.

Минута, вторая, третья. Положение стабильно. Под стык обруча фонаря вода не сочится. Глубиномер дает минимальное отрицательное показание между нулем и половиной метра. Ну не обижаться же на городского часовщика, доработавшего серийный манометр по моим объяснениям!

Еще три минуты выдержки и наблюдений за приборами, попыток пощупать руками, не течет ли где. Шевелю рычаг откачной помпы и слышу сухой свист – нет воды у днища. Манометры обоих баллонов замерли. Ничего не травит. Беру в рот загубник – пора переходить на дыхание запасенным воздухом. Надуваю мех. Все нормально.

Спаси и сохрани. Пронеси, Господи!

Осмотр берега. Ориентиры. Педали. Ход.

Километр в час. Рулями глубины держу горизонт. Минута, две, три. Циркуляция вправо, доворот влево. Курс прежний, но в обратном направлении. Мимо мостков с Макаровым.

Два километра в час. Держу горизонталь. Фонарь то всплывает, то заглубляется. Ход ровный, ритм держится легко. Господин лейтенант посматривает на часы, а они у него карманные – заметные издалека. Что-то черкает в блокноте, зыркая в мою сторону выпуклым морским глазом. В добрый путь. Прохожу на постоянной скорости. Циркуляция влево, доворот вправо. Три километра в час.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Семь… шибче не могу. С трудом выдерживаю трехминутную «дорожку».

Разворот. Теперь – жму изо всех сил. Семь с копейками.

Понял. Спешить на пяти. Ехать – на трех.

Мостки. Продул цистерны, чтобы всплыть, как следует. Причалил. Меня привязали и подождали, пока я разберусь со струбцинами колпака. Поддержали под локоток, когда я выбирался из люка.

Чаю.

* * *

– Петр Семенович! Вы о минах Уайтхеда слышали?

Киваю.

– И как они вам?

Жду, когда угомонится сердце и успокоится дыхание. Понимаете, нет ничего проще, чем назвать отстоем то, лучше чего ты не раз видал. Самонаводящиеся, идущие десятки километров торпеды, обычные в наше время. Догоняющие кого угодно. Но делать их я не умею. Вы думаете, мой долг открыть этому человеку глаза на истинное положение вещей?

– Пока ничего лучшего не придумано.

– А о работах Александровского вам слыхивать не доводилось?

Отрицательно кручу головой. Сам-то, наверное, читал о чем-то, но разве память все удержит?!

И вообще, мне не до разговоров. Я отдыхаю и готовлюсь к первому погружению.

* * *

Я снова в лодке. Фонарь герметизирован. Плавучесть минимальная – принял воду в цистерны так, чтобы одна только рубка-колпак оставалась над поверхностью. И пошел на трех километрах в час.

Рули на погружение. Нырнул. Глубина два метра. Светло, но вода мутная. Еле-еле угадывается нос в трех метрах впереди, остальное же – как в дымке. Надо мной серебрится поверхность воды, по которой пробегают солнечные блики. Все внимание сосредоточено на приборах. Компас, глубиномер, указатель дифферента. Тренируюсь удерживать лодку в горизонтальном положении. Это требует постоянного внимания и согласованной работы двумя рычагами одной рукой. Стараюсь действовать плавно, и это получается.

Мой кораблик сейчас ведет себя как самолет. Только вместо земного притяжения на него действует выталкивающая сила, а вместо крыльев работают рули глубины, загоняющие его под воду.

Двадцать минут «полета». Пройден километр. Разворот и еще двадцать минут хода. Добавляю еще пять в расчете на снос течением и прекращаю вращение винтов. Сближение с поверхностью идет медленно, но вскоре фонарь показывается над водой. Продуваю цистерны, чтобы всплыть, как следует.

Все идет нормально. Палуба уже сухая, а мостки моей пристани совсем даже недалеко. Домой. Как-то я нынче уж очень утомлен. А на берегу ликует клуб любителей подводного плавания. Едва зрители увидели показавшуюся над водой рубку, как тут же рекой полилось вино. Не иначе – шампанское. Я неспешно маневрирую, по-прежнему подпуская воздух в дыхательный мех из баллона. Пока не открыт колпак, дышать в тесном пространстве решительно нечем.

К причалу не подхожу. Задними рулями глубины притапливаю корму, а передними приподнимаю нос и со всех двух километров в час стремительным домкратом вылетаю на берег. Грузчики с бурлаками подхватывают судно и вытаскивают еще дальше, как мы и договаривались. Ругаются, что тяжело и что ухватиться решительно не за что, отчего безвозбранно получают по чарке. Уф-ф! Вымотался так, что ноги буквально подгибаются.

* * *

– Что же, Петр Семенович! Действительно, после показа целый ряд вопросов, возникших у меня поначалу, отпал. Вы ступайте отдыхать, голубчик! На вас просто лица нет, – Степан Осипович уже все понял.

На его глазах потаенное судно продержалось под водой сорок минут и прошло за это время как минимум более километра. Точнее сказать он не может. По моим прикидкам – два.

Увы, скорость я оцениваю тоже манометром, подключенным к трубке Пито. Мне, постоянно и длительно занимавшемуся измерениями, нетрудно оценить точность приборов, которыми приходится пользоваться. С такими погрешностями их смело отнесли бы к классу индикаторов. И расположены они неудобно, да только в той тесноте никуда их не перенесешь. Знаете, где расположен мех, из которого я дышу? У меня на пузе. Зато клапан его наполнения приводить в действие очень удобно: как только почую, что он расширился до упора в подволок и стал меня стеснять – пора отпускать рычажок. Ну да хватит о грустном. Впереди – яичница и сон.

* * *

Теплое солнечное утро обещает знойный день. Но сейчас, пока еще прохладно, я тороплюсь к своему детищу. Красота! Из люка торчат ноги в ботинках и черных флотских штанах.

– Степан Осипович! Вам помочь?

– Будьте любезны левую ногу потяните за коленку.

Пришлось повозиться. Лейтенант Макаров то и дело за что-то цеплялся или застревал, потому что в обратном направлении его позвоночник выгибаться не хотел. Каким-то неведомым образом он прополз на брюхе туда, куда ничего кроме ног поместиться не могло, а перевернуться на спину у него не получалось – не проходило плечо. Наконец, выбрался – помятый и исцарапанный.

– Право, в гробу просторней, чем в этом вашем… ныряльщике. Уж очень он мал.

– Маленький ныряльщик. Хорошее имя. Будете крестным отцом?

– Признаться, милостивый государь, порождение вашего гения мне совершенно не нравится. Если бы не вчерашний показ, я бы не стал тратить время на знакомство со столь убогим сооружением. Тем не менее возражать против фактов невозможно. Объясните, сделайте милость, как же оно все-таки плавает?

– Извольте. Начну с самого начала. В моем распоряжении имелся только мышечный ресурс одного человека. Сорок ватт.

– Что такое этот самый ватт?

– Ватт? – я невольно приостановился, переводя на употребляющиеся нынче меры мощности. – Это чуть больше тысячной доли лошадиной силы. Итак, при скорости один метр в секунду, что для вас привычней выражается понятием двухузлового хода, человек способен преодолевать сопротивление в сорок ньютонов, или четыре килограмма, или десять фунтов. Это немного, если сравнивать с мощностью современных паровых машин. С точки же зрения конструкции судна, чтобы оно хоть как-то могло перемещаться, прежде всего, необходимо позаботиться о минимизации его сечения. Вот этой цели все и подчинено. Отсюда и теснота. Кроме того, уменьшению сопротивления служат и острые обводы, и гладкое покрытие, хорошо скользящее относительно воды.

– Понятно. Ну а что касается остальных элементов конструкции. Дайте, пожалуйста, пояснений, Петр Семенович, – Макаров указал на рули глубины.

– Любой предмет в воде может или плавать, или тонуть. Иными словами, он либо расположится у поверхности, либо достигнет дна. Уравновесить его так, чтобы он оказался посередине – чрезвычайно трудоемко. Иными словами, удержать судно на заданной глубине можно только прикладывая усилия.

Разумеется, для этого можно применить разные способы. Принимать и откачивать воду из балластной емкости, что первым приходит в голову, или использовать напор набегающего потока, меняя угол крыльев-плавников, для чего обязательно требуется движение. Второй вариант мне показался удобней, потому что не требует расхода сжатого воздуха. Вы ведь помните, скольких трудов нам стоило его закачать вчера. С другой стороны, если требуется подождать, скажем, скрадывая неприятеля, лодка может это сделать и на минимальной глубине и скорости у самой кромки воды, но под ее поверхностью – тихонько кружить на самом малом ходу.

Как вы понимаете, я оставлял ничтожную положительную плавучесть, чтобы, случись что, обязательно всплыть самоходом.

Хорошо разговаривать с таким собеседником. Он наверняка разобрался с моими чертежами – помню, как просил Варюнделя отнести гостю альбом и папку. Детали ему известны и понятны. А, судя по некоторой задумчивости во взгляде, он уже мысленно сгибает корпус из котельного железа. Ну да, развертку я в общем виде рисовал и в папке этот рисунок имеется. За счет выигрыша в толщине материала, стороны поперечного сечения уменьшаются еще примерно на десять сантиметров каждая.

– А скажите, Петр Семенович. Кроме мускульной силы вы не думали привести лодку в движение ничем другим? – будущий беспокойный адмирал и сейчас весьма настойчив.

– Двигатель, работающий от электричества, был бы очень хорош, но достаточно емкого источника тока для него еще не изобрели. Для машин же, использующих тепло от сгорания топлива, требуется брать с собой запас окислителя. Думаю, чистый кислород в столитровом баллоне под давлением атмосфер в семьдесят, обеспечил бы работу машины, развивающей приличную мощность в течение весьма длительного времени. Я не имею в виду плавание, поход или рейд, но для вылазки в порт или прохода на место стоянки неприятельского флота этого может оказаться достаточно. Знаете, Степан Осипович, задача эта нетривиальная, и, признаюсь, мне и в голову не пришло задуматься о ее решении. К войне применить иной двигатель я не в силах, поэтому ограничился пределами возможного.

– Надо же! А я ведь полагал, что новостями вы совершенно не интересуетесь. Тоже почуяли запах пороха, доносящийся с Балкан? – Вот незадача! Как я проговорился о своей осведомленности. Но, видно, для флотского офицера мое предположение очевидно.

Потом мы крепко посидели над чертежами, переводя их в металл. Знаете, сотрудничать с прекрасным инженером, знающим современные технологии, – одно удовольствие. Мы не меняли ничего принципиально, но конструкции кранов и клапанов, приборы и люк-рубка, даже порядок сборки – все это не было забыто. Вопросы балансировки и остойчивости тоже постоянно принимались во внимание.

В результате кораблик похудел и, словно сыпью, покрылся полукруглыми шляпками заклепок. Нет, строить его было решительно негде и средствами для этого мы не располагали – просто получали удовольствие, осмысливая воплощение замысла «потаенного судна». Вскоре Макаров уехал, не сказав мне ничего определенного.

Глава 5

Мир интереснее, чем кажется

Кому скучно про технику – прошу прощения. Но я не умею интересно рассказывать про людей, потому что ничего в этой жизни не понимаю. Это мне жена доходчиво объяснила за три десятка лет счастливой совместной жизни. Она у меня умница и никогда ничего не делает неправильно.

Так вот, когда гость мой уехал, я спокойно продолжил заниматься своей затеей. Лодкой. Если кто-то думает, что вот как она построена, так пускай и остается, то это не совсем верно, потому что на самом деле вся эта лоханка состоит из одних сплошных несовершенств.

Начал я с шага винтов. Ну, это наклон лопастей. Мерный километр засек по береговым ориентирам и проходил его раз за разом при ритме работы педалями качок в секунду, имитируя спокойную ходьбу и засекая время преодоления заданного расстояния. С разными винтами, естественно. Переставлял, вырезая всякие варианты, и пробовал, как это скажется на скорости. Усилие, создаваемое ногами, оценивал, естественно, органолептически. Субъективно то есть. Кто в теме, знает, что на любую скорость вращения вала и скорость движения судна есть оптимальный угол поворота лопастей винта, когда тратится меньше всего энергии. Вот я и нащупывал такой для экономичного хода, который желал вывести к значению три целых и шесть десятых километра в час или один метр в секунду. Дотянул до три и восемь – видимо, натренировались ноги, и получилось капельку лучше, чем ожидал. Это я репетировал крейсерскую скорость. Ту, двигаться с которой мог бы долго и не перенапрягаясь.

Следующим пунктом проверил автономность – считай, свою выносливость при движении. Ходил этим самым ходом, пока мог. Выдержал только три часа. И потом еще час добирался до пристани на половинной скорости. Сразу вслед за этим марафоном устроил оборудование для удаления жидких отходов жизнедеятельности организма и заказал Ефиму особый костюм, позволяющий телу более эффективно испарять влагу. Ну и чтобы было удобно эти отходы удалять. Собственно, это просто шорты и горшок с плотной крышкой.

Вслед за этим пошло совершенствование системы дыхания. Довел до ума клапана и вулканизировал загубник из резины взамен изгрызенного липового. И так, мелочь за мелочью, доводил все подряд до приемлемого состояния. Лаг теперь не только указывал скорость, но и отсчитывал расстояние. Головоломка была очень приятная, как раз по моей основной специальности. Разумеется, плавал я часто и подолгу, отрабатывая погружения и всплытия, слепой пилотаж на малой глубине с коротким показыванием рубки, чтобы «схватить» береговой ориентир. Заходил в мелкие узкие протоки, заводи и связанные с рекой озера. Пробирался сквозь камыш и отчищался от налипшей ряски.

Для чего? Степан Осипович упомянул, что случись заваруха с турками, нашим военным кораблям на Дунае найдется много работы по специальности потому, что будущим неприятелем там построена целая система обороны с крепостями и даже речным флотом. Так что я и осваивался, как мог, в аналогичных условиях. Пришлось изменить форму передней части рамы носовых рулей глубины. Теперь в плане сверху она стреловидная. Благо последовавшее за этим уменьшение площади самих поворотных пластин прошло безболезненно – они изначально были великоваты.

Обживал лодку и учился, учился, учился. Знаете, сколько раз из-за неквалифицированного исполнения губились прекрасные замыслы?! Уверен, что не придумано еще такой цифры, которой это можно выразить. Вот и обретал я навыки пользования свои детищем, одновременно совершенствуя его. Приладил упор для ноги, нужный при вылезании, ручку – хватаясь за которую, проскальзывал ногами к педалям. Переделал запирание рубки-люка, заменив струбцины затяжными замками – тоже порезвился, признаюсь, от души, выдумывая удобную конструкцию с барашками. Ну и со слесарными инструментами наработался всласть, подгоняя и добиваясь легкости работы. Дополнил костюм головным убором с подушечками в местах, которыми обычно ударялся. Десятки мелочей пришлось продумать. Рацион, питье, вентиляцию при нахождении «ныряльщика» на поверхности, исключающую попадание в лодку воды, если накроет волной.

Поверьте мне на слово – любая непродуманная ерундовина может помешать в решающий момент.

* * *

Мелочи мелочами, но ракетный порох и динамит Степан Осипович мне прислал. Внял, видимо, моим настойчивым просьбам и отправил людей с передачкой. Нижних чинов, как их нынче называют. Как уж он расстарался, не ведаю, тем более к моей идее реактивной торпеды отнесся безо всякого энтузиазма. Но я-то слыхивал, что были и такие. Говорят – шибко быстрые. Не знаю, насколько дальнобойные, но по мне если подобный «снаряд» пробежит полсотни метров, то и ладно. А уж если сотню – вообще замечательно. Всяко это длиннее, чем шест, которыми нынче заводят мины под днища кораблей. Технология смертников, на мой взгляд. Немножко это чересчур по-русски. Макаров немало порассказывал мне о затеях флотских минеров – не поверите – волосы на голове дыбом встают.

По-настоящему меня волновало другое обстоятельство – глубина, на которую погружалась ниже ватерлинии броня, покрывавшая деревянные корпуса современных британских броненосцев. Два метра. Значит, мой будущий снаряд надо удержать в трех метрах от поверхности. Вот автомат-то глубины и предстояло сделать. Нет, насчет датчика и исполнительного устройства не извольте сомневаться – это классика. Но пусть мне объяснят, какой энергией приводить это все в действие? Проще всего в современных условиях воспользоваться пневматикой и встроить баллончик сжатого воздуха, однако есть серьезный минус – подготовка такой торпеды к использованию становится серьезной процедурой.

Мне же хотелось устроить так, чтобы оружие приводилось в действие простым ударом по капсюлю. Вы ведь представляете себе, что со всем этим должен управиться один человек. Тот самый, который работает штурманом, пилотирует подводную лодку и обслуживает аппаратуру для обеспечения собственного дыхания. Еще и за торпедиста работать – это просто гарантированная перегрузка. Спервоначалу да сгоряча уже было подумывал отвести часть газов из камеры сгорания, да вовремя спохватился – если работает двигатель, то мина движется, то есть – спереди набегает вода, создавая напор. Вот на этом и сыграл.

Вторую проблему – проблему курсовой устойчивости – решил тупо, по-китайски. Дело в том, что в Поднебесной ракеты издревле запускали, прикрепляя к бамбуковому шесту, который в полете болтался сзади, выполняя функцию стабилизатора. Позднее ракетчики решившие, что подобный примитив устарел, долго работали над курсовой устойчивостью своих изобретений и, надо сказать, пока не наладили работу хитроумной автоматики, успехи в этой области были более чем скромными. Ну да я не привереда какой. Приделал к своей торпеде сразу четыре шеста. Сосновых, за неимением бамбука. Вдвое длиннее самой моей двухметровой торпеды, в аккурат по углам ее квадратного в сечении корпуса. Деревянного, толстостенного, просмоленного. В донышке поставил стальное сопло, заткнутое капсюлем и набитое для затравки обычным порохом, а уж дальше в камере сгорания был ракетный, что не так быстро горит, зато создает много горячих газов, каковые и толкают мою похожую на длинный ящик торпеду.

И неплохо толкают – метров пятьдесят с небольшим, я определил расстояние, на которое можно «дострелить». На этом и успокоился, полагая, что с большей дистанции все равно промахнусь.

Путейский инженер, хотя скорее железнодорожный, потому что не с дистанции, а из мастерских, попенял мне, что я не использовал принцип инжектора, которым закачивают воду в паровозные котлы – то есть из окружающей среды в область высокого давления. Собственно, он и притащил кое-какие детали и помог их приладить на модель. И действительно, с ними куда как бойчее поплыла моя мина и ушла аж на сотню метров – больше, чем полкабельтова по морским меркам. Ну, я так и оставил, а то у меня уже восьмая камера сгорания протлела – деревянные же. Да и порох я к этому моменту уже почти весь извел на эксперименты.

Как эту бандуру буксировать в точку выстрела? Толкать, конечно. Она же точно совпадает с сечением корпуса лодки. Так что приставляется спереди к форштевню, а жерди-стабилизаторы протягиваются снаружи вдоль бортов и проходят сквозь уши, приделанные с боков у дна и у палубы – отрезки трубок. Если что, то задним ходом можно освободиться от этого груза. Или стукнуть по капсюлю стержнем, точащим вперед, тогда движок заработает и сдернет торпеду вперед – она бежит скорее, чем лодка на самом полном ходу. Взрыватель «легкий», инерционный, сходит с предохранителя, когда в камере сгорания перегорит веревочка. И, да, пламени от такой ракеты не видать, хотя пузырный след знатный и процесс движения сопровождает выразительное ворчание.

В общем, простенько и сердито. Уход от начального направления по горизонтали, конечно, есть, но в корабль длиной метров восемьдесят с сотни метров не промажу. Ну, так примерно описал Макаров характерные для этого времени корабли. И сказал, что после подрыва десятка пудов динамита у борта ниже броневого пояса, корабль, если и не затонет, то уж грозность свою потеряет надолго, потому что кроме как о ремонте команда ни о чем помышлять не будет. Я ему верю – уж кто-кто, но этот человек знает толк в живучести.

* * *

Разумеется, с такой торпедой на носу я на подводной лодке походил от души – надо было привыкать ездить с довеском. Понятно, что снизилась скорость, ухудшилась поворотливость, но и то, и другое – до приемлемого уровня. Когда лодка продувалась, всплывая, нос ее опускался, потому что не менялась настройка «снаряда» на минимальную положительную плавучесть. На ходу задатчик глубины торпеды начинал работать и тянул за собой всю сцепку вниз на нужную ему глубину. Поначалу это меня раздражало, но потом я решил смириться и послушно давил педали на глубине трех-четырех метров, подвсплывая для ориентации за счет сброса хода. Будете смеяться, но глубину хода выбирала торпеда. В случае же неподвижности «сцепка» замирала у самой поверхности, почти не показываясь наружу – только рубка чуточку выставлялась.

Я решил, что это меня вполне устраивает, и перешел к практическим стрельбам с лодки, понятно, что без динамита. К этому моменту до меня через руки дошло, что выжигать камеры сгорания при каждой проверке – это слишком по-барски, и я стал обкладывать внутреннюю поверхность деревянного ящика с порохом обычным кирпичом. На балансировку это не повлияло – просто требовалось меньше балласта. А задней стенке ничего не делалось – она давно уже из котельного железа.

* * *

Осень. Пасмурно и монотонно. Деревья еще зеленые, но мокрые листья темны и уныло обвисли. Чуть моросит, хотя мне в подводной лодке нет до этого никакого дела. Я иду узкой извилистой протокой и борюсь с торпедой, желающей погрузиться на свои излюбленные три метра. Каждый раз, как я лишь чуть разгонюсь – начинается кивок. Срочно отрабатываю его передними рулями глубины, потому что, поминутно останавливаясь, могу затратить кучу времени на преодоление ничтожного расстояния. А погружаться некуда – тут по пояс. И берега кругом. Нельзя зевать, а то мигом вылетишь на сушу. Сквозь мутную воду тоже не многое разглядишь. Вот и мучаюсь, отражая попытки самоходной мины руководить моими действиями.

Сцепка, которую я веду по идеально спокойной воде, испытывает аритмичную килевую качку – не удается подобрать устойчивого положения. И смех, и грех. Хорошо, что нет зрителей. Усталость быстро дает о себе знать, потому что пройдено уже более шести километров – место для полигона я выбрал безлюдное и отдаленное.

Вот и озеро. Тут приличные глубины и мишень на месте. С виду это бревно, но под ним висит плетень с грузами. Это я позавчера закончил сооружать с мужиками с пристани. Но сейчас тут никого нет. Закладываю красивую дугу и выхожу в точку выстрела. Ход сброшен до нуля, и лодка всплыла в положение «снаружи только рубка». Навожу нос на середину тонкой чуть видной полоски – крутя винты, я струей воды омываю перо руля, отчего корма послушно заносится в нужную сторону. Потом, дав реверс, останавливаю поступательную компоненту движения, полученную за время поворота. Я ведь уже сжился с лодкой, знаю и чувствую ее, наверное, не хуже, чем опытный пилот свою крылатую машину. Даже вот некое подобие балетных па могу выполнять.

На глаз до бревна метров сто. Риска наведена точно в центр десятиметровой цели. Пора. Дергаю за рычажок привода бойка. По ощущениям сработка прошла штатно, и вода впереди вскипела, как и полагается. Да так и бурлит прямо перед носом, а торпеда никуда не уходит.

Заело!

Перекос, что ли, получился в трубах, сквозь которые проходят жерди-стабилизаторы? Или разбухла древесина?

Срочно даю задний ход, чтобы оторваться, но меня продолжает тянуть вперед – реактивная струя обтекает острый нос и делает свое дело. Гадство! Шнур предохранителя наверняка уже перегорел и меня может разнести в клочки при малейшем отрицательном ускорении.

Продолжаю изо всех сил давить педали, пытаясь удерживать сцепку на месте, но вперед меня тянет сильнее, чем назад. Я проигрываю метр за метром, а мишень приближается. И руль на заднем ходу почти не действует.

Что делать?! Ща ка-ак подзарвусь! Даже выпрыгнуть не могу – слишком долго выбираться из тесных недр лодки.

Тогда вперед и руль на борт. Есть – проскочил мимо. Теперь снова крутить назад, потому что до берега тоже недалеко. Или крутить вперед, но продолжать поворачивать? А сколько времени прошло? Мало. Значит, поворачивать.

Описываю плавную дугу, тащась за торпедой, и переживаю, что будет, когда истратится топливо. Ведь начнется быстрое торможение в плотной водной среде, отчего запросто может сработать взрыватель. Он же инерционный, надежный и очень легкий. Нарочно делал в расчете на самоликвидацию после того, как отработает двигатель в случае промаха.

Точно. Выдыхается торпеда. Зато теперь я притапливаю изо всех сил, толкая ее вперед, и замыкаю круг. Второй. Третий. Постепенно, по чуть-чуть снижая скорость. Наконец полная остановка. Только тут понимаю, что все время, пока боролся, правая рука работала передним рулем глубины, не позволяя торпеде утащить меня под воду. Или она просто удерживала рычаг в положении «от себя»? Или не удерживала, а он сам так и оставался, потому что сбалансирован? Не помню. Значит – паниковал. Да я и сейчас паникую, потому что стоящая на боевом взводе торпеда со сверхчувствительным взрывателем по-прежнему остается при мне, и до боевого отделения от моей головы ровно четыре метра.

Медленно продуваюсь. Плавными движениями открываю люк. Торопиться нельзя, но и медлить опасно. Через сопло в камеру сгорания сейчас проникает вода. Самоходная мина тяжелеет и тянет нос лодки вниз. В принципе, взрыватель может прийти в действие даже от наклона.

Вот я и снаружи. В одних шортах под осенним дождем. Вскрывать мину и не пытаюсь – она заколочена гвоздями, а оторвать доски и ничего не стряхнуть – этого, наверное, никому не дано. Осматриваю трубки, сквозь которые проходят жерди-стабилизаторы. В верхних все в порядке, а вот в правой нижней нащупывается что-то постороннее. Вынимаю – обломок стебля тростника. Ну, гадский же папа! Погибнуть из-за такого пустяка было бы обидно.

Хм. Торпеда отделилась. Выскользнула под действием собственного веса – ведь в трубках она решительно ничем не закреплена. Видны редкие пузырьки воздуха, выходящие из сопла, но любоваться ими мне некогда. Скорее в лодку и самый малый назад, чтобы не толкнуть ненароком жерди-стабилизаторы. Вот. Отъехал. Теперь и рубочный люк можно закрыть.

С полчаса просто сидел, дыша наружным воздухом. Ясное дело, как следует удалившись от опасной соседки. Мне о многом надо было хорошенько подумать. Прежде всего, о простоте решений, с которой я явно переборщил. А потом за моей спиной бабахнуло – торпеда самоликвидировалась. Сам не понял почему. Не смотрел в этот момент в ту сторону.

Домой возвращался с продутыми цистернами и вентиляцией наружным воздухом. Понял, что для обеспечения его поступления в кабину нужно тоже ставить насос вроде ручного меха – самотеком дело идет неважно. Открывать люк на ходу нельзя – до воды от него чуть больше десяти сантиметров. Я обычно сначала кладу нос на дно у берега и только после этого вылезаю. А в море занимать место в лодке можно, исключительно тогда, когда она находится на палубе корабля обеспечения. И уж только потом следует спускать ее на воду.

Иными словами, садиться в плавающего на морском волнении «ныряльщика» – рискованно. Его открытую горловину захлестнет даже самая ничтожная волна.

* * *

Прогнал обуявшую меня в последнее время лень и принялся устранять выявленные недостатки. Прежде всего, позаботился о том, чтобы горизонтальные рули торпеды до ее старта оставались неподвижными в нейтральном положении. Крепление снаряда к лодке тоже изменил – поставил на носу замок с приводом изнутри. Не рассыплюсь, если после удара по капсюлю поверну еще один рычаг. Зато теперь мне доступен и задний ход – снаряд не оторвется. И то, ради чего произведена вся эта революция – трубки, больше не охватывают жерди-стабилизаторы. Я их концы с задних торцов накалываю на подпружиненные вилочки, чтобы не телепались на ходу.

Реактивная струя во время хоровода смерти, что я водил на озере, заметно подгрызла форштевень и прилегающие к нему участки обшивки. Пришлось чинить и обшивать листом меди. Словом, совладал с разгильдяйством, обуявшим меня в последнее время оттого, что многое удалось, и стал въедливым вплоть до мелочей.

* * *

Как вы поняли, закончилось лето и в гимназии возобновились занятия. Я вернулся к работе и первую половину дня был занят отнюдь не техническим творчеством. Стрельбы вообще приходилось проводить в выходные. Пару раз сходил на то же озеро и в первый раз промазал – опять со ста метров пальнул, но торпеда мимо прошла. До берега не добралась, остановилась и самоликвидировалась.

Со второй попытки попал. Аккурат через неделю. На этот раз стрелял с пятидесяти метров. Крепко меня тряхнуло, хотя я и отползал задним ходом. После этого у меня больше не было ни мишени, ни ракетного пороха, ни динамита. Вот и всё. Решена задачка. Оставалось почитывать газеты и, если Степан Осипович не пригласит меня на войну, отправиться туда лично.

Кстати, к этому моменту с финансами у меня дела обстояли плачевно. Пожертвований на подводное плавание давненько не случалось, а жалованье учителя быстро расходуется при постоянных расходах на оплату заказов то на одни финтифюшки, то на другие. Тем более что никто среди горожан больше никаких скидок мне не делал.

К затее моей все привыкли, и мода на потаенное судно прошла. Чудак-изобретатель сделался частью местной жизни, понятной и давно всем знакомой достопримечательностью. Дела кабацкие у моих хозяев шли ровно и о «ликвидации бизнеса» речи не шло. Макар продолжал считать, что тому причиной небольшие оригинальности в меню и необычный репертуар музыкантов, и продолжал относиться ко мне как к родственнику, присутствие которого весьма пользительно.

К слову, отношения у нас действительно сложились теплые. Я ведь, если меня о чем-то не спросят, крайне редко открываю рот. Говорю «здрасьте» и «спасибо» и не забываю отпустить краткий одобрительный эпитет, если кто чем похвастается. Ну а когда помочь нужно – тут уж без спросу действую. Так что и стол, и дом мне решительно ничего не стоят.

Едва река покрылась льдом, лодку затащили обратно в мастерскую. Я приводил ее в порядок – в основном это касалось внешних поверхностей. Зашкурил повреждения, заново покрыл размягченным в бензине битумом, осмотрел все «механизмы». Редукторы из шестерней от дрелей меня больше всего беспокоили, их и сменил на более прочные, присланные все тем же Степаном Осиповичем, а то износ зубьев стал уже заметным. Устроил ревизию подшипникам. Все они построены на скольжении, так что изнашиваются. А послужить им пришлось изрядно.

Закончив с лодкой, принялся за изготовление торпед. Как раз выдали жалованье и стало возможно заказать детали для автоматов глубины – не все я своими руками умею делать. Пришло письмо от Степана Осиповича, но не из Питера, как раньше, а из Севастополя. Перевели его на новое место уже с месяц как, поэтому, будучи в хлопотах, не мог он ответить на мои письма, где я ему регулярно отписывал про свои достижения и неудачи.

Все в жизни было тихо, и я наслаждался покоем провинциального городка. Если память мне не изменяет, для этой эпохи характерен обычай не начинать войн зимой. Так что на спокойные новогодние праздники и масленицу я рассчитывал. А уж что дальше случится и в каких датах – хоть убейте, не помню. А только с приходом тепла – по зову ли Степана Осиповича, по собственной ли воле – мне придется отсюда уехать. Как? Там видно будет.

Глава 6

Не стоит, право, огорчаться

– Юнкег! Что тут, чегт побеги, пгоисходит?! – эти слова обращены явно ко мне, потому что нет больше поблизости ни одного юнкера – точно знаю. И вообще ни одного здравомыслящего человека в ближайшей округе сейчас не отыскать. Я снаряжаю боевой отсек торпеды динамитом. Все остальные разумные существа боятся, прячутся и следят издалека за тем, чтобы никто этому делу не помешал.

Говорящий находится за моей спиной, и ничего, кроме яростного «Тсс!!!» я себе позволить не могу. Брусок плохо заходит, и все внимание сконцентрировано в кончиках пальцев.

Спокойно «досылаю» шашку. Вот, теперь получилось плотно и устойчиво. Оборачиваюсь.

У входа в сарай стоит юный румяный мичман, пухленький и очень милый.

– Нугин? Ггаф? – вырывается у меня непроизвольно.

– Откуда знаешь? – парнишка вздрагивает от изумления.

– Так пгав я иль не пгав? – неожиданно возникшая аналогия со сценой из фильма «Гусарская баллада» несет меня по запомнившемуся тексту. Вот похож человек на того героя, что пытался испортить карьеру Шурочке Азаровой, хотя и моложе его, наверное, втрое.

Юнец багровеет от злости и заезжает мне кулаком прямо в морду. Вяло так, с ленцой. Собственно, руку его я перехватываю, выпучиваю глаза и шиплю:

– Ударишь – погибнешь, – смотрю, как багровение переходит в вишневость, делаю полшага в сторону, и добавляю: – Динамиттт!!!

Признаки разума возвращаются на искаженное яростью лицо. Кажется, ребятам рассказывали о чем-то подобном там… где они учились.

Беру мальчика под локоток, осторожно разворачиваю, и мы на цыпочках покидаем помещение. Медленно крадемся в сторону нужника и, едва до наших ноздрей доносятся соответствующие запахи, отпускаю конвоируемого. Кажется, он понял, что мы на верном пути, и полагает, что далее справится без посторонней помощи.

Не, ну я сражен наповал. Мичман Снегирев уже спешит мне навстречу:

– Петр Семенович! Простите великодушно! Он от берега прошел, а Тычкин не посмел остановить офицера.

– Не волнуйтесь, Роман Евгеньевич! Их светлость не успели убиться. Надеюсь, вы не поспешили наказать Колюньку?

– Признаться, не до того было.

– Вот и хорошо, вот и славно. – Знаю я цену этим… уродам. А что матросик-первогодок не посмел остановить расфуфыренное благородие, так не понял еще толком, за что накажут, а за что чарку поднесут. – Похвалите, что сразу побег докладать, а за то, что не остановил, пожури ласково, без мордобоя. Вот и будет матросику наука.

Смотрю, как Снегирев несется к посту оцепления и… меня отпускает. Не мальчик ведь я уже. Волнуюсь. А мне еще крышку крепить.

– Ты, сын блудливой ослицы и… и… вшивого гиппопотама! Тебе было сказано никого не пускать, значит, хоть император, хоть мать родная – умри, но останови. Шкуру спущу с подлеца! Впрочем, молодец, что доложил, но бежал, как беременный таракан. Марш на пост! Да не туда, бестолочь, к сортиру! Нурина держи, пока господин юнкер не разрешит снять оцепление.

Как вы уже поняли, юнкер – это ваш покорный слуга. Так нынче называют флотских вольнонаемных… пардон, вольноопределяющихся. Ну для занятия офицерской должности оснований у меня нет, а возраст давно непризывной. Но и находиться в этих местах, не нося формы военнослужащего, крайне неудобно. Я ведь ясно сказал Макарову, что категорически намерен воевать, вот он и похлопотал, чтобы все оформили соответственно.

Как я сюда попал? А как только лег снег, прибыла за мной группа товарищей, под руководством как раз мичмана Снегирева. Письмо от Степана Осиповича привезли и забрали меня вместе с лодкой и всеми причиндалами к самому Черному морю. Товарищи, как вы понимаете, были нижними чинами. Причем не юноши, а люди с понятием. Уж больно складно все у них получалось. Пока я выправлял у Ильи Николаевича бумагу, характеризовавшую меня с положительной стороны как добросовестного и прилежного учителя математики, они, считай, все упаковали.

В последний вечер в трактире впервые прозвучали «Триста лет кукушечка», «На маленьком плоту», и Варвара оторвалась: «Сильная, смелая, как лебедь белая, я становлюсь на крыло». Тут мичман и погиб. Видел я, как затрясло сердешного. А как к ногам падал – это без меня было. Но уверен, что без этого не обошлось. За завтраком молодые люди поглядывали друг на друга с выражением. С каким? Будто не знаете?! Они сейчас состоят в переписке. Ну да не о юных голубках речь. Завтра у меня непростой день, а динамит мне как-то сразу на вид не понравился. Маслянистый, сверху. В мемуарах же Старинова припоминается случай разминирования какого-то моста, когда при осмотре давно заложенного заряда автору книги не показался внешний вид взрывчатки. Она слезилась.

Почему-то опытные подрывники из-за этого побоялись к ней прикасаться и сначала облили щелоком, да не как-нибудь, а осторожно цедя его через солому. Ну, а когда отмыли, тогда и вытащили уже безбоязненно.

Вот и я, откинув крышку, заопасался. Лежалый, что ли, этот динамит? И мыть его боязно – вдруг он после этого совсем не станет взрываться? Он же мне ужасно нужен! И что делать? Решил рискнуть, но попросил оцепить район, где собирался трудиться, пока не закончу. Торпеду мою и затащили прямо в сарай, где хранятся взрывчатые вещества. Чтобы хоть как-то унять маслянистость, я присыпал ее пудрой – отыскался на складах запасец. Уж не с тех ли времен лежит, когда парики по уставу пудрили?

Хотя Макаров, потерев порошок между пальцами, буркнул:

– Магнезия. Дельно.

Вот и припудривал шашки, доставал осторожненько, словно при игре в бирюльки, да укладывал в боевое отделение. Вроде пронесло. Крышки-то отсеков торпеды у меня теперь не гвоздями заколачиваются, а крепятся на болтах, хоть и сквозь дерево, зато через каучуковые прокладки и с широкими шайбами.

Ну вот, можно приступать к следующим процедурам.

* * *

Романа Евгеньевича вместе с этим чуть не уделавшимся Нуриным я отослал безапелляционно:

– Господа офицеры, извольте удалиться на кабельтов. Вам еще турка бить, а уж мы тут покряхтим по-стариковски.

Снаряженную торпеду следовало донести до воды, спустить и обнулить ей плавучесть. Это с полутора сотнями килограммами динамита, при собственном весе около полутонны. Откуда столько, спросите? Так семь сантиметров деревянных стенок никуда не денешь. Потом еще балласту придется добавить до достижения нужного результата. Да знаю я, что неказисто это все, зато оно есть и работает. Так что можете насмехаться над старым чудаком. До завтра.

Почему я так уверенно про турка заявил? Так нет вокруг меня дураков. Русский флот, почитай, с осени готовится воевать тут на Черном море. Корабли у какого-то богатого купца по имени Ропит отобрали и вооружают пушками, а еще множество кораблей да катеров куда-то погнали. Бают – на Дунай. Я тоже без дела не сижу, так что нет у меня времени разбираться в политиках разных и стратегиях. Мое дело подготовиться к утоплению супостата, тем более что Макаров обещался взять нас с маленьким ныряльщиком к себе на «Великого князя Константина». Это тоже корабль, отобранный моряками у того же самого несчастного Ропита – на нем собираются возить катера, предназначенные для использования шестовых мин. Самоубийцы. И на моего «Маленького ныряльщика» смотрят свысока. Белая кость, голубая кровь! Что с них возьмешь!

* * *

Чем я был занят в конце зимы и начале весны? Разумеется, прежде всего, торпедами. Достраивал, благо недостающие детали по эскизам изготавливались теперь за казенный счет, и, поскольку затраты на них оказались просто смехотворными, то дело упиралось исключительно в сроки. А вот тут возникали затруднения – русский флот находился в состоянии подготовки к войне, отчего делалось много усовершенствований на кораблях, особенно на тех, что намеревались отправить на Дунай. Рабочие руки весьма ценились.

Сам я, по представлении бумаги с похвальным отзывом о преподавании в гимназии, был принят вольноопределяющимся и получил чин юнкера флота – то есть звание не офицерское, но и не просто матрос. Добровольцами ведь принимали нужных специалистов, а не всех желающих подряд. Причем подтверждение получения образования являлось важным условием. Я же ни диплома, ни аттестата, ни свидетельства не имел. Вот тут-то бумага от директора гимназии и сработала, тем более с поддержкой Степана Осиповича.

Трудился я на берегу. Выбор места определил сарай с динамитом, расположенный поодаль не только от жилья, но и вообще от населенных пунктов. Для охраны тут была поставлена армейская палатка, и служба неслась без глупостей или разгильдяйства – не все в Российской армии так уж плохо, как иной раз поговаривают. А вообще-то, флотские шарахаются от динамита, считают его очень склонным к подрыву при малейшем ударе. Конечно, они правы, но их любимый черный порох под днищем броненосца, как мне кажется, будет не слишком эффективен, тем более что в свои шестовые мины они его всего-то килограммов двадцать пять могут заложить – иначе таким грузом на конце длинной жерди просто невозможно ворочать, тяжело. А у меня в торпеду помещается сто литров – полтораста килограммов. Ну и взрыв куда как мощнее в плане разрушительной силы, потому что проходит натуральная детонация, а это намного быстрее, чем горение пороха. Потому и энергия выделяется, считай, мгновенно. И вместо толчка получается удар.

Вот и занимался я тут торпедами, пока погода не повернула на весну. А потом обкатывал в море своего «Ныряльщика». Мы приспособились буксировать его за катером, для чего на носу на палубе пришлось установить рым – это по морскому так называется кольцо. Вот за него буксировщик и цепляется, да так потом и тянет за собой. Если же лодка идет с торпедой, тогда за торпеду и тянут – на ней тоже имеется рым.

Что сказать? Вода в море чище, даже можно ориентироваться, поглядывая снизу на днища кораблей. То есть получается уже не слепой полет, как в речной мути. Однако не на шутку беспокоит волнение. Потому я взял за правило ходить на глубине метров десяти. И «потолок» еще хорошо просматривается, и уже не качает. Опять же воздух мне в баллоны закачивали отнюдь не ручным насосом, так что его хватало надолго. Шестнадцать атмосфер лучше пяти.

Торпеды, как вы, наверное, догадались, я все по разу отстрелял еще без взрывчатки. Всю дюжину. Они, понимаешь, каждая на свой манер плывет. Имею в виду отклонение от первоначального направления. Вот это отклонение я на них и отметил, переставив прицельные торчки так, чтобы створ указывал куда надо. А потом – чистка, перезарядка с приклейкой кирпичей, которые отвалились от стенок после нагрева, когда горел порох. И горькая правда жизни. Отобрали у меня моих красавиц господа командиры минных катеров. Сказали – самим нужны. Правда, пару штук оставили, чтобы не сильно плакал.

Не юнцы уже – вполне зрелые молодые люди, они, ясное дело, выпытали из меня всю подноготную и дальше возились с ними сами. Там и хитростей-то, только аппарат установки глубины. Да и то, мне показалось, что знакомы они с темой, потому что спрашивали исключительно о важных особенностях, а не о принципе работы. А вот в боевые отделения напихали пороха. Говорил уже, что опасаются динамита.

Что еще отметить? Отношение к вольноопределяющимся довольно мягкое. То есть вне службы можно ходить в статском платье, да и стеснений в перемещении нет. Большинство офицеров со мной по имени-отчеству – видимо, чин юнкера для сивобородого мужика им не кажется подходящим. С матросами и кондукторами – аналогично. Молодежи среди нижних чинов у нас на «Великом князе Константине» негусто. Так те вообще повадились дядей Петей звать. Не подумайте, что я расслабился – звания различать научился и обращения «вашбродь» с «васкобродь» не путаю, если встречу незнакомого. При случае и глазами начальство могу есть. Ритуалы надо знать и блюсти. Это необременительно.

Из работ отмечу еще подготовку к погрузке подводной лодки на корабль-носитель. Дело в том, что шлюпбалки тянут суденышко вверх всего за две точки, а мне с торпедой это не подходит. Сочленение подводного судна со снарядом не приспособлено к большим поперечным нагрузкам. Попросту говоря, сломается наша сцепка, если тянуть за нос и корму. Пользуясь тем, что днище и у субмарины, и у ее оружия плоское, устроили прямоугольный поддон и хорошенько отрепетировали с ним процедуру как спуска, так и подъема. Трудность заключалась в том, что пилот на протяжении всей операции находится в герметичной кабине и не может ни в чем участвовать. Посылать человека, чтобы, стоя в холодной воде, он что-то привязывал или отвязывал, не хотелось, тем более – море не всегда спокойно и лодку мою просто будет перехлестывать. К тому же под ногами «лишнего» человека она вообще может погрузиться не вовремя. Ну да справились с этой задачей при помощи концов и багров.

* * *

Весна на берега Черного моря приходит сравнительно рано и в апреле уже тепло. Ветры, конечно, то тучи нагонят, то шторм принесут, но погода меняется быстро. Наш корабль второй день в море. Будущий беспокойный адмирал гоняет команду и в хвост, и в гриву. Свое место по боевой, артиллерийской, пожарной и водяной тревоге я уже знаю. Оно всегда одно и то же – с правого борта ближе к корме в той самой каюте, где проживаю. Это, чтобы не путался под ногами у занятых делом людей. Каюта пассажирская, удобная, хотя не особенно великая.

Рядом на палубе стоит моя лодка прямо вместе с торпедой на щите, прикрепленном к шлюпбалкам. И задача моя – по первой же команде занять место в кабине, чтобы отойти в сторону – увезти подальше заряд динамита, как только другие члены команды вывалят нас за борт. Не хотят рисковать моряки в случае попадания в боеприпас шального осколка или еще чего.

Сейчас идут минные учения. Три паровых катера атакуют крепко осевший в воду корпус старого корабля. На нем осталась только одна мачта, и та покосившаяся, отчего выглядит он по-разбойничьи. Никого на нем нет, и он дрейфует, как захочет. Незанятая часть команды расселась на крыше надстройки и комментирует действия экипажей этих камикадзовских миноносок. Не могу на это смотреть, хотя и знаю, что заряды многократно ослаблены. А вот у меня тренировочной торпеды нет, поэтому придется тратить боевую. Оттого и очередь моя – последняя.

На корабле нынче немало начальства. Двое «васкобродий» и даже одно «вашсияс». Но меня им не представляли, так что имен не скажу. Наши-то офицеры – лейтенанты и один мичман, возрастных мужчин нет. Так что серьезного человека кроме как среди нижних чинов не сыскать. Когда случается, пригласят в кают-компанию – чисто детский сад. Шутки всякие и разговоры в основном про баб. В общем – в точности как у нас.

Я заставил-таки себя скрепить сердце и полюбоваться на «работу» минных катеров. Они, как выяснилось, не на шестах подпихивали заряды под борт мишени, а затягивали на буксире. Устройства эти называли «крылатками» и подрывали электрическим запалом через провода. А еще мне другие зрители растолковали, что снаряжаются они пироксилином, которого в боевом положении два пуда. То есть вариант не настолько безумный, как казалось раньше, но и не самый лучший, потому что можно намотать буксир на винт – мину ведь не по прямой буксируют, а выписывают с ней довольно загогулистые кривулины.

– Подводную лодку к спуску! – это с мостика через рупор.

Пока матросы снимают брезент, надеваю шлем и разминаю плечи – мне их сейчас предстоит сворачивать трубочкой. Сашка Клемин открывает люк и смотрит, как я ввинчиваюсь в потроха своего подводного дредноута. Помогает поставить крышку на место, осматривает уплотнение и показывает большой палец, как я учил.

Затягиваю барашки замков и тоже показываю большой палец.

– Лодка к спуску готова, – вопит мой ассистент так, что я отчетливо слышу. Это значит, что сигнал прочитан верно. Я уже устроился и проверился.

В ответ снова звучит рупор, меня поднимают, переваливают за борт, унимая раскачку длинными шестами, и опускают в воду.

От машины в воздухе я неотделим. В воде, конечно. Как только метки на канатах оказываются ниже кромки палубы, даю ход. Теперь, хоть искомандуйся кто хочет где угодно – я ничего не слышу и тупо выполняю задачу.

Обнуляю плавучесть, что непросто – волнение не позволяет так же чутко, как на речной глади, угадать момент закрытия клапанов. Нырок, глубина десять метров. Поворот на заданный азимут. До цели две мили, а это ровно час ходу. Видимость нынче в воде очень хорошая. Свет падает удачно, а на блики, что иной раз доходят до меня с волнистой поверхности моря, внимания не обращаю. Иду плавно, дышу ровно и гадаю, придется мне всплывать для корректировки курса, или прямо отсюда разгляжу днище мишени?

Ну вот, время вышло, и справа вроде как что-то появилось. Точно, тенисто в той стороне.

Доворот. Нашел. Что-то бесформенное непонятных очертаний торчит сверху через границу воды и воздуха. Плавно выбираю позицию и сбрасываю ход. Подрабатываю рулями глубины, чтобы не всплывать. Увы, ничего чудесного – ни расстояния не могу оценить, ни положения цели – приходится всплывать, обнулив скорость. Вот через воздух видимость прекрасная. Целюсь прямо в середину и дергаю рычаг пуска. Пошла родимая, вспенив за собой все до полной непрозрачности.

Резкий поворот через правое плечо и полный ход. Признаюсь, по такому случаю – я тоже терпеть не могу динамит. И не люблю находиться от него поблизости. Так что – рву когти.

Минута по часам прошла, и меня словно пнули под зад. Попал. Теперь снова взять курс по компасу и опять час неторопливой работы ногами. Вот на этот раз шансов отыскать корабль не всплывая, у меня практически нет. Его, в отличие от полузатопленной старой калоши, сильно сносило ветром.

Пока работают ноги, голова свободна. Она вспоминает, откуда дуло, и прикидывает скорость дрейфа. Ну-ка, три градуса влево.

Всё, время вышло. Ни днища корабля-носителя, ни даже тени от него, не видать. Закладываю плавную циркуляцию влево и продолжаю осматриваться. Почему не всплываю? А не хочу показываться на глаза наблюдателям. Судно-то мое – потаенное, вот это я и демонстрирую. Такие вот понты. Поэтому иду змейкой и буквально через десять минут обнаруживаю искомое.

Нет. Это что-то маленькое. Точно, паровой катер куда-то бежит. И курс у него как раз туда, откуда я двигаюсь. Значит, мне надо обратно. Пять минут поиска, и я отчетливо вижу тень нужного размера. Обхожу с кормы и всплываю неподалеку от родной шлюпбалки. Смотрю и жду, когда команда на надстройке напрыгается, размахивая головными уборами… Не напрыгалась. Приемная люлька пошла вниз раньше.

А вот теперь – настоящая акробатика. И подвесная система слегка покачивается, и меня волна заметно колышет. А створ узкий. Подхожу к нему гадая, попаду или нет?

Нет, не попаду. Спячиваюсь. Передышка.

Помощнички мои убирают подъемное сооружение и длинными баграми тянутся к воде. Понятно. Второй вариант. Опять подхожу к борту и вижу, как крюк, поданный на длинном шесте, промахивается мимо рыма. Раз, второй, третий… поймали. Сзади вроде тоже ухватили, потому что канат натягивается, и я открываю воздушные клапана балластных цистерн. По мере того, как лодку поднимают, вода из емкостей уходит самотеком. Сжатый воздух – это наше все. Нечего его понапрасну расходовать!

Палуба. Маленького ныряльщика сразу опускают на щите. Я освобождаю запоры люка, завинчиваю краны дыхательной системы и… как раз Санька распахнул люк. Этот воздух вкуснее и пьется легче. Вывинчиваюсь и выбираюсь наружу, с удовольствием опираясь на протянутую руку. О! Степан Осипович.

– Не утруждайте себя докладом, батенька! Ступайте до лижечка, – он уроженец Николаева и изредка пропускает в свою речь колоритные малороссийские словечки. Крайне редко, можно сказать, по особым случаям. Значит, на высоких гостей мой сольный номер произвел должное впечатление.

– Рад был потрудиться.

Глава 7

Началось

Весна уже набрала полную силу. Что-то цветет, что-то распускается, а кое-где и голые ветви рассказывают окружающим о своей неготовности поверить в приближение лета. Уведомление о начале войны между Россией и Турцией было совсем недавно. Командир по этому случаю построил нас на палубе и выдал короткую речь, в конце которой пообещал, что бить турок мы направимся буквально с минуты на минуту. Так что все вокруг уже испытывают единый патриотический порыв и рвутся в бой. Ну да, верят Макарову люди – есть в нем что-то надежное и обстоятельное. Опять же, с начальством в ладу. Наверное, оно ему объяснило все, что надо. Насчет того, кого рвать и в какой последовательности.

«Великий князь Константин» опять в море. У всех на устах одни и те же слова: «Поти» и «Батум». Это, как мне припоминается, как раз в том самом углу Черного моря, где Советский Союз граничил с Турцией. Опять же курс держим на восток – юго-восток, но ближе к востоку. Пора пообщаться со штурманом и как следует рассмотреть подробные карты. Командир наш явно намерен доказать эффективность минного оружия при атаке неприятеля в порту на стоянке – наслушался я уже кают-компанейских разговоров на эту тему.

Кроме «Маленького ныряльщика» на борту имелось три паровых катера. «Чесма», «Синоп» и «Наварин». «Чесма» – размером крупнее двух других – в походе располагалась ближе к корме и по левому борту. Во время тренировок именно она чаще других брала меня на буксир. С ее командиром лейтенантом Зацаренным мы довольно часто трындели за жизнь – общительный юноша и любознательный. Как вы понимаете, на пароходе, где имелось около сотни комфортабельных пассажирских мест, уютно посидеть – не проблема. Хотя буксировку моей деревянной торпеды перед носом катера раньше других освоили два других суденышка. Они были не столь широкими, и вопросы расположения жердей-стабилизаторов для них решились проще. Экипажи этих скорлупок состояли из трех-четырех человек. Сами кораблики были дополнительно обшиты броней из котельного железа, защищающей людей от ружейных пуль.

Так о торпедах. Как вы поняли, после моего сольного номера про буксируемые мины все дружно забыли и переориентировались на деревянные изделия, которые представляли собой двухметровый толстостенный деревянный ящик сечением примерно шестьдесят на шестьдесят сантиметров, сзади за которым, как продолжение длинных ребер, тянулись четырехметровые рейки-стабилизаторы.

Мы их прикидывали и так и сяк, пока не приладили по бортам «Чесмы» сразу пару штук. Долго возились с системой отпускания при выстреле, но ничего так, справились. Главное было отработать перерубание каната одним ударом. Это освобождало рычаг, который фиксировал удерживающий захват.

На меньших катерах от идеи толкача тоже быстро отказались – они не могли, как я, идти в спокойной воде на глубине, и качка расшатывала длинную массивную консоль. Применили буксировку лагом, наворотив у борта систему рычагов, тяг и упоров, отчего возникало ощущение, будто в наши края занесло полинезийскую пирогу с балансиром. Цеплять же к этим крошкам вторую торпеду для симметрии никто не решился. Они и так не шибко хороши на ходу, даже и без довеска.

Так о картах. Тут есть мнение, что в Батуме нынче должны стоять турецкие броненосцы, на которых наш командир желает попробовать зубы. Туда мы и направляемся. Бухта здесь имеет вход с севера, то есть попасть в нее можно, идя вдоль берега курсом на юг. Это я для себя так примечаю. Что любопытно – в тридцати милях севернее расположен Поти, где нынче наши. Это на случай, если после атаки мне не удастся добраться до корабля или встретиться с одним из катеров. Конечно, пятнадцать часов хода на педальном приводе дело утомительное, но, если ситуация окажется безвыходной, то куда я денусь с подводной лодки?

* * *

Время вышло. «Великий князь Константин» застопорил машину и катится по инерции, замедляя ход. Ночь черна и пасмурна, впрочем, луна может выглянуть из-за облаков в любой момент. Сейчас же сигнальщики не столько всматриваются, сколько прислушиваются, обводя горизонт мегафонами. Да, это я подсказал использовать рупоры в качестве слуховых труб. В тихую ночь плеск весел можно расслышать за километр. Проверяли.

Все остальные неподвижны и, кажется, даже не дышат, чтобы не создавать помех слухачам.

Тихо. Начинаем. Звучат команды, люди расходятся по местам. Ни огонька, ни искорки. Но все проходит гладко – не напрасно действия отрабатывались с повязками на глазах – спокойный и совсем не ругачий Степан Осипович во время тренировок и учений весьма требователен.

Скрипят тали, шлюпбалки соударяются с упорами. Малые корабли спускают на воду. Напряжение достигло апогея – в торпеды заряжен динамит, а система безопасности при этой операции у всех, кроме меня, продумана весьма слабо. Скажем – конструктивно не подготовлена. Ну не осмысливал я концепцию торпедных катеров. Тут уж всяк изгалялся по-своему. Надеюсь, что небезуспешно.

«Чесма», обогнув корму корабля, берет мою лодку на буксир, чуть подсветив бледным фонарем. Мы сейчас прикрыты от берега корпусом. Пошли.

Хорошо, когда тебя тянут. Балласта я не принимал, рули глубины поставил на всплытие, но без рьяности. Так все же голова расположена чуток повыше и поэтому обзор лучше. Но смотреть не на что. Малые катера идут впереди с бледными синими огоньками на корме. Такой же светится на «Чесме» – это, чтобы я на него не налетел, если придется сбрасывать ход.

Дышу наружным воздухом, подкачивая его мехом все в тот же дыхательный мешок. Поглядываю на показания компаса и лага, слежу за временем, так что никакой расслабленности не выходит. Вот и поворот вправо под прямым углом. Если расчеты нас не подвели – мы точно напротив входа в бухту. Десять минут движения – и остановка. Я отклоняю нос правее, чтобы не налететь на корму буксира. Подрабатываю задним ходом, подводя нос торпеды к борту. Слышу слабый мягкий толчок – меня отцепили.

Дальше катера двинулись одни. У них своя свадьба, а у меня своя. В общем, в бою мы не товарищи. Им нужна темнота, а мне лучше действовать при свете. Рассвет же только через час, и еще столько же до восхода солнца. Болтаюсь. В смысле – покачиваюсь на легкой волне. Жду. Редкие бессистемные огоньки на востоке и юге мне ничего не говорят. И без них знаю, что там суша. Да и видно только то, что расположено относительно высоко. Через остекление ничего толком не слышно. Хоть бы трубочки слуховые наружу вывел, что ли! Вот ведь, казалось бы, очевидная идея, не так уж сложно реализуемая. Тем более про рупоры для обслушивания горизонта другим подсказал, а о себе не позаботился.

Медицинский стетоскоп, который правильно называется фонендоскопом, это не самое сложное устройство на свете. Блямбочку – наружу, трубки в уши, и слушай не хочу. А на случай повреждения наружной мембраны можно предусмотреть краники внутри корпуса – тоже не верх инженерного гения.

Голова заработала – не заметил, как время прошло. И тут до меня докатился звук взрыва. А через три-четыре секунды – второй. Видимо, по воде и по воздуху пришло уведомление о неком событии. Вспышки, однако, не наблюдалось.

Снова тишина, и опять взрыв, и еще, через полминуты. Вот тут и всполохи были заметны. Трижды, выходит, стреляли. А торпед с собой увезли – четыре. Может, отказало что-то? Нет, не отказало – и ее голос до меня докатился. Ага, кому-то целая минута потребовалась, хотя, что я несу – может быть, пускали их с разных расстояний.

Взгляд на часы – вот-вот забрезжит. Бравые лейтенанты сейчас должны делать ноги, а мне пора прятаться. Катера ведь прямо здесь и пройдут – я же, считай, у самого входа в бухту. Запросто могут налететь на ныряльщика.

Перекрываю наружную вентиляцию и перехожу на дыхание от баллона. Принимаю балласт, даю ход и рулями глубины загоняю кораблик под воду. Мои любимые десять метров. Здесь никто по моей голове не проедет. Курс – на юг, скорость минимальная. Только чтобы держать глубину. Двадцать минут – и рассвело. Ну вот, нет нужды возиться с подсветкой приборов, а то каждый раз приходится чиркать колесиком по кремню и в свете коротких вспышек читать показания. Утомляет, знаете ли.

Пока не взошло солнце, оценить прозрачность воды не возьмусь. Сумрачно вокруг и однообразно, не за что глазу зацепиться, кроме как за торпеду. Граница сред над головой, и та различается неважно. Но вроде ничего страшного в этом нет – ни на что не наткнусь сослепу при моей черепашьей скорости. А ведь я уже где-то совсем недалеко от цели. Или целей. Или что тут мне оставили шалунишки-лейтенанты.

По мере того как светает, увеличиваю ход. Считаю время и поглядываю на лаг. Кажется, я уже на месте. Точно. Вот якорная цепь, а сверху какая-то туша. Прохожу под ней и различаю много непонятных звуков. Слева, мельтеша винтами, проходит судно, направляясь в море. Может быть, торопится в погоню за моими товарищами? А справа наклонно торчит мачта. Снизу вверх. Кто это? Мутно как-то стало, словно задымление повисло. Однако корабль виден на дне, лежит наклонно, и пузыри из него идут, но не воздушные, а словно жидкость всплывает каплями. Самого дна разглядеть не могу. Оно будто расплывается перед взором, и только стык палубы с бортом просматривается на протяжении пары десятков метров. Свежачок, однако. Только-только прибыл из подлунного мира в царство Нептуна.

Отворачиваю подальше. Пара сотен метров – и еще один лежит на боку. Скорее угадываю, чем вижу, потому что никакой видимости не осталось – все взбаламучено, и только бушприт торчит из клубящегося облака. Да что здесь случилось? Опять отворачиваю. Закладываю петлю и натыкаюсь на погрузившуюся на самое дно корму. Нос пока остается над поверхностью, однако это не продлится долго. Оседание продолжается – видно невооруженным глазом. И шлюпки вокруг суетятся. Скорее! Надо убраться подальше от этого кошмара.

Вот, вроде снова развиднелось. Раздвинулся горизонт, и опять впереди словно стена грязной ваты. Ужас какой-то. Любопытный, кстати. Принимаю вправо, чтобы не ослепнуть, но тут границы размыты, и я во что-то чуть не влетаю. Задний ход, а, чтобы не всплыть, принимаю немного балласта – нет сейчас ничего более неприятного, чем показать рубку. Во что же я чуть не влетел?

Так, толстые деревянные сваи стоят стеной вплотную друг к другу. Причал. Крадусь вдоль него, стараясь не потерять хотя бы этот ориентир, и что-то большое темное надвигается на меня. Опять экстренный реверс винтов, и я уже на глубине пятнадцать метров. Нельзя забывать, что плавучесть у «Ныряльщика» сейчас отрицательная. Беру чуть влево, подхожу к неведомому препятствию правой скулой, а нет ничего, вернее, это какое-то рангоутное дерево, опутанное вантами. Выходит, еще один свежеутонувший корабль. Обнуляю ход и погружаюсь еще на несколько метров. Вот тут уже четко видно.

Нет, они мне-то хоть что-то оставили? Явно военный корабль опять лежит на боку, потому что рядом видна вывалившаяся из него на дно пушка. И тоже пузыри продолжают выделяться откуда-то, хотя и немного.

М-м-да! Господа лейтенанты натворили здесь делов. Как хорек в курятнике – всех передушили. Хотя я ведь видел кого-то стоящего на якоре. Большого такого, глубоко осевшего. Интересно, смогу ли отыскать, а то петлял как заяц и окончательно запутался. Закладываю дугу влево и следую туда, где, как мне кажется, располагалась достойная торпеды цель.

Есть. Тот это экземпляр, под которым я уже подныривал, или не тот, наверняка не скажешь, но тоже большой и намного лучше видный. И как-то якорная цепь у него неспокойна. Ба! Ее же выбирают! Разворот, доворот, всплытие. Вот теперь через воздух видно нормально. Нельзя стрелять, слишком близко. Спячивание, остановка, прицеливание, пли. Энергичный разворот, нырок – и деру. Курс – на север. Жму изо всех сил и… новый пинок под зад. Попал, значит. Торпедой. Дальше можно не торопиться. Все равно меня при таком пасмурном освещении сверху сквозь воду не разглядеть.

* * *

А я иду на север. Глубина невелика. Я просто опустился ниже поверхностного слоя, чтобы волнение не беспокоило ныряльщика. Мне комфортно. Путь в тридцать миль или пятьдесят четыре километра до Поти – увы, таков мой удел, потому что среди белого дня вооруженный пароход не может себе позволить подойти к враждебному берегу в поле зрения главной базы неприятельского флота. Есть у меня подозрения, что сейчас в этих водах не протолкнуться от турецких боевых кораблей, потревоженных предутренним визитом шаловливых лейтенантов. Эх, молодость!

Хотя мне и тут неплохо. Монотонно покачиваю педали и поглядываю на лаг. Три целых шесть десятых километра в час. Два узла. Пилить мне в этом темпе пятнадцать часов. И ни о чем не следует беспокоиться. Или сдохну, или дойду. Хотя точка рандеву назначена как раз посередине, но вряд ли меня станут там дожидаться – слишком велик риск.

Вокруг, сколько хватает взора, решительно ничего нет. Вроде и видно все без ограничений, но даль теряется в бесконечности, и я словно подвешен посреди полупрозрачной чуть туманной пустоты. Дно далеко, поверхность моря над головой однотонна и не расцвечена бликами. Меня тянет в дрему и вообще как-то наплевать на то, чем это закончится.

Непорядок. Тем более что поработавшее уже несколько часов тело аж распирает от физических сил. Ну-ка, поднажму немного.

Что за незадача, почему-то показания глубиномера уменьшаются. Ах да, у меня же отрицательная плавучесть и рули глубины тащат лодку наверх тем шибче, чем пуще ход. Нехорошо. Тихонько продуваю цистерны. Чуть-чуть поддаю и принимаюсь оценивать, куда меня тянет. Вот, сбалансировался в плюс. Если замедляюсь, начинаю медленно всплывать.

Зачем же медленно? Кто запретит мне и как следует сманеврировать и проткнуть носом зыбкую пленку границы сред? Я ведь так никогда не делал. Интересно же, что получится!

Поддаю педалями уже от души, спокойно дожидаюсь момента, когда достигнута скорость в пять километров в час, и увеличиваю наклон передних рулей высоты. Или глубины. Главное, что нос задрался. Удерживаю дифферент на корму пятнадцать градусов и наблюдаю, как палуба перед стеклом рубки протыкает зыбкую завесу мнимого потолка. А вот и серое небо. Нос начинает клониться вниз, а корму чуть приподнимает.

Плавное выравнивание переходит в кивок, который я тут же одобряю поворотом передних рулей глубины вниз. Ныряю с дифферентом вперед, почуяв буквально на пару секунд или мгновений, как легко прокрутились в воздухе винты. Хорошо-то как! Это же ныряльщик мой, словно рыба, делающая вдох, появился на поверхности, и… «Я из лесу вышел, и снова зашел», – вспомнилось знакомое стихотворение. Как чудо-юдо рыба-кит.

Дифферент на нос устраняю теми же самыми рулями, и через горизонталь снова приподнимаю нос – повторяю короткое выныривание со следующим сразу за ним нырком. Отлично. Так значительно веселее и наверняка существенно сокращается время на дорогу. Ну-ка, еще разок! И еще. Красота! Жалко, что настоящих крыльев к своему созданию я так и не озаботился приделать, а то бы можно было накренить кораблик на повороте наподобие самолета в вираже. Скучно ведь маневрировать всегда блинчиком. А еще бы я бочку крутнул.

* * *

Следующее воспоминание – я проснулся в своей каюте. Жуткое похмелье, для меня, в общем-то, нехарактерное. Не оттого, что я в хмельном деле так уж могуч, а просто отрубаюсь всегда задолго до того, как вберу в себя дозу, от которой утром ломит виски. Так что сушняк и небольшая неуверенность в движениях утром после пьянки – это, пожалуй, и весь набор болезненных симптомов, которыми мой организм страдает с бодуна. Но такого состояния, что сейчас навалилось на меня, не помню с молодости – я тогда быстрее заливал за воротник и частенько успевал нажраться до беспамятства раньше, чем падал с ног.

– Рассольчику вот, дядя Петь, – Сашка Клемин подает мне чашку.

Божественно. Что-то внутри словно оседает. Сижу и прислушиваюсь к собственному телу. Голова болит по-прежнему сильно, но не на разрыв, а чуточку ровнее. А вот и подушка. Вытягиваюсь на животе и замираю. Мне все еще плохо, но уже не так беспробудно, как несколько минут назад. На этой мажорной ноте и смыкаю глаза.

* * *

Самочувствие у меня все еще неважное, но это только вялость в мышцах и головокружение, то есть – жить и бороться можно. С кем бороться? И для чего жить? Потом разберусь. Когда окончательно приду в себя. А сейчас в капитанской каюте в присутствии господ офицеров я тщательно собираю в кучку свои собственные мысли, чтобы не ляпнуть не подумав какую-нибудь глупость.

– Как же вы, батенька, умудрились так набраться? Просто уму непостижимо, куда могли вы упрятать сосуд с вином? Там же у вас теснота невообразимая! – Макаров выглядит раздраженным и встревоженным одновременно.

– Клянусь, Степан Осипович! Даже пробку не нюхал. Не путал меня бес, ей-ей.

– Может быть, от кислорода опьянели, – это единственный мичман на весь наш почитай чисто лейтенантский корабельный офицериат – Подъяпольский. Он уже не юноша, ему также под тридцать, как и остальным, и, говорят, раньше он тоже был лейтенантом.

– Никак нет, Иван Иванович. Воздух у меня во всех баллонах. Тот самый, которым мы дышим. Чистого кислороду мне неоткуда взять.

– И что же, что воздух?! В кессонах вон тоже воздух, а только люди, что им дышат под давлением – хмелеют.

– Надо же! Вот не знал. Да только откуда же на моей подводной лодке взяться повышенному давлению? Она же у меня герметичная!

– А куда вы, милостивый государь, воздух после выдоха деваете? – Макаров ехидно щурится.

– За борт через клапан выпускаю.

– Насосом выкачиваете?

– Сам уходит, – я бью себя по голове, и отошедший куда-то ненадолго бодун – тут как тут. Начинает ломить виски, и я замираю от настигшей меня боли.

Видимо, смена выражения лица была достаточно выразительной, потому что Зацаренный даже побледнел от сочувствия:

– Вы уж, Петр Семенович, поаккуратней с казенным-то имуществом! Ну, сплоховала головушка, но ведь без нее думы думать никак не получится. А это нам нынче надобно.

Этот человек раньше, кажется, служил с нашим командиром, причем отношения между ними давно сложились. Хотя, если говорить о головушке, то как раз о лейтенантской и следует в первую очередь. Буйная она у него, темпераментная, если выразиться помягче. Ведь и катер ему достался самый лучший – мореходный, и с приличной скоростью, и в пекло он на нем первым лезет, увлекая за собой остальных.

– А как, позвольте полюбопытствовать, меня из моря выловили? Ничего ведь не помню.

– Взрыв вашей торпеды мы расслышали, отсчитали потребное время и вышли в точку рандеву. А вы там, словно дельфин, резвитесь. Ныряете на просторе, будто морю родное дитя. Вот и ловил Измаил Максимович вашего ныряльщика за хвост, гадая о месте, где в другой раз покажетесь на поверхности.

– Ничего страшного, Петр Семенович. Курс вы выдерживали строго, и ритм был четкий. Набросили шестом удавку на кормовой рым, а потом стекло вынули, и запоры люка отпустили. Клемин хорошо знает устройство субмарины, так что, как только обуздали вас, сразу продул цистерны и тогда уже вынули тело ваше горланящее. Кстати, не напоете ли?

– Я бы напел, если бы вспомнил. Совсем ведь о тех событиях память у меня отшибло.

– Слова там были про то, что сурово брови мы нахмурим, если враг затеет нас сломать.

Упс! То есть ой. Надо срочно переводить разговор на другую тему.

– Позвольте, а как же турки вам позволили действовать в этом районе?

– Знаете, они, как увидели, что «Великий князь Константин» спускает на воду катера, развернулись и вспомнили о неотложных делах в противоположной от нас стороне.

Так. Час от часу не легче. Чистое ведь безумие идти мирному, слегка вооруженному пароходу к чужому берегу, когда там полным-полно настоящих, построенных для боя, кораблей. Это, выходит, Степан Осипович крепко рисковал. Впрочем, на здравый смысл этого человека я по-прежнему полагаюсь. А только наверняка сам он в этот момент шел на сближение с каким-нибудь броненосным фрегатом, не будучи уверенным, что тот уклонится от боя.

И чего это он хмурится-то? Наш будущий адмирал?

Словно в ответ на мои терзания, командир корабля приступает к произнесению накипевших слов.

– Лодка, которую вы, Петр Семенович, построили, ужасна. Не менее ужасны и сколоченные из досок торпеды. Так вот, как только вернемся в Севастополь, сразу, к чертям собачьим приступим к изготовлению новых. Поскольку особенно ужасны оные аккурат для супротивников наших.

– Что, даже в устье Дуная не забежим? – слетает с моего языка.

Решительный взгляд Макарова делается задумчивым. Наверное, побаивается начальства, которое вряд ли спустит ему самовольство. И меня снова словно кто-то тянет за язык:

– Скажем, что компас не туда показал. У нас ведь имеется еще целых шесть неизрасходованных торпед. Как они закончатся, так и отремонтируем компас-то.

В каюте повисла звенящая тишина.

Зря я это сказал.

Глава 8

Вот оно как, оказывается

Оказывается, уже не сегодня, а завтра. То есть атака Батумской бухты была вчера. Долгонько же я был никаким после отравления кислородом. Хотя не верю в эту гипотезу. Может, от волнений со мной дурнота приключилась, или кессонная болезнь в легкой форме – я ведь изрядно времени провел на глубине двадцать метров. Не знаю, не доктор. Однако в те разы, когда держался под самой поверхностью, ничего подобного не случалось.

А еще нижние чины рассказали, что наш корабль заходил в Поти, где пол-экипажа искало медиков, причем делалось это в режиме аврала. А вот о том, что производили эскулапы над моим бесчувственным телом, никто мне не поведал – все стыдливо отводили глаза. Сами понимаете – откачивали перебравшего моряка, чтобы не сдох с перепою. Да еще и козу притащили на боевой корабль. Теперь все, что из нее надаивается, мне приходится выпивать. А парное козье молоко, на мой вкус, горчит.

Тем не менее не огорчать же людей! Для меня ведь старались! Пью. Даже причмокиваю, демонстрируя удовольствие. Тем более что это мне действительно помогает.

Наш «Великий князь Константин» – железное судно. Однако палуба у него деревянная. По ней приятно ступать босиком. Но Сашка Клемин в этот погожий денек стоит на баке обутый и одетый по полной форме с винтовкой на плече. Наказали хлопца за непочтительность. Этот наглец без приглашения явился на мостик и корил господ офицеров за то, что те не бросаются меня спасать. Если бы послушались его – наверное, еще к выходу из бухты подошли бы и принялись в воду нырять, выглядывая ныряльщика. И без того все было не по плану.

Степан Осипович подошел к берегу не в пятнадцати милях от Батума, а в пяти. И не через семь часов после последнего подрыва, а через два с половиной. Так они рассчитали динамику моего бегства, опираясь на знание скорости лодки. Ну а потом уже сигнальщик разглядел, как я резвился. Версия, которую Клемин «донес», прежде чем довел командира до белого каления, заключалась в том, что я захекаюсь насмерть и всплыву. Тут они меня и выловят.

Вот и получается, что не семь часов я пропедалировал, а только три. Потому и жив остался.

Первый опыт применения подводной лодки в боевых условиях принес мне массу важной информации. Первый – выявление собственного конструктивного просчета. Ошибку с клапанами я уже вычислил. И теперь сомневаюсь – следует ли ее устранять. Это не от лени. Тут другое. Обшивка. Я ведь полагал, что при погружении возросшее наружное давление раздавит деревянный корпус. Отсюда – его избыточная толщина. В результате за счет семи сантиметров толщины стенки у меня набежало лишних восемьсот квадратных сантиметров поперечного сечения, а это около пятнадцати процентов общей ее величины.

Скажете – мелочи? Так у меня все построено на учете мелочей. Те же передние кромки рам защиты рулей глубины застроганы наостро, чтобы лучше резали воду. Поработали бы вы с мое педалями – совсем бы иначе рассуждали.

Так вот. Если давление внутреннее равно наружному, то обшивку можно делать тоньше. Лучше всего подошел бы железный лист, но нет уверенности, что возможность его использовать будет предоставлена в мое распоряжение. Вон, тот же Макаров вынашивает проект быстроходного катера, специально приспособленного для действия с минами. И что вы думаете? Не дают ему хода. Поминал уже я, что у начальства мозги завсегда как-то не так работают, не то что у нормальных людей.

Так то катер, штука привычная и понятная. А уж на постройку лодки вообще ни денег не выцарапать, ни мощностей заводских. Во всяком случае, я не знаю, как это сделать. Потому и рассчитываю только на то, что могу соорудить сам из того, до чего способен дотянуться. А то бы и набор лодки тоже сделал металлическим. Профили вместо толстых брусьев занимают намного меньше места – значит, с их использованием удастся сэкономить пространство и уменьшить внешний размер, выиграв в сечении судна. Имею в виду вертикальное размерение, поскольку горизонтальное определяет ширина плеч. Немного, конечно, выиграешь и тут, а то станешь биться коленями о палубу, но все это – в мою пользу.

А вот с клапанами все же придется помудрить. При нырке давление внутри корпуса выравнивается с наружным не сразу, а по мере того, как я его «надышиваю». В лодке с тонкими стенками меня за это время может просто расплющить. А теперь потребуется специальное устройство, несложное кстати. Я его и тут на корабле изготовить смогу – у старшего механика Павловского и материалы отыщутся, и инструмент, и приспособления. Где, спросите, я найду нужную пружину? Не, ну что вы на законе Гука так зациклились?! Нужное усилие легко получить и от гравитационного поля земли, подобрав для этого соответствующий грузик.

Хотя существенно переделывать свою лодку я не собираюсь – она и так сдюжит пару атмосфер избыточного. Не к спеху мне. А с проблемами, которые возникают от невозможности сохранить внутри корпуса постоянное давление, буду бороться организационно. Летать низенько-низенько. То есть ходить на минимальных глубинах. И нырять ненадолго, только если спрятаться нужно или под бонами проплыть. Дыхательное оборудование того класса, что использовалось в двадцать первом веке, мне с наскока не одолеть, тем более, что даже идей насчет этого нет никаких. Вот так-то. И почитать толком негде потому, что нужные книги наверняка еще не написаны. Вообще-то Степан Осипович подбрасывал мне и журналы, и газеты, и брошюры разные по технике – он в курсе нынешних достижений прогресса. Так, знаете, оказывается, свинцовые аккумуляторы уже известны. А еще электродвигатели с генераторами. Даже ведутся опыты с электрическим освещением. Почему-то в Париже. Яблочков, между прочим, занимается. Отлично помню, что он в лампе в качестве нити накаливания использовал обугленное волокно бамбука.

Ни за что не стану докладывать ему про вольфрамовую проволоку. Подхлестывать технический прогресс – не моя задача. Буду управляться с тем, что в этом времени и так имеется. А те, кто помнит автомобильные аккумуляторы, в которые надо было подливать дистиллированную воду, не забывать о сульфатации, и следить за плотностью электролита, не дадут соврать – ничего суперсложного в них нет. Только аккуратность требуется. Но об этом в другой раз. Сашку Клемина уже сняли с поста и вызвали к лодке. Интересно, что у них стряслось? Я-то сейчас на положении больного расхаживаю в роскошном халате с кистями, и меня вообще не трогают.

* * *

Ситуация ожидаемая. Механика моего самоле… субмарины позвали не просто так, а для того, чтобы выручить Степана Осиповича. Вот ради этого и освободили матроса с поста. Нужно снять щит палубы перед рубкой, чтобы разглядеть, за что зацепился наш командир. Естественно, у меня имеются возражения, и другому матросу, что стоит наготове с ключом в руке, я подаю сигнал не крутить.

Головки болтов снаружи, но гайки-то внутри. И как прикажете их удерживать от прокручивания, если из-за широких макаровских плеч невозможно просунуть руку внутрь. Нет, до ближайших мест крепления с грехом пополам дотянулись бы, а вот к дальним пробраться можно, только погрузив плечо внутрь по самую шею.

Все смотрят на меня.

– Господин лейтенант, а вы штаны расстегните. Потом я вас малой подачей извлеку.

Минута молчания.

Копошение в лодке.

– Готово, Петр Семенович. Только, пожалуйста, уши мне не оторвите, когда станете тянуть. – Хорошо, когда командир знает толк в шутке. И не потерял присутствия духа. Все прячут улыбки в усах. Мой выход.

– Будьте любезны, нащупайте левой пяткой упор, закрепленный на борту.

– Есть, нащупал.

– Зацепитесь за него и подтянитесь ногой, чтобы провалиться обратно.

– Готово.

– Теперь выпрастывайте левую руку. Плечо назад, сгибайте локоть через горизонталь к себе и проводите ладонь мимо правого плеча. Отлично. Оттолкнитесь ею от горловины и подтяните к себе локоть правой.

– Уперся.

– Все правильно. Там труба. Теперь сгибайте правую в локте и тянитесь к левому плечу. Давайте сюда левую. И правую.

Так вот потихоньку и доставал я командира, пока не послышался треск разрываемой ткани. Потом уже скорее дело пошло. Хорошо. А то при моих командах «Попа вправо» и «Прогнитесь вперед» многие зрители откровенно прыскали.

– Ох, Петр Семенович. Не корабль у вас, а пыточное приспособление.

– И не говорите, Степан Осипович. Чистое наказание. Кстати, у нас ведь Клемин не до конца отстоял положенное. Вот пусть он и отбудет это самое наказание. Ну-ка, братец, полезай долеживать!

Сашка мигом слупил с себя всю одежду и нырнул в люк ногами вперед. Любо-дорого смотреть, как молодое гибкое тело проделывает то, что каждый раз дается мне с заметным трудом.

– Ловок, шельмец, – Макаров, хоть и в разодранных брюках, никуда не ушел. – А что, может, он и плавать за вас сможет, и супостата топить?

– Не сразу, но, если потренируется да обучится как следует – сможет.

– И как скоро это получится? – Ага. Вот и «дедушка минного флота» взглянул на меня глазами молодого лейтенанта.

– Это зависит от интенсивности обучения. Чтобы научиться плавать, надо плавать.

– Тут, батенька, с вами не поспоришь.

* * *

Наш «Великий князь Константин» ни в какой Севастополь не идет. Из разговоров я услышал два возможных места назначения: Сулинское русло и остров Змеиный. Значит, моя идея насчет Дуная принята не была. Что же, командиру виднее, где нынче лучше разыскивать турка. Кажется, раздухарился он не в меру. Я отродясь не слыхивал ни про какие острова в Черном море. Уж не через Босфор ли он собрался ворваться во внутренние воды супостата – Мраморное море?

Не знаю, мое дело маленькое. Главное, народ корабельный доволен. Выражения вроде: «мы их умоем» или «надерем задницу» нынче частенько бывают в ходу. Последнее – это я проговорился. Беспокойство, однако, у меня возникло. Ведь, когда вернемся в порт – разнесут хвастливые языки всем на свете про мою лодку, и пойдут гулять слухи. Так что господа офицеры усиленно разъяснили личному составу существо текущего момента. То есть можно похваляться лихой атакой отважных катерников и про применение буксируемых мин, а про мое участие в набеге на Батум желательно крепко-накрепко забыть.

Я придумал взрывчатку вместо динамита и смешиваю растопленный животный жир с горячущим водным раствором селитры. Почему так? Да слышал когда-то про оксиликвиты – взрывчатку из опилок, залитых жидким кислородом. Даже по телику крутили. Давно, еще в детстве.

Оно и понятно, что с кислородом все, что вообще способно гореть, сгорает единым махом. А люди знающие способны сделать взрывчатое вещество, считай, изо всего. Только я не из их числа. Так, помню с хулиганских своих времен несколько рецептов, но там в основном на марганцовке все построено. А тут у меня под рукой оказалась селитра. Не совсем у меня, но у нашего старшего минного офицера лейтенанта Зацаренного. Они ведь с порохами что-то колдовали, вот и осталось. А вообще-то мы с Измаилом Максимовичем оба головы ломали над составом взрывной смеси, просто сейчас, когда идет смешивание, я его попросил отойти от греха. Мало ли что. Ему еще турок бить, а я уже пожил всласть.

Если полагаете, что с лодкой без меня некому управиться, то у Саньки Клемина сегодня было первое погружение. Посудинку нашу он знает назубок. Плавание с продутыми цистернами вчера мне сдал, а сегодня сбалансировал лодку на минимальную положительную плавучесть и прошел метров пятьдесят, спрятав рубку в воде.

Корабль для такого дела ложится в дрейф. Два катера спускают для подстраховки. По три раза в день часок отводим обучению. Мы вообще еле плетемся потому, что у нас сломана машина. Самый мощный в мире миноносец превратился в парусник. Да, пароход несет три мачты и может приводиться в движение силой ветра. Нынче и броненосцы такие же. С рангоутом, характерным для корвета или фрегата. Их часто так и зовут – броненосный фрегат, например. Правда, паровые машины тоже имеются, и неслабые.

Ну так вот, горячий жир и горячий же раствор селитры я смешивал дрелью с проволочной петелькой на конце. В пену оно не взбилось, но вышло однородно, похоже на крем. Так и остыло в стакане, как в форме, даже не расслоилось. Почему только стакан? А вдруг сдетонирует?! Меньшее же количество попросту неудобно размешивать.

Офицеров Макаров в экипаж подобрал очень толковых. Они мои торпеды не просто изучили, но и совершенствуют. Я не в обиде. Знаете, всегда кажется, что сам бы сделал куда как лучше. Это всегда было свойственно человеческой натуре. Ну а тут, когда за дело берутся образованные офицеры – так и вообще нет сомнений, что все у них выйдет ладно. Попросту говоря, они стенки сделали тоньше, отчего тело снаряда вошло в сечение сорок на сорок сантиметров. Это чтобы не уменьшился заряд.

Передний метр – боевое отделение. Дальше – обслуживаемый отсек с взрывателем и аппаратом глубины. Тут и горизонтальные рули снаружи устроены. А вот дальше два метра ракетного пороха и железная задняя стенка с соплом на конце. Жерди-стабилизаторы такие же, как и раньше. Как вы поняли – почти все опять деревянное.

Динамита для них у нас, конечно, нет. Его и на берегу-то не осталось – я ведь, считай, три тонны своими руками заложил в торпеды. Не было и ракетного пороха, но зато черного имелось с избытком. Он предназначался для морально устаревших шестовых мин. Еще имелось некоторое количество пироксилина для «крылаток». Вот с ними и поколдовали без меня. Их благородия торопились проверить свои озарения. Им, понимаешь какое дело, хочется попадать в движущиеся корабли, а для этого нужны снаряды с более высокой скоростью. Так это получилось. Правда, каждый опыт стоил торпеды – прогорал корпус потому, что положить внутрь кирпичи было уже некуда из-за того, что сечение камеры сгорания стало маленьким. Господа же изобретатели сказали, что им вместо этого балласта нужно побольше пороху. Ну так все доски, что нашлись на корабле, они и извели, и утопили один из аппаратов задания глубины вместе с торпедой. Что-то заболтался я, а мне, между прочим, еще на танцы идти.

* * *

Не знаю, чего выжидал наш командир посреди моря, делая вид, что у нас поломана машина, а только были эти задержки произведены явно не только для тренировок молодого подводника и творчества начинающих торпедостроителей. Но и встречи Макаров ни с кем не искал. Как завидят сигнальщики дым или парус – так мы сразу отворачиваем. Ну а нынче он изменил весь распорядок дня. Адмиральский час удлинил до самого ужина, вахты перетасовал, пары в машине велел держать до среднего, а не как всегда чуть-чуть. Любому понятно – ночью будет дело.

Значит, мое тело пора вернуть в тонус. Вообще-то я этим занимаюсь ежедневно под балалайку – Нилыч мне «Пойду ль я, выйду ль я, да» наяривает сначала медленно, чтобы размялся, а потом жжет до упаду. Моего. Потому что я сперва прохожусь по палубе гоголем, выделывая руками и плечами всякие коленца, разгоняя кровушку по жилочкам. Потом выдаю то фуэте, то танец маленьких лебедей. А там и до присядки дело доходит и до танцев моей юности, когда и бабуином поскачешь, и эпилепсией потрясешься. Эти ужимки да прыжки и мышцы бодрят, и, главное, уточняют координацию.

Я ведь – не только двигатель, но и система ориентации. Мне свое положение в пространстве надо чувствовать тонко.

Ну да ладно – сегодня, наверное, высплюсь как следует. А то господа офицеры обычно будят меня по ночам. Не нарочно будят, а шумом, который производят, отрабатывая под покровом темноты посадку-высадку в подводную лодку. Они, видишь ли, не привычные тело свое прилюдно обнажать и не могут себе позволить щеголять по палубе в обрезанных выше колен кальсонах. Ладно, зовут к командиру. Значит, будет обсуждаться план вылазки.

* * *

Сулинское русло, оказывается, это самая глубокая из проток в дельте Дуная. Там расположено и селение Сулин, которое господа офицеры единодушно называют крепостью. А остров Змеиный находится милях в двадцати от берега. Он совсем маленький, зато на нем в мирное время зажигают маяк. Так вот, протока эта контролируется неприятелем, что весьма прискорбно потому, что по другому, основному руслу, на берегах которого укрепились наши, большие корабли пройти не могут. Оно заметно мельче.

Естественно, задачи по вытеснению неприятеля из Сулина Макаров перед собой не ставит. У него есть соображение, что турецкий флот из глубокой Батумской бухты перешел куда-то в эти места. И ему очень хочется еще кого-нибудь потопить.

На том, что соваться в неведомое без разведки нехорошо, я заострять внимания не стал. Это и без меня обсудили, чуть не подравшись – во время совета равные по возрасту и званию офицеры были весьма непосредственны и откровенны. Делу это не вредило, а я себя в такой обстановке чувствовал раскованно.

Тут ведь в чем закавыка! Турки нынче должны быть насторожены и при обнаружении разведки наверняка встревожатся и усилят бдительность. С другой стороны, тут вообще мелко и вылететь на песчаную банку проще простого. Северней впадения протоки в море имеется глубокий залив, где запросто может сейчас находиться ядро турецкого черноморского флота, но вход в эту акваторию легко перегородить теми же бонами. Тут между мысами не больше полутора миль.

Кораблю-носителю из-за мелководья и возможности обнаружения опасно подходить к берегу ближе десяти миль, а это для двух из трех наших катеров полтора часа хода. Отыскать фарватеры между мелями может просто не получиться, потому что неизвестно, оставлены ли на положенных местах навигационные знаки. Не забывайте, мы неделю прятались ото всех и вообще ничего не знаем о том, что творилось в мире.

Вот такой набор неопределенностей. Понятно, что варианты мы обсуждали долго. Хотя уверен – все равно вылазка пойдет не по плану. Ну да хоть разговором натешились.

Запомнилась фраза, произнесенная Макаровым, когда командир катера «Синоп» лейтенант Писаревский выразился в том плане, что не стоит в столь неопределенное предприятие тащить еще и подводную лодку, которая вряд ли сможет выбраться обратно без посторонней помощи, а найти ее во тьме ночной будет непросто.

– Знаете, Сергей Петрович! Может статься, что на сей раз неприятель не даст катерам возможности сблизиться с собою. Турок после Батума пуганый, и чего от него ждать, мы не ведаем. Торпедные, как говорит Петр Семенович, катера для нас оружие нынче новое, как и субмарина. Потому будем исследовать их возможности практикой. Уповаю на ваше здравомыслие, господа, поскольку отваги вам не занимать, – говорит Макаров эти слова, а на лице его написана досада.

Это потому, что сам с нами в дело не идет. Ему «Великого князя Константина» соблюсти нужно – тут же мель на мели, а будут ли видны береговые ориентиры – кто знает? На навигационные же огни вообще полагаться нельзя, особенно если они есть. Про ослика с фонарем, которого ведут по берегу, чтобы заманить судно на скалы, знают все.

Глава 9

Сулинский рейд

Кажется, Степан Осипович не сдержал порывы своей неугомонной души. Пусть и на невеликом ходу и крадучись, а на мель он наш корабль посадил.

– Малые суда на воду. Господа офицеры и юнкер! До берега три мили. Сулин точно на западе. С Богом!

Что же, компания подходящая. Это я не только про Всевышнего, а и про своих спутников. Умеет Макаров людей подбирать – с любым пойду в разведку. Собственно, прямо сейчас это и происходит. Разведка боем, если хотите.

На корме готовятся завозить якорь, который, если для сдергивания с мели, называется «верп». А наши боевые лоханки сноровисто достигли родной стихии и пошли точно на запад. «Синоп» и «Наварин» впереди, а за ними «Чесма» со мною на буксире. Как вы понимаете, уши у меня теперь есть. Только бы не перепутать, какая из трубок от какого направления. И головой крутить следует с осторожностью. Они медные, заразы, больно на них натыкаться.

Иду с продутыми цистернами, вижу силуэт тянущего меня катера и тусклый голубой огонек на его корме. Дышу наружным воздухом, покачивая мех вентиляции. Освещение нынче не то, что в прошлый раз. Луна, хоть и не полная, но привыкшим к сумраку глазам многое удается различать. В частности – разорванную волнами лунную дорожку. Вернее, жалкое ее подобие. Берег впереди с моей высоты не виден вовсе, хотя что-то впереди чернеет мелкими крапинами над самым горизонтом.

Путь наш недолог. Дважды погас и вспыхнул маячащий передо мной фонарик, и я, взяв правее, подхожу к борту. Кто-то, ухватив багор, снимает с рыма буксирный конец, а потом голос Зацаренного отчетливо докладывает прямо в левое, надетое на конец слуховой трубки, ухо:

– В полумиле боновое заграждение. Перед ним у окончаний два корабля. Сергей с Иваном выходят на них в атаку, а я иду к середине.

Моргаю искрами своей кремневой подсветки, мол, понял. «Чесма» ушла вперед, а я плетусь за ней. Точно – видна впереди на воде цепочка низких предметов, по краям которой четко различимы силуэты кораблей. Доносятся вопли на непонятном языке. Ух ты, какая слышимость! Нет, слов разобрать невозможно, но интонации воспринимаются отчетливо.

Вспышки выстрелов, треск, пушечный бабах, еще. Пошло веселье. Вижу, как слева рядом с низким силуэтом «Синопа» встают водяные столбы всплесков. Далеко сзади бухают орудия «Великого князя Константина». Наверное – восьмидесятисемимиллиметровки. Справа сходит с боевого курса «Наварин». Непонятно, отстрелялся или раньше отвернул. А может, попали в него? Зато «Чесма» уже у бонов. Задержалась, отошла вправо, взрыв. Это Измаил Максимович, отчаянная головушка, накинул на заграждение пороховой заряд и отбежал в сторону, чтобы после его отпалки не сдетонировал динамит в торпедах. А теперь пошел вперед, в образовавшуюся брешь.

Нет, не судьба ему нынче добраться до точки залпа. Он просто скрылся от меня за стеной вздыбившейся воды. Неужели накрыли? А говорили, что турки всегда мажут!

Ладно, потом буду оплакивать хорошего человека. Я сейчас на работе.

Принимаю воду в цистерны, уточняю направление и слушаю. Ушам больно – так громко плещут снаряды. Некоторые взрываются – это вообще невыносимо. Мои звукоприемники теперь погружены, отчего чувствительность их сильно возросла.

Ныряю на десять метров и иду. Мне ближайшие двадцать минут на поверхности делать нечего. Видимости, как вы понимаете, вообще никакой, а редкие неясные проблески вообще ни о чем не говорят – не могу их идентифицировать.

Обстановка нервная, нерабочая. Действую по приборам и чувствую себя неуверенно. Очень хочется обратно в свою каюту к лампе, стоящей на столе, к чертежам и эскизам. Это во мне говорит возраст. Жажда опасности – уже в прошлом. Сейчас я – просто система управления, выполняющая заданную программу под контролем таймера. Время вышло. Звуки снаружи отчетливо разделились на две основные группы. Выстрелы – впереди, и падения снарядов – позади. Снижаю ход до самого малого и… передумываю. Останавливаюсь и медленно всплываю. Очень медленно, потому что плавучесть лодки просто ничтожна.

Поверхность приближается. Проблески выстрелов видны отчетливо. Чуть доворачиваю, в направлении одного из таких мест и начинаю подкрадываться, оставаясь под водой. Ха! А волнение наверху вообще не ощущается. Я даже не показал рубку, потому что в свете очередной вспышки успел оценить состояние границы двух сред. Очень мелкая рябь. И мне категорически нельзя высовываться – сразу ведь заметят. Хотя наверху стало как-то светлее. Но это не рассвет, и в воде по-прежнему ничего не видно. Даже носа лодки, не говоря о торпеде.

Крадусь. Знаю, что впереди меня находится стреляющий корабль. Но абсолютно невозможно понять, насколько до него далеко. Этак ведь и в борт въехать недолго, тем более что звуки слышатся все отчетливей и отчетливей. Несколько раз приникаю ухом к трубке переднего звукоуловителя. Ну да, все громче и отчетливей бабахает. И что я из этого могу понять? Наконец, сработав рулями, «выглядываю» на пару секунд из воды – выполняю отработанный «спьяну» дельфиний перекат, но менее энергично, без хлопка днищем, а то бы торпеду отломал. Метров двести до длинного приземистого силуэта, над которым возвышаются массивные мачты. Стоит вполоборота. Понял. Ныряю.

Теперь можно действовать. Двадцать градусов вправо, полторы минуты прямо, тридцать градусов вправо. Выглядываю. Ой! Чуть не врезался. Передо мной высокий борт. Близко. Метров тридцать до него.

И тут ка-ак жахнуло прямо над головой. Кажется, я угодил туда, куда вылетают пороховые газы, вырывающиеся из ствола пушки. Ныряю, разворачиваюсь и отхожу. На плечи мне льется струйка воды – правая передняя мембрана прорвана, и началось натекание сквозь идущую от нее трубку. Пробку в протечку.

Новая попытка прицеливания – вот, теперь и расстояние подходящее, и ракурс удачный. Пять градусов влево и выстрел. Торпеда пошла, и жерди-стабилизаторы ускользнули вперед. Эк ее влево повело. Или меня вправо? Некогда разбираться.

Разворот и полный ход. Мчусь как угорелый – не меньше пяти километров в час, и скорость продолжает возрастать. Почти пять с половиной. За кормой взрыв, отдающийся пинком под зад. Уф-ф. Попал.

Теперь – бегом на выход. Скорость держать крейсерскую и полчаса идти на глубине десять метров, чтобы уверенно поднырнуть под боновое заграждение. Всё. Волноваться начну позднее. Теперь я снова жестко алгоритмированная система управления, подчиняющаяся исключительно таймеру. А звуки вокруг меня, кажется, сделались еще более невыносимыми. Я их воспринимаю как удары по черепу.

* * *

Иду своим двухузловым ходом и недоумеваю – скорость снижается. То есть качаю педали в том самом ритме, что и всегда, а показания лага падают. И, что совсем удивительно, растет сопротивление нажиму. Ничего не понимаю. Разглядеть хоть что-то в темноте не удается, звуки канонады вокруг звучат по-прежнему, на приборах все, как обычно, а ход замедляется.

Ослабляю интенсивность вращения винтов – скорость так и падает, как ни в чем не бывало, но это, по крайней мере, логично. С другой стороны, не отмечается уменьшения глубины. Восемь метров вместо расчетных десяти, но это в пределах погрешности измерения моего не слишком точного прибора.

Легкий толчок, слабо отклонивший тело назад. Восемь метров, скорость – ноль. Некоторое время жду, сам не знаю чего.

Все стабильно. И глубина, и скорость. Ускорений тоже не ощущаю. Становится несколько тревожно. Теоретически при нулевой скорости я должен всплывать, но этого не происходит ни по объективным данным, ни по субъективным – ничего не чувствую.

Плавно замедляю работу винтов. Ничего не меняется. Падающие в воду снаряды своими всплесками, а иногда и взрывами, отвлекают и не дают сосредоточиться, прислушаться к происходящему. И осмотреться невозможно.

План сегодняшней вылазки сорвал сам командир корабля. Ясно, что решил подвезти нас поближе, а в результате стартовали мы примерно в расчетное время, ну, чуть позже, зато на семь километров ближе. В результате у нас образовался лишний час темного времени. Совсем лишний. Он помешал мне при выходе в атаку – я не мог разглядеть днища атакуемых кораблей. Мешает и сейчас – не могу понять, что происходит.

Было уменьшение хода, закончившееся остановкой. Момент остановки я ощутил, как толчок спереди. Словно в автобусе, завершившем торможение. То есть торможение-то сохранилось, но в момент обнуления скорости действие отрицательного ускорения прекратилось, и рефлекторно противодействующие ему мышцы отбросили пассажиров назад. В моем случае этот финальный эффект был крайне слабым.

И потом – указатель глубины в начале движения четко стоял на десятке. Погрешность же измерения и относительное изменение показаний прибора – разные вещи. Не стоит себя обманывать – останавливаясь, я всплывал, поскольку угол наклона рулей не менялся, а скорость снижалась.

Воткнись я носом в закрепленную сеть – обязательно почувствовал бы сопротивление. И сразу после остановки корма начала бы всплывать. В таких условиях неизбежно должен возникнуть заметный дифферент на нос. У меня же все наоборот – имею наклон на корму, причем столь ничтожный, что дифферентометр серьезно задумался, стоит ли показывать первое деление.

Постучал по указателю пальцем. Тот покачался и вернулся к тому же положению – ничего не залипло. Кругом темнота, светать начнет только через час, хотя уже меньше. Ёлки, как же сегодня все было неладно!

Во-первых, наши катера обнаружили с километра. Во-вторых, явно ждали и встретили организованной пальбой. То ли дело Батум! Не могу припомнить, была ли там стрельба. А, ну да, я тогда был вообще глухой – толстое дерево хорошо гасит звуки, да и стекла я набрал в три слоя для надежности, притерев на лучшее касторовое масло. А тут металлические трубки пропускают звук в кабину, даже если я не подношу к ним ухо – так что акустическая картина мира сильно изменилась. Кстати, кроме стрельбы слышны и ритмичные звуки, как тогда, в Батуме, когда рядом проходил какой-то корабль.

Вот и нашлось для меня занятие, пока не рассвело: буду слушать голоса потревоженной стоянки флота и пытаться понять, что они означают.

Выстрел пушки, пожалуй, самый мягкий из них. Отсюда я их уже воспринимаю безболезненно и далеко не все. Хотя некоторые, видимо, переданные железными корпусами, удается различить уверенно.

Всплески. Что тут скажешь, они и есть всплески.

Разрывы снарядов в воде – резкие, крайне неприятные. Но это бывает редко.

Пульсирующий гул – от винтов.

И широкая гамма различных непонятностей. Я пару раз слушал «Великого князя Константина», лежащего в дрейфе – если подобраться поближе и удачно повернуться, удается уловить много неясных звуков. Целая наука, однако. Не уверен, что она мне по зубам, но, думаю, с опытом придет и понимание.

А вот сейчас ко мне пришло понимание, что приближается некий источник равномерного гула. Раздавит или не раздавит? Кто знает, какая у него осадка? Гул очень низкий и сильно пульсирующий, непрерывно нарастает. Осадка в восемь метров у этого ворчуна может оказаться запросто. А неподвижность лодки наводит на мысль, что я каким-то образом закреплен относительно дна, иначе хотя бы стрелка компаса шевельнулась.

Вообще-то отношение к вероятности собственной гибели у меня довольно спокойное, однако Степан Осипович может огорчиться, если я не доложу ему о том, что видел. Да и Сашку Клемина никто не выучит кататься на подводной лодочке. Лучше бы мне посторониться и уйти с дороги этого ворчуна.

Рваться вперед бессмысленно – я сюда как раз, так и заехал – носом. Буду крутить назад. Поехали!

Лаг моей конструкции, как вы понимаете, скорость заднего хода не измеряет, поскольку приемник давления направлен вперед. Однако стрелка переделанного в измеритель скорости манометра дрогнула и уперлась в ограничитель ниже нуля. А ускорения я не почувствовал. Ну-ка, покручу рулем направления. Он, конечно, действует крайне слабо, особенно, если нет хода, но, по крайней мере, по компасу я почую даже небольшой поворот. А это возможно, только если действительно есть ход.

Крутанул рули вправо – стрелка компаса даже не шелохнулась. Крутанул влево – тот же результат. То есть – стою как ни в чем не бывало. А гул винта уже откровенно нервирует – столь явственно он теперь слышен.

Раздавит.

Продуваю обе цистерны.

Мягкий рывок назад – винты-то разогнаны, а лодку «отпустило». И рост дифферента вперед. Полсекунды – и нос тоже пошел кверху. Тем не менее – заметно отстает, так что всплываю попой кверху! А что делать? Пусть тяга назад и вдвое меньше, чем вперед, но все-таки можно как-то идти и немного управляться.

Стоп продувка.

Клапана на заполнение – не приведи господи выскочить наружу.

Чувствую, что разгон назад идет более-менее успешно и всплытие по-прежнему продолжается. Все-таки выскакиваю! Рядом с «ворчуном»! Пред ясны оченьки его сигнальщиков.

Чтобы минимизировать время своего пребывания на поверхности, отрабатываю передними рулями глубины на подъем, а задними – на погружение кормы. От машины в воздухе я неотделим. Чувствую ее, как свое тело.

Тем не менее «хвост» уже выставился наружу – ноги слышат, что винты «облегчились». Зад мой, оказавшийся впереди относительно текущего направления движения, опускается, обнажается рубка и глаз успевает ухватить слева низменный берег, а справа большое судно. До него метров сто, и идет оно мимо. Туда же, куда направлен нос лодки.

Я же продолжаю процедуру заныривания задом наперед, для чего по-прежнему способствую подъему носа рулями глубины и продолжаю усиленно педалировать. Винты опять очутились в родной стихии, и «перекат» так и продолжается. Слышу резкие посторонние удары, но кабина уже в воде и опустившийся хвост снова тянет меня на глубину. Пытаюсь выровняться, действуя рулями, и гадаю, насколько был приподнят форштевень… ой. Передний руль как-то не так идет.

Не может быть! Там нечему заклинивать!

Работаю одними задними горизонтальными, но весь дифферент уничтожить не успеваю – втыкаюсь во что-то и замираю. Все ясно – перебрал воды в балластные цистерны и провалился до самого дна. Кирдык винтам, труба рулю. Сам я оказался вверх тормашками, в том смысле, что ноги сейчас выше головы.

Нос плавно опускается, а сзади до меня доносится мягкий скрежет. Буквально сердце разрывается, когда представляю себе, как выворачиваются крепления и ломается с такой любовью и тщательностью созданная моими руками конструкция. Это почти физически больно.

Но… сомненья прочь, уходит ночь… последняя? Жалко Макарова, и Сашку Клемина жалко. Не свидимся мы больше. Выбраться отсюда на поломанной лодке немыслимо.

Вокруг делается светлее, оседает муть, и я наконец-то вижу дно, на котором покоится моя незадачливая субмарина.

Да, в сложной ситуации я запаниковал, раскоординировался, принял ошибочное решение и даже его не смог толком воплотить в жизнь из-за спотыка переднего руля глубины. Его заедание и отвлекло меня от прекращения заполнения балластных цистерн. Плохой танцор, однако. Не сумел сохранить контроль над всем, над чем следовало. Упустил из виду управление плавучестью, за что и наказан.

Успокаиваюсь. Просто не ожидал, что могу так разволноваться из-за такой мелочи, как собственная неотвратимая гибель. Нет, выбраться из лодки на глубине невозможно. Задохнусь, пока буду вылезать, отпустив загубник. Хотя могу и успеть – не пробовал. Доплыть до берега и дотопать до расположения наших – это недалеко. Проблема в том, как неприятель станет противодействовать подобному вояжу. Вот ничего я не знаю про то, как тут что охраняется.

Другой вариант выбраться на белый свет – продуться и всплыть. Лучше – ночью. На поверхности-то я гарантированно выкарабкаюсь из своей пыточной машины, а то, что она при этом черпнет воды распахнутым люком и затонет – это даже хорошо. Я еще и помогу ей в этом, чтобы она супостату не досталась. А воздуха у меня запасено достаточно, и для того, чтобы додышать до вечера, и чтобы потом выдавить воду из цистерн.

* * *

Плохие варианты осмыслены и отложены на потом. Стоит попробовать выяснить состояние моего кораблика. Берусь за рычаг передних рулей и начинаю его покачивать вперед и назад. Сильно сопротивляется, а наваливаться я не тороплюсь. В мужской руке достаточно дури, чтобы сломать все, что угодно, так что потихоньку прислушиваясь к отклику, постепенно увеличиваю амплитуду. Вдруг словно выскочило что-то, мешавшее движению. Пошло нормально, как всегда.

Задние рули тоже отозвались с неохотой, но буквально после пары десятков мягких манипуляций пошли штатно, хотя и появился посторонний звук. Нет, я не знаю, как там на самом деле они поворачиваются, этого с моего места не разглядишь. Полагаюсь исключительно на ощущения.

Перехожу к винтам. Не идут, хотя немного поддаются. Терпеливо, не пережимая, кручу их назад-вперед в пределах не более чем четверть оборота. Разгоняю, наращиваю амплитуду. Полчасика терпеливой разработки, и вроде как пошли по полному кругу. Возможно, это крутятся лишенные лопастей валы – нет у меня никаких данных из-под кормы.

Теперь руль. При первом же повороте рычага почувствовал, что и он сопротивляется шибче, чем обычно. Раскачал и его потихоньку, даже услышал, как что-то мягонько хрустнуло.

Надо пробовать стронуться. Досуха, до пузырьков из-под брюха (их слышно) продул цистерны – ничего не изменилось. Начинаю работать задним ходом. Хм! Видно, как справа поднимается муть. Это выходит, что я вымываю песок из-под днища. Выходит – лопасти уцелели. Но от моих усилий ничего не меняется. Тружусь дальше. Полчаса работы, а я как был на дне, так и остался. Прилип, что ли? Или, может быть, набрал воды в корпус? Ощупываю рукой днище – точно, она, родимая, равномерным слоем распределена под лежанкой – тихая и спокойная.

Откачиваю ее ручным насосом и продолжаю взмучивать винтами песок справа. С удалением натекшей воды справился – слышу всхлипы входного патрубка, продолжаю лежать на дне. Попробовать, что ли, раскачаться? Ну-ка! Вправо-влево. Синяк и шишка. Больше не могу – больно биться об острое и колючее. Жалко, что этот вариант не проходит. Вот такое чувство, что какой-то малости не хватает. Дуну-ка я еще в цистерны – вдруг там остались какие-то капли балласта?

Открываю клапана и вижу, как бульки пошли вверх слева, там, где внизу у самого днища находятся выпускные отверстия для воды – кингстоны. Ха! Есть отрыв. Выходит, сжатый воздух отдул песок, и ныряльщик отлепился.

Осторожно принимаю воду обратно, выставляя свою любимую минимальную положительную плавучесть. Рубка уже на поверхности, но я ничего не вижу – маленькие волны перекатываются через палубу и даже колпак. Пробую дать передний ход, и меня отклоняет влево. Руль ведет себя странно – с силой уходит в ту сторону, куда я его посылаю от нейтрали. Удерживаю, борюсь, но заметно рыскаю. С трудом поворачиваю нос на восток и тупо работаю ногами. Время от времени в ложбинах между водяных холмиков мелькнет то далекий кораблик, то низкий берег слева, но мутно как-то – видимость просто отвратительная.

Сколько же нынче времени? Восемь. Ох и нехило я покувыркался. Интересно, ждут меня катера или погибли в ночном бою? Ведь видел я только самое начало баталии. Прислоняю ухо к уцелевшей слуховой трубе и внимательно прислушиваюсь. Ничего. Значит, я далеко от точки рандеву. Продолжаю идти. Уже понял, что тянет только правый винт, а еще до меня доносится вибрация сзади. Ныряльщик сделался крайне строптивым, ленивым и наполнился поскрипываниями и покряхтываниями. Два километра в час и постоянная откачка воды, правда, в ненапряженном ритме.

Работаю. Прислушиваюсь. Что-то похожее на то, чего я жду, слышится как-то невнятно. И еще снедает беспокойство: если я не вижу противника, это не значит, что он не может разглядеть ныряльщика – я ведь то и дело мелькаю среди волн, потому что боюсь погружаться.

Закладываю дугу вправо, чтобы прослушать доносящиеся до моего слуха сигналы исправным приемником звука – точно. Отчетливо слышу, как меня зовут. Стучат по опущенной в воду железяке. Прицеливаюсь здоровым «ухом», засекаю азимут, пошел.

* * *

Через час меня подцепили багром за рым. Вижу улыбающееся лицо Ивана Ивановича. Хорошо, что не все погибли в ночной атаке. Полностью продуваю цистерны и с силой удерживаю руль в нейтральном положении – шесть узлов, это вам не один. То, что легко получается на исправном судне, на поломанном дается с трудом. А дышать я буду по-прежнему из баллона – качать мех вентиляции просто лень. Интересно, почему у меня вечно все не слава богу. Что ни вылазка, то приключение?!

Глава 10

Тогда считать мы стали раны

Мы сидим в капитанской каюте и подбиваем бабки. Попросту говоря, обсуждаем содеянное. Ну… пытаемся понять, чего натворили.

Макаров выглядит озабоченным и хмурым – он более остальных чувствует свою ответственность за неудачу и поэтому заметно досадует. Остальные – кто во что горазд. Сергей Петрович морщится и баюкает на перевязи руку. Он и держит речь, повествуя о событиях ночи:

– Судя по силуэту, это был «Хивзи Рахман». Подпустил он меня на полмили и ударил из всех четырех стволов. «Синоп» мой от тех перелетов чуть из воды не выбросило, а уж залило с головой. Вычерпываемся, но идем. Машина в порядке, топку не залило.

Ну, думаю, пока ты перезарядишься, гостинец мой до тебя доберется. Да только не вышло по нашему-то. Навстречу двинулись шлюпки – стояли под бортом наготове с гребцами и стрелками. Причем – расходятся в стороны, явно пытаются окружить, ждут, когда мы окажемся промеж них. Оказалось – они сеть между лодками растянули, вот в нее торпеда и угодила. Сработать не сработала, но запуталась и давай воду мутить.

Тем временем на нас набросились с трех шлюпок – вцепились в борта баграми и полезли на катер. Насилу от них вырвались, – Сергей Петрович поморщился. – Меня за плечо цапанули, думал, или утащат, или разорвут. Феогностыч углину к ним в шлюпку метнул: «Бомба, – вопит, – ложись», – и сам присел, чтоб поверили. Так они поверили, и все побросали. Кто-то, кажется, даже в воду сиганул. Тут еще и торпеда отчего-то сработала – наверное, ее к борту «Рахмана» подтянули и, когда вынимали из воды, наклонили носом вниз. Тут туркам и стало не до нас – образовалась пробоина в районе ватерлинии и побило кучу народа. Всех приложило знатно.

– Отчего же, скажите, эти несчастные вздумали мину к себе на борт поднимать? – Степан Осипович недовольно щурится.

– Так отчего же не поднять? Ящик себе и ящик. Опять же не взорвался, остановился, перестал вырываться. Рожки из него не торчат – значит, на мину непохож. А то, что конец крепить необходимо именно к стабилизаторам – так это само собой просится. Вот, как потянули вверх, так она передом вниз и встала.

– Жаль, однако, что уж совсем к борту ее не прижали – потому и остались на плаву.

* * *

У Ивана Ивановича история другая. Ему в качестве цели досталась бронированная яхта, и он, выдержав плотный ружейный огонь с ее борта, вышел в точку залпа. А тут снаряд перебил одну из консолей «балансира». И случилось это как раз при выходе торпеды. Потому она сразу отклонилась, прошла правее и взорвалась где-то далеко в стороне от места событий. Ну а защита катера выдержала и пули, и осколки, хоть и из котельного железа сделана, но против ружейного огня вполне достаточная.

Измаил Максимович вернулся с неизрасходованным боезапасом – заградительный огонь оказался очень плотным, и лейтенант принял решение вернуться. Правильно сделал, кстати. По нему шмаляли не меньше чем с пяти бортов. Точно – не дошел бы он до точки залпа. И без того отметин привез бессчетно. И как его просто-напросто не перевернуло?! Такими калибрами накрывали, что жуть берет.

Ну а наш командир мало того, что руководил снятием корабля с мели, так еще и решил поддержать атакующих огнем. Что ему, безусловно, удалось, так это вызвать огонь на себя. А потом уносил ноги. Нет, попаданий наш «Великий князь Константин» не получил, но случались и неприятно близкие падения снарядов.

Про мои приключения вы уже знаете, а кого я торпедировал – кто же его разберет? На мой взгляд, нынешние корабли все на одно лицо. Три мачты, труба или две. В бортах порты. Насколько разглядели наши сигнальщики, вроде как «Мукадем Хаир». А только уверенности в этом нет. Мачты, однако, торчат из воды на месте его гибели. Видно даже, что под разными углами. Похоже, что он начинал разламываться, но это у него не вполне получилось из-за близости дна.

Из людей у нас никто не погиб и не ранен, кроме Сергея Петровича. Ну да он держится молодцом, хотя ходит нынче по всему кораблю в халате с кистями – не налезает мундир на повязки. Из плохих новостей только то, что турецкий флот ушел, а куда – к Босфору или к Синопу, или еще куда – кто знает?

* * *

Да, про Батумское дело рассказывали не так – там было все значительно более скучно.

Вошли, мол, самым малым ходом как к себе домой – темнота кромешная, но корабли на рейде видно по огонькам, что пробиваются из внутренних помещений. Бухта глубокая, поэтому все стоят носом к берегу. Так по этой линии задниц наискосок и отстрелялись в расчете на то, что, если не в этот, так в следующий в ряду корпус торпеда обязательно угодит. Потом сразу отвернули через центр и ушли без оглядки.

А уж когда бабахнуло и начался тарарам, тогда позагорались огни и кое-что торпедисты наши сумели разглядеть. Решили, что поразили фрегат «Махмудие», корвет «Ассари Тевфик» и канонерскую лодку «Интибах». Четвертый корабль не опознали даже приблизительно. И про то, кого же я угостил, по нарисованному мною «портрету» признали, что похоже на «Абдул Азиз». Хлопоты по отлову нас с ныряльщиком затмили все впечатления от этих событий.

* * *

Так вот. Сознался нам Макаров, отчего так мрачен. У нас остались три неизрасходованные торпеды, а где искать неприятеля, он даже не догадывается. В общем, делает в корабельном журнале запись о начале очередного ремонта машин, а сам садится крепко думать. Чего и господам офицерам желает.

Относительно же тактики применения самодвижущихся мин-торпед некоторые заключения мы сделали. Естественно, применительно к атаке неприятеля в порту или на рейде, или еще если цель лежит в дрейфе. По идущим или маневрирующим кораблям мы так ни разу и не работали.

Вывод из этого был один-единственный – залогом успеха является скрытность. Как только торпедоносцы обнаружены – необходимо немедленно уходить, иначе – расстреляют. Так вот, подводная лодка в этом плане имеет неоспоримые преимущества, потому что ее банально не видно. Даже днем. Так что катерам следует исполнять вспомогательную роль – подвести субмарину на буксире поближе к рабочему месту, а на обратном пути разыскать и дотащить до матки.

Катерам в дневное время себя показывать категорически не следует, им ночь – мать родная. Подводнику же действовать без света крайне неудобно. Вот не прилип бы я к дну, потому что элементарно увидел его приближение, если бы не тьма кромешная. Тогда всех моих злоключений попросту не было бы. Ну а маленькую рубку, если она не движется, даже при слабой волне или вообще не разглядят, или примут за мусор. Это я речь веду о необходимости всплыть, чтобы прицелиться – навести торпеду на цель из-под воды-то никак не получается. Плохо сквозь нее видно на расстояниях, удобных для выстрела.

Вот и выходит, что планировать действия следует на предрассветный час. Тогда катера «отпустят» меня на цель еще в темноте, и неприятель их может обнаружить только на отходе. Самая же проблемная часть любой вылазки – эвакуация. Продержусь ли я в своем «пыточном механизме» от рассвета и до заката – кто знает! Однако никаких побуждений к эксперименту в душе своей не обнаруживаю.

* * *

Перспективы дальнейшего развития субмариностроения мы тоже обсудили. Я однозначно настаивал на использовании свинцовых аккумуляторов, заранее заряженных, естественно. И на электроприводе. Что касается двигателей, то их просто-напросто поищут – что-то об этом господа офицеры слышали, так что поинтересуются, когда вернемся в большой мир. Относительно же аккумуляторов, боюсь, тут уж мне придется потрудиться. Дело в том, что наверняка никто ничего подходящего не изготавливает применительно к подводной лодке наших размерений, а запихивая в тесный корпус доступные серийные изделия, даже если они есть, мы обязательно будем вынуждены идти на жертвы в чем-то другом, нарушая оптимальную компоновку.

Из важного хочу отметить, что в эту эпоху все электромоторы работают исключительно на постоянном токе, то есть и в генераторах, и в двигателях самым слабым местом являются коллекторы, за которыми следует тщательно следить. Зато достаточно просто-напросто согласовать токи и напряжения и решить вопросы с управляющими цепями с учетом полярности. Не заморачиваясь ни с трансформаторами, ни с преобразователями, ни с фазировкой.

Еще я поспрашивал, не знают ли люди, где взять немного неона для осветительных устройств, а то с производством ламп накаливания уж очень много возни, подсвечивать же приборы искрой от кремня – замучаешься высекать. Да и глаза не радуются коротким тусклым вспышкам.

Помяну и ранения «Маленького ныряльщика». Передний руль глубины пострадал от ружейной пули. Да, в меня стреляли из винтовок с того самого «Ворчуна», которому я показывал, как умею делать перекат задом наперед. Я ему, понимаешь, приветливо винтами покрутил, а он давай в меня бросаться свинцовым горохом. Кстати, и отверстий наделали в корпусе, правда не сквозных, но глубоких. Через одно даже вода сочилась, и еще через сальники.

От удара же кормой о дно левый винт просто отломило по выходе из трубы, в которую был упрятан его вал, а правому достался перекос. Я ведь поминал, что концы осей винтов упер в поперечину? Вот она и приняла на себя основной удар, часть которого пришлась по раме, защищающей рули глубины. Что же касается руля направления, то заднюю его часть, ту, что позади оси, отломило напрочь.

Починили меня уже к вечеру. Механики на «Великом князе Константине» мастеровитые, а как докуда в лодке добраться, им показал Сашка Клемин.

К слову сказать – подходящие помещения и инструмент на корабле имеются. Умелые руки и огромное желание тоже в избытке. Началу строительства новой улучшенной педальной лодки мешает только отсутствие материалов. Помните, наверное, что я пользовался запасами, сделанными мастером-краснодеревщиком, столяром то есть. Всего что душа пожелает имел в лучшем виде и ассортименте. А корабль наш, хоть и немаленький, и у запасливых боцмана и баталера много разного имущества имеется, однако не для строительства подводных лодок. А еще на опыты с торпедами мы немало досок извели.

Так что никакой великой стройки пока не ведется. Так, копаемся помаленьку с отдельными узлами. Я над приборами колдую, а механик кран звукопровода выдумывает. Ушей-то у меня всего два, а слушать нужно и вперед, и назад, и в стороны, и в воздух, и в воду. А еще Иван Иванович озадачился системой управления клапанов и кранов на заполнение и осушение балластных цистерн. Схема там несложная, но количество вентилей в ней избыточно для одной руки. Вот и соображает, как удобно сделать, чтобы уменьшилась вероятность ошибки.

Господа офицеры уже пробовали проводить настройку плавучести ныряльщика, после чего остались премного огорчены. Нижний чин, понимаешь, Клемин, справляется, а их за страховочные фалы шлюпбалками из воды доставали. Ну и что? Я того Саньку сколько натаскивал?! А им надо, чтобы с первого разу все вышло. Да и не так уж они накосячили, кстати. Фатальных ошибок не наделали, только устранимые.

* * *

Никуда мы из этих вод так и не ушли. Изредка маневрировали под парусами. А то в дрейфе лежали или стояли на якоре. К острову Змеиному не подходили, материковый берег из виду не теряли, пережили два коротких шторма и один средней плотности туман.

Сулинское русло не давало покоя нашему командиру. С внешнего рейда, видишь, корабли он разогнал, а что творится на реке – издалека не видно, и близко подходить нельзя – вдруг спугнем?!

С начальством связываться тоже нельзя – оно всегда все старается запретить. Это хорошо отработанная всеми руководителями технология – препятствовать подчиненным, пресекая любую инициативу. Минимизируют риск администратора – наказывают ведь за ошибки, серьезно наказывают. А за «не сделано» – ласково журят и просят поторопиться. То есть – всегда остается свобода для паркетного маневра.

Наконец, Степан Осипович решился. Или дождался нужного сочетания астрономических и метеорологических факторов? Освещенность, облачность, волнение – все было удачно.

На сей раз постарались подгадать так, чтобы свое самостоятельное плавание «Маленький ныряльщик» начал на рассвете. Привел меня Зацаренный на «Чесме» – у нее приличный ход, так что при случае и сам убежит, и меня из-под удара утащит. Разведки ведь не проводилось. Достаточно и того, что «Великий князь Константин» грозно маячил в видимости береговых наблюдателей. И ведь никто не направился к нам, чтобы наказать за наглость. Одним словом – боевой дух у турок нынче не в дугу. Не боевой он вовсе.

Два затемнения голубого огонька на корме катера – сигнал остановки. Подхожу к правому борту и слышу: «Четыре кабельтова строго на вест». «Чесма» неслышно растворяется во мраке, а я уравниваюсь, перехожу на дыхание от баллонов и иду куда велено. Семьсот сорок метров. Семьсот сорок секунд.

Отлично мы сегодня рассчитали время – как раз рассветает. Всего-то двенадцать с половиной минут, а уже угадывается полоска мыса правее. Промах, конечно, но закономерный. Поворот, и я огибаю этот выступ суши, оставляя его слева. Вот ныряльщик и в реке. Лодка чуть проседает – пресная вода менее плотная, чем соленая морская, а мой корабль – прекрасный ареометр. Сразу почуял разницу.

Убавляю воды в цистернах и держусь от берега в сотне метров. При известной мне ширине русла это должна быть его середина. Иду, справа темно, а слева есть огоньки селения, блекнущие по мере того, как светлеет небосвод. Уже и строения впереди просматриваются, и причаленные корабли угадываются. Но главное – меня сдерживает встречное течение – я просто стою на месте.

Ухожу вправо и долго ищу противоположную сторону протоки – как-то тут шире оказалось, чем я полагал. Не так-то просто подойти к берегу. Низменные топкие места, поросшие камышом, опасны тем, что здесь проще простого спрятать в зарослях дозорных на лодке. Зато глубины – воробью по колено. Вода же настолько мутная, что о какой-либо видимости в ней нечего и говорить.

Единственное, что радует – встречный поток тут почти незаметен. Крадусь, всматриваюсь, оцениваю силу течения и отчетливо вижу справа нос судна, основная часть которого скрыта камышом. Паром или понтон – сразу и не скажешь. От него в воду тянется толстая цепь. Оба-на! Кто бы подумал, что до этого дойдет?! Отгородили, стало быть, турки, протоку от моря.

Бросаю педали и мирно дрейфую. Дилемма, однако, получается. У берега слишком мелко, чтобы пытаться поднырнуть под препятствие, а там, где глубоко – сильное встречное течение. Сижу, считаю, прикидываю. Как ни крути – полная ерунда. К тому же на речной водной глади мою рубку запросто приметят с правого берега, который сейчас от меня слева. Там уже люди ходят и видны стволы пушек, торчащих из укреплений. Редуты? Флеши? Что-то в этом роде.

Меня потихоньку выносит обратно в море, которое уже изредка видно сквозь камыши. Итак, тут очень тонкий низменный мыс, намытый рекой. Не найдется ли сквозь него какого-нибудь прохода? Уж очень он густо порос камышами. Собственно, я и грунта-то тут толком не видел. Вдруг я принимаю за твердую землю торчащие из воды вершины растений?

Подождал, пока меня не вынесло к окончанию тонкой полосы растительности, а потом снова двинулся вдоль нее, но с другой стороны. Это я опять оказался в соленой воде, потому что подвсплыл. Прошел пару километров почти параллельно только что покинутому мной руслу и разглядел что-то вроде прохода вглубь. Туда и нырнул. А ведь действительно, можно через эту «сушу» проплыть. Конечно, заросли камыша то сходятся, и тогда их приходится раздвигать носом, то расходятся, и становится тревожно, а не увидит ли меня кто-нибудь на этой открытой «полянке». Садился на мель пару раз, но продувался и выпячивался назад. Потом снова искал дорогу правее или левее. Часа за три добрался до Сулинского русла.

А тут у меня просто разбежались глаза – длинная череда кораблей стоит напротив вдоль правого берега носами вверх по течению. С них меня мгновенно обнаружили, завопили, забегали. А что? Торпеда дойдет, промахнуться тут просто некуда, учесть снос от поперечного течения я физически не в состоянии. Нырнул, погрузился на три метра и по расчету скорости и времени сократил дистанцию до противоположного берега. Всплыл, взял поправку на глазок и выстрелил. А потом сразу погрузился, а то не хватало мне только пули в стекло – уже ведь стреляют. Выставил курс точно вдоль русла – оно тут идет прямо на восток северо-восток – и пошел минимальным ходом на глубине трех метров – меня и вынесло в море через полчаса. Цепь я не потрогал, наверное, ниже прошел. Или выше – не знаю в точности – ничего ведь не видать из-за мути. Взрыв слышал через положенное время, а в кого угодил, ума не приложу. Мог и в берег попасть, потому что видел зазоры между кораблями. Знаете, закон ехидства Природы, он ведь всемирный.

Финал моего предприятия бы скучен. Через два часа спокойного хода услышал сигнал призыва – звяканье по металлу, а через полчаса меня взяла на буксир «Чесма». Тот факт, что против оптимистического расчета прождали они лишних четыре часа, это не страшно. Ни разу у нас еще ничего не получилось строго по плану.

* * *

Через два часа после нас к борту подошел катер «Наварин». Мичман Подъяпольский доложил, что английский стационер «Кокатрис» проследовал из Сулина в Синоп. Наши подходили к борту для обмена приветствиями и узнать, как дела. Оказывается, после того как на глазах команды в клочья разорвало турецкий монитор «Хизбер», капитан принял решение о том, что долее находиться в этом месте означает подвергать неоправданному риску имущество Его Величества и жизни его подданных.

Вообще-то, многие дымы наблюдались в стороне проведанного мною городка. Сигнальщик осмелился выразить предположение, что турецкие корабли уходят вверх по реке, после чего Макаров досадливо поморщился и произнес:

– Право, Петр Семенович! Стоило ли так пугать неприятеля?! Куда я теперь дену еще две ваши ужасные торпеды?

Глава 11

Крейсирование

«Великий князь Константин» достаточно крупный корабль. Черный корпус с классическими обводами, относительно невысокая белая надстройка, над которой возвышается большая черная труба, три изящные тонкие мачты – красавец-пароход. Его легко приметить издалека и очень просто опознать. Думаю, что турки прекрасно осведомлены о том, кто маячит в видимости Босфора, почему и воздерживаются выходить из пролива в Черное море.

Два дня мы останавливали все суда, что встречались нам в этих водах. «Синоп» и «Наварин» доставляли на них досмотровые партии, потом в сторону берега уходили наполненные людьми шлюпки, а сам встречный тонул от взрыва внутри. У нас хорошие минеры, и им нет смысла спешить – военные корабли неприятеля нигде не показываются и не мешают нам творить все, чего пожелаем.

Выражаясь языком нашего времени, не побоюсь сказать, что Макаров беспредельничает у чужих берегов, наслаждаясь собственной безнаказанностью. Он цинично и дерзко фактом своего присутствия наносит невыносимое оскорбление мощи турецкого флота и бросает вызов всему прогрессивному человечеству, потрясая торпедной дубинкой у выхода на задний двор Европы.

Наивное время! Наивные люди! Все значительно проще. У нас хороший запас прекрасного угля, машина находится в отличном состоянии, а сила и направление ветра таковы, что есть надежда воспользоваться его помощью в случае бегства. «Великий князь Константин» – быстрый корабль по меркам этого времени, а наш командир крепко надеется на старшего механика. Поэтому он и занимается рейдерством в том месте, где для неприятеля это особенно больно.

Считайте, дразнит врага.

Бывший грузопассажирский лайнер средних линий имеет просторные кладовые, и наш экипаж не испытывает трудностей с припасами. Да и с момента выхода прошло всего две с небольшим недели – это не так уж много, тем более что скучно никому не было. Даже мне. Господа офицеры много рассуждали о политике, и я, как постоянный член кают-компании, был вынужден слушать их пространные рассуждения о том, насколько серьезные опасения вызывает у них поведение Австро-Венгрии. Она вроде как союзник, которому наверняка достанутся заметные территориальные приобретения в результате войны, ведущейся русской армией, но в то же время сама как бы нависает над нашими тылами и в любой момент способна напасть. При этом позиция Германии еще более неясна. Она не ладит с Францией из-за все тех же набивших оскомину Эльзаса с Лотарингией, но запросто способна, случись австро-российский конфликт, выступить в поддержку слабой стороны, чтобы способствовать ослаблению сильной.

Любопытно послушать расхожие мнения, но, кажется, позиция Великобритании никого не волнует. Удивительная, на мой взгляд, близорукость. Я ведь точно помню, что условия мира в этой войне продиктовали именно корабли владычицы морей. Хотя не надо долго думать, чтобы понять – нет на свете ни одного государства, которому пришелся бы по вкусу переход Босфора и Дарданелл под управление нашего царя.

Слышал когда-то, что у России есть всего два надежных союзника – это ее армия и флот. Как и любой афоризм, это выражение не отражает всего разнообразия сопутствующих обстоятельств, но с сильной в военном отношении страной всегда считаются. Даже если экономически она слабее, но имеет возможность собрать большую армию, обижать ее не торопятся. Ну да ладно о геополитике – я в ней не специалист. В этой сфере меня любой может убедить в чем угодно.

А вот относительно наших действий разбор полетов мы провели всесторонний. Имеется в виду анализ реакции неприятеля. В Батуме произошли взрывы у бортов нескольких кораблей. При этом силуэты катеров неприятель не заметить просто не мог. Да и красавца «Великого князя Константина» непременно видели поблизости. Даже боялись его, потому что наблюдали спуск катеров на воду с его борта. То есть наше появление и крупные неприятности обязательно связали между собой.

Через неделю на сулинском рейде произошло сущее безобразие. Турки оградились бонами, выставили дозорные корабли, заранее спустили на воду шлюпки с сетями и вооруженными солдатами. Правда, меры предосторожности на этот раз оказались эффективными – они потеряли только один корабль насовсем, ну и один получил досадные повреждения.

А утром прекрасно разглядели вдали красавца «Великого князя Константина» и рыщущие туда-сюда катера. Тогда свои драгоценные броненосцы они затащили в речную протоку, которую отгородили от моря цепью. И снова в море маячит черно-белый пароход, а вскоре взрывается один из кораблей как раз в момент, когда те же катера нагло маячат у всех на виду.

Что делать? Куда бежать? Решили уйти вверх по протоке, хотя господа офицеры в один голос утверждают, что глубины на их пути для ряда крупных кораблей недостаточны и, скорее всего, они сидят где-то на мели. Полагают, что командир турецкой дунайской флотилии Гуссейн-паша сейчас ругается с морским командованием из-за блокирования этого важного пути, охране коего уделено столько внимания. Ну, это просто фантазии. На самом деле флот мог и вернуться или вообще остаться стоять на месте. Разведку мы не проводили, потому что во второй раз прорываться через камыши Макаров меня не отпустил категорически. Так и сказал:

– Нельзя считать противника глупым. Наверняка в тех камышах сейчас полным-полно солдат. И не забывайте, «Маленького ныряльщика» видели. Сначала ваши художества у берегов Кавказа наблюдали с берега. Потом на сулинском рейде, даже обстреляли с проходящего корабля. А поклевка на лобовом стекле рубки, которую вы привезли из вылазки в протоку?! Тоже ведь имело место попадание пули в крайне уязвимое место.

Иван Иванович с Сергеем Петровичем озаботились прихватить газеты с досмотренных пароходов и расспросили членов команд о том, что за слухи сейчас циркулируют относительно Батумского дела. Поговаривают, что русские воспитали дельфина-минера и посылают его в сопровождении катеров с «Великого князя Константина» топить неприятельский флот. Не стоит давать повода для того, чтобы это заблуждение развеялось.

– Господа офицеры, потрудитесь занять места вахтенных, а всех нижних чинов пошлите ко мне. Без доверительного разговора с командой при наших делах никак не обойтись. Устное народное творчество должно послужить верой и правдой любезному отечеству нашему. Что-то трогательное следует донести до ушей широкой публики о нежной дружбе козы Маши и дельфина-афалины Кеши. Это непременно на долгое время займет умы севастопольцев и, надеюсь, дойдет до неприятеля в самом замысловатом и приукрашенном виде.

* * *

Не напрасно к Степану Осиповичу сохранилось столь уважительное отношение даже через век с лишним. Голова. Образованный моряк, прекрасный тактик. Сказал бы: стратег, – но это суждение не моего уровня. Энергичный организатор и… повезло России.

Мы спускаем с левого борта пассажирский трап и ждем прибытия шлюпки с турецкого броненосца. «Ассар и Шевкет» вышел из Босфора и поднял сигналы о мирных намерениях. Так что Измаил Максимович Зацаренный отвернул в сторону и покачивается на своей «Чесме» поодаль. Мы тоже дрейфуем и поглядываем на низкий силуэт грозного броненосца, замерший милях в пяти. Гадаем: дострелит или не дострелит? Это на случай, если его командир решил нас подло подловить.

Иван Иваныч и Сергей Петрович стоят на мостике в парадной форме, рассуждают о пушках Армстронга и сравнивают их с орудиями Круппа, положительно отзываясь о вторых. А еще они недоумевают, почему неплохой корабль французской постройки оснастили этими английскими недоразумениями, заряжающимися, вы подумайте, с дула!

Поспешу отметить, что о мощи Британского флота наши офицеры вообще отзываются скептически. Критикуют и деревянные днища английских броненосцев, и дульнозарядную артиллерию, весьма нечасто стреляющую и нередко выходящую из строя от своей собственной пальбы. Хотя признают, что, после взрыва десяти-пятнадцати пудов динамита у борта, разница в кораблестроительных концепциях ведущих морских держав заметно нивелируется. Одним словом – травят, но интеллигентно. Мне очень нравится некоторая чопорность языка, которым нынче изъясняются.

Матросы с винтовками в руках одеты по первому сроку и вид имеют совершенно нерабочий. Они сейчас орлы. Соколы. Морские ястребы. Даже первогодки выглядят молодцевато и грозно.

Вот наконец-то подваливает паровой катер. Такой же, как и наши «Синоп» с «Навариным». По существу, это обычная шлюпка для сообщения с берегом или другими кораблями в порту, просто движущаяся не силой гребцов, а приводимая в действие немудреной паровой машиной. Как мне сказали, французы выпускают их серийно, и нынче они очень распространены как в торговом флоте, так и на военных кораблях. В волнение в них крайне неуютно, а скорость в шесть-семь узлов достаточна для перемещения по гаваням и рейдам, потому что о применении их в качестве боевого средства проектировщики даже не помышляли. Разъезжать по защищенным акваториям и выходить в торпедную атаку – это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Если не лукавить, то у России вообще нет сейчас Черноморского флота. Его изничтожили после Крымской войны – таковы были условия мира. Пару броненосцев береговой обороны, построенных по проекту адмирала Попова, моряки не одобряют, потому что их круглые, если смотреть сверху, корпуса, вихляют на ходу и начинают вращаться при стрельбе из собственных пушек. Зато Турция имеет от восемнадцати до двадцати двух броненосных кораблей. Почему такой разброс? Так это зависит от того, кого кем считать. И где оно плавает, потому что в Красном море тоже имеются морские силы, и в Дунайской флотилии защищенные броней корабли имеются. В том числе и способные на морской переход.

Хотя уже на семь меньше – нашими трудами. Измаил Максимович сейчас поглядывает с «Чесмы» в сторону восьмого – живо представляю, как плотоядно поблескивают его восточные глаза.

Макаров лично спустился на нижнюю площадку трапа и разговаривает с человеком в феске. Впрочем, все прибывшие в фесках. О чем речь – не слышно. Да и не по-русски они беседуют. К тому же волны плещут, заглушая слова.

Вот наш командир взял пакет, вскрыл, прочитал, отдал вестовому. Сделал ручкой и поднимается обратно на борт. Если я не ошибаюсь, только что на моих глазах несколько раз были нарушены: морская вежливость, этикет и правила хорошего тона. Ну-те-с, ну-те-с.

Катер уходит – ему еще час возвращаться к «Ассар-и Шевкету», а мы так и лежим в дрейфе.

– Чего турки от нас хотели, Степан Осипович? – Писаревский по праву раненого полагает, что несдержанность будет ему прощена, и позволяет себе проявить нетерпение.

– С первых же слов прозвучала просьба о перемирии. Естественно, я послал их к государю. Вопрос такого масштаба не в моей компетенции, как вы понимаете. Тогда он сует мне пакет, мол, отвези командованию. Коварный. Думал, что если в невысоких чинах, то прямо сейчас и помчусь.

Ладно, говорю, давай, как свое дело до конца доделаю, так и свезу, потому что попутно. Только прочитаю сперва. Глянул в их бумагу, а она, и правда, государю адресована. Просят переговоров. В общем – мудрят чего-то турки. Чай, телеграф-то у них имеется, могли бы и не утруждаться, дразнить нас своим появлением. Я им дал три часа, чтобы убрались, а потом, сказал, за себя не ручаюсь. У меня, такое дело, приказ на ведение боевых действий.

Судя по тому, что в конце повествования командир перешел на шуточный тон, настроение у него сейчас на подъеме.

Кстати, сегодня Первое мая. Пусть и по старому стилю – ничего с этим стилем не поделаешь – такая уж эпоха на дворе. Насвинячусь нынче в кают-компании по поводу знакомого с детства праздника. Считай, год не причащался, даже с лишним. А терпелка у меня, между прочим, не железная.

* * *

Моим намерениям сбыться, увы, не было суждено. За ужином Степан Осипович поделился с нами своими планами, и сделалось мне жутко. Так я себе и не налил из заветного графинчика, да и остальные воздержались.

– Господа. Судя по всему, наше присутствие в этих водах препятствует каким-то планам неприятеля. Иначе они не снизошли бы до столь неуклюжей хитрости, как отправка послания на Высочайшее Имя через корабль, находящийся в крейсировании. Так что на эту ночь вручаю «Великого князя Константина» попечению любезнейшего Измаила Максимовича, а сам отправлюсь на «Чесме» с ответным визитом. И пару гостинцев работы Петра Семеновича не премину взять с собой.

Что читалось во взглядах офицеров? Вы не поверите! Зависть. Зеленые юнцы, что с них возьмешь?! Если по-хорошему, то в вылазку такого рода надо идти мне – свое я уже сделал. Понятно ведь, что сбили мы историю с пути истинного на скользкую неведомую дорожку. Значит, никаких английских кораблей в то время и в том месте, что показали в «Турецком гамбите», не будет. План свой я своими же руками уже разрушил и ни малейшими преимуществами послезнания более не обладаю.

Нет, про свое уже оставленное намерение потопить британцев я, конечно, никому ничего не сказал, а объяснил, что идти на вылазку в Босфор нужно тому, после кого останутся сыновья. И тут Иван Иванович Подъяпольский вынес на обсуждение свою кандидатуру, потому что наследником он уже обзавелся, в отличие от все еще неженатого Степана Осиповича. Короче, если кто бывал на собраниях членов кооператива, поймет, что тут у нас в кают-компании началось. Все, даже по-прежнему страдающий от ранения Сергей Петрович, принялись оспаривать свое несомненное право на участие в поистине безумном двадцатимильном прорыве через узкую кишку, которую можно перестрелить из винтовки. Макаров, кстати, слушал эти дебаты молча, даже с интересом. А потом вышел на палубу и некоторое время отдавал распоряжения.

Весенняя погода изменчива. Весь день дул западный ветер, разгоняя умеренную волну. Как раз такую, что нипочем крупным судам, но немилосердно раскачивает катера. Балла три – это не шторм. Так вот, как раз сейчас пошел дождь, скрывший от наших взоров все находящееся дальше кабельтова, и как будто придавил водяные холмы.

Как «Чесма» отыщет дорогу? Ума не приложу. Тем не менее Степан Осипович спокойно отвалил, и через считанные секунды его катер скрылся из виду. Корабль оставался в дрейфе где-то недалеко от входа в пролив, и офицеры заметно нервничали. Мое место было у трехдюймовки. По боевому расписанию я – подносчик снарядов. С тех пор, как израсходована торпеда – ну, та, в сулинской протоке, – обязанность срочно покидать корабль при возникновении опасности огневого контакта легла на плечи старшины той самой «Чесмы» – единственной вооруженной минным оружием боевой единицы. Впрочем, сейчас она везет последние две торпеды куда-то в южном направлении.

– Садись, Семеныч, в ногах правды нет, – Нилыч, заряжающий, приглашает меня в коридор входа в надстройку.

Кто-то приволок банкетку, сидя на которой мы поглядываем в открытую дверь, за которой одинокий наводчик в блестящем дождевике всматривается в непрозрачную мглу. Нигде не горит ни одного огонька, так что ничего не видно. На ощупь проверяю, как стоят укладки для снарядов, похожие на инструментальные ящики мастеровых – местная придумка.

В наше время это называлось «готовность номер один». Корабль способен начать стрельбу мгновенно. Сколько нам ждать в таком состоянии? До бухты Золотой Рог примерно два часа хода. Это если флот сейчас находится там. Ну, не все же ушли вверх по сулинской протоке! Так что раньше чем через четыре часа возвращения наших ждать бесполезно. Но, если не кривить душой, мы и сами залезли в распахнутую пасть, причем неглубоко. Как раз до того самого места, где расположены зубы – береговые батареи. Если бы не дождь и не темнота, сейчас вокруг нас ложились бы снаряды.

Очередной раз подивился тому, насколько тонко чувствует ситуацию наш командир. Тем не менее все напряженно всматриваются и вслушиваются через рупоры.

Наверное, прошло около часа и по цепочке расставленных вдоль корабля матросов прокатилось сообщение: «Был звук взрыва». Надо же, а до нас ничего не донеслось. Сидим, ждем. Слушаем.

Еще полчаса тревожного ожидания, и снова сообщение о звуке взрыва на юге. Непонятно, как это возможно различить в шелесте дождя? Тем не менее, если сигнальщик сказал, значит слышал. Нилыч сменил у орудия продрогшего наводчика. Слабый звук выстрела докатился откуда-то, и через несколько секунд ударила пушка с носа.

– Холостым стреляли. Не иначе дали сигнал, – Нилычу виднее, он снаружи.

Снова выстрел из темноты. «Великий князь Константин» зажигает огни и дает ход. Еще раз грохочет пушка, которой отвечает целый залп. Береговая батарея нас засекла. Куда упали снаряды, никто не понял, но доклады о всплесках с мостика были. Разумеется, мы уже на палубе и напряженно всматриваемся в дождливую мглу.

Оттуда доносится еще один выстрел, заметно четче. Корпус корабля поворачивается вправо. Новый залп с берега, и доклад о всплеске справа по носу. Наконец не доклад – вопль:

– Лево два румба огонек!

– Два румба влево! – тоже вопль, но это Зацаренный рулевому.

Плавный поворот, новый залп с берега чуть погодя различаются два видимых всплеска. А вот и «Чесма» подходит к борту. Скорость, с которой ее поднимают, вызывает восхищение. Ход корабля заметно возрастает, гаснут огни, и снова все погружается во мглу. Еще десяток минут, и проходит распоряжение об отмене тревоги и зачехлении орудий, что мы и проделываем с великим удовольствием.

За полночь, однако. Иду в кают-компанию выпить чаю и узнать новости. Вовремя. Тут все в сборе и началось самое интересное. Макаров отчитывается о проделанной работе.

– Дважды чуть не вылетели на берег – видимость отвратительная. Хорошо, что Босфор – цель изрядного размера – мимо не проехали. Какие-то огни на берегах замечали, но определиться по ним невозможно – не привязываются они к ориентирам. Почти час чуть не на ощупь пробирались, и я уж было отчаялся, как нас окликнули. Видно кто-то что-то заметил. Смотрим – стоит у самого берега брандвахтенное судно. В него и всадили торпеду.

Тут поднялся тарарам, замелькали огни, началась стрельба. Я шарахнулся к другому берегу, а там снова под берегом силуэт, да еще из пушки с него по нам ударили. Туда вторая торпеда и ушла. А потом просто вернулись тем же путем, что и прибыли. С берега палили, но куда там попасть в такой пелене?!

Так что, Петр Семенович, можете насвинячиться, как планировали. В походе в вас, признаюсь, особой надобности более нет, а до Севастополя как раз проспитесь, и уж там, будьте любезны, продолжать обучение офицеров и своего помощника ремеслу акванавта.

Ром я раньше не любил, но тут это оказался вполне приличный напиток, да и компания хорошая. Душевно посидели.

Глава 12

То, чего мне ужасно не хватало

– Сань! Отвертку!

Молчание. Вернее, слышно, что снаружи кто-то разговаривает, но слов я разобрать не могу. Странно, вроде как кроме нас с помощником тут никого быть не должно. Корабль у стенки, команда на берегу. Я залез в чрево ныряльщика, демонтировать вентили, и, если мне не подавать инструмент, ничего сделать не смогу. И так-то насилу умостился да приспособился.

Наконец что-то ткнулось в протянутую к люку ладонь. Точно, отвертка.

– Рукояткой подай, – ворчу.

Вот, повернул, как положено. Страгиваю винт на фланце, но гайка на другой стороне прокручивается, и удержать ее пальцами не удается.

– Ключ давай.

– Нету здесь ключа, – незнакомый голос, тоненький, как будто мальчишеский. Вот елки, опять пацаны мимо охраны просочились! Небось Клемин как раз за одним из них гоняется, а другой тем временем сунул нос в самое секретное оружие настоящего времени.

– Около моей правой коленки лежит, смотри внимательней, – мне здесь неудобно, тесно и темно. Я только что все нащупал и, пока не свело плечо, очень тороплюсь.

– Это палочка с рожками так называется? Вот, – в мою протянутую руку ложится то, что надо, и теперь я очень занят.

Время от времени выдаю наружу открученные винты с гайками и велю складывать их в жестянку. Звяки доносятся отчетливо. Вот и последний.

– Тебя звать-то как, помощник?

– Николай.

– Видишь, труба шевелится?

– Вижу.

– Вытаскивай ее, Николай, потихоньку.

Чувствую, что за другой конец ухватились, и подталкиваю фланец со своей стороны. Чуть вправо, вышла. Теперь и мне можно вылезать. Это, кстати, серьезное испытание – упираясь пятками в палубу позади рубки, я прогибаюсь, поднимая зад, и отталкиваюсь локтями от днища. Наконец, вслед за телом, голова добирается до грозди приборов, укрепленных под передней кромкой люка и, не оцарапав ни щеки, ни лба, минует последнее препятствие.

Интересное впечатление. Словно я вылезаю из разреза, сделанного для операции, потому что в позе хирургов и их ассистентов на меня смотрят лица склонившихся над ныряльщиком людей. Разгильдяй Клемин стоит чуть в стороне в позе обелиска и сохраняет неподвижность монумента. Дюжий молодец подает мне руку и помогает перейти в вертикальное положение. Так действительно лучше видно.

– Спасибо, вашество, – на этом парне мундир с генеральскими эполетами, так что обращаюсь по чину.

Человеку этому около тридцати, ростом он велик, в плечах широк и статью дороден. Высокий лоб, аккуратные усы, и ни малейшего выражения любезности на лице – оно спокойно. Рядом мужчина постарше меня тоже в генеральской форме и с роскошными бакенбардами. Несмотря на плотный волосяной покров, маскирующий мимику, лицо его радостным блеском глаз выражает дружелюбие.

Рядом мальчишка в матроске с короткими, до колен, штанами.

Это, так сказать, первый план. На втором – Макаров, одетый парадно, еще один незнакомый генерал и, в качестве декорации, помощничек мой, вытянувшийся во фрунт. Дальше маячат красиво одетые военные, но они далеко и играют роль фона.

Описанная сцена должна быть дополнена пониманием, что владелец бакенбард – государь-император Александр II. Его портрет висит у нас в кают-компании. Здоровяк – наследник престола, а мальчик – должно быть, это будущий Николай Кровавый.

Естественно, уяснив диспозицию, я немедленно выполнил уставное замирание по стойке смирно.

– Право, Петр Семенович, не стоит так уж тянуться, мы ведь не на параде, – царя, видимо, позабавила случившаяся интермедия, да и настроение у него просто отличное. – Пройдемте, пожалуй, в каюту Степана Осиповича, он приглашал. Говорит, чай у него нынче отменный.

Мальчишка несколько куксится, видимо, угощение его не интересует:

– Дедушка, ты ведь обещал, что сегодня позволишь мне решительно всё!

На лице императора мелькает досада, и, как дед деда, я его прекрасно понимаю. Естественно, вмешиваюсь.

– Матрос Клемин! Продолжайте плановое обслуживание вверенного вам корабля. Юнгу пошлете в носовой отсек откреплять тяги ходового устройства.

– Разве я юнга? – мальчишка и обрадован, и озадачен.

– Раз в морской форме и на боевом корабле, значит юнга, – в моем голосе звучит железобетонная уверенность. Ее неожиданно поддерживает верзила:

– Ничего не поделаешь, Ники, на флоте действуют строгие морские законы, и все должны им следовать, – получается, Сан Саныч, хоть и цесаревич, но человек с понятием.

В глазах же деда плещется веселье. Он, едва Клемин затолкал царевича во чрево ныряльщика, откровенно улыбнулся и извиняющимся тоном произнес:

– Ему сегодня девять исполняется, а я имел неосторожность проявить излишнюю снисходительность к внуку – обещал в этот день позволить ему решительно всё. Для того, чтобы это исполнить, пришлось везти его с собой – ведь невозможно что-то разрешать, если мы находимся в разных местах.

* * *

Ничего себе компания! Император с наследником и мы с Макаровым. Вестовой мухой завершил сервировку и, отпущенный жестом командира корабля, неслышно испарился.

Ничего не понимаю. Что за разговор нам предстоит, если собран столь узкий круг лиц с главой государства в их числе?

– Степан Осипович отказался отвечать на вопрос о сроке готовности «Великого князя Константина», не посоветовавшись с вами, Петр Семенович. Поэтому мы и поспешили сюда, чтобы скорее узнать ответ.

После этих слов государя я внутренне обмер. Труба всем планам и затеям. Надо срочно сколачивать старые неуклюжие торпеды и бежать распугивать турок. Что же, доски доставлены сегодня утром, завтра до полудня команда вернется из увольнительных, и к следующему дню все отстрадают похмельем. Так что послезавтра к вечеру столярку и малярку завершим. За пару дней загружу динамит, а с ракетным порохом и без меня управятся. Автоматы глубины поставить недолго, их еще в походе наделали. Через четверо суток можно выходить.

Эти мысли я вслух не произношу. Они – для внутреннего употребления. А вот Макарову сочувствую. Получается, что выдержал он не легкий бой, а тяжелую битву, пытаясь оттянуть начало нашего следующего похода. И я понимаю его – людям нужно дать передохнуть – мы ведь, считай, только что вернулись из весьма напряженного, очень даже делового вояжа.

Ну да это – дела житейские. Понять бы, для чего понадобился государю наш самый мощный миноносец Черного моря. Ведь мне об этом ни за что не скажут. Попробую прикинуть к носу известные факты.

Мы крепко побеспокоили турков, и они начали прощупывать почву для переговоров. Это – раз.

Государь примчался именно к Черному морю, а не к Дунаю, где сухопутная армия выдвигается на рубежи, с которых станет его форсировать. Это – два.

Нилыч вчерась забегал аккомпанировать моему танцу и сказал, что у артиллерийских складов встал под погрузку большой корабль – это три.

Учитывая, что цель войны – захват проливов, то по всему выходит – командование изволит желать установить орудия на берегах Босфора и Дарданелл. То есть – будет высажен десант. И возможно это лишь в том случае, если флот противника нейтрализован – напуган нашим грозным кораблем.

Жаль, что я не знаю, спланировал ли это Макаров, или он, наоборот, препятствует осуществлению столь рискованной затеи. Но четыре пальца я ему уже неприметно показал. Мол, управимся мы за столько дней. И, мне кажется, он меня понял. Кивнул. Значит – оглашаю.

– По всему выходит, Степан Осипович, к утру пятого дня, если не считать сегодняшнего, по моему заведованию будет полная готовность.

– Вот видите, ваше императорское величество! К моменту завершения погрузки орудий и войск мы уже два дня будем в море и запрем в гаванях турецкий флот. На азиатском берегу Босфора с моря никто не помешает нашему десантированию.

Час от часу не легче. Так это, оказывается, сам Макаров и подбивает царя на авантюру! Тем временем аргументация его отнюдь не иссякла:

– Нынче основные силы неприятеля направляются к Дунаю, а на наше нападение с воды никто не рассчитывал, потому что тот опереточный флот, которым Россия располагает на Черном море, без особого труда можно разогнать даже третьей частью имеющихся у султана броненосцев.

Ага, горячится лейтенант. Видимо, среди приближенных государя имеется немало людей, несогласных с его точкой зрения, вот он и устроил выезд с показом для приватной беседы. Так сказать, пользуется случаем, пока сам находится в фаворе после громких побед и наведения страха на неприятеля.

– Помилуйте, Степан Осипович! Речь сейчас идет о начале переговоров. Возможно, мы все уладим миром, – трепыхается его величество.

Тут неожиданно вступает в полемику наследник престола:

– Как правило, переговоры о мире начинаются с того, что войска остаются на тех самых позициях, которые занимают в этот момент. После чего слабая сторона всячески тянет время обсуждением оговорок с тем, чтобы сосредоточить силы на направлениях, где наметились затруднения. Так что, сама попытка договориться – это не более чем способ сдержать наступательный порыв наших войск.

Когда допили чайник, решение так и не было принято. Да и не военный совет у нас проходил – частный разговор о том о сем. Про выделение средств на строительство подводных лодок вообще ни полслова не прозвучало. Видимо – не время и не место.

По моим представлениям, Степан Осипович – человек прямой и настойчивый, резковатый даже. Вот такое впечатление сложилось из упоминаний о нем, что встречал я в свое время. Собственно, в результате общения оно и не переменилось. Но тут, в эти минуты был проделан просто натуральный минный подкоп. Можно сказать – искусно проведенная операция на нормальном среднем уровне дворцовых интриг.

* * *

Николай Кровавый оправдал свое будущее прозвище. Порезался выше локтя или оцарапался. Непонятно как умудрился. Сам он этого не заметил – они с Клеминым регулировали тяги. Ники командовал, какую педаль давить, и крутил тендер, задающий натяжение.

Всю работу придется переделывать – сразу видно. А сейчас пора прекращать эту вакханалию и выпроваживать гостей. Естественно, распоряжаться предстоит вашему покорному слуге – тут мое заведование. А люди вокруг церемонные и порядки знают.

– Юнга! Отлично поработали. Благодарю. Немедленно умыться, после чего поступить в распоряжение господина генерала. – Команды – штука тонкая. Надо их формулировать однозначно и безапелляционно.

Сашка уводит своего подопечного к умывальнику, и пара действующих лиц третьего плана следуют за ними в некотором отдалении. Один казаком одет, а про второго не скажу, какого он рода войск. Телохранители.

– Не думаю, что лицу императорской фамилии следует подчиняться командам человека ниже его по положению, – цесаревич Александр Александрович произносит это негромко и смотрит в мою сторону с неодобрением.

– Как прикажете, ваше императорское высочество, – не могу же я из-за какого-то сопляка ставить под удар столь блестяще проведенную моим командиром комбинацию и вызывать раздражение августейшей особы!

– Впрочем, Ники кажется вполне счастливым. Вы не находите, Петр Семенович? – продолжает верзила.

Вот это выверт!

– Игра, где они примеряют на себя разные роли – часть жизни всех детей, – стараюсь быть обтекаемым, потому что вижу колебания собеседника.

– Да. Вы же учитель гимназии. Вам это известно наверняка.

Я так и не понял, что в результате получил: высочайшее неудовольствие или наоборот.

* * *

Тяги этот сосунок отрегулировал прилично. Ну да тут все просто – даже мальчишка справится. А вот на фланце, который монтировал обратно на свое место, отыгрался от всей души. Перекосил и сорвал резьбу на двух болтах. Не иначе ногою нажимал на рукоятку ключа.

Представил себе позу, в которой он это проделывал. На правой коленке должен остаться синяк.

* * *

Самое забавное я уже рассказал. Осталось упомянуть о скучной прозе этого, как оказалось, короткого захода в порт.

В Севастопольскую бухту мы вошли ранним утром и тех, кто любит понежиться в постели, разбудили салютом из шести холостых выстрелов шестидюймовой мортиры. Столько вражеских кораблей надежно утоплено нашими стараниями. Судьба седьмого уверенно нами не определена.

Да, этот обычай сложился во Вторую мировую, до которой из ныне сущих доживут немногие, но Макарову эта мысль понравилась – он не чужд амбициозности. Что же касается расходования зарядов, то данное орудие он полагает бесполезным грузом, поскольку при стрельбе с корабельной палубы ни разу не удалось положить ни один снаряд хотя бы более-менее близко к цели.

Потом была радостная встреча – визит начальства – стояние в строю и лицезрение блестящих мундиров высокопоставленных особ. Не люблю помпезности, но ритуалы – часть моей нынешней жизни. Стоял, кричал «Ура» и «Рады стараться». Главное – как и просил – мое участие в событиях не упоминалось, и заслуги не выпячивались.

Знаете, переболел я звездной болезнью в соответствующем возрасте и прекрасно знаком с осложнениями, сопровождающими сей недуг. На мой измученный козьим молоком организм – это, право, лишнее. Тем более что восторг по поводу отваги катерников разделяю искренне, так что не притворялся – радовался от души. Впрочем, мимо нас с Санькой руководство молча не прошло – оно в этот раз оказывало честь всему экипажу, так что в свой черед удостоило вопроса и личный состав моего заведования.

Ответил правдиво – подводники мы.

– Так у вас тут и подвода в хозяйстве имеется? – брови адмирала поползли вверх.

– И коза для контроля вибрации дейдвуда, – нашелся мой помощник, за что тут же получил рубль. Ну и мне пятак на водку перепал. Словом, все было по-нашенски, только уж очень долго тянулось.

Бурю восторгов вызвали газеты, особенно иностранные. Сообщения о том, что русские катера гонят на вражеские корабли обученных минному делу дельфинов, а потом ловят их веревочной петлей и тащат за «Великим князем Константином» туда, где в них есть надобность, проходили основной темой и обсасывались на все лады. До сведения команды эта весть была доведена незамедлительно – прямо политинформация, да и только. Одним словом, сговор нижних чинов и офицерства обретал все более широкие масштабы.

Макаров отправил кучу писем, и к одному из них приложил баночку моего жиро-селитряного крема. Никак он у нас не взрывался, хотя горел охотно. И не помню, сколько раз мы соскребали его со всего близлежащего после штатной сработки детонатора. При этом становилось его все меньше и меньше, так что Василию Фомичу Петрушевскому отослали совсем немного, правда, с тщательным описанием и состава, и способа изготовления. Кто такой Петрушевский? Макаров его знает. Говорит, по взрывчатым веществам большой специалист, к тому же – офицер и тоже изобретатель динамита, как и Нобель. Кстати, именно он придумал «успокаивать» нитроглицерин той самой магнезией, которой я припудриваю динамитные шашки.

Так вот, Степан Осипович говорит, если это «зелье» вообще способно бабахнуть, то у этого человека бабахнет непременно. Помянул даже, что сам император распорядился о прекращении каких-то работ на одном из заводов, где был крупный взрыв, и за это наказали именно Петрушевского. Одним словом, мужчина серьезный.

Потом сообщили о прибытии в Севастополь Его Императорского Величества, и командира нашего спешно вызвали. Вернулся он радостным – сумел «выбить» новый катер. Такой же, как «Чесма», производства завода Берда в Питере. Служил он для разъездов кого-то из портового начальства и находился в хорошем состоянии, вот это-то состояние и изменили в два счета – ободрали всю красоту и заменили ее котельным железом, оформив и боевую рубочку, и защиту кочегара – по нынешним торпедным катерам ведь в основном из винтовок попадают.

Торпеды на этот раз делали не по моим канонам. Господа офицеры успели наиграться с моделями в свое время и, как только сошли на берег, не по бабам пошли, а по мастерским со своими эскизами. Завелись на корабле денежки. Мы ведь останавливали пароходы и перед утоплением, естественно, кое-что прихватывали. Ну, там, касса судовая, хороший кофе. Боцман с баталером вообще чего только ни тащили – механики из машины штуковинки разные выкручивали, а с одного только начали отдирать доски, как в поле зрения сигнальщиков появилась новая цель. Не успели как следует похомячить – сперва война – остальное, если успеем. А то бы и паровые машины поснимали, и уголь перегрузили.

Круговая порука в экипаже к этому моменту уже начинила формироваться, а тут окрепла и стала напоминать братство. Береговое. До выборов капитана, ясное дело, было далеко, но коллегиальное решение о направлении части вырученных средств на вооружение было ратифицировано не только членами кают-компании, но и нижними чинами.

Говорил ведь уже, что время нынче любопытное. Люди как-то не так мыслят, как мы. Скажем, купить себе оружие для того, чтобы служить с ним в руках вере, царю и отечеству, это вполне естественно. Офицеры, скажем, и команды катеров обзавелись на берегу револьверами. Это под впечатлением от случая, когда турки зацепили Сергея Петровича Писаревского багром. Разве возможно было бы такое, будь команда нормально вооружена?!

Ну да не о том речь. Стало у нас два более-менее пристойных торпедных катера, и один остался разъездной для работы на подхвате. Торпед же сделали даже лишних – наличного динамита хватило только на семь, остальные так и повезли с собой не снаряженными взрывчатым веществом. И вот какая незадача, только одна из них была предназначена для использования с подводной лодки – они теперь конструктивно разные из-за отличия в креплениях. Зато бегут быстрее и проходят метров триста. Большего расстояния просто не имеет смысла добиваться – уходят они с курса, считай, на полкорпуса цели, причем заранее не угадаешь, в какую сторону. А пристрелять их никак не выходит – прогорает камера сгорания, хоть и выложена изнутри листовым железом. А кирпичи в новые снаряды не влезают – слишком узкие стали корпуса.

Что еще вспомнить? Нилович меня со своей сестрой познакомил. Она вдова матросская, и годы у нее вовсе не юные. Детки самостоятельные уже. С нею мы и поладили.

Много событий случилось, всего и не упомнишь. Паломничество офицеров, скажем. Приходили проситься к нам на «Великого князя Константина». Прогулки с козой на пастбище представляли собой забавное зрелище. Эта животина, получив на рога табличку с кличкой и указанием на принадлежность к кораблю Его Императорского Величества Черноморского флота, так и осталась существом с самыми простыми принципами и прозаическими потребностями. Ее, заразу такую, разбаловали едой с человеческого стола – имею в виду объедки и помои, – а тут еще каждый встречный норовит корочкой угостить, а то горбушкой осчастливит в знак уважения к нашему «миноносцу». Так что дама эта стала весьма разборчива насчет пропитания и строга в обращении. Без подношения к ней теперь не подступиться.

Дождя наград, который можно было ожидать, на нас не пролилось. Денежкой тоже не поощрили. Чувствовалось, что в верхах возникла неожиданная напряженность. С другой стороны, наши сухопутные войска приблизились к Дунаю, и волнение за предстоящие им нелегкие дела сейчас испытывают многие. По существу, война еще толком и не началась. Так, произошли отдельные столкновения. И, мне кажется, сильные мира сего сейчас усиленно шлют друг другу длинные прочувствованные телеграммы.

* * *

Я полагал, что Степан Осипович приводил государя еще и с целью представить меня августейшему семейству. Зачем ему это понадобилось – ума не приложу. Не до разговоров нам было – такой кипеш на корабле стоял – вздохнуть некогда. По окончании эпизода я облегченно вздохнул и постарался обо всем забыть.

Не тут-то было. К трапу подкатила коляска в сопровождении конвоя, на борт взбежал наследник престола с еще одним человеком, одетым в статское платье. И сразу ко мне.

– Петр Семенович! Рекомендую вам Михаила Львовича, и прошу всячески споспешествовать его начинаниям.

Вот так, без особых церемоний. Гость оказался переодетым жандармом. Как я об этом узнал? Он сам сознался. Вернее, представился. Сказал, что ловит шпионов и рассчитывает на мою помощь. Нормальный оказался дядька – не тянул кота за хвост, а сразу взял меня за горло:

– Не скажете ли, любезный, где и когда вы появились на свет, и кто ваши почтенные родители?

– Не скажу, Михаил Львович. Лучше и не спрашивайте. А станете настаивать – навру с три короба, запутаюсь во лжи, и сделается мне ужасно стыдно. – А чего крутить? Правде никто не поверит, а придумать складную историю я просто не в силах. В конце концов, если со мной не юлят, так и я могу себе позволить быть честным.

– То есть вы не считаете нужным сообщить нам правду о своем прошлом?

Жандарм проявляет настойчивость, а цесаревич откровенно морщится.

Я молчу. Мне нечего добавить.

Тягостные минуты, разряжать которые убеждениями в совершеннейшей своей преданности мне даже в голову не приходит.

– Вы словно не от мира сего, – первым не выдерживает его высочество. – Однако люди, имевшие с вами дело, дают положительную оценку достигнутым результатам. В конце концов, я полагаю разумным на этом и остановиться.

– Да, – у меня тоже нервы не железные, – давайте, наконец, ловить шпиона, – осекаюсь. Это ведь они имели в виду меня! Не-е! Я так несогласный, и вообще, впереди куча незавершенных дел, а завтра нам надо выходить в море. – Милостивые государи, а не будет ли вам угодно поймать меня, когда мы турков окончательно поставим раком?

Александр Александрович весело хохочет, а Михаил Львович вытирает выступившую от смеха слезу. Ну, наконец-то они успокоились.

– Скажите нам, любезнейший юнкер флота, каким вы видите наилучший финал этой войны?

Ой-ей-ей! Такой вопрос мне точно не по зубам. Я и не полагал нужным рассуждать на эту тему. Ну нет во мне, и никогда не было, геополитика.

– Господа, вы спросили меня о том, в чем степень моей компетентности приближается к нулевой отметке. Могу только подумать вслух.

– Да, сделайте милость.

– Извольте.

– Забирать в состав империи берега, на которых раскинулся огромный, населенный дармоедами город – это великая забота, которую не окупят никакие доходы. Поэтому выгоднее всего в нынешнем положении – как можно скорее отвести армию к местам постоянного расквартирования. Пока мы не увязли в сражениях, пока не пролились требующие отмщения реки крови, пока расходы на этот поход не поставили страну в зависимость от тех, кто дает нам в долг. Требуется же России только возможность беспрепятственно проходить из моря Черного в море Средиземное. Не спрашивая на это никакого дозволения и не согласуя намерений ни с какими соображениями, кроме навигационных. Разумеется, на этих условиях заключать мир можно хоть сейчас. Только в будущем, если наши военные корабли не станут реализовывать это право регулярно, напоминая об обосновании обретенного таким образом права жерлами своих орудий, другая сторона быстро обо всем позабудет и, считай, зря воевали.

– А что вы полагаете в отношении Бессарабии?

Вот незадача. А ничего не полагаю, кроме того, что, кажется, так когда-то называли Молдавию, если я ничего не путаю.

– Знаете, Александр Александрович, мне нет до нее никакого дела. С ней уж как-то без меня разбирайтесь. Вы ближе к трону, вам виднее.

Гости мои переглянулись, но что выражали их взгляды, я так и не понял.

– Что же, Петр Семенович, – заговорил Михаил Львович, – в отношении помощи в ловле шпиона я имею к вам определенную просьбу. Если не затруднит, конечно, не могли бы вы на вашем ныряльщике изобразить дельфина в определенное время и в определенном месте.

– Я в вашем распоряжении.

Надо же. А я и не думал, что целенаправленной дезинформацией противника занимались в столь древние времена! Ну да, век живи, век удивляйся тому, что ничто не ново под луной. Ладно, поставим с Сашкой для такого случая бутафорский плавник. Чисто по приколу делали, а он возьми и пригодись.

* * *

Причал, у которого мы стояли, охранялся солдатами и лишних людей сюда не пропускали. Над ныряльщиком был растянут брезент, да не как попало, а на подпорках, чтобы придать сооружению вид крупного гребного судна – шлюпки, попросту говоря. Получился шатер, внутри которого было откровенно душно – май месяц на дворе. Припекает.

Из дельных посетителей, кроме начальства, к нам заглядывал только командир «Весты» капитан-лейтенант Баранов. Его корабль пока никуда от стенки не отлучался – не был пока в деле, и они с Макаровым долго что-то обсуждали. Как я понял, эти офицеры придерживаются в заметной мере сходных взглядов на тактику военных действий на море, потому что пароходы свои, реквизированные у купца Ропита, оснастили сходным образом. Однако и отличия заметны – наш гость сделал упор на артиллерию – у него целых пять штук шестидюймовых мортир. Тех самых, которые Макаров полагает пригодными только для салютов. Но имеются и два минных катера, которые пока еще не бывали в бою.

Вот на «Весту» несколько не снаряженных динамитом торпед и передали. Как я понял, их боевые отсеки собираются заполнить чем-то другим, а уж порохом или иным взрывчатым веществом – не ведаю.

Глава 13

Опять в море

С этой самой «Вестой» мы и встретились посреди равнины моря, и устроили натуральную корриду. Шучу. Бой на минных катерах с пусками торпед – естественно, без взрывчатки. Пушки палили воплями наводчиков в рупоры – не было для них холостых снарядов, вот и имитировали голосом. «Великий князь Константин» на всех парах улепетывал от пары мелких назойливых преследователей, три полных круга лежал в циркуляции серый корпус нашего условного противника. Господа офицеры строчили в блокнотах, невыносимо ругался старший механик. Было весело.

Потом сошлись лагом, перебросили трап с борта на борт, и пошел разбор полетов с матами-перематами, с хватанием за грудки. Не, ну, право слово, словно мальчишки. Да еще нас Сашкой обсмеяли за дикарскую пляску. Однако утонувших торпед мне не жалко. Чтобы научиться стрелять, надо стрелять. И представлять себе, как твоим намерениям станет противодействовать неприятель.

Наши победили со счетом два – один. То есть тоже те еще мазилы. Половину торпед в белый свет влепили как в копеечку.

Потом «Веста» убежала на юг, а мы с Сашкой поплавали на «Ныряльщике». Всяк в свой черед, естественно. У меня проблем не возникло, а он чуть не утоп. Запутался в клапанах и всплыл с приподнятой кормой. Ладно хоть так, потому что умудрился через переднюю цистерну стравить наружу весь сжатый воздух. Хорошо, сообразил, как качнуть дыхательным мешком из внутреннего объема лодки, отчего сам почти задохнулся. Если бы Подъяпольский не поторопился и не разбил рукояткой револьвера триплекс, а начал бы его отвинчивать – наверное, не откачали бы парня.

Так что теперь будет мой помощник пить козье молоко и чинить револьверную рукоятку. А молоток в штатный комплект инструментов страхующего катера уже внесли. И лом. На всякий пожарный.

А потом и мы побежали к турецким берегам.

* * *

Погожим тихим майским днем и осуществили Макаров с Барановым невыносимую каверзу. Итак, идем мы себе, идем, никого не трогаем. Погода волшебная. Редкие высокие облака не мешают теплым лучам приветливого майского солнышка ласкать плавно волнующееся море. Ветер то ли есть, то ли нет, не поймешь наверняка из-за набегающего спереди потока воздуха. Пенится за кормой вода, стая одиноких чаек маячит где-то далеко впереди. Не иначе вот-вот появится на горизонте тоненькая полоска берега.

Ну да, я вполне уже моряк. Разбираюсь в приметах. А только вдруг ни с того ни с сего звучит команда: «Корабль к бою изготовить». Именно не «Боевая тревога», а вот так мягко и интеллигентно.

Собираем инструменты, отмываем руки – мы ведь второго «Ныряльщика» делаем потихоньку. Тоже цельнодеревянного. Успели запастись всем необходимым, пока стояли в порту, а народ на корабле сплошь с двумя правыми руками и большущим желанием творить. Ну да не о том сейчас речь.

Деловито разошлись по боевым постам, снаряды к нашей семидесятишестимиллиметровке поднесли, но не в кучу сложили, а с толком расставили ящики, чтобы бегать было недалеко. Доложили о готовности – все чин по чину. Тихо. Благостно.

Потом нас отправили обедать. И вот тут – чу! Стреляют где-то неподалеку. Однако никто никуда срываться не стал, оттрапезничали, а уж потом кок плиту погасил. Что там было на мостике, не скажу, и что сигнальщики видели, не ведаю, а только позвал меня на другой борт подносчик от симметричного орудия. Оттуда и полюбовался я на «Весту», удирающую во все лопатки от «Фетх-и Бюленда» – турецкого броненосца. Далеко, но силуэты видны прекрасно, а я, как вы понимаете, успел их хорошенько изучить и запомнить.

Тут мы легли в циркуляцию как раз в сторону этой парочки, и пошел я на свое место, чтобы и другие номера успели отлучиться, глянуть, кого господин Баранов нам привел.

Описали мы плавную полуокружность, причем без поспешности, и оказались у неприятеля с кормы. Да только не тут-то было. Он повернулся к нам бортом и ка-ак жахнет! Стена всплесков по носу – это, стало быть, недолеты. Машина наша уже работает задним ходом, и нос пошел вправо. Как раз под выстрел нашей пушки броненосец подводится, а только далеко до него. Молчим. И Манькино сено на корме полыхнуло. Аккуратный такой стожок был сложен. Парни из пожарной партии давай его гасить, да как-то неуклюже, неловко – только дыму развели – не продохнуть. С правого борта спустили минный катер – на этот счет тренированность экипажа выше всяких похвал. Мы снова пошли вперед, положив руль на левый борт, и чуть погодя от него отошел второй минный катер. Дым наш оттащило в сторону турка. С мостика, наверное, неприятеля видно, а с палубы – нет.

Мы уже развернулись, и слышу, машина заработала полным ходом. Делаем ноги. Новый залп лег опять с недолетами, только тут до меня и дошло, что дым развели нарочно, чтобы утаить факт спуска катеров. А вот наводчику нашему он тоже мешает – тянется за кормой, – только мачты «Фетх-и Бюленда» и можно рассмотреть. Тут как раз с мостика нам дали дистанцию и команду открыть огонь. С этого момента мне сделалось не до разглядывания картины боя. Наша семидесятишестимиллиметровка – существо прожорливое, а наводчик так рычал на замкового, что тот своим потом в считанные минуты насквозь промочил рубаху.

Ну тут и я забегал туда-сюда. Вот вроде не мальчик уже, но бой – дело азартное. Да и передышки случались – рыскал наш «Великий князь Константин», отчего изредка клубы дыма от Манькиного сена перекрывали видимость. Счет времени я потерял – для меня имели значение только снаряды. Дважды близкие всплески окатывали нас водой, и даже осколок, ожегший грудь, выковырнуть некогда было. Мешался, зараза! Степаныча, наводчика нашего, приложило о палубу, и он уполз, держась за руку, куда-то подальше, чтобы не мешать остальным. Замковой стоял на четвереньках и покачивался из стороны в сторону.

– Дробь! – это команда на прекращение огня.

Вижу, как под мощными струями воды улетает за борт горемычное Манькино сено. Вернее, это уже зола и пепел. «Фетх-и Бюленд» неприлично накренился в противоположную от нас сторону, мужики от расчетов носовых орудий закатывают на носилки замкового. И пошел на воду разъездной катер. Зараза! Нам вдвоем с заряжающим предстоит банить ствол.

* * *

Убитых не было, ни у нас, ни на «Весте». Вот не поймали мы ни одного попадания, хотя приличной подводной вмятиной обзавелись. Как раз ударной волной от взрыва того самого снаряда и наводчика нашего приложило так, что он сломал себе руку. Осколок мой оказался деревянным и непонятно откуда прилетевшим. Рану обработали йодом и по-взрослому забинтовали всю грудь. Очень убедительно смотрелось. Замковому прописан покой и холод на голову. Э-э, чуть не забыл! У него не только работа такая, но и фамилия. Скажете – совпадение? Не-а. Это происки господ офицеров. Хотя, наверное, и я бы так же поступил, определяя матросу обязанность.

Еще один раненый имеется у наших соседей. Ему пуля зацепила верхнюю кромку уха, за что он шибко осерчал и всадил торпеду в борт «Фетх-и Бюленду». Остальные катера к этому «пирогу» просто не успели. А может быть, отвлекали внимание? Не скажу наверняка. Сам не видел, а во время позавчерашней корриды эти четыре довольно шустрых маломерка чего только ни вытворяли.

Вот у этого лейтенанта повязка – залюбуешься. Во всю голову. Прямо вылитая мумия.

Турков из воды выловили много и всех устроили на «Весте». Потом мы опять стояли, сцепившись бортами и перекинув сходни с палубы на палубу. Команды принялись интенсивно ходить друг к другу в гости для обсуждения пережитого и рассмотрения случившегося с разных сторон. Мне показалось, что после созерцания картины потопления грозного броненосца в открытом бою посреди моря стараниями двух вооруженных купеческих пароходов и у офицеров, и у нижних чинов натурально посносило крыши.

Иначе, чем вы объясните начавшееся паломничество от соседей к нашей козе? Я думал, она лопнет от подношений, однако ничего, выжила. Даже не скорбела ничуть.

Атмосфера праздничного ликования, группы обсуждающих, кто куда стрелял и как далеко или близко ложились турецкие снаряды – картина для палуб боевых кораблей нехарактерная. Не хватало только духового оркестра на деревянной эстраде, чтобы аналогия с народным гуляньем стала полной. Я уже думал, что вот-вот начнется раздача винной порции, но, видимо, командиры контроля над ситуацией не теряли, хотя отдельные группы изредка заныривали куда-то. Кое у кого что-то было припасено, да видать, немного. А делились друг с другом щедро – оно и выходило по семь капель на нос.

Потом в кают-компании состоялся праздничный обед. Наших офицеров пригласили в полном составе, и меня с ними. Я, знаете ли, на «Великом князе Константине» пользовался некоторой свободой и запросто мог себе позволить столоваться вместе с нижними чинами, отчего никто и не думал обижаться, но в этот раз оказался в блестящем обществе – тут только своих офицеров больше десятка, да от нас трое пожаловало – все, кто не на вахте.

Старший офицер – целый князь, и еще подполковник артиллерии имелся в наличии – все это однозначно указывало на предпочтения командира, на его склонность к пушкам. Меня официально представили всем по очереди, хотя скорее получилось наоборот, потому что мое имя прозвучало лишь однажды, а дальше речь шла о новых знакомых. Довольно чопорный ритуал, занявший немало времени.

Естественно, был поднят тост за сегодняшнего победителя – лейтенанта Владимира Перелешина. Причем пили мы из крошечных рюмок не что-нибудь, а трофейный виски. Неполную бутылку выловили на месте трагедии и разлили по чуть-чуть, чтобы хватило всем. Собственно, по глоточку и досталось. Повеяло чем-то древним… когда-то, говорят, воины, одержавшие победу, пили кровь поверженного врага. Конечно, самогонка из пива – это немного не то, однако аналогия в сознании возникает.

Должен признаться, что заговаривать со мной никто из офицеров не пытался, но смотрели дружелюбно и, я бы сказал, ухаживали за вашим покорным слугой, как за дамой. Я, право, озадачился от столь подчеркнутого внимания. Поначалу думал, что это из-за того, что оценили по достоинству торпеды, но потом сообразил, что вряд ли. Потому что наши офицеры уже привыкли считать эти «снаряды» своими. Не без оснований, кстати – их трудами они бегут куда как скорее и чуток дальше, да и на курсе держатся более-менее прилично. Насколько я знаю человеческую натуру, не могли ни лейтенанты, ни мичман даже случайно проговориться о том, кто их первым придумал. Тем более сговор между нами по этому поводу состоялся вполне определенный, а люди они надежные. Я с ними в разведку ходил, в каждом уверен.

Что еще любопытно – был тут лейтенант Рожественский. Точно помню, что в русско-японскую он эскадру вел с Балтики на Тихий океан. А нынче на втором катере турка атаковал. Тут, на «Весте», катера имен не носят, а различаются по номерам. В конце обеда Николай Михайлович – командир корабля, спросил меня, как бы я порекомендовал поступить с пленными турками. Если возить их с собой, то надо кормить, отчего срок плавания заметно сократится. А везти их хоть в Севастополь, хоть в Одессу – так жалко уголь жечь. Опять же – время терять.

– Думаю, тех, кто постарше званием, стоит оставить себе, – рассудил я, – а нижних чинов имеет смысл быстренько высадить на турецкий берег. Они ведь изрядно напуганы, то есть являются мощным идеологическим оружием.

На это никто ничего не ответил. Не, ну я им оракул, что ли? В чем дело? Почему по данному поводу не развернута широкая дискуссия, столь характерная для круга просвещенных и лихо мыслящих флотских офицеров? Если в книжках не врут.

Основной же разговор крутился вокруг событий сегодняшнего боя. Слушая сотрапезников, я узнал, что убегающий корабль и преследующий его турецкий состояли в длительной безрезультатной перестрелке. «Фетх-и Бюленд» пытался выйти «Весте» на траверз, чтобы обрушить на нее всю мощь своего бортового залпа, но преимущество в скорости у него для этого было недостаточным – Баранов несколько менял курс и приводил неприятеля за корму.

Случалось, сократив дистанцию, турки поворачивались бортом к цели и давали полновесный залп, однако первые снаряды ложились мимо, а к моменту следующего выстрела очень сильно возрастала дистанция – заряжание больших пушек довольно длительный процесс.

Ответный огонь кормовых мортир убегавшего парохода тоже оказывался не точным. Почему мортир? А потому, что они стреляют, сильно задрав кверху ствол, и снаряд из них падает на палубу по очень крутой траектории. Как раз туда, где у современных броненосцев вообще может не быть брони, или она намного тоньше, чем в бортах. Если бы еще попадали – цены бы им не было.

Вообще-то артиллеристы «Весты» оправдывались тем, что не успели получить из Санкт-Петербурга новую установку управления артиллерийским огнем, на которую очень рассчитывали. А произошло это из-за спешки и откровенного давления начальства, буквально выпихнувшего оба наших корабля в поход после демонстрации подрыва старого парусника торпедой, что я пустил с «Маленького ныряльщика» еще в самом начале апреля. То есть вину за свою неточную стрельбу эти молодцы уже переложили на плечи Макарова, подстроившего столь эффектный показ мощи вооруженного парохода командующему Черноморским флотом. Да еще и Баранов посетовал, что его всячески торопили и с отъездом из столицы, где он занимался этим самым устройством управления, и с подготовкой корабля к выходу в крейсерство.

О моменте спуска на воду минных катеров упомянули. Оказывается, сделали это, как только «Великий князь Константин» стал маневрировать, пристраиваясь к корме «Фетх-и Бюленда». Естественно, стремясь наказать нас, турки несколько увлеклись, пытаясь добить горящий рыскающий пароход. Но, если не лукавить, нечем им было отбиваться от катеров, кроме как ружейным огнем, от которого бронирование котельным железом вполне надежно защищало экипажи маленьких суденышек.

Да, противоминной артиллерии пока нет, как не сформировался еще толком класс кораблей, которым они должны противодействовать. Дедушка минного флота сейчас лейтенант, весело празднующий победу в кругу товарищей по оружию. А его коллега, капитан-лейтенант Баранов, с одной стороны, несколько оконфужен, но с другой – несомненный победитель. И победил он оружием, появлением которого обязан своему оппоненту.

Моя роль в разворачивающемся действе мне совершенно непонятна, тем не менее наблюдать за лицами его участников интересно. Народец-то тут собрался непростой. Только про двоих я точно знаю – быть им адмиралами, флотоводцами. А еще мне кое-что известно и о капитан-лейтенанте Баранове, но не о будущем его, а о прошлом.

Он разработчик казнозарядной винтовки, применявшейся на флоте и даже в армии. В по-настоящему массовый тираж она не пошла, вместо нее на вооружение армии приняли винтовку Крнка, именуемую солдатами Крынкой. С моей точки зрения, оба этих ружья одинаковы, только затворы у них откидываются в разные стороны. Заметное предпочтение заграничным образцам, которым отличались русские военные ведомства, обычно объясняют их дешевизной по сравнению с отечественными разработками, то есть речь идет о деньгах. Намек такой забавный получается на то, что не все тут чисто. Уж с методами калькуляции цен я прекрасно знаком и понимаю, насколько просто вывести нужную цифру в нужной бумаге.

Пожалуй, единственным исключением, которое можно сразу припомнить, является принятие на вооружение трехлинейки, любовно именуемой «Мося», разработанной русским оружейником. Произошло это в тысяча восемьсот девяносто первом году при правлении… это было точно не при нынешнем царе, не помню, когда и от чего помер милейший Александр Николаевич, а только до семидесяти лет наши императоры не доживали. Кажется. Не припоминаю я на августейших портретах старцев столь почтенного возраста. И вроде как не Николай еще на троне сидел. Он еще цесаревичем был, когда его в Японии рубанули катаной. Точного года не вспомню, а только где-то в середине девяностых это было, а не в начале. Выходит – Сан Саныч тогда задавал вектор в жизни страны. Уважаю.

Еще на краю сознания мелькает, что вроде как он и свободы всякие душил, что мне после разгула демократии в моей России уже не кажется чересчур большим грехом. Опять же он и сейчас с жандармом дружит – не поленился, свел нас. Лично в разговоре поучаствовал и скруглил углы. Бли-ин! Мужик-то, похоже, реальный работник. Надо же, до чего может довести логика после третьей рюмки. Пора переключаться на закусь.

О чем я недавно думал? О винтовках. Сейчас в обиход входят берданки. После Крымской войны к качеству вооружения пехоты отношение стало вдумчивое, и солдатам действительно есть из чего стрелять.

А с чего я перескочил на мысли о вооружениях? С капитан-лейтенанта Баранова. Так вот, прямо сейчас, когда все испытывают эйфорию от недавней убедительной победы, возникает чувство братства по оружию. Зато потом, когда на стол начальства лягут рапорты об этих событиях, начнется совсем другой балет. Вопрос ведь встанет о том, кого чем наградить, так что выпячивание своих заслуг и умалчивание роли других приведет к искажению картинки, что еще усугубится, когда дело дойдет до написания воспоминаний.

Всегда так бывает, поверьте моему жизненному опыту. Потому и стараюсь я как можно меньше отсвечивать, что предпочитаю получать надежные предсказуемые результаты, а не обломы от крушения надежд на признание или благодарность от властей предержащих. Это позволяет сохранять душевное спокойствие и испытывать уверенность в завтрашнем дне.

* * *

Как только небо закондубасилось, наши корабли разбежались. «Великий князь Константин» на самом малом ходу встал носом к набирающему силу свежему ветру, а «Веста» опять пошла к Босфору, выманивать следующего «клиента». Зря они так. Ни один фокус не стоит показывать дважды. Ну да, не моего ума это дело – есть у нас командиры, им виднее.

Качало не чересчур, однако в мастерскую к новому «Ныряльщику» народ не сошелся. Отдыхали после встряски. Бой – он на каждого как-то повлиял. Знаете, когда в вас стреляют из пушек, такой фактор, как низкая вероятность попадания, становится не то, чтобы абстрактным, а каким-то далеким и не имеющим к тебе никакого отношения. Может не попасть, а может и попасть. В общем, экипаж вскоре оказался уже серьезно навеселе, хотя и не до упаду. Да покажись нам сейчас хоть бы и весь турецкий флот – порвем.

С боцманом и двумя старослужащими мы тоже поговорили за чаркой. Я им поведал, каково оно было посиживать среди белой кости, голубой крови, а мужики мне всю правду разобъяснили в лучшем виде. Чай, не первый год на флоте – имеют понятие.

Короче – слава за мной тянется. Считается, что приношу я удачу. Вот меня заместо талисмана и держат. Экипаж «Весты» в эту ерунду не верил и над моими товарищами злобно подтрунивал до тех пор, пока не увидел, как с накрененной в их сторону палубы «Фетх-и Бюленда» сыплются в воду люди.

Да уж. Мы-то только днище тонущего корабля наблюдали и ужасов тех не пережили даже зрительно, а кто смотрел – так многие на колени вставали и крестились истово, потому что картина душегубства – она ничью душу спокойной не оставит.

Слезу из меня выдавили, хоть и не верю я ни в паранормал, ни в предназначенность, ни в Бога, помилуй мя, Господи!

На вахтах меня не задействовали – как-то уж повелось, что и так я без дела не сидел. Проспал я, как младенец, до самого подъема флага. Это не очень рано, если кто в курсе. Экипаж же выглядел вовсе даже не с бодуна – видимо, встрепанные организмы моряков расщепили весь алкоголь без остатка. Знаете, если не кривить душой, это для всех было боевым крещением. Имею в виду – настоящим. Не на диверсию отправиться, и не торговца пощипать с последующим совместным присвоением награбленного, а войти под стволы пушек и делать свою непростую работу, когда вокруг падают снаряды.

Главное, никому стыдно после этого не было. Ни у нас, ни на «Весте». Вот ни одного человека не нашлось такого, чтобы осрамился, так что хмельное все вкушали со спокойной совестью, а если кто и перебрал, так не выдали его товарищи. Прибрали и устроили проспаться. Вон один под верстаком как раз продирает зенки… зараза! Он же к подъему флага не явился, и никто по этому поводу не скандалил. Это что? Бардак? Демократия? Боевое братство? Или круговая порука?

Не знаю. Корабль на плаву, тихонько стучит машина, труба дымит, и вахта несется. Врагов нигде нет. Увы, не все на этом свете дано мне понять.

* * *

Выдался наконец спокойный денек. В том плане, что удалось поработать над новой лодкой. Так вот! Это спарка. Если кто не в курсе, то так называется двухместный самолет с двойным же управлением. Почему так? Хм. Ну, слушайте.

Я, опытный инженер, задумавший и воплотивший это сооружение от начала и до конца своими собственными руками, проведший поэтапно полный комплекс испытаний и проигравший в голове все мыслимые и немыслимые ситуации, влип не один раз в случаях… не сказал бы, что таких уж немыслимо сложных. Чего же можно ждать от любого другого?

Загвоздка тут в объективной сложности управления. Чтобы научиться пользоваться ныряльщиком, нужны самые настоящие тренировки, которые идут крайне медленно без недреманного инструкторского ока, без подсказок и объяснений по ходу дела. Не я это придумал – такая практика известна давно.

Ну а теперь – о главном. О технике, конечно.

Сначала – о двойном управлении. Если с рулями – горизонтальными и вертикальным – курсант и инструктор могут просто побороться друг с другом, пока один не уступит, как, впрочем, и с педалями, то с клапанами управления заполнением и осушением цистерн этот номер не пройдет. У каждого должен быть собственный комплект кранов, несогласованное действие которыми легко и непринужденно поставит… нет – потопит лодку. Вот этот комплекс задач и пришлось мне решать прежде всего.

Второй вопрос – обзор с заднего места. Не забывайте – «фонарь» у нас не целиком прозрачный. Это скромного размера окошки, из которых видно тем шире, чем ближе к стеклу приближены глаза. Так что, глядя с заднего места через передний иллюминатор, увидишь только что-то расположенное строго впереди, при условии, что оно невелико и помещается в поле зрения.

Поэтому заднюю рубку пришлось делать выше передней, после чего инструкторское место из полулежачего стало полусидячим, а выигрыш в поперечном сечении, полученный в результате утоньшения бортов, уменьшился за счет увеличения вертикального размера. Зато уменьшился и проигрыш в длине – всего-то метр и добавился.

Собственно, основные корпусные работы завершились быстро. Наладка приборов – тоже двойной комплект – вот с чем пришлось повозиться. К моменту, когда Николай Михайлович Баранов убедился, что на живца, роль которого играла его «Веста», больше не клюет, мы завершили постройку второй подводной лодки и даже покатались на ней вдвоем с Сашкой. Это он давно и без меня умеет, как и практически все офицеры. Тут требовалось наработать инструкторские навыки. То есть речь шла скорее об обучении меня.

Ну и испытания проводили, естественно. Потом и с торпедой поплавали, разумеется, с учебной. Не о чем рассказывать – обычная рутинная работа, проделанная вне видимости берега, хотя со вторым нашим кораблем мы время от времени обменивались сигналами.

Да, чуть не забыл! Крутились мы постоянно прямо перед входом в Босфор, причем «Веста» изредка удостаивалась залпа какой-либо из береговых батарей, приближаясь вплотную к зоне досягаемости их орудий. Но так никого и не выманила. А знал ли супостат о нашем присутствии – не могу уверенно сказать.

Два купеческих судна перерезали морской путь в столицу противного государства со всего Черноморского побережья. Представляю себе, что сейчас вытворяют купцы, у которых летят планы поставок, или чего там сейчас у них в обычае?! Да еще, поговаривали, что в самой Турции нынче и без того неспокойно из-за беспорядков на Балканах, так что самое время было нападать – так я полагаю относительно резонов нашего императора.

Глава 14

В пищеводе

Мы оставались в море уже вторую неделю. Без радио и без газет. Никакие новости до нас не доходили, и о том, что происходит на театре военных действий, никто не имел ни малейшего представления. Приметили только то, что береговые батареи перестали открывать огонь при входе наших кораблей в зону поражения их орудий. Видимо, не хотели разбрасывать снаряды, поскольку на предельных дистанциях вероятность поразить цель ничтожна.

С другой стороны, ни «Веста», ни «Великий князь Константин» тоже не приближались к берегу, потому что перспектива получить снаряд не казалась привлекательной. Я недоумевал по поводу того, что, прекрасно зная о том, где мы находимся и что поделываем, командование не посылает никакой весточки. Ведь начинались переговоры. И что? Ну да, прибежали мы чуть не к самой вражеской столице, попугали неприятеля. Что дальше?

Чем занимается армия? Перешла ли Дунай? Как действуют на этой реке минные катера? Идут ли бои?

На такие темы и шли разговоры в кают-компании. Меня туда частенько настойчиво зазывали и, казалось, ждали, не выскажу ли я чего-нибудь определенного. Я молчал. Знаете ведь, что ни в политике, ни в военном деле толку от меня нет. Зато касательно того, что нам необходимо делать, могу выразиться уверенно – идет война. И наше присутствие в этом месте – крайне неприятно противнику. Мы сейчас занимаемся именно тем, чем следует.

А вот у Макарова по этому поводу оказалось иное мнение. Он полагал, что, коли турки не идут к нам, то надобно их отыскать и что-нибудь им непременно утопить.

Если по порядку, то началось все с катания офицеров на подводной лодке-спарке. Более всего склонность к этому проявили Сергей Петрович Писаревский и Степан Осипович. Именно у них быстрее всего отмечался прогресс, причем у Макарова успехи были столь заметны, что я был готов выпустить его в самостоятельное плавание на первом толстостенном «Ныряльщике», который тоже пребывал в полной исправности.

* * *

– Как полагаете, Петр Семенович, выдержим мы часов семь-восемь в лодке, – таким вопросом он встретил меня в своей каюте, куда я прибыл по приглашению, переданному вестовым.

Карта, на которой Босфор был представлен в крупном масштабе, не оставляла сомнений в его намерениях поискать добычи в этом довольно сложном в навигационном отношении проливе – тридцать километров узкого прохода между возвышенными берегами. Наша подводная лодка, если не принимать в расчет попутного течения, за такое время сможет пройти этот путь только в одну сторону. Но из Черного моря в Мраморное через пролив идет постоянный отток воды, и скорость его довольно существенна – это нынче известный факт.

Или Макаров прощупывает меня в плане: готов ли я рискнуть отправиться в вылазку при минимальных шансах на возвращение, но высоких на боевой успех – ведь наверняка отыщется хоть какая-нибудь подходящая цель в окрестностях Стамбула, а то и раньше кого-нибудь встретим. Хотя пролив этот не слишком хорош для того, чтобы держать у его берегов корабли – узкий он.

– Полагаю, Степан Осипович, что сбегаем мы с Сашкой и туда, и обратно, и обязательно отправим кого-нибудь на дно.

– Полно, Петр Семенович, я полагаю, что отправляться следует вовсе не вам с Сашкой, а нам с Сашкой.

– Понимаю, что сильный молодой помощник предпочтительней слабого и старого, но, поверьте, мой опыт значительно ценнее задора и энергии. Собственно, мы с помощником отлично справимся и обязательно вернемся обратно.

Командир ничего мне на это не ответил. Мы с ним разбирали изменения проекта минного катера, которым он усиленно занимался. Последние события многое заставили пересмотреть в ранее сложившейся концепции. Рассуждали об устроении гироскопического держателя курса для торпед-ракет, размышляли о строительстве подводной лодки с электрическими моторами, о способах ориентации субмарин при прорывах во вражеские порты, о противоминной артиллерии и проблемах попадания торпедами в движущиеся корабли.

Техника интересна нам обоим, а еще я знаю, как решали интересующие моего собеседника задачи, на какие грабли при этом наступали и чем оно закончилось. Может быть, и не про все подряд, но про многое. Вот скажем – паровые машины тройного расширения. Их эпоха как раз сейчас и начинается, и будет она достаточно длительной. Или перевод корабельных котлов на жидкое топливо – это дело будущего, до которого некоторые мои нынешние современники доживут. Или – паровые турбины. Хм, довольно привлекательное направление. А электропривод. То же радио я вполне могу изобрести.

Но обо всем этом предпочитаю умалчивать. Потому что знаю – плоды этих трудов вряд ли послужат добрым целям. Не располагаю я властным ресурсом, достаточным для контроля за последствиями внедрения новинок. Зато с удовольствием удерживаю Степана Осиповича от выбора ошибочных путей. Не властным одергиванием, конечно, а ходом рассуждений или предлагая заведомо лучшую альтернативу.

* * *

Крепко потянуло с севера. Шторм, однако, хотя и не слишком сильный. Оценки местных экспертов колеблются между значениями от пяти до шести баллов. «Великий князь Константин» испытывает заметную качку, и даже изредка вершина какой-нибудь волны ухитряется бросить на палубу неслабую пригоршню брызг. Нет, нас не валяет, не заливает и даже не треплет – штормуем мы спокойно и даже без особых переживаний. Большинство членов команды – опытные моряки, служившие еще Ропиту, который, как оказалось, вовсе не человек, а Русское общество пароходства и торговли. Единственная кандидатура на страдания от морской болезни – ваш покорный слуга – оказался невосприимчив к этой столь проклинаемый всеми хвори. У остальных же давно выработался к ней иммунитет.

Вот в этот прекрасный день Степан Осипович и предложил мне совместный вояж в столицу далеко не дружественного государства, неподалеку от которого проходит в настоящий момент наша совместная служба. На двухместной лодочке с гостинцем, в который заряжена четверть тонны динамита.

Ни о какой буксировке катером речи, естественно, даже не шло – волнение нынче этому ни в малейшей степени не способствует. Корабль-матка в предутренний час вошел почти в самый Босфор, после чего нас в люльке спустили на воду. От раскачивания эту конструкцию страховало столько матросов с шестами, сколько могло поместиться у борта, и все прошло нормально. Береговые батареи видеть нас не могли из-за темноты, а положение огней за столько дней дежурства было давно «срисовано» и неоднократно проверено. Тут ведь не пустыня, а довольно плотно заселенный район.

Макаров в передней кабине однозначно мне подчинен – это даже не обсуждалось. Он рулит, а я командую, не прикасаясь к педалям.

Прием балласта до минимальной положительной плавучести.

Засечки по заранее выбранным огонькам, определение места, выбор курса – это каждый проделал независимо, а потом сравнили результаты. Совпало.

Пошли. Вернее, Степан Осипович, выполняя мое распоряжение, нырнул на три метра и дал ходу.

Через час подвсплыли, уравняли расстояния до берегов – рассвело, и их прекрасно видно. Повернули нос вдоль этого канала, и снова полчаса хода на той же глубине. Теперь работаю я.

Забыл доложить. После захода в Севастополь у нас появились эластичные трубки. Через них звук от наружных мембран и переговорного устройства передается прямо в уши – шлемы специально так устроены. А направления, которые прослушиваем, выбираются кранами. Аппаратура непрерывно совершенствуется – многие приборы стали точнее, и расположены они заметно удобней. И в этом не только мой труд. Ныряльщик – общий баловень. Кстати – недавно сообразил – ведь на «Весте» о нем никто не знает. Даже ее командир.

Тайна потаенного судна циркулирует в довольно узком кругу. Император, два его наследника, тот любезный жандарм да командующий флотом с парой офицеров штаба. Правда, еще свита государя… хотя, кто там что мог сообразить – бог весть.

Выглядываем, ориентируемся, ныряем. Этот час все еще не прошел – работаю я.

– А знаете, Петр Семенович! Попутное течение даже сильнее, чем я рассчитывал. Штормом-то сюда знатно воды подогнало.

– Пожалуй, Степан Осипович! Подвсплывем через десять минут и еще раз осмотримся.

– Как раз это я и хотел предложить.

Вот так и идем. Заметили ли нас с берега? Не уверен. Мало ли мусора плавает вокруг. Даже страшновато – не налетим ли на что. Хотя мы проходим ниже плавучего хлама, а поднимаемся к поверхности с почти нулевой скоростью относительно воды, так что последствия столкновения должны быть ничтожны.

Вот и вахта Макарова. За два часа мы прошли половину пути. Знатно нас тащит. Течение прижимается то к одному берегу, то к другому, что для крупного корабля может представлять серьезную опасность. Мы то и дело подправляем курс, стараясь держаться от берегов равноудаленно. Маленькая рубка с расстояния в три сотни метров вряд ли привлечет к себе случайный взгляд, хотя волнение здесь нынче выражено весьма слабо. Кстати, никакого движения – ни встречного, ни попутного – нет. Как нет и ни одного корабля у берегов. Эк их Макаров распугал первого-то мая.

Еще по разу сменились, а тут уж не зевай. Справа должен быть вход в бухту Золотой Рог. Уй-йа, ну и столпотворение. Кого тут только нет, кроме боевых кораблей, однако. Что творится внутри – просто не разглядеть, потому что все забито пароходами и парусниками. Их так много, что в оставшемся проходе более-менее крупному судну без помощи буксиров не пробраться. Это, выходит, пробка.

– Что делать, Петр Семенович?

– Была бы вода прозрачней, прошли бы под днищами да поискали в глубине бухты. Хотя турки не дураки, чтобы позволить перегородить дорогу на выход для своих боевых кораблей. Так что, скорее всего, нет здесь флота. Он может быть и в Мраморном море, и в Средиземном. Там мы его не сыщем. Давайте валить купца и сеять панику.

– Позвольте. Как можно топить мирное судно, не удалив с него экипаж?

– А как вы собираетесь это проделать, позвольте спросить?

– Так, как вы учили, Петр Семенович. Перекатами. Пусть дельфин-афалина Кеша порезвится у входа в самую главную гавань Турции. Кстати, жаль, что мы плавник не прихватили с собой. Надо было озаботиться, сделать его так, чтобы можно было поднимать эту снасть прямо из кабины.

* * *

Тут довольно много глаз вокруг. Еще не разгар дня, но многие уже проснулись, и кто-то, несомненно, приметил нечто торчащее из воды. Я дал ход и чуть погрузился. Развернулся под водой, набрал скорость и на десяток секунд выставил рубку наружу.

И так еще раз пять. А потом мы осмотрелись.

Красота! Беготня, сутолока, неразбериха. Вопли отлично доносятся до нас через мембраны, слышны и визгливые голоса, и грохот деревянных трапов, переброшенных с борта на борт. Наш «избранник» – тяжело осевший деревянный пароход – ничем не отличается от других. С его палубы на нас смотрят глаза десятка любопытствующих, не внявших гласу осторожности. Этот трудяга виноват только тем, что расположен с краю и к нему удобно подойти. Опять же государственная принадлежность его ни у кого не вызывает сомнений – флаг различается уверенно.

Мы подходим к нему носом, целясь в середину корпуса. Наконец, зрители не выдерживают и бросаются прочь. Может быть, у противоположного борта стоит шлюпка? Или трап перекинут к соседу? От нас не видно. Мы сближаемся почти до касания, плавно обнуляя скорость, а затем начинаем разгон назад. Вторая модель лодки пятится значительно охотней – над ней поработали настоящие моряки. А вот управляется все так же плохо. Ну да нам и не нужно петлять – прямо идем.

Для зрителей дельфин заложил мину и уходит. Вот расстояние приближается к нужным мне пятидесяти метрам.

– Степан Осипович! Извольте приготовиться к выстрелу!

– Уже готов, Петр Семенович.

– Пли!

Вода впереди знакомо вскипает, и торпеда уходит, оставляя мощный пузырящийся след. Отклоняется чуть вправо, но на такой дистанции мимо цели не пройдет. А мы тоже удаляемся от места взрыва, налегая на педали изо всех сил. Не так уж много успели спятиться – метров пятьдесят всего побежали, и тут перед нашими глазами возник могучий баобаб взрыва. В воздух столько всего взлетело, что я тут же нырнул кормой вперед. Не понял, в какой момент догнала нас взрывная волна – это все произошло одновременно. Но шлепки по воде от падающих предметов различались еще некоторое время. Мы тут же перестали налегать на педали и вскоре снова выглянули. Жертвы нашей на месте уже не было, а два соседних судна заметно кренились. Кажется, перепало и им.

Впервые мне удалось столь отчетливо наблюдать действие собственного детища. Страшноватенько, признаюсь.

– Так что, Петр Семенович, с победой.

– Взаимно, Степан Осипович, взаимно. Идемте, однако, искать встречное течение.

– Как прикажете.

Мы уже под водой. Выходим прямиком на середину пролива и последний раз, подвсплыв, оглядываемся по сторонам. В городе наблюдается какое-то оживление. Северный ветер отлично чувствуется – слышно его действие на мембраны передних звукоуловителей. Винты остановлены, и я осторожно настраиваю лодку на минимальную отрицательную плавучесть. Пассивно погружаемся, каковое действо чаще всего определяют словом «тонем».

Десять метров. Еще светло, хотя поверхность воды уже не выглядит как что-то определенное. Мутно.

Двадцать метров. Сумерки.

Тридцать метров. Густые сумерки.

Сорок метров. Глубина перестала возрастать. Вверху светлее, чем внизу, но ничего, кроме этого, различить мы не способны. Шторм все настолько перебаламутил, что говорить о какой-то прозрачности я бы не решился.

– Мы не движемся, Петр Семенович?

– Относительно воды – нет. Но сама вода несет нас на север в Черное море. Часа четыре никаких развлечений, кроме слежения за глубиномером, предложить вам не могу. Сам же я, с вашего позволения, вздремну.

– Как же вы будете проводить наполнение дыхательного мешка, если заснете?

– Я так много времени провел с ним, что управление клапаном стало у меня рефлексом. Готовился ведь и к многосуточным походам. Тренировался, сживался. Вот и пригодилось.

– А отчего мы перестали погружаться, позвольте спросить?

– Встречное течение имеет более высокую соленость, отчего вода в нем плотнее. Разница в абсолютном исчислении невелика, но наш корабль очень чувствителен к подобным изменениям, когда хорошо уравновешен.

Забавно, знаете ли, давать объяснения человеку, который сам изучал это явление. Немного позднее, как я понял. Потому что в данный момент о нем не знает. Я и сам уже не помню, когда узнал об этом свойстве Босфора, но изучил его именно Макаров, для чего погружал в воду бочку, привязанную к шлюпке. Даже картинка об этом была.

– А почему мы не помогаем движению, позвольте полюбопытствовать? – неугомонный он все-таки. Хотя только что ведь впервые в жизни провел успешную атаку с подводного корабля.

– Потому что не только ничего не видим, но и не имеем представления о том, куда двигаться. Всплывать для ориентации – значит, попадать во встречное течение и терять много времени. Кроме того, сам процесс всплытия должен быть плавным, потому что в крови у нас растворяется азот – мы ведь под давлением пять атмосфер. Так уж наша лодка устроена. И от этого азота кровь должна избавляться постепенно, чтобы не вскипела. Я не помню точных значений, но при подъеме на каждые двадцать метров станем по часику оставаться на достигнутой глубине. И будем уповать. И на то, что течение нас о скалу не ударит и что кровь не закипит.

Ну вот, вроде угомонился.

* * *

– Петр Семенович, четыре часа прошло, – протяжный зевок в загубник. Да уж, досталась Макарову вахта! Кажется, подобный вид пытки называется сурдокамерой. Это когда тишина и ничего не происходит.

Будь я один – спал бы, наплевав на возможные опасности. Все равно ничего с ними не поделаешь.

Смотрю на глубиномер – сорок пять метров. Вполне подходяще. Даю самый малый ход курсом на север и, поднявшись до тридцати метров, выхожу на горизонталь. А тут куда как веселей. Вода заметно прозрачней, и виден не только нос лодки, а даже открывается какая-то перспектива. Так и идем черепашьим шагом. Все-таки на душе спокойней, если уверен, что не влепишься ни во что с неизвестной скоростью. На всякий случай выдерживаем этот режим полтора часа. Это я после батумского похмелья осторожничаю, подозревая, что меня тогда прихватила кессонка. Еще полтора часа на двадцати метрах и столько же на десяти. Подумал немного – и еще на полчаса задержался на пятиметровой глубине. Ну и всплываем. А где берега? Куда нас вынесло-то?

Снова смотрю на часы – все верно, ровно девять часов прошло с тех пор, как мы погрузились в пучины Босфора аккурат напротив входа в слепую кишку Золотого Рога. А тут море вокруг без конца и без краю.

Описываю плавную окружность, покачиваясь на все еще неспокойной после шторма воде.

– Ост-норд-ост фок-мачта «Великого князя Константина», – звучит в переговорном устройстве голос Макарова. – С вами, Петр Семенович, куда угодно отправляться не страшно. Обязательно домой доставите. – А вот это уже признаки отходняка. Этакое веселье после боя. Да мы оба, конечно, нервничали.

Полностью продулись и пошли к родному кораблю. Вскоре заметили, как створились мачты – значит, нас обнаружили и двинулись навстречу. Через полчаса «Ныряльщика» подхватили за рымы и водрузили на палубу. Однако кушать хочется.

– Обед на двоих в капитанскую каюту! – Ух ты. Вот так сразу, чтобы предупредить приглашение в кают-компанию. – Петр Семенович, окажите честь, разделите со мной трапезу. – Что тут у нас за страсти египетские? Отчего это командир так торопится уединиться и меня пытается оградить от разговоров с командой?

* * *

Так и обедаем в подводницких шортах, что является грубейшим нарушением морских традиций.

В основном молча. Однако к концу, когда волчий голод обратился в обычный хороший аппетит, Макаров все-таки открыл свою тайну:

– Знаете, я ведь грешным-то делом вздремнул на вахте часика три.

Я только плечами пожал. Нет во мне военной косточки, и вздремнуть, когда решительно нечего делать, полагаю естественным и не безобразным.

– А что, Петр Семенович. Сбегаем завтра еще разок в Стамбул?

– Полагаю, нам с этим стоит погодить. Выждать немного и поглядеть, что и как. А насчет подъемного плавника я Клемина прямо сейчас озадачу. И попрошу Измаила Максимовича распорядиться, чтобы снарядили торпеду. Пусть не динамитом, но уж чем придумают, тем и ладно.

* * *

Знаете, вылазка к Стамбулу оказалась на редкость необременительной. Даже утомление после нее не было ни обвальным, ни сокрушительным. Я чувствовал себя, как после напряженного рабочего дня – то есть как всегда по вечерам. Впрочем, после адмиральского часа самочувствие мое пришло к обычному состоянию, характерному для послеобеденного времени, и я направился к ныряльщику.

Сашка прилаживал за рубкой плавник, пошитый на скорую руку из брезента в виде надувного мешка. Группа сочувствующих ему помогала – крепили внутренние связки, препятствующие поперечному расширению, герметизировали золотник и даже предохранительный клапан настраивали.

Да, наша примитивная с виду педальная лодка на самом деле плотно напичкана оборудованием управления, контрольными приборами, средствами слежения. Будь в моем распоряжении электроэнергия – я бы многое переделал и кое-чего добавил. Ну да не напрасно говорят, что бодливой корове бог рогов не дает. Действия разумно опирать на реальные возможности, а не на желаемые.

Качает заметно слабее, чем вчера. Мы с Санькой занимаем свои места в кабине и погружаемся в пучину вод. Пора опробовать новинку. Собственно, наблюдать за поведением бутафории нам не дано – она в не просматриваемой зоне точно за рубкой. Как раз за шарниром заднего люка. Поэтому сигнальщик с флажками стоит на палубе «Великого князя Константина» около надстройки. Крайне неудачное место, кстати. И сам он, и его флажки не слишком контрастно выделяются на грязно-белом фоне. Ну да мы недалеко – разберем.

Сначала выясняем, насколько возросло сопротивление. Делаем дорожки на малой глубине и сверяем ритм качания педалей с показаниями лага. Никаких отличий от обычных значений не наблюдается – значит, расчет на то, что тряпичный мешок окажется в «тени» рубки, себя оправдал.

Выныриваем, подходим так, чтобы нас было хорошо видно, и я жму на рычажок клапана. Неудобно все-таки действовать вслепую. Вот ведь не знаю, надул, как следует, или только чуть взбодрил? И никакой обратной связи. Даже кончиками пальцев не могу оценить последствий собственных действий. Чу – предохранительный клапан сработал. Ага, отлично. А то уже начал было придумывать манометр для контроля давления в плавнике.

Что там пишут с борта?

– Отойдите на предельное расстояние видимости сигналов. – Что за чудеса?

Но команда есть команда. Мы люди военные. Отбегаем.

Дым с юга. «Великий князь Константин» готовится к бою, а «Ныряльщик» вообще безоружен – единственное наше оружие – торпеда – пока не готово. Зато вокруг торпедных катеров идут подготовительные работы, и орудийная прислуга принялась подносить снаряды к пушкам. Верной подруги «Весты» нигде не видно, но я-то точно знаю – как только Макаров пустится наутек, она себя покажет.

Знаете, капитан-лейтенант Баранов старше лейтенанта Макарова не только по званию, но и годами, и жизненным опытом. Казалось бы, в силу действия на флоте принципов единоначалия, он должен командовать действиями нашей маленькой эскадры. Ан нет. И Макаров не командует действиями «Весты». Неведомым мне образом эти люди – оба сторонники активной крейсерской войны – нашли способ оперировать самостоятельно, но согласованно. Или тактика диктует такое поведение?

Волна ощутимо покачивает лодку. Изредка, когда находимся на вершине водяного вала, удается бросить взгляд вдаль. Хм. А ведь не военный корабль появился. На мой взгляд, это яхта. Хотя на них нынче тоже ставят пушки.

– Флаг наш, – Санька уже разглядел, а я вот, признаюсь, проворонил, когда его развернуло.

Терпение – важное качество для любого подводника, и в моем помощнике его как раз в добрую меру. И еще некоторые признаки образованности я в нем подмечал. Кажется, в эту эпоху работали церковно-приходские школы, где многих обучали счету и письму.

– Сань, ты грамоте где учился?

– Дома, дядь Петь. Меня, когда к гимназии готовили, мамка нарочно учила, чтобы я на испытаниях не опростоволосился.

Упс! То есть ой!

– А как на флот попал?

– Охотником. На правах нижних чинов.

Немыслимо, однако, разобраться во всех перипетиях сословного общества. Вот пусть мне хоть кто-нибудь объяснит, чем отличается охотник на правах нижнего чина от меня, вольноопределяющегося в чине юнкера флота! Тем не менее тут на корабле мы находимся на разных ступеньках иерархической лестницы. Хотя мне еще говорили, что если я буду себя хорошо вести и сдам все положенные экзамены, то через два года меня произведут в гардемарины. В курсанты военно-морские то есть.

И еще мне ужасно интересно, какие такие права бывают у нижних чинов? Кроме права на труд, я имею в виду.

Тем временем мы, как всегда, с минимальной положительной плавучестью, описываем плавные круги на самом малом ходу. Назад ведь не видно, а горизонт нужно осматривать.

– Флаг спускают, – это Сашкины слова, хотя я и сам это вижу.

– Спускают флаг, – повторяю механически. – Уж не каверза ли какая восточная?

– С них станется, – выразив таким образом единодушие, мой помощник и резче, чем раньше, надавил на педали. Нервничает.

Но ничего, опять работает в медленном ритме.

Яхта тем временем подошла совсем близко и поднимает сигналы.

– Пишут, послание у них к нам.

Торпедные катера уже на воде. Прячутся за корпусом «Великого князя Константина» и дымят трубами. Словно служебные собаки в преддверии команды: «Фас». Разъездной спускают, а «посетителю» предлагают лечь в дрейф.

Подошли к яхте, отошли, вернулись. Турок возвращается, а нам команда – подойти к борту.

* * *

Офицеры собраны в капитанской каюте, а вашего покорного слугу туда не пригласили. Это прекрасно – у нас плавник не сдувается. Брезент оказался слишком хорошо пропитан каучуком и совершенно не травит. Пришлось противоестественным способом воздействовать на предохранительный клапан и обсудить вопрос о том, каким образом проделывать это в дальнейшем не покидая кабины.

А вот и меня зовут. И беготня началась по всему кораблю, так что члены технического консилиума разошлись по своим местам.

– Телеграмму нам доставили, – Макаров деловито перебирает в поставце бутылки с респектабельными ярлыками. – Прямо из адмиралтейства. Велят незамедлительно следовать в Севастополь. И «Весте» тоже. На словах же Ивану Ивановичу дали понять, что в Стамбуле стоит невообразимый бардак, вплоть до резни и стрельбы на улицах. Иных же обуяла паника, и несколько судов столкнулись друг с другом, когда вся та невообразимая армада купцов, что мы с вами имели удовольствие наблюдать нынче утром в Золотом Роге, хлынула в Мраморное море. То есть попросили, рыбку нашу, что поодаль крутится, больше к ним не посылать. Очень им не понравился ваш новый плавник. Так что, Петр Семенович, рекомендую – прекрасный арманьяк. Как раз дело к ужину, потому забирайте бутылку и отдыхайте хоть до поросячьего визга.

* * *

На палубе пустынно. Все приготовительные работы завершены, и команда разошлась по каютам и кубрикам. Сигнальщики на местах, да рулевой. Голова вахтенного офицера еще видна из-за ограждения мостика. Солнечный диск за кормой выбирает местечко, где нырнуть за горизонт. Норовит попасть туда, куда визуально нацелен пенный след за кормой. Рокот машины почти неразличим, а дым из трубы не особенно черен. Набегающий поток встречного воздуха, соединив свою силу с ветром, относит его за корму и чуть размывает вид дневного светила. В руках полная бутылка напитка, которого я никогда не пробовал. Казалось бы – живи и радуйся. А у меня в голове зудит вопрос, как это так выходит, что Санька, окончивший полный курс гимназии, еще и мастер на все руки? Память извлекает из своих глубин только одно подходящее воспоминание. Вернее, намек на него. Однако насмерть не помню, в каком веке у нас в России водились разночинцы.

Глава 15

На какие средства содержать козу

Хотите узнать, чем все закончилось? Так ничего не закончилось. В Севастополе наши корабли встретили сдержанно. Пирсы были оцеплены, так что публику к трапу не пустили, а начальство, выполнив ритуал приветствия, куда-то быстренько укатило. На берег не выпустили никого.

На другой день мы отбежали подальше в море и уничтожили все до одной торпеды. Взорвали их, попросту говоря. «Веста» тоже. Ныряльщики бережно сгрузили в вагоны и увезли под охраной. Потом Макаров провел политинформацию. Объяснил, что с турком мы помирились, потому что он все наши требования принял, в чем и подписан договор. Маленько земли по нему отошло России, а вдобавок к этому – право ходить проливами, когда пожелаем. Еще он поминал про Сербию с Черногорией, Боснию с Герцеговиной и Болгарию с Румынией. Признаюсь, я не понял, зачем оно мне надо, и не сильно вслушивался, а только Австрия почему-то этим ужасно недовольна, отчего русские войска пока не распущены по местам расквартирования и стоят летними лагерями на левом берегу Дуная.

Так что, если и случится какая заваруха, то, скорее всего, сухопутная. Потому что Турция обещалась в случае чего австрияков через проливы на Черное море не пропустить. Я еще подумал: «С чего бы они через них полезли? Отродясь сухопутная была страна, хоть бы и с Венгрией в придачу», – но потом вспомнил про фильм «Звуки музыки», где во время аншлюса красиво пел под гитару многодетный вдовый морской офицер, и сообразил, что какая-то лазейка к Средиземному морю в эти годы у будущей альпийской республики вполне может быть, хотя ни одного упоминания о флоте этой страны на память не приходит.

Главное же – попросил Степан Осипович всех нижних чинов забыть про подводную лодку и не забывать про дельфина Кешу и подружку его – козу Машу. Про них и рассказывать все, что на ум взбредет, только если к разговору, конечно, придется.

Народ у нас с понятием, так что успокоили командира – все, мол, сделаем в лучшем виде.

По всему выходило, что война для нас завершилась, и я с флота уволился. Перебрался к Евдокии Ниловне – лад у нас с нею – и наведался в гимназию, поискать себе места. Однако вакансии для меня не нашлось – сказал, правда, директор, чтобы я еще в конце лета заглянул, вдруг что-то изменится.

Мы с сыном сожительницы моей купили лодку и занялись рыбным промыслом. Он хоть и пацан еще, но о деле этом понятие имеет. По всему выходит, что наших уловов и на жизнь хватит, и на маленькие радости останется. Старшая-то дочь заневестилась уже – надо собирать ей приданое. И с мальцом, опять же, заниматься нужно той же математикой да физикой с химией. Будущее, знаете ли, оно ведь в детях. Это, если вы скорбите об убивалках всяких или о судьбах государства. Да и не будет больше войн на моем веку. Ни одной не помню из истории до самой русско-японской. А там уже с деревянными торпедами или педальными подводными лодками делать нечего. Да и не при моей жизни она случится, так что груз ее на своих плечах нести выпадет нынешней детворе и молодежи. На них, на подрастающих наших сменщиках, и стоит сконцентрировать усилия, раз уж меня сюда занесло. Хоть что-то действительно полезное сделаю.

Жизнь налаживалась. Ниловна моя приносила новости, так что я был в курсе, как щедро наградили экипаж «Весты» за утопление «Фетх-и Бюленда», Баранову присвоили очередное звание – он теперь капитан второго ранга. А вот наших отметили только за Батумское дело, но тоже от всей души. Офицеры стали капитан-лейтенантами. Все. Даже мичман Подъяпольский. Как-то там хитро поступили – ну да по мне – все правильно сделали. Он зрелый офицер и большой умница.

А вообще-то как-то все вокруг затихло. Корабли от причалов никуда надолго не убегают, Нилович заходил – ничего не рассказал. Все больше нашими делами интересовался. Да, еще привел корабельную козу. Сказал – подарок от команды и господ офицеров. Дуся была рада. Они ведь небогато живут. То есть теперь уже мы. Живем. Она швея-надомница, заработок у нее невелик, так что молоко лишним не будет.

У меня же денежки имелись. И жалованье никуда не девалось, и доля от… ну, вы помните. Так что мы с Игнатом, приемным моим сыном, досок прикупили и кое-что по хозяйству починили.

Жизнь потихоньку наладилась, я еще репетировал одного недоросля из купеческой семьи, коим преподаватели гимназии были столь недовольны, что родитель его на все лето засадил чадо за буквари и… он с нами тоже хаживал в море. Меня обучили обращению с парусом. Да все удачно складывалось.

Варька приехала хвастаться тем, что закончила гимназию с отличием. Знаю я эти хитрости, небось к мичману Снегиреву Роману Евгеньевичу примчалась.

А вот и не угадал я. К капитан-лейтенанту Макарову Степану Осиповичу, как оказалось. Ну да, они аккурат год как познакомились, это по нынешним временам обычный срок жениховства. Намерены обвенчаться. Такая вот адмиральша будет певучая у непоседы нашего.

Словом, настала для меня спокойная размеренная жизнь.

* * *

Лежу я себе в тенечке на самом бережке и обвязываю веревкой камень. Это будет грузило. Игнат как раз за полотнищем растянутого на кольях паруса, на солнцепеке считай, работает свайкой – вплетает узелок в какую-то веревку.

И наблюдаю я сапоги. Они появились по ту сторону моего наклонного тента, и сложилось впечатление, как будто я их уже где-то видел. Солдатские. Хорошо начищенные перед тем, как в них прошли по песку. Судя по положению обуви, человек глядит как раз в ту сторону, где трудится мой пасынок, но близко не подходит. Зато слышны мальчишеские голоса.

– А я юнгой был на «Великом князе Константине».

– А я сам шкипер этой ласточки.

– А мы в Ливадию едем.

– А я сам, когда захочу, могу туда пойти.

– На этом корыте?

– У тебя и такого нет.

– Нет, зато у моего папы есть яхта.

Пауза. Игнат не любит врать, и сейчас для него настал трудный момент. Наконец он отвечает:

– Ласточка тоже не моя. Папина. Но командую на ней я, и он меня слушается.

Вот так. Молодец. Вообще-то он меня Петром Семеновичем зовет, но, гляди-ка ты, чужим дядей уже не считает. И еще я окончательно узнал сапоги.

– Александр Александрович! Идите в тень. Жарко ведь!

– Здравствуйте, Петр Семенович. Я обещал Минни не спускать с Ники глаз, а из вашего укрытия не смогу этого делать, – цесаревич с сыном почтили меня своим визитом.

– Знаете, не пропадет ваш первенец с Игнатом, ну да, коли обещали смотреть безотрывно, делать нечего, – я обогнул парус. – Здравствуйте, ваше высочество. Сын ваш плавать умеет?

– Нет, его не учили.

– Боюсь, это положение сохранится недолго.

Мы повернулись в сторону мальчишек и прислушались к их разговору. Точно!

– Зато нырять умею с маской. Через нее все дно видно.

– Покажи.

Да, это я склеил маски и себе и Игнату. Мы оба любим купаться и иногда ныряем в тех местах, где есть чем полюбоваться на дне. Да и мидии так значительно удобней драть – один из вариантов наживки для наших снастей. Одним словом – чем сейчас займутся мальчишки, я знаю.

– Отдыхать едете? – я не очень жажду начала разговора о делах и предпочитаю уделить побольше времени пустопорожнему трепу.

– Нет, я тут по делам. Ники уговорил меня взять его с собой ради того, чтобы явиться на корабль в форме юнги – все рвется на настоящую службу.

– Да, с ним там обошлись, как со взрослым. Без скидки на возраст, – хотел еще добавить: «и происхождение», – но воздержался.

Мальчишки уже забрели по колено в воду, каждый в своей маске, и потихоньку удалялись от берега, потому что неудобно низко сгибаться, чтобы видеть то, что творится под водой. Время от времени они обменивались сведениями, успевая отдышаться, и снова погружали головы в море. Пинали ногами невидимые нам камни, тянули руки к дну. Вот царевич заперхал, хлебнув водицы, получил ладонью между лопаток и, откашлявшись, устремился к отцу.

– Прикажите ему снять одежду, чтобы не простыл.

– Вы юнкер флота, вы и приказывайте.

– Юнга! Смирно. – Ёлки! Это же не этого времени команда. Ладно, сойдет. – Развесьте одежду для просушки.

Знаю ведь, что бежал жаловаться. Но вектор внимания уже переключен, а сдирать с себя мокрую одежду не так-то просто.

Игнат подошел с горсточкой камушков:

– Держи, Колька, я собрал, что ты обронил.

– Покажи юнге, как вплетается кноп в конец, тем временем обсохнете, а уж тогда снова в воду можно будет лезть, – я не хочу разговора ни о каких государственных интересах, потому что уже догадался – наследник престола тут по мою душу. – И даже не вздумай катать Николку на ласточке. Он плавать не умеет, – это уже вдогонку. Мальчишки подвижны, как ртуть.

– Петр Семенович! Степан Осипович рассказывал о ваших намерениях построить значительно более мощную и быстроходную субмарину. Скажите, тот род деятельности, который вы избрали, это что, шаг к осуществлению столь величественной цели? – Ну вот, очарование теплого солнечного дня пошло коту под хвост. Я уже чувствую на себе ремни сбруи, прикидываю, сколько нагрузят на тележку, в которую меня намерены запрячь.

Между тем цесаревич продолжает:

– Макаров определенно предупредил, что вас категорически нельзя запугивать или соблазнять посулами, нельзя награждать, вознаграждать или возвышать. Собственно, мы с его величеством в отношении вас так и поступали и, признаться, остались премного довольны результатами. Теперь же никто не знает, каким образом побудить вас к нужным действиям. Традиционные методы, как выяснилось, не годятся. Пожалуйста, подскажите.

– Моя страна готовилась к войне, а потом воевала. Я делал то, что помогало ей победить. Сейчас мир. Время, когда нет ничего важнее воспитания детей. Еще в мае я был бездетен, а вот теперь есть у меня мальчик и девочка.

Кажется, я перемудрил. Сан Саныч выглядит ошеломленным. Но это не длится долго. Он так легко не отступится, я в этом уверен. Потому что вычислил его. Этот человек по складу своему – работник. Как раз тип людей, которых я уважаю и полагаю главными в этом мире действующими лицами. Они могут ошибаться или даже отступаться, чтобы зайти с другого бока, но все равно продолжат делать работу, что легла на их плечи. Именно вот этот – править Россией. Сейчас начнется новая атака. Он даже не смотрит, как ребятишки барахтаются. Точно знаю, еще пара таких приступов детского веселья, и сын его забудется и потеряет ногами дно, потому что Игнат на полголовы выше и уже зашел по шейку.

– Вы знаете, абсолютно ничего не удалось выяснить о вашем прошлом. – Ага, вот чую я – сейчас начнется тонкая лесть. Меня оплетут комплиментами. Хотя – пускай его. Лишь бы не обращал внимания на пацанов. – Однако о событиях, последовавших за появлением на людях, выяснить удалось многое. Во-первых, вы начисто лишены чувства страха. Не в смысле – инстинкта самосохранения, а никогда не принимаете решений, продиктованных испугом. Во-вторых, не обманываете. Причем это распространяется на любые высказывания. То есть или данный вами совет верен, или его просто не дается. Правда, большинство их носит характер предупреждения о неправильных действиях или решениях.

Хм! А меня, похоже, крепко обложили. Немало фактов нужно проанализировать, чтобы высказать такое суждение. И ведь воздействие на мое самолюбие проведено неслабое – затронуты чувствительные струны человеческой души.

С одной стороны, очень лестно услышать подобное про себя. Но, с другой, я-то знаю – даже если подобные выводы были действительно сделаны, то это значит лишь то, что мои попытки выглядеть настоящим крепким мужиком были успешны и ввели окружающих в заблуждение. Есть у меня страх, но я не демонстрирую его. И лишнего стараюсь не болтать. Только и всего.

Между тем Ники явно попробовал потонуть, но оттолкнулся ногами от дна и переместился на более мелкое место.

– Мальчики! Обсыхать! – Вы уже поняли, что за пацанвой я наблюдаю не менее внимательно, чем слушаю слова будущего императора Александра III. И мне важно, чтобы будущий Николай Кровавый не испытал слишком сильного испуга, когда Игнат пихнет его на глубину.

Почему я уверен, что это обязательно произойдет? Так сам когда-то был таким. И сейчас беседа с цесаревичем занимает меня много меньше, чем наблюдение за его сыном, тем, при чьем правлении начнутся события, о которых было столько полемики. Нет, я не в курсе ни фактов, ни их объяснений – история ужасно неоднозначная дисциплина – все время в ней что-то меняется. Но царь, отрекшийся от власти в то время, когда его страна ведет войну, – это не мужик. Сачок. Сопляк. Мальчишка. Слово «дезертир» по отношению к подобному поступку даже мысленно не могу произнести – оно слишком взрослое.

Поэтому с нетерпением жду, когда ребятишки полезут в воду в следующий раз, и слушаю монолог наследника престола:

– Вы ведь не раз толковали со Степаном Осиповичем, что флот – сложный сбалансированный организм, где корабли разных назначений должны сочетаться для наилучшего выполнения решаемых задач. Те же торпедные катера для действий в тесных местах, миноносцы для нападения на эскадры в открытом море, минные заградители и тральщики – по этим направлениям в Адмиралтействе сложилась определенная концепция, как, впрочем, и в отношении крейсеров или броненосных кораблей.

В отношении подводных лодок ситуация выглядит курьезной. Наши эксперты внимательно ознакомились с обоими вашими ныряльщиками и выразили единодушное мнение о полной непригодности их не только к боевому применению, но даже просто к плаванию, как над водой, так и под ее поверхностью. Разумеется, чтобы не влиять на оценку, их никто не уведомил о трех потопленных вами боевых кораблях.

Пока Сан Саныч это проговаривал, я увидел наконец то, чего ждал. Ники поплыл. Он зашел в воду по грудь, наклонился, увидев что-то на дне, и потянулся за этим «что-то» рукой. Ноги оторвались ото дна, и на мгновение в воздухе сверкнули пятки. Отлично! Пару секунд тело было лишено опоры на твердь земную. Еще несколько подобных нырков, и привычка паниковать от отсутствия ясно осязаемой опоры совершенно устранится.

– Так уж и все, Александр Александрович?

– Степан Карлович Джевецкий высказался в том смысле, что, если увеличить внутреннее пространство и отрезать плавники, то из этой затеи вполне может получиться толк. Хотя плавники можно и оставить. Впрочем, тут может быть и ревность взыграла. Он ведь сам нечто похожее нынче сооружает.

– Ревность – сильное чувство, – сам не знаю, что это меня потянуло на общефилософское высказывание. – А более никто ничего определенного не выразил?

– Иван Федорович Александровский заметил, что вполне может приспособить свое торпедо к запуску со спарки.

Хм! А ведь я и не вспомнил о старике. Читал же уже здесь в публикациях, собранных Макаровым, и о его пневматической подводной лодке, и о торпедо, которое появилось в те же годы, что и детище Уайтхеда, вполне будучи с ним сопоставимым.

– Чем дело закончилось, Александр Александрович?

– Они со Степаном Осиповичем принялись обсуждать разные тонкости, и я откланялся, чтобы им не мешать.

Вот незадача! Увлек ведь меня беседой коварный царевич. Заговорил зубы, что называется. Неучтиво будет, если я продолжу изображать из себя неприступную твердыню. Надо тоже поделиться информацией.

– Видите ли, ваше высочество, концепция педальной лодки для диверсионных вылазок в порты уже сложилась. Если работы над ней, как и над торпедо Александровского, станут вестись на казенном заводе за казенный счет да под высочайшим присмотром, то опытные инженеры сумеют сделать значительно более моего. При иных же условиях в этом направлении проку от любых потуг не будет.

– Это, как я понимаю, совет, – мой собеседник довольно щурится.

– И вправду, что это я? – вот уж чего не хотел, так это назидать, а поди ж ты! Ведь тому, как управлять государством, меня никто не учил.

– Полно вам смущаться, Петр Семенович. Коли уж присоветовали, непременно исполню. – А у самого веселые искорки в глазах. Не, ну право, нормальный дядька, чесслово.

Потом мы дурачились немного, а затем провожали гостей до причала, где ждала их «Веста». Они намеревались зайти в Ливадию, посетить Батум и вернуться в Питер через Одессу. Такая вот деловая ознакомительная поездка, и заодно оказывали честь заслуженному кораблю, где для путешествия высоких гостей имелись вполне комфортабельные условия. По дороге Игнат показывал нашим гостям Севастополь – он здешний и все тут знает. Мы с Сан Санычем шли позади мальчишек, и я жаловался ему на то, что некуда пока дальше развивать подводный флот, потому что не только российская, но и мировая промышленность пока не готовы ни технически, ни технологически.

Что нет ни толковых электромоторов, ни аккумуляторов, ни генераторов, ни двигателей, способных, работая в тесных отсеках, эти генераторы крутить.

Знаете, многие встречные узнавали цесаревича и раскланивались, на что он отвечал наклонами головы. А вот чтобы валиться в ноги или руки лобызать – не было такого. Ну, это, к слову. Главное – огорошил он меня, считай у трапа.

– Повеление мое, однако, будьте любезны исполнить, уж не огорчайте цесаревича отказом. – Не, ну ехидный какой! – Станут вам из Адмиралтейства присылать деньги на домашний адрес с припиской, что для Маши. Это якобы на содержание козы. Там же, в Санкт-Петербурге, их проводят по графе: «Содержание дельфинариума». Так вот, средства сии предписываю я издерживать по собственному вашему разумению на надобности любого свойства.

Коли иным образом споспешествовать государственным интересам не полагаете возможным, то операцию по дезинформации, как вы выражаетесь, заграницы, извольте и далее вести должным образом. То, что кораблестроительные программы в Британии, во Франции, да и в других странах приостановлены в связи с пересмотром проектов, радует государя. А начало отлова дельфинов и косаток, а также иных ластоногих для привлечения оных к участию в минных проектах, мы, когда остаемся с батюшкой вдвоем, обсуждаем с великим веселием.

* * *

Кого я действительно хотел увидеть – жену Сан Саныча Дагмар Датскую, – так она нигде не показалась. Поговаривают, что она нынче непраздна, так что могла и дома остаться в Питере. Отчего, спросите, такой интерес? А супруга моя, та, с которой мы вместе до внуков дожили, обожала читать про царскую фамилию и именно про эту особу всегда отзывалась исключительно с одобрением. Ну да не сложилось.

Простились мы у трапа, а как поворотились обратно, разглядел я и коляску, и конвой, и группу «товарищей» в штатском, одетых кто барином, кто грузчиком. Мелькали их лица раньше, хотя и не так, чтобы сильно мозолили глаза.

Когда возвращались домой, тут и дошло до вашего покорного слуги, что хомут-то на меня все-таки возложили. Может, Сан Саныч и не знает еще, какой именно, но я уже почуял, что начну работать над электродвигателем постоянного тока. Теорию знаю. Когда возился с машиной еще в период дефицита запчастей, разбирал, перематывал даже. И генератор, кстати, тоже. Остальное соображу или опытным путем постигну. Так что заглянули мы с Игнатом в скобяную лавку, поглядеть на медные провода, лаки и расспросить о графите. В каком он виде нынче и, вообще, можно ли купить? А то не знаю, из чего еще можно делать щетки.

Не подумайте только, что электродвигателей нынче никто не выпускает. Используют их уже давно и успешно, а только пока не сильно широко. Те модели, что упоминались в журналах, куда я заглядывал, как-то мне не показались.

Глава 16

Как подпилить сук, на котором сидишь

Рассказывать о том, как устроены электродвигатель и генератор, не стану. Доложу лишь о том, что вопросы приобретения нормального элемента и амперметра удалось решить относительно безболезненно – я их выписал и вскоре получил. Как строятся мостовые электроизмерительные схемы, знаю прекрасно – у нас по ним в институте даже лабораторные работы были. Так что за пару месяцев мы с Игнатом создали приборный парк, которому я запросто выдал бы сертификат поверочной лаборатории. Собственно, кто знает, что такое шунт, помнит законы Ома и Кирхгофа и владеет методами контурных токов и узловых потенциалов, сами сообразят. А остальные заскучают.

Потом я ознакомил сына с экспериментальными данными из магнетизма, электромагнетизма, электромагнитной индукции, «открыл» для него правило буравчика, соорудил и испытал несколько макетов. К зиме я имел вполне четкое представление об основных конструктивных элементах как генератора, так и двигателя, прикидывая их сразу на мощности полкиловатта, киловатт, два, четыре, восемь. Впрочем, два последних – чисто теоретически. А вот для остальных вычертил детали и, весело насвистывая, направился в мастерские.

Увы. Требования мои оказались невыполнимыми. Уж очень формы заковыристые, как мне сказали. И еще насчет намагниченности материалов никаких обещаний дать мне не могут – не работали ни с чем подобным.

* * *

С Варюнделем, пардон, капитан-лейтенантшей Макаровой, состояли мы в переписке. От нее поступали ко мне новости из ее круга общения. Супруг ее, Степан Осипович, поселился в Санкт-Петербурге и некоторое время ждал назначения. Изредка молодоженов приглашали в Аничков дворец, где мужчины о чем-то толковали в кабинете цесаревича, а женщины обсуждали их поведение. Потом Макарова произвели в капитаны второго ранга и отправили командовать флотилией на Каспийское море, так что последнее письмо было из Астрахани, и поминались в нем Дербент и Баку, как возможные места, куда придется проследовать несчастной жене военного моряка, который положительно не способен оставаться на одном месте.

Впрочем, сквозь строки угадывалось, что недовольство это несколько притворное и необходимость переездов молодую жену не так уж удручает, поскольку она щедро делилась впечатлениями от новых мест и разделяла озабоченность мужа перевозками грузов к восточному берегу моря – там строили железную дорогу куда-то в глубь Средней Азии. Россия продолжала экспансию в этом регионе.

Домашние же наши дела особых упоминаний не стоят. Из денег, что поступали на прокорм козы, животине нашей рогатой построили каменный хлев, где пару квадратных метров занимало собственно стойло, зато с отдельным выходом. Остальное же пространство, оба этажа, отошло на лабораторию, мастерскую и испытательный стенд. Сюда же поместилась и паровая машина с катера – знаете, крутить вал киловаттного электрогенератора вручную – не вполне радостное занятие. Пусть этот генератор и наполовину деревянный и весь насквозь просматривается, потому что макет, но вид его движущихся частей – недостаточное вознаграждение за каторжный труд.

Игната я в гимназию подготовил, и испытания он выдержал. То, что оказался в одном классе с мальчиками на два-три года младше, – не беда. Освоиться с чистописанием в этом времени – дело необходимейшее. Да и грамматику нужно подтянуть. Естественные же науки нынче никто не ставит выше ни закона божия, ни латыни, так что пусть малец покорпеет над гуманитарными дисциплинами. Вреда от того для него не будет.

Как вы понимаете, к рыболовному промыслу мы уже великих сил не прилагали, но ласточку содержали в порядке и изредка выходили на ней в море, скорее ради забавы, чем для дела.

К дочке моей, Оленьке, стал наведываться с ухаживаниями один парень. Вот он и сделался добрым помощником в лаборатории. Гимназию этот жених уже окончил и даже служит телеграфистом, отчего частенько свободен – у него короткие смены и в разное время. То есть не то, что у Игната в гимназии – полная занятость, да еще труды над уроками.

Так я о деталях для уже, считай, боевых образцов моторов и генераторов повествование не завершил. По всему выходило, что ехать мне следует в стольный град Питер и разыскивать там завод, где мои поделки примут в работу. Вот тут-то и предложил мне Зиновий – Олькин ухажер – вместо меня туда съездить и устроить все в лучшем виде.

В сей момент и прострелило мне через весь организм, что дело тут нечисто. Этот вьюнош забыл упомянуть о деньгах, когда мы толковали о поездке. А сам я не напомнил.

Обещал, что подумаю, и побежал в городскую управу и городовому, что у дверей стоял, все свои сомнения прямо с ходу и выложил. Что вот, похоже, шпион собирается секреты выкрасть. Хотя и без тех чертежей он многое знал, но тут, когда стало нужно отдать не знания, а конкретные предметы – чертежи, паранойя во мне и взбутетенилась. Душевные люди, эти городовые. Завсегда со мною раскланиваются. Этот тоже участие выказал и проводил меня вовсе не в управу, а через два дома от нее в скромное здание к Михаилу Львовичу. Если забыли, так его мне Сан Саныч представил. Я еще в тот раз на ныряльщике с плавником в видимости берега изображал резвящегося дельфина.

И сказал мне этот достойный высочайшего доверия человек, что на Зиновия вполне можно положиться – не станет он мои чертежи никому продавать. Потом мы испили кофию, и я, за разговором о том о сем, успокоился и сообразил – меня держат «под колпаком», или, выражаясь современным языком, под негласным надзором. И, хм, балуют. Чтобы я по стране не разъезжал и со всеми без разбору не встречался.

Михаил же Львович поинтересовался моими политическими убеждениями, на что я ответил неопределенно. Вернее, заявил о полном отсутствии таковых за ненадобностью, да и недосуг мне.

– Но позвольте, Петр Семенович! Слова: «Человек проходит, как хозяин необъятной Родины своей», – они ведь не о государе-императоре. Эту песню нижние чины с «Великого князя Константина» пели так, как будто о самих себе. И переняли они ее от вас, милостивый государь. Никак иначе, чем вольнодумством, объяснить подобных мыслей я не осмеливаюсь. Кроме того, при общении с великим князем Александром Александровичем должного почтения к его высокому положению из ваших действий не проистекает. Общаетесь с членами императорского дома, как с равными, отчего можете произвести брожение в головах черни. Так что не обессудьте, но был бы вам весьма признателен, если бы перемещения свои ограничили вы только самыми насущными потребностями.

Куда уж определенней! Почувствовал себя работником одной из сталинских шарашек.

* * *

С моими чертежами после вмешательства «компетентных органов» не все оказалось так просто, как можно было бы подумать. События, развернувшиеся после отправки их в столицу, заставили меня иначе посмотреть на душителей русских изобретателей – реакционных царских чиновников. Дело в том, что в гости ко мне пожаловал один из них.

Сотрудник Адмиралтейства титулярный советник Александровский Иван Федорович. Моих лет мужчина с пышными усами и весь такой крепкий, подтянутый. Как выяснилось, это еще и изобретатель подводной лодки на пневматическом ходу, которая была успешно построена и даже эксплуатировалась некоторое время. Также он и автор торпедо – самодвижущейся мины. Вполне работоспособной, кстати, и, против моих деревянных самоделок, куда как более совершенной. В добавление ко всему этому, он еще с недавних пор и управляющий заводом Берда в Санкт-Петрбурге. Оказывается, по настоянию цесаревича (явно распропагандированного Степаном Осиповичем) это старейшее в Питере пароходостроительное предприятие выкупили в казну у наследников сына основателя. Торпедные катера по проекту Макарова и маленькие ныряльщики как раз там нынче и строят, планируя вооружить их торпедами Александровского.

Впрочем, «строят», это сильно сказано – пока ведутся проектные работы. И вот тут-то Ивану Федоровичу удалось под предлогом согласования чертежей послать одного из своих сотрудников (самого себя) на консультацию к заказчику (ко мне). А иначе на нашу встречу не было соизволения великого князя Александра Александровича.

Смех и грех, скажете? Пожалуй. Да не мне правителей осуждать. Нам и без того было о чем поговорить.

Разумеется, прежде всего, о двигателе для подводной лодки. Тут я коллегу порадовал. Один из макетов моих генераторов крутился от крыльчатки, установленной в дымоходе топки парового котла. Ток он давал на свинцовый аккумулятор – мы тут подбирали потихоньку формы пластин и, между делами, разбирались с режимами заряда-разряда. Так что, когда я запустил макет электродвигателя от этого самого аккумулятора, и мы вместе провели измерение мощности на его валу, то я насилу удержал гостя – так он рвался обратно в Питер переделывать свое торпедо под электродвигатель, чтобы показать Уайтхеду кузькину мать.

Потом я продемонстрировал работу электродвигателя прямо от генератора, а крыльчатку раскручивал потоком горячего воздуха от керосиновой лампы. Иван Федорович – весьма знающий инженер, ему не так много нужно увидеть, чтобы разобраться в принципе и прикинуть энергетические издержки. А, учитывая, что у него сейчас под рукой имеются и опытные проектировщики, и собственное производство, весьма обильно снабженное разнородным оборудованием, думаю, он разберется с тем, как строить двигательные установки для малых судов.

Обсуждали мы и проблемы постройки подводных лодок. Пока ничего определенно подходящего для субмарин, способных действовать вдали от корабля-носителя, спроектировать было решительно невозможно. Ну нечем крутить электрогенератор в замкнутом объеме тесного корпуса подводной лодки. Значит, и проектировать что бы то ни было подобного рода бесполезно.

Мы разговаривали на разные темы. Оказалось, что гость мой весьма сведущ в вопросах фотографии. А меня, знаете ли, как-то заинтересовали фотолитографические приемы. Я ведь дожил до эпохи нанотехнологий, а они как раз из этой области и произрастают. Шутки шутками, но мои электрические забавы уже подводят меня к необходимости создания систем автоматики, строить которые исключительно на одних реле не всегда удобно. Особенно цепи, воспринимающие сигналы.

* * *

Вскоре за убытием Ивана Федоровича прибыл Василий Фомич Петрушевский, заинтересованный в применении электрических машин к наведению артиллерийских орудий на береговых батареях. Имя это показалось мне знакомым, и, представляя гостю, как и что у меня устроено, я невольно напрягал память и не скупился на вопросы «вокруг да около». И вот мне повезло, гость мой упомянул, что учился он химии. Точно! Это же тот самый изобретатель русского динамита, которому Макаров отсылал мой «крем», который мы так и не сумели взорвать.

Любопытные вещи выяснились, когда я расспросил об этом прямо. Оказывается, для приведения в действие такого взрывчатого вещества необходим более сильный детонатор, который и сделали, добавив к обычному, что используется для динамитных шашек, изрядную таблетку собственно динамита.

Вот тут-то я и озадачился. Какой смысл, скажите на милость, создавать безопасную взрывчатку, чтобы потом, присоединением к ней нестабильной добавки, снова получить снаряд, грозящий взрывом при соударении?

– А что, нельзя было вместо динамита использовать тринитротолуол? – спросил я недоуменно.

– А что это такое? – полюбопытствовал мой гость.

Уже позднее, письмом, он сообщил, что отыскал упоминание о синтезе данного вещества и проверил его на взрывчатость. Остался премного доволен и принялся пользоваться в запалах именно им. Он бы с удовольствием обошелся совсем без «крема», тринитротолуол оказался даже сильнее, но в больших количествах получать его пока невозможно.

В рецептуру самого «крема» тоже внесли уточнения, но уже непринципиального характера. Сейчас эти новинки испытывают флотские минеры и армейские пушкари. То есть шаг к внедрению предпринят, а уж как оно дальше пойдет – там видно будет.

Так возвращаюсь, собственно, к визиту. Как раз прибыл мой заказ с завода Берда, и Василий Фомич дождался сборки и проверки получившихся моторов. Он и раньше видывал подобное, но тут сказал, что получилось весьма убедительно.

Суетная выдалась зима. Хлопотная и весьма насыщенная. Довольно интересно было стоять у истоков электротехники как индустрии. Клеммы, рубильники, переключатели – это ведь целый мир, созданный поколениями людей. Кто-нибудь помнит диаметр штыря электрической вилки? Или расстояние между этими штырями? А конструкцию тумблера себе представляет?

Ну а я помню все размерные ряды – сразу их и применил. Разработал некоторый ряд электрических реле. Благо силами завода Берда все это по моим эскизам изготавливалось и мне для проверок переправлялось. А может, на другом заводе это делали – я не знаю. Отписывал всегда Александровскому.

Он прислал мне фотоувеличительную аппаратуру, камеру, химикаты и прекрасного лаборанта. И я приступил к созиданию низковольтных радиоламп с холодным катодом методами литографии – то есть сформировал сразу целую кучу активных элементов на одной подложке. Если кто уже догадался, какой результат у меня получился – поймет, что после длительных упорных трудов я крепко насвинячился от горя. И все отчего? Не подумал, что желатин в жизни не удержит вакуум, как и другие современные мне диэлектрики, из которых можно формировать тонкие слои. Если кто-то подумает, что это был не единственный мой просчет, спорить не стану. Сам не разбирался, да и не в чем было разбираться – детище мое совсем не работало.

Браться за настоящие радиолампы я даже не помышлял – знаю, что такое техника для создания высокого вакуума. Спросите, почему я не заморачивался этим раньше? Так для микронных зазоров откачаться до значения, при котором электрон не столкнется с молекулой газа – плевое дело. А вот если речь идет хотя бы о миллиметрах – тогда ой!

* * *

За зиму Игнат научился не ставить клякс в тетрадках, Зиновий окончательно уговорил мою падчерицу Оленьку, и они подали заявле… тьфу, помолвились. Весной Манька родила козочку, которую стали растить на продажу. Дуняша – жена моя, а я сделал из нее честную женщину, то есть мы расписа… обвенчались, конечно, выглядела одухотворенно, и мне подумалось, что как бы не к прибавлению в семействе дело. Она-то еще вполне. Ну, а на мой вкус, дети – всегда кстати.

Сам я сделался несколько рассеянным, потому что, с одной стороны, возможности моей лаборатории к этому моменту были весьма впечатляющими. С другой – я представления не имел, зачем это все нужно. Ну да, как бы без особой выгоды для меня в головы современников перекочевали кое-какие мои познания. Но с другой – их там еще до фига, в большинстве своем никому нынче не нужных. И мне их вовсе не жаль для соотечественников, потому что живу я как у Христа за пазухой, и Игната после весенних испытаний обещали перевести в третий класс, если он кое-что подтянет к осени. Список «задолженностей», должен признаться, поверг меня в уныние, но сын смотрел на него более оптимистично.

Сегодня мы выбрались на рыбалку, а то ласточка наша совсем заскучала. Проконопатили, понимаешь, просмолили и бросили на берегу. Нельзя так обходиться с парусным суденышком. Оно любит море и ветер.

– Петр Семенович! – Не, ну мы с Игнатом только ноги напрягли, чтобы столкнуть лодку, и тут такое!

– Слушаю вас внимательно, Михаил Львович.

– Сан Саныч просил вас прибыть к нему не мешкая.

– Пап, я управлюсь, ступай, – сынок впервые «проговорился», что отцом считает.

– Игнат Алексеич! На вас это приглашение тоже распространяется, – жандарм все-таки молодец – сразу все расставил по местам и ни капельки над нами не измывается.

– Ну-ка, братцы, взяли! – И откуда здесь сразу столько народу? Миг – и ласточка на суше. Стоит на паре подкладок, как на выставке. Уже и брезент поверх нее растянули. Дождется нашего возвращения, надеюсь.

Итак, нас с сыном вызывают. Поспешно. Слово «срочно» в обиход еще не вошло, да и не вполне оно отражает действительное положение вещей. Бежим домой переодеваться. Во как! Цесаревич желает видеть, причем экстренно, вольнодумца и гимназиста не пойми какого класса.

Поехали.

* * *

Следовали мы первым классом. Я одет был в статское платье, а Игнат – гимназистом. Поезд делал частые длительные остановки, во время которых можно было без торопливости перекусить в станционных буфетах. Да и на перегонах катил с весьма умеренной скоростью. Так что дорога заняла несколько дней. Потом сопровождавший нас Михаил Львович предложил пересесть в самую настоящую карету, что дожидалась у вокзала, и приехали мы в Павловский дворец. Тут нас и поселили. Меня устроили в кабинете за столом, на котором лежала куча толстых папок и записка от Сан Саныча, в которой он просил все это просмотреть и сделать заключение.

Закопался я надолго. Сюда снесли все, что собралось о подводных судах. Я довольно быстро вычленил предложения последнего периода, где в качестве двигателей предлагались электромоторы. Еще любопытны были рассуждения относительно получения энергии для зарядки аккумуляторов или подачи ее прямо на привод винтов при следовании в надводном положении. Общая тенденция указывала на намерение осуществить потаенное судно со значительной автономностью. То есть из-за всего этого выглядывали уши составителя некого технического задания – большого сторонника крейсерской войны. Лично уже знаком с двумя такими – Макаровым и Барановым. Хотя вряд ли они одни такие на всю Россию-матушку.

Впрочем, нашелся и более определенный след. Пространное рассуждение о применении торпед по движущимся целям однозначно, с моей точки зрения, указывало на авторство Макарова. Он с привычной для него прямотой отмечал самую большую проблему решения торпедного треугольника – определение дальности до цели.

Итак, крейсер, прячущийся в случае опасности под водой. Причем ситуация напоминает госзаказ. Этап эскизного проекта. И мне предложено сделать экспертизу, причем в условиях секретности. Н-да. Ну-ка, прикинем по-крупному. Двигатель в восемь киловатт от двенадцативольтового источника сосет около семисот ампер. И при скорости десять узлов – пять метров в секунду – способен создать тягу в сто шестьдесят килограммов. А теперь поищем, как с подобными цифрами обошлись составители пояснительных записок. Должен же я хоть на кого-то опереться!

* * *

Сына я в этот день так и не увидел. Он заходил в кабинет и просил отпустить его в Гатчину к Ники. Михаил Львович обещал присмотреть. Я, в общем-то, и не беспокоюсь особо. Еще в прошлом году, когда мы только познакомились, я этого парня воспринял как вполне самостоятельную личность, отчего мы после и не искрили ни разу. Думаю, будущий Николай Кровавый сына мне не испортит.

У меня сейчас проблема, о которой, кажется, просто никто не догадывается. Освещение внутри подводной лодки решительно невозможно обеспечить, потому что электрических ламп просто нет. Я не в курсе работ Яблочкова. Дуговые же лампы требуют постоянного присмотра за электродами, а керосиновые жрут кислород из воздуха. Аут!

Я все-таки достаточно опытный разработчик и отдаю себе отчет в том, что одной «мелочи» достаточно для уничтожения результата трудов тысяч людей.

Глава 17

Влип, влип, влип… тара-тура-ра-рай-ра

Если кто-нибудь еще не понял, насколько я влип, так осмеливаюсь доложить – вляпался – по самое не хочу. Александр Александрович лично приехал вместе с Игнатом и рассказал, как мальчишки сделали себе маски для ныряния, применив для этого сырой каучук. Поскольку ремешок из этого материала служить по назначению решительно отказывался, то они примотали свои изделия в голове обычными тесемками, да так и отправились заглянуть в водное царство. Без спросу, естественно, поскольку Игнату и в голову не пришло докладывать о деле обыденном и не значимом, а Ники ему доверился.

Впрочем, негласно за ними присматривали, так что большой паники данное событие не вызвало, но попреки от матери выслушивать пришлось обоим. От великой княгини Марии Федоровны. Ну да это полбеды – отделение наскоро вылепленных масок от лица – вот что было настоящим наказанием. Кое-что, наверное, только с кожей отойдет через недельку-другую.

Поскольку собственного сына предстояло наказывать мне, то я и предписал ему три дня ничем, кроме латыни, не заниматься.

– Лучше бы выпорол, – буркнул сынуля и ушел с обреченным видом.

Только после этого мы с Сан Санычем позволили себе всласть похохотать. Вспомнили свои детские проказы, а заодно он поручил мне осуществлять надзор за строительством подводного крейсера. Тут я и сообразил, что своими собственными руками подстроил себе великую свинью. В прошлом году жаловался, что без генераторов и электромоторов настоящая субмарина не получится, а потом взял, да и разработал их. Дверца золотой клетки, куда посадил меня его высочество, захлопнулась с победным щелчком. Тем более что добрый царевич в ответ на сетования о том, что у меня же здесь ни кола, ни двора, непринужденно заявил:

– Какой разговор, любезный Петр Семенович?! Переезжайте сюда. Для вашей замечательной козы здесь имеется прекрасный нерегулярный парк. Прислуги тут маловато, но вряд ли вы станете принимать много гостей.

Хозяин-то здешний, возвращаясь из дальних походов, живет с семьей не в Большом дворце, а в деревянном Константиновском. А тут к вашим услугам прекрасная библиотека, основанная еще моей прабабушкой. Фамильный архив и собрание слепков и камней вам не помешают, как и посетители картинной галереи. Да и академик Стефани, что работает с собраниями предметов искусств, человек тихий.

Кстати, великий князь Константин Николаевич, что владеет этим поместьем, обещался не стеснять вас, в уплату за что надеется выслушать повествования о ваших приключениях на ныряльщике. Он много хлопочет о флоте, и будущее его развитие не способно оставить дядюшку равнодушным.

Вот так и поселился я во дворце генерал-адмирала флота Российского, его заботами превращенном в хранилище предметов искусств. Дворец имею в виду, а не флот.

Забегая вперед, поспешу доложить, что, вдобавок к уже упомянутым знакам внимания, обо мне был пущен слушок, будто бы я – сын то ли Александра I, то ли Николая I, долго живший вдали от столицы и занимавшийся самыми разными науками.

Это я к чему речь веду: если не хотите попасть в мое положение, помалкивайте в разговорах о том, что знаете или считаете, что знаете или умеете. Иначе вас обязательно заставят это сделать. Особенно если это нужно кому-то из властей предержащих.

А было оно действительно нужно. Россия-то-матушка наделала долгов в заграницах. Потому поиск адекватного и не чересчур дорогостоящего ответа на начавшееся повсюду строительство броненосцев волновал умы флотоводцев не на шутку. Оттого и Степан Осипович с его идеями минного флота оказался услышан, и подводным лодкам уделялось внимание, и ныряльщика моего пристальным взором не обошли. Очевидный ведь вывод напрашивается: сумел построить маленькую работоспособную посудину – изволь и корыто побольше соорудить. Тоже работоспособное.

* * *

Жаловаться буду. Говорят ведь: многая знания – многая печали. Так вот, представления мои о подводных лодках значительно превышали познания современников. То, о чем бы не все они сразу подумали, было для меня открытой книгой. Обо всем рассказывать не стану, а то утомлю, но о системе вентиляции упомяну.

В закрытом объеме человек отбирает у воздуха кислород и вместо него выдыхает углекислый газ, которым недолго отравиться. Связать этот вредный газ несложно – известны способы. Той же известью, например. Но как вы восполните убыль кислорода? Продувать весь объем сжатым воздухом, откачивая избыток за борт – так никаких баллонов не напасешься. Откачать бы избыток азота, оставив кислород. А вот это идея!

Поскольку датчики для измерения содержания кислорода делать я умею и электрически запитать их уже могу, то и сделал два для лаборатории, которой заказал найти материал, который пропускает один газ и не пропускает другой. Помню, что есть в природе минералы с такими свойствами. И ребята довольно быстро нашли то, что требовалось. Геологи знают много разных камней. А я названия не помнил, но какое-то оно петрофизическое. Только пользы для моей подводной лодки от этого никакой не вышло – камни те поглощали именно кислород и не слишком охотно его отдавали, – не получалось у нас полноценно восстанавливать воздух в подводной лодке без замены его на атмосферный – со временем содержание кислорода падало.

История с перископом – это была целая песня. Газовую турбину сделали с дутьем сбоку, а не вдоль оси, да еще и работала она на обедненной смеси, чтобы продукты сгорания охлаждались избытком воздуха. А без этого лопатки служили чересчур недолго. Хоть и из жаропрочной стали, из которой делают орудийные стволы, но до современных мне кондиций не дотягивали. Система регулирования мощности, подаваемой на винты, была проста, но громоздка. Труба для забора воздуха при ходе под водой и громадные торпеды Александровского – клубок из множества устройств, которые необходимо впихнуть в узкую трубу корпуса и оставить подходы для их обслуживания.

А облом с неоном! Его еще не открыли. А нынешние лампы накаливания, что нежнее шелка! И никто не знает слова «нихром», из которого я хотел слепить хоть что-то светящееся на худой конец.

Достаточно сказать, что с закладкой корабля я тянул год, пока не был решен целый ряд принципиальных вопросов, из-за чего насмерть переругался с Сан Санычем. Обозвал его торопыгой и транжирой, швыряющим народные денежки на мельницу своего нетерпения.

Как вы понимаете, дома, в Павловском дворце, я бывал наездами, потому что мотался между Питером, Москвой, Казанью и Пермью. А уж когда началась постройка собственно подводной лодки – семейство мое перебралось со мной в Николаев, и с цесаревичем видеться мы перестали. Жандармы к этому моменту полностью утратили интерес к вашему покорному слуге. Видимо, заметили, что начал брать взятки, и успокоились. Поняли, что я – такой же, как все, – ведь не рассказывал им, куда эти деньги уходят. Естественно, на оплату других заказов оборудования для лодки. Дело в том, что так получалось сравнительно недорого, хотя, признаюсь, головной образец встал казне в кругленькую сумму.

Спуск на воду, достройка, испытания – мой турбоэлектроход делал десять узлов в надводном положении и пять – в подводном. Причем под водой на полном ходу шел три часа. А если потихоньку, на моих любимых двух узлах – около суток. Скажете – фантастика? А я вам отвечу – просто все хорошо просчитано и все резервы данной концепции на текущем технологическом уровне мною исчерпаны досуха. Кроме двух ходовых электромоторов, их братьев меньших под обшивкой содержится еще почти четыре десятка, так что управиться на ходу можно втроем – многое механизировано и имеет дистанционный привод. Три вахты плюс командир – итого десять человек экипажа. Семь спальных мест. Камбуз с электроплитой и гальюн со смывом на глубинах до двадцати пяти метров. Стрельба торпедами сжатым воздухом, но без пузыря. Не поленились, поставили сзади поршень.

Спросите про недостатки? Нет пушки. Нет запасных торпед – четыре в носу и две в корме. Глубина хода наших средств поражения неизменна – те самые три метра. Дело в том, что вытащить их внутрь лодки для изменения настройки аппарата задания глубины невозможно – некуда. Зато калибр – шестьсот десять миллиметров. Триста килограммов детонирующего «крема» – не думаю, что отыщется корабль, способный после получения подобного гостинца продолжить выполнение боевой задачи.

Мы – очень большая неприятность для супостата, потому что наши бесследные электрические торпеды прекрасно держатся на курсе и пробегают полторы мили – больше двух с половиной километров – за семь с половиной минут. Это двадцать один узел скорости, с лихвочкой.

Имя кораблику дано «Ныряльщик второй», что отмечено написанием «Н2» на рубке.

Знаете, не так уж много недочетов выявили мы в процессе проверок. В основном это были уточнения, которые и ожидались как раз после того, как выяснится, какая из гипотез окажется верной. Зарубите себе на носу! Я ничего не упустил и ничего не забыл. И, если что-то сделал не так, то исключительно в силу искреннего недомыслия, а не оттого, что лопухнулся.

Завтра показываем свое детище военным. На рассвете буксир вытащит в море отжившую свой век лайбу, а мы проведем показательную атаку. На дворе ведь уже восемьдесят второй год, и Сан Саныч нынче работает императором. В прошлом году батюшку его убили, вот он и заступил на пост. Сразу принялся закручивать гайки. Вы бы слышали, как его ругают за увеличение ввозных пошлин – импортный-то товар дорожает.

А я поджидаю Макарова. Знаете – душа моя спокойна. Так, тревожно чуть-чуть. Для порядку, можно сказать. Команда у меня из заводчан, да два проектировщика, да Сашка Клемин – наш испытатель, можно сказать.

* * *

– Петр Семенович! Здравствуйте, долгостройщик вы наш! – Опаньки! Его величество попирает палубу ныряльщика своими солдатскими сапогами. Опять же мундир на нем не парадный – я бы сказал – полевая форма. С виду вроде плотнее стал телом, что при его росте смотрится весьма представительно.

– Желаю здравствовать, ваше императорское величество!

– Полноте, давайте без чинов, чай, имя мое еще не позабыли?

– Нет, не позабыл. Приехали новым ныряльщиком полюбоваться?

– Не без этого. А Степана Осиповича нынче не ждите. Погнал он «Великого князя Константина» в Марсель с великим поспешанием. Его обратно в РОПиТ возвращают, так что нужно безотлагательно восстановить меблировку пассажирских кают и салонов.

Вот тут и засосало у меня под ложечкой. Макарова послали за границу чинить мебель на пароходе. Так не бывает. Однако ничего не сказал, а только сделал заинтересованное лицо и пригласил гостя сойти на стенку, чтобы не мешать экипажу.

– Не зовете внутрь? Не хотите похвастаться, что построили?

– Тесно там, а людям нужно работать. Завтра после стрельб – милости прошу.

– Ну, коли посмотреть нельзя, на словах скажите: уверены в своем детище?

– Вполне. Хоть бы и до того же Марселя и обратно.

– Без захода в порт?

– Без захода.

– То есть до Александрии у вас точно угля хватит?

– Керосин у нас. Хватит, конечно, – я не стал уточнять, что в нашем топливе много примесей, которые в мое время отнесли бы к категории дизельного топлива.

– Тут, Петр Семеныч, вот какое дело. В начале года в Египте произошел государственный переворот. Хедив Тевфик был фактически низложен, а власть принял полковник Ахмет Орабы, сын простого феллаха. Орабы выдвинул лозунг: «Египет для египтян» и пользуется в стране весьма широкой поддержкой. Он поссорился и с французами, и с англичанами, и те теперь серьезно озабочены судьбой Суэцкого канала. Султан турецкий также намерен навести порядок в землях своего вассала, да только никак не соберется с силами. Есть у нас с ним опасение, что британцы раньше предпримут какие-то шаги. В мае они направили в Александрию эскадру адмирала Сеймура. Французы решили, что они тоже «не лыком шиты», и отправили туда свою. В наших интересах не допустить обиды египтян ни от кого, кроме его законного сюзерена – Оттоманской Порты. И было бы прекрасно, если бы о причастности России к этому делу никто не догадался.

Ага. Выходит, надо потопить британскую или французскую средиземноморскую эскадру. Или обе. Ай да его величество!

– Знаете, Сан Саныч. Один-то я с этим кораблем никак не управлюсь, а команда у меня – люди все статские. До официальной приемки заказа моряки своих людей в обучение не присылали.

– Да. Кто ж знал заранее, что так неожиданно возникнет безотлагательная надобность в этом корабле?! Что же, придется эту оплошность исправить. Петр Семенович, голубчик, ступайте в управление, распорядитесь о неотложных приготовлениях от моего имени. Боюсь, времени у нас совсем не осталось. Гвардейцы сопроводят вас и придадут убедительности тем требованиям, какие окажутся надобны.

* * *

Помните фразу: «Именем короля… ну и дальше». Вот ее я и вспоминал весь остаток дня. Рядом с ныряльщиком поставили обреченную на утопление лайбу, и плотники приступили к гримерным работам. Декорацию возводили также и на субмарине – труба, мачта, ванты, деревянная будка, «надетая» поверх рубки – неказисто, зато исключительно деревянно. С виду – перегруженный хламом дебаркадер оторвался от берега, чтобы совершить свой последний путь к месту разборки на дрова.

В саму лодку кое-чего догрузили, кое-чего долили и… Знаете, когда император чисто по-человечески объясняет людям, что от них требуется, они стараются ему не отказывать. Время такое. Собственно, внешне ничего не изменилось, но весь мой экипаж теперь – одни сплошные нижние чины Его Императорского Величества Черноморского флота. А я – того же самого флота юнкер. Чин как бы и не нижний, но и не офицер – серединка на половинку.

Парусно-паровое судно «Карп» следует в Марсель с грузом леса. Так что через проливы нас пропустят свободно. Очень хорошо, что мы не смогли поставить на палубе пушку, а то бы она диссонировала с обликом добропорядочного грузового плавсредства.

Уходим с наступлением ночи без оркестра и прощания с близкими. Официальная версия – охранка задержала команду для разбирательства в связи с обнаружением на борту агитатора. И у меня в сердце большая заноза. Игнат часто работал с нами и сегодня как раз зашел порадовать отчима успешным завершением испытаний за очередной класс. Пока я отлучался в управление, тут он и прибыл как раз к разговору с его величеством. Теперь – тоже член команды. Не лишний, кстати. Но ведь мы не в круиз отправляемся!

И не могу оспорить его решения, хотя руки чешутся выпороть юношу и отослать домой. Однако в эту эпоху просьба государя и зов отчизны – одно и то же слово.

Как же все это неожиданно!

* * *

Вообще-то крейсерская скорость у нас восемь узлов. С учетом перегрузки за счет декораций – семь. Уменьшить осадку путем продувания всех цистерн, чтобы увеличить ход, нельзя – у нас там керосин, без которого мы не так-то долго сможем находиться на позиции, да и на обратную дорогу не хватит. Пресной воды загружено с запасом, провизии напихано во все щели.

Среди мастеровых с завода есть люди, служившие раньше на флоте сигнальщиками, по части же навигации соображаем мы с Игнатом – он всерьез собирается учиться на капитана – заставал я его за чтением профильной литературы. Еще один из инженеров спешно листает учебник. Парень толковый, надеюсь, разберется. Очень не хочется шторма – разнесет нашу маскировку, что делать будем? Нет, пройти Босфор в подводном положении я, в принципе, могу. Но вот стоит ли это делать? И вообще, по части штурманского обеспечения мы в значительной степени полагаемся на береговые ориентиры, на свой здравый смысл и, естественно, штудируем лоции.

По договоренности с турецкой стороной имеем право проходить их воды беспрепятственно и не должны подвергаться досмотру, если не заходим ни в какой порт. На это и сделал я расчет. Нам бы миновать узости и оказаться в Эгейском море… а там – видно будет.

Хмурое небо в июне – недобрый признак. Как бы не разгулялась непогода.

Я разбил команду на вахты. Непосредственно для управления нашим кораблем достаточно одного человека. Второй нужен на посылках для присмотра за оборудованием. При работе турбины – следить за температурой и менять поступление топлива и воздуха. Если идет зарядка аккумуляторов – присматривать за концентрацией водорода, плотностью электролита и напряжением. Под водой – контролировать содержание в воздухе кислорода и углекислоты.

Третий – внешнее наблюдение, сверка магнитного компаса наверху с гирокомпасом рулевого. Он, собственно, и командует всем. Под водой у него перископ и прослушивание воды. Я ведь так и не сделал нормальной акустической аппаратуры – не придумал, как усилить сигнал.

Меняются вахты. Волнение в три балла покачивает лодку. Мы сейчас глубоковато осели, поэтому корпус стремится выпрямиться быстрее, чем хотелось бы. Если не поберечься – можно приложится выступающей частью тела об твердое и угловатое, какового у нас более чем достаточно. «Танковые» шлемы, наколенники, налокотники – это отнюдь не лишние детали туалета. Их выкройки начертаны кровью из многочисленных ссадин мастеровых, работавших во внутренних помещениях при постройке ныряльщика.

Горизонт чист. Кок готовит борщ. Пока хлеб не превратился в сухари – обедаем по-человечески. Кастрюля с плиты не съедет – закреплена. Крышка не улетит – привинчена. Варево через край не выплеснется – его в емкости меньше половины. А вот второе блюдо будет только на ужин – не выходит у нас трех блюд. Да и два не каждый раз получаются.

Выбираюсь наверх. Свинцовое небо. Свинцовые волны. Ветер влажный, неприветливый. Но не крепчает. След за кормой ровный, значит, рулевой в тонусе.

* * *

Море да море вокруг. По всем расчетам впереди уже должен показаться берег, а его все нет и нет. Лаг врет, завышая показания? Или встречное течение сносит нас назад? Судя по тому, что нам известно, ничего подобного быть не должно – и аппаратуру мы выверили, и ни в одном справочнике по Черному морю ничего о течении подобной силы не поминалось. Вообще, в этой относительно небольшой акватории перемещение водных масс имеет преимущественно локальный и переменчивый характер. Ну, там, куда-то чего-то нагнало штормом, а потом оно обратно вытекает. Или, тот же ветер согнал воду какому-то боку. Кто дул на блюдце с чаем – меня поймет.

Хорошо, что ночью видимость сохраняется. Яркий свет полной луны в рассеянном виде проникает сквозь толщу облаков, и, по крайней мере, на полкилометра волнистая гладь различима для привыкших к мраку глаз. Мы несем все положенные ходовые огни, но свет их не падает на то место, где стоит вахтенный – я об этом специально позаботился, когда их устраивал. Поэтому зрение сигнальщика не притупляется. Но суши впереди все-таки нет.

И вот в предрассветных сумерках что-то более плотное, чем просто мгла, явственно обозначилось впереди. Сразу легли в дрейф, отчего качка заметно усилилась. Ждем, когда рассеется редкий туман, скрывающий перспективу, и станет по-настоящему светло.

Обычно на военных кораблях после побудки команда прибирается, наводя повсюду чистоту и порядок. На ныряльщике шваброй размахивать негде. Собственно, палуба достаточно широка – внешне корпус подводной лодки по обводам и сечению приближается к формам обычного судна – ему ведь предстоит основную часть времени проводить на поверхности, так что заваливать борта, подставляя палубу под разгул даже самых небольших волн нет никакого смысла. Тем не менее она объективно узка, да и занята горбылем, имитирующим верхние части бревен.

Зато у членов команды масса проверок в своих заведованиях. Скажем, измеритель концентрации водорода в аккумуляторных ямах – чтобы им воспользоваться, надо последовательно сбалансировать три стрелки, и потом, считав положения двух рукояток, найти в таблице значение, соответствующее пересечению этих цифр. Отняв от него число, на котором остановилась первая ручка, можно убедиться в том, что искомое при данной чувствительности не обнаруживается.

Если кто-то думает, будто созданная мной аппаратура выдает на табло готовую цифру, то это заблуждение. Я вынужден использовать методики, найденные когда-то пытливыми экспериментаторами, на ощупь собиравшими крупицы фактического материала.

Парень, обслуживающий эту технику, имеет за плечами и университет, и работу в исследовательской лаборатории, и участие в разработке и доводке данных образцов. За что товарищи, несмотря на его молодость, уважительно называют этого относительно молодого человека Карловичем.

Глава 18

Впечатления о путешествии

Тем временем туманная дымка истаяла, и все, кто хаживал по Черному морю, по очереди были приглашены наверх, дабы осмотреть и опознать берег. Ни одной версии о том, куда мы приплыли, уверенно высказано не было. После чего ваш покорный слуга, Игнат и Карлович взялись за секстант, таблицы и расчеты – солнце появилось из-за облаков. Сравнение результатов и последовательное отыскание точек с определенными после долгих трудов координатами заслали нас в Каппадокию, Валахию и к Трапезунду. Только последний пункт, заслуга сына, попадал в акваторию Черного моря, но направление, в котором находился берег, ставило под сомнение и этот результат.

Впору выбираться на сушу, идти в ближайшее селение и спрашивать дорогу. Такое впечатление, что штурманы, когда изучают свое ремесло, уделяют немало внимания оккультным наукам и освоению опыта тунгусских шаманов. У нас чисто научно ничего не получилось.

Куда податься? Вариант с уточнением маршрута по результатам консультации с местным населением оказался нереализованным из-за банального отсутствия плавсредств на корабле. Нет у нас даже самой маленькой лодочки. Я крепко лопухнулся – не задумался насчет надувнушки.

Члены команды уже примеряются к «декорациям», прикидывая, из чего сколотить плот. Двое прикипели взглядами к берегу, соображая, насколько близко удастся подвести корабль, а я отдаю распоряжение продолжить движение вправо, держа сушу по левую руку. Если ошибся – к вечеру это выяснится, потому что упремся.

Идем. Волнение два балла – не качает. Солнышко, чайки, встречные суда и попутные. Сближаться с ними резону нет, а то бутафория наша с близкого расстояния никого не обманет. Наоборот, только вызовет подозрения и приведет к распространению ненужных слухов. Сашка Клемин вскоре доложил, что определенно сейчас ныряльщик бежит к Босфору с востока. Мы в этих водах в свое время немало проболтались, вот он и признал береговые приметы. Опять началось паломничество наверх, и собравшийся консилиум поставленный диагноз подтвердил.

Полегчало на душе.

В полдень взяли солнышко. На этот раз независимо полученные результаты привели нас в одно и то же место, зато лживость показаний магнитного компаса, по которому ориентировался вахтенный, была установлена однозначно. Когда учли поправку, выяснили, что теперь направление береговой черты наконец-то совпало с указанным на карте. Снова сделалось радостней.

Входа в пролив мы достигли в сумерках, обменялись положенными сигналами с береговыми постами, и короткой летней ночи нам как раз хватило на то, чтобы проследовать в Мраморное море, в чем легко было убедиться по истаявшим за кормой огням Стамбула. В это время, когда ни трехсотметровые туши супертанкеров, ни плавучие города океанских лайнеров не шастают еще в этих водах, процедура прохода через кишку Босфора относительно проста. Можно даже отказаться от услуг лоцмана, что русские торговые суда нередко себе позволяют, особенно после вступления в силу договора о беспрепятственном проходе кораблей, следующих через эти воды под нашими флагами.

Корабли, движущиеся встречными курсами, вполне в состоянии разминуться, если идут под парами, естественно.

К Дарданеллам вышли уверенно. Тут берега как бы сами направляют туда, куда надо. Здесь шире, чем в Босфоре, и к нам не было проявлено вообще никакого интереса. Мы опять угадали на темное время суток, а луна нынче дает достаточно света.

Что рассказать об Эгейском море? Весьма неладное место. Мы некоторое время уверенно шли, опознавая острова, положенные на подробную карту. А потом обнаружили с одной стороны недостачу – не могли найти очередного ориентира. И избыток наметился – нечто такое, чего тут быть не должно, манило к себе чудесными пляжами, омываемыми лазурной волной.

Опять легли в дрейф и принялись брать пеленги на все, что попадало в поле зрения. Нашлись. Кажется. Прошли немного и поняли, что да, потому что снова все оказывалось на своих местах.

Последний раз в жизни я вышел в море без настоящего штурмана. Определять положение в пространстве без спутниковой системы позиционирования – это отдельная специальность. Тем более что компас наш врет в зависимости от того, куда мы повернуты, а гирокомпас по нему выверяли столько раз, что уже и забыли, в какую сторону вносили поправки.

Почему мы сверяем гирокомпас по магнитному? А это из-за того, что уже через сутки после запуска это чудо начинает сначала дрожать, а потом и раскачивать стрелку. Понимаю, что что-то в нем не так, но разобраться как следует – руки не дошли. Вот и принял организационное решение – дважды в день останавливать и запускать гирокомпас по магнитному, чтобы гарантировалось хотя бы полсуток его нормальной работы. Иначе под водой ориентироваться по сторонам света невозможно – обычный компас в окружении железа ведет себя непредсказуемо.

Невольно вспомнил старые добрые деревянные ныряльщики, штурмана с «Великого князя Константина», что устранял девиацию. Какое замечательное время кануло в прошлое! И с противником все было в порядке – моя страна вела войну. Да, она выступала в роли агрессора. А что поделаешь! Не всегда же быть жертвой! В мире вообще всегда случаются войны, и побеждают в них, как правило, те, кто активен.

Может быть, я напрасно так себя накручиваю, следуя со спрятанным под одеждой кистенем против ничего не подозревающих признанных во всем мире отважных мореплавателей, направляющихся к берегам солнечного Египта? Не знаю. Но глава государства лично попросил, а он мне просто по-человечески нравится.

* * *

«Великий князь Константин» «чинил» машину, стоя на якоре, как раз там, где и обещал мне его величество. Перед этим он довольно долго ремонтировался в Николаеве, так что изменения в его внешнем облике меня не удивили. Исчезли «выстрелы» для шестовых мин, ранее размещавшиеся попарно у бортов в носу и в корме. В районе надстройки осталось только две пары шлюпбалок, к которым подвешены маленький «французский» паровой катер и гребной вельбот. Еще две пары шлюпбалок, заметно мощнее, располагались в кормовой части у горловин трюмов, что должно было создавать неудобства при погрузочно-разгрузочных работах. Сейчас под ними покоились на палубах просторные шлюпки, в которые, пожалуй, поместилась бы вся команда вместе с пассажирами.

Пушек на палубе не было и в помине, а свежая краска на черном корпусе и белой надстройке радовала глаз. Над всем этим реял флаг торгового судна.

Мы подошли прямо к борту – море нынче спокойно. Степан Осипович непривычно смотрится не в мундире, а в кителе офицера торгового флота. Да и другие члены команды одеты исключительно мирно и довольно разнообразно. Большинство из них я давно знаю, но офицерский состав сменился полностью. Три мичмана, два лейтенанта и командир корабля – капитан-лейтенант. Впрочем, обращения исключительно по именам и никаких знаков различия, кроме шевронов на рукаве, не наблюдается. Но чистота и порядок – военные.

Слышал замечание, сделанное матросу: «Не “слушаюсь, вашбродь”, Тычкин, а “с превеликим удовольствием, Иван Захарыч”». Вот уж где реально «потаенное судно».

Макаров, кстати, кораблем не командует. Он командует нашей маленькой эскадрой. Что хочет, то и делает. Переоделся в матросскую робу и нырнул во чрево подводной лодки. Неугомонный. А мы с Клеминым с удовольствием поговорили с нижними чинами этой базы торпедных катеров. А что, вы думали, спрятано в трюме? Четыре катера двух типов. Там еще и пара ныряльщиков припасена. Только не деревянных, а металлических с электромоторчиками и аккумуляторами. Но мне их не показали, как и катера. Это все заколочено в ящики с грузовой маркировкой и без команды ничего трогать не велено. Есть на корабле и артиллерия – пушки Барановского. То есть их как бы нет на виду, но достать из ящиков и поставить на подготовленные места – дело нескольких минут. Хоть на палубу, хоть на шлюпки – это без разницы.

Однако – машина осталась старая. Этот корабль модернизировался на той же верфи в Николаеве, где собиралась наша лодка. А еще нынче по весне там же из парохода Добровольного флота «Ярославль» сделали крейсер «Память Меркурия». Построили пароход во Франции – считай новенький. Скорость у него пятнадцать узлов, что по нынешним временам неплохо. Пять шестидюймовок на него поставили, да не мортир, а настоящих морских орудий. Еще там смонтировали четыре поворотных торпедных аппарата для стрельбы минами Уайтхеда.

Если бы такое вооружение было на «Весте», когда она выманивала на нас турецкий броненосец, думаю, Баранов не удержался бы и вступил с ним в перестрелку. А вообще поговаривают, что скоро и броненосцы начнут строить на Черном море. Только никак в толк не возьму, зачем они там нужны?

* * *

Нашу маскировку Степан Осипович одобрил и снимать пока не велел. Мы ее слегка подправили, где расшаталась. А вообще на будущее нужно будет хорошенько продумать вопросы «переоблицовки». Что-то подсказывает мне – это пригодится еще не один раз.

Господин командующий сказал, что сам с нами пойдет за штурмана, но велел обождать – диспозиция пока не вполне ясна. Распорядился отойти в сторонку и встать на якорь. Долго ругался, что такового на нашем ныряльщике нет, и обещал не принять его на вооружение без столь необходимой в морском обиходе вещи.

На что я спросил, есть ли якорь у его любимого детища – торпедных катеров. Оказалось – нет, но кошку с веревкой экипажи в хозяйстве держат, что и спасает положение. Что такое кошка? Вы рыболовный крючок-тройник видели? Вот это – то же самое, только размером заметно больше. Как раз с якорь.

В общем – дрейфовали, изредка выправляя положение электромоторами.

На третий день подошла к нашим «судам» рыбацкая парусная лодка, после чего мы отправились на юг. Мы, это субмарина «Н2», на должность штурмана которой заступил капитан первого ранга бывший командир Каспийской флотилии Степан Осипович Макаров. То, что командование кораблем остается за мной – мы даже не обсуждали. У нас этот вариант взаимодействия отработан давным-давно.

Сначала, правда, был проведен краткий военный совет на «Великом князе Константине», куда доставил меня паровой катер, нарочно присланный. В первых же словах я получил выражение глубочайшего начальственного неудовольствия за отсутствие на подводной лодке собственного разъездного плавсредства, а потом одетый греческим рыбаком Михаил Львович, а это его привезла парусная лодка, сообщил, что как британская, так и французская эскадры или следуют к Александрии, или уже находятся в непосредственной близости от нее.

Точнее сказать невозможно. Конечно. Радио еще не изобретено, а телеграфных контор посреди моря просто нет.

После чего наш командующий сообщил, где и когда он намерен ожидать встречи с «Великим князем Константином».

* * *

Диспозиция – яснее некуда. Где-то там, на далеком юге, надо отыскать место, к которому стремятся грозные броненосцы двух могущественных держав. Присмотреть за тем, как они себя ведут и, не открывая себя, отшлепать того, кто затеет проказничать. Сан Саныч перепутал подводную лодку с волшебной палочкой.

Ну да мы нынче люди военные, наше дело – прилежание проявить.

«Бижутерия» из досок и горбыля, как вы поняли, осталась на «Великом князе Константине». Мы идем ночами над водой, а в светлое время – под водой. Держим скорость восемь узлов примерно шесть часов, а остальное время – два или три. В этих местах часто появляются корабли, да и с островов нас заприметить не так уж сложно. А путь не близок – только что миновали остров Крит – он остался по правую руку вне пределов видимости. Хорошо, когда есть штурман, когда с магнитным компасом поработал специалист и стоит тихая погода.

Несколько раз днем шли под водой с работающей турбиной, забирая воздух через поднятую телескопическую трубу – держали шесть узлов. Макаров всюду сует свой нос, выпытывая тонкости работы разных устройств. Собеседники его – люди увлеченные, рассказывают всю подноготную. Сам же Степан Осипович читает нам с Игнатом и Карловичу интенсивный курс нескольких дисциплин, связанных с тонкостями судовождения и определения положения судна.

За четыре дня в дороге дважды провели обсервацию по звездам. Вернее – три, но первый блин получился совсем комом, так что он не в счет.

* * *

Ровно гудят моторы. По счислению вот-вот должны показаться берега в окрестностях Александрии. Турбина остановлена, и мы, готовые в любой момент погрузиться, идем по поверхности на электромоторах, запитанных от аккумуляторов. Степан Осипович ловит момент восхода солнца и скрывается в отверстии люка. Чуть погодя вверх ползет труба перископа. Его окуляры обшаривают горизонт, а потом все возвращается на свои места.

– Дымы впереди. Много, – вахтенный выбрался наверх из центрального поста. – Судя по интенсивности – это целая эскадра, разводящая пары.

Опускаюсь вниз и поднимаю перископ – сверху видно дальше, да и оптика у нас хорошая. Зато почти неощутимая на площадке рубки качка, при подъеме точки наблюдения на несколько метров уже имеет заметную амплитуду, и удержать цель в поле зрения крайне затруднительно. Да и расстояние велико.

После меня Макаров тоже мучается некоторое время и, оторвавшись от окуляров, «докладывает»:

– Много труб, много дымов.

Вот и вопрос. Кто дымит? Зачем дымит? Не готовится ли какой-либо пакости египтянам? А мы еще далеко.

Выбираюсь наверх. Море вокруг пустынно. Ладно, поторопимся, однако.

– Запустить турбину. Самый полный. Курс прежний.

Слышу, как сначала в воздухозаборнике засвистел всасываемый воздух, потом заструилось горячее марево над отводной трубой. Почувствовал вибрацию пальцами руки, положенной на поручень. Скорее побежала назад вода вдоль бортов, и яснее обозначился след за кормой. Даже бурун вспузырился. Набегающий спереди поток воздуха стал ощутимым.

– На лаге десять с половиной, – это голос снизу. А на хорошем-то ходу меньше качает.

Опять спускаюсь вниз и поднимаю перископ. Действительно, качает меньше, но зато появилась вибрация, от которой контуры удаленных объектов расплываются перед глазами. Тем не менее, можно убедиться в том, что ближайшие окрестности за пределами поля зрения наблюдателя с мостика действительно пустынны.

А вот и нет. И справа кто-то появился, и сзади. Но пока до них далеко.

Быстро обхожу отсеки. «Бродячий» вахтенный сейчас у турбины, а водород в аккумуляторных ямах уже пора померить.

– Второй вахте вставать, завтрак готовить, – это команда с мостика. Да, все делается вовремя.

Опять выбираюсь наверх. Водород оказался в норме, а я что-то забегался совсем.

– Агеич вышел перекурить, – снова доклад «верхнего» вахтенного.

А хорошо идем.

– Центральный! Перископ не поднимать, – теперь уже я даю команду рулевому. Это на случай, если вибрация турбины при следовании полным ходом сможет на него неблаготворно повлиять. Таких проверок мы не проводили, а оптика – штука тонкая.

Надеюсь, вы разделяете озабоченность главного конструктора корабля, ведущего его к месту первого соприкосновения с неприятелем? Ведь все здесь – порождение не реального опыта, а вылезло из кончика карандаша и основано исключительно на моих впечатлениях и представлениях, возникших при просмотре художественных фильмов и чтении книг, сочиненных писателями. Если кто-то не понял – меня колотит от нервного напряжения.

* * *

Хорошо идем. Лодка уже выдвинула вверх трубу «шноркеля». Он сейчас подключен только на вход насоса ресивера поддува турбины, которая выведена на среднюю мощность. Аккумуляторы полностью заряжены, отрегулирована минимальная положительная плавучесть, внутренний объем загерметизирован. Скорость упала до пяти узлов и, как только под водой скроется рубка, снизится еще – дополнительное сопротивление от ее лобовой части весьма ощутимо.

Опускаемся на глубину четыре метра – это как раз до верхнего среза надстройки. Она сейчас равновероятно может оказаться как под водой, так и над ней. Зато перископ ведет себя устойчиво, и я, не отрываясь от его окуляров, нахожусь уже в центральном посту. Впереди берег, на котором стоит город. А перед нами маячит много кораблей. Больших и маленьких. Выглядят они неподвижно и еще примерно час будут от нас довольно далеко.

Отпускаю рукоятки и отхожу в сторону, уступая место вахтенному.

* * *

Опять гасим турбину, втягиваем шноркель и погружаемся еще на два метра. Скорость два узла. Мы держимся поодаль от военных кораблей, маячащих перед Александрией. Часть их удалось опознать, но многие или повернуты неудачно, или закрыты. Между ними снуют паровые катера. Некоторые движутся в сторону берега. Идет копошение на береговых батареях. Справа видно торговое судно, выходящее из закрытой гавани.

* * *

Идет время, но декорации не меняются. Никаких сигналов между кораблями, кроме приглашения капитанам явиться на флагман, нам прочитать не удалось. Мы все больше ходили самым малым ходом на глубине метров двадцать, всплывая под перископ только время от времени. Тут мотается довольно много шхун и катеров, показывать которым из-под воды нечто странное категорически не хочется.

Вот и рыбацкие лодки потянулись к берегу. Солнце клонится к западу. Нам пора отходить в море, потому что в эту эпоху ничего важного на ночь глядя не затевается, а проветрить помещение желательно. Удалившись на пару миль, подняли «шноркель» и включили вентиляцию. Наверное, зря мы так поторопились – воздух идет жаркий и, на вкус, несет в себе пыль.

Отменил.

* * *

Ночью всплыли и тогда уже сделали все, что нужно. И свежим воздухом подышали, и зарядились. А утром – снова к берегу. Опять день нервного дежурства. Правда, теперь мы уже разобрались в том, кто есть где. В смысле, где французская эскадра, а где британская.

Второй день нашего фланирования у Александрии выдался на редкость скучным. Обе эскадры – английская и французская – пребывали в неподвижности. Трубы их не дымили, и перемещения маломерных судов проходили вяло. Мы держались мористее на значительном расстоянии так, чтобы наблюдать общую панораму. Проходили пару миль на восток, разворачивались и возвращались, поднимая перископ буквально на несколько мгновений только для того, чтобы убедиться – никаких изменений не происходит.

В составе британской группировки нам удалось насчитать восемь броненосцев. Про пять из них Макаров определенно высказался – их силуэты поддались идентификации. Про три других уверенности в том, что они собой представляют, не было. Еще не менее трех кораблей меньшего размера стояли ближе к берегу, и даже их точное количество оставалось для нас тайной – многие участки не просматривались, закрытые корпусами.

Разглядыванием французов со вкусом позаниматься не удалось – они держались западнее и были повернуты в нашу сторону носами – не самый удачный ракурс.

Степан Осипович высказывался в смысле подойти поближе и разглядеть все хорошенько с удобного ракурса, но я не повелся.

– Нам предписано египтян в обиду не дать и себя не показать. Так что смирим любопытство. Пока все тихо, держимся поодаль и поменьше выставляем перископ, – чуть помолчал и добавил: – Очень уж яркое освещение – идеальные условия для наблюдения за морем. А сигнальщики – народ глазастый.

Мне, сказать по правде, рисковать не хотелось ни в малейшей степени. Нынче ночью из-за посторонних звуков пришлось снижать мощность турбины, и душу мою терзали сомнения, когда и как провести ее ревизию. По грубым прикидкам выходило, что этой ночью зарядиться мы сможем, а вот следующей – нет. Не успеем на половинной скорости вращения генераторов наработать достаточно энергии, и тогда ходовые ресурсы существенно упадут.

В общем, пока мы тут под водой тихо бродим туда-сюда, стоит разобраться с важнейшим агрегатом.

Консилиум специалистов, собранный в центральном посту вокруг тумбы перископа, согласился с этим решением, и вскоре в машинном отделении зазвенели гаечные ключи и выражения: «Да чтоб тебя…» мастеровых стали чередоваться с: «Не соизволите ли сойти с моей ноги». Пролетарии физического труда и труда умственного как могли объединяли усилия в достижении общей цели. В корме шкыркал напильник, отчего первая вахта обмотала головы полотенцами – противные звуки, передавались по железному корпусу, словно по звукопроводу, и не давали уснуть. Трижды сменили патроны в поглотителях углекислоты и дважды восстанавливали оба фильтра, успевшие нахвататься пыли.

Потом защипало в глазах, а анализаторы содержания кислорода показали расстояние от Одессы до Жмеринки. Пришлось принудительно сменить атмосферу за счет примитивной продувки лодки воздухом – разлили какой-то растворитель, как бы не ацетоново-спиртовый.

Эта лужа полыхнула, но я не велел гасить – она была маленькая. Прогорело все в полминуты, и мы снова поменяли воздух в лодке. После этого выяснилось, что ветошь, которой протерли разлитое масло, ужасно воняет, и ее спустили в гальюн, который тут же забился. Затем мне пришлось срочно восстанавливать анализатор содержания кислорода, отравленный органикой – благо запчасти с собой у нас имелись практически от всего.

Естественно, мы подвсплыли и стали усиленно вентилироваться через шноркель. Интересно, заметил ли кто-нибудь на эскадрах торчащее из воды бревно, следующее к северу двухузловым ходом? Мы сочли за благо удалиться подальше, и в связи со всеобщей занятостью, место вахтенного начальника заступил Игнат, рулевым работал Степан Осипович, а роль посыльного досталась мне. Отдыхающая вахта при этом совершенно не могла отдыхать – аврал, стопроцентная занятость.

Вскоре опробовали турбину. Там всего-то навсего заменили подшипник, после чего разразились бурные дебаты и о его конструкции, и о доступе к этому слабому месту при ремонте.

День прошел насыщенно, можно сказать, с огоньком. К Александрии мы снова наведались вечером, чтобы убедиться в том, что все здесь по-прежнему, мирком да ладком.

А вот и нет. Английские корабли, оказывается, тут, пока мы были заняты, как-то маневрировали и все перепутались. Зато французы остались на месте. Разбираться в том, что произошло, оказалось рискованно – как минимум еще три корабля «топтались» мористее основных сил и страшно меня нервировали. Еще заметят перископ или наедут на него – что делать будем? Кстати, их шумы через слуховые трубки прекрасно различались, что создавало некоторое психологическое давление.

Мы уходим заряжаться. Солнце скатывается к горизонту, а по ночам нынче особо-то на море не воюют, если только десанты высаживают, чему мы никак не можем помешать.

Глава 19

На стрельбище

Ночь тиха. Яркие южные звезды кажутся близкими – вскарабкайся немного, и достанешь. Луны нынче не видно, и, если верить справочнику, сегодня не ее время. Команда расселась перед рубкой и просто дышит. Если бы не залетающие изредка на низкую палубу брызги, наверное, и на ночлег бы здесь устроились. Нанюхались нынче всякой дряни, вот и переводят дух.

Мы лежим в дрейфе и несем все положенные огни. Мало ли кто появится в окрестностях оживленного порта. Отдаленный свет маяка напоминает о том, что завтра нам предстоит новое дежурство и длительное пребывание в тесном пространстве подводной лодки.

– Ляксеич, черпни мне еще полкружечки. – Не вижу, кто говорит. Тут что интересно – Алексеевич в экипаже один – сын мой, гимназист. Отчество и фамилию он при усыновлении менять не стал. Его раньше все по имени звали, а тут выходит, за ровню себе стали держать. Не знаю почему – за этот шебутной день произошло столько событий – разве за всем уследишь?!

– И мне, Игнат Алексеевич, если не затруднит, – ага, интеллигенция одобряет возведение юноши в разряд «больших мужиков».

Легкая дрожь палубы сообщает о работе ходовых двигателей. Вахтенный начальник принял решение о смене позиции, не обращаясь к командиру за разрешением.

– Пожалуйста, Кузьмич, – это, видимо, сын передает кружку торпедисту. – Вот, Игорь Захарович. – И турбинисту передан зеленый чай, который стынет в луженом бачке тут же наверху. Разводящим при нем, естественно, поставлен самый молодой член команды.

Ходовые двигатели остановлены, и я вижу, как далеко слева по корме движется огонек. Все понятно, убрались подальше с чьей-то дороги. А вот и компрессор заговорил. Значит, зарядка завершена, и давление в емкостях сжатого воздуха доводится до номинала.

Лодка снова в полном порядке, даже сортир прочищен. Нет, ну кто мешал мне предусмотреть его продувку и на аварийные случаи, а не только на работу в штатном режиме?! Впрочем, у каждого члена команды имеется свой кондуит, и мне ужасно интересно – сколько человек «принесут» эту мысль, когда начнется «разбор полетов»?

А сейчас все расслаблены. Ни разговоров за жизнь, ни подначек, ни баек. Люди слушают ночь и, кажется, наполняются ее торжеством.

– Семеныч! – это вахтенный с мостика обращается ко мне вполголоса. – Время вышло. Аккумуляторы и баллоны сжатого воздуха заряжены полностью.

– Благодарствуйте, Эдуард Карлович! Господа подводники, свидание с миром «Тысячи и одной ночи» успешно завершено. Нас приглашают к осмотру руин одного из семи чудес света – Александрийского маяка. Прошу занять места в омнибусе. Через несколько минут отправляемся.

Даже в полной темноте я словно чувствую улыбки интеллигентов. Кто-то из мастеровых добродушно ворчит:

– Балабол ты, Семеныч! Корапь подводный омнибусом обозвал, и откуда слово-то такое выкопал? – Вот и Захарыч пришел в обычное расположение духа, а то лица на нем не было – даже не цеплялся ни к кому. А тут отдышался и ожил.

Вниз спускаюсь предпоследним. Вахтенный следует за мной, задраивая люки.

* * *

А ведь сегодня явно Всемирный День Разведении Больших Паров. Дымы, дымы. Идем на перископной глубине, и я осматриваю горизонт в оптику. Еще только рассветает, а впереди уже черным-черно. Ветерок отгоняет клубы в сторону, и они накладываются друг на друга, образуя подобие низкого облака. Дымят все, и англичане, и французы. Становится интересно – они что, собираются сцепиться между собой?

Французская эскадра, хоть и не пересчитана нами поштучно, выглядит скромнее. Я, послушав рассуждения Макарова о достоинствах и недостатках кораблей, смело поставил бы на сынов страны, где вскоре гордо вознесется ввысь Эйфелева башня.

Что же, сражение между этими группами меня вполне устраивает – не нужно ни во что вмешиваться. Во всяком случае, торопиться пока некуда. Снижаю ход до минимального, при котором еще сохраняется управляемость, начинаю выполнять «змейку», чтобы как можно медленней сближаться с полем грядущего боя.

Прошу Макарова полюбоваться на происходящее.

– Не похоже, что они друг против друга ополчились. Судя по перемещениям, британцы имеют опаску, что на них нападут, но сами наскакивать не собираются. Хотя заранее и не скажешь, куда повернут, когда построятся в линию.

Снова приникаю к окулярам. Действительно шесть броненосцев все носами влево пристраиваются друг за дружкой, а два продолжают маневрировать. Вторая группа кораблей тоже пришла в движение, но что они затеяли, пока неясно.

– Средний ход! Курс зюйд, – пора подобраться поближе. – Боевая тревога.

Все занимают места по боевому расписанию. Доклады о готовности следуют один за другим. Ха! Французы определенно уходят, зато силуэты британцев четко выделяются на фоне высоких стен, где установлены египетские береговые батареи. Похоже на демонстрацию силы. Что же, наш выход. Сан Саныч как раз о таком случае и просил похлопотать.

– Полный ход.

Очень хочется не опоздать, но мы пока находимся далековато и бежим не слишком быстро. До расчетной точки поворота идти около часа, если глазомер меня не подвел. Прячу перископ и сам приникаю ухом к трубке слухового аппарата, направленного влево и вперед. Ничего. Или все звуки перекрывают наши собственные шумы?

Снова «выглядываю». Французы уже далеко и продолжают удаляться. Море вокруг пустынно – ни одной рыбацкой лодки. Получается – все знают, что сейчас должно произойти, и попрятались кто куда, чтобы не попасть под раздачу.

Идем верно, поправку вносить не надо. Прячу под водой свой орган зрения. Сейчас только часы указывают на то, как далеко мы от цели. Минуты тянутся тоскливо, но делать нечего. Макаров заученным движением меняет перегоревшую лампочку над штурманским столиком. Сазоныч крутит ручки анализатора кислорода, а потом сдвигает рукоятку подачи воздуха. Рулевой чуть шевелит колесо штурвала, выдерживая курс.

Вот и подошли к точке поворота. Выглядываю – все правильно.

– Курс сто тридцать пять, ворочать плавно.

Дымы французов еще видны где-то на северо-западе. Это у нас за кормой. А впереди идет сражение. Палят орудия с берега, клубы дыма резко вспучиваются и над кораблями эскадры. Четко вижу пятерых: «Пенелопа», «Инвинсибл» и «Монарх», дальше – «Инфлексибл» и «Темерер». Четкая цепочка явно различимых мишеней. Слева направо. В этой последовательности и буду работать. Мои торпеды уже добегут, а на курсе они держатся прекрасно.

– Средний ход.

Фиксирую перископ и нацеливаю лодку на «Монарха». Он ближе всех и развернут ко мне перпендикулярней остальных. Протягиваю руку к штурвалу и навожу центральную риску на середину. Несколько секунд убеждаюсь в том, что инерция поворота погашена и ныряльщик следует точно на цель.

– Первый торпедный аппарат к выстрелу приготовить!

Двадцать секунд уходит на раскручивание гироскопа электромотором. Наконец доклад:

– Первый готов.

– Первый, пли!

– Торпеда вышла!

Сам знаю, что вышла. И растянутый во времени толчок, и стремление лодки приподнять нос – все это было и уже прошло. Рулевой сработал передними плоскостями и удержал нас на глубине.

Отдаю штурвал обратно хозяину.

– Лево сорок, ворочать резко.

Мне надо спрятать перископ на несколько минут. Ну вот, время вышло:

– Право шестьдесят, ворочать резко.

Поднимаю перископ. Рука тянется к фиксатору, но останавливается – цель в поле зрения. Снова перехватываю штурвал и приступаю к наведению. В это время до нас докатывается звук взрыва, но он правее, а «крутить головой» мне некогда. Началась «дорожка».

– Второй, товсь!

Двадцать секунд.

– Второй готов.

– Пли!

Опять толчок и попытка лодки задрать нос – опустевшая труба заполняется водой четыре секунды, и в это время потерю веса надо компенсировать носовыми горизонтальными рулями. Это получилось.

– Право девяносто, резко.

Торпеда ушла в «Инвинсибл». А я перехожу к «Пенелопе». Для этого нужно сместиться на три кабельтовых, чтобы угодить торпедой в борт под прямым углом. На что потребуется около трехсот секунд.

Ну вот, доворот влево и еще один пуск. Звук взрыва второй торпеды докатился до нас раньше – я стреляю примерно с полутора-двух километров, что составляет около морской мили, и время между пуском и попаданием меньше трех минут.

– Лево на борт. На курс триста пятнадцать.

Меня так и подмывает посмотреть на подрыв «Пенелопы», но государь просил действовать негласно, потому не стану высовывать из воды лишний раз свои «очи». Видимость сегодня прекрасная. А идти нам сравнительно долго, «Инфлексибл» и «Темерер» после моих маневров оказались далековато.

– Степан Осипович! Я видел, что с броненосцев в воду опущены якорные цепи. Как полагаете, это мне не показалось?

– Думаю – нет, – взрыв третьей торпеды, – это довольно распространенный прием времен парусного флота, направленный на стабилизацию корабля относительно неподвижной цели. Так удобнее наводить, потому что не приходится менять прицел после каждого залпа.

– Надо же, какая древность! – слетает у меня с языка.

– Да, в Синопском сражении турок именно так и поколотили.

Новый поворот на «Инфлексибла», и носовые аппараты пусты. Разворачиваюсь по плавной дуге кормой к «Темереру» и выпускаю в него пятую торпеду. Некоторое время кручу перископ, выбирая шестую жертву. Ничего подходящего. Остальные три броненосца далеко, неудобно, и воспринимаются как движущиеся цели. Зато увидел подрыв у борта «Темерера» – высокий столб, крен в мою сторону, – у корабля явные проблемы с перспективами на дальнейшее существование. И тут вижу какого-то малыша. Не так чтобы совсем кроху, но на фоне моих предыдущих мишеней смотрится он неубедительно. Зато близко и просто сам нарывается на торпеду. Доворачиваю и стреляю на глазок с умеренным упреждением. В крайнем случае, если кто-то из его команды видел мой перископ – есть шанс избавиться от нежелательного свидетеля.

Минуты не прошло, как грохот за кормой доставил известие об очередном попадании. Мы же, снова спрятавшись, продолжали следовать курсом триста пятнадцать. Только минут через пять я позволил себе осмотреться. «Пенелопа» лежит на левом боку, наклонив мачты в мою сторону, «Инвинсибл» сильно погрузился с дифферентом на нос и креном опять же влево. «Монарх», кажется, затонул. Во всяком случае, на его месте виднеется нечто бесформенное. «Инфлексибл» и «Темерер» тоже неважно выглядят – их явно клонит влево. Неизвестный же, корабль, как понимаю, канонерку, вообще не видно. Убежала она или затонула – сказать невозможно.

– Малый ход. Степан Осипович! Полюбуйтесь, что сотворили с британскими кораблями бравые египетские артиллеристы, – освобождаю место у перископа. – Отбой тревоги. Первой вахте заступить. Через пять минут заступает вторая вахта, а потом третья.

Это я даю людям возможность полюбоваться на необычный вид. Кино-то еще когда-то изобретут? А тут – редкостная картина тонущих броненосцев.

* * *

Чем все закончилось? А ничем. Имею в виду геополитику. Газеты сообщили, что британский флот предпринял попытку бомбардировки Александрии, но был вынужден отойти, потеряв от огня береговых батарей пять броненосцев и канонерскую лодку. Больше ничего примечательного мне заметить не удалось, да и не больно-то я этим интересуюсь.

Поход наш на этой мажорной ноте вовсе даже не завершился. Мы нашли «Великого князя Константина» как раз там, где и договаривались – посреди Средиземного моря. Знаете, когда на борту есть штурман, это здорово помогает попадать туда, куда нужно. Я-то думал, что нам предстоит снова загримироваться под неказистый старенький пароходик, после чего проследовать домой в Николаев. Увы, Михаил Львович сообщил, что такая мелочь, как тяжелые потери в боевых кораблях, понесенные от действий береговой артиллерии, не способна воспрепятствовать планам Великобритании и что ее суда уже завершили погрузку десанта на Кипре.

Разумеется, ни точной даты их выхода, ни места или времени высадки никто не знает. Но понятно, что следуют они куда-то к местам, интересующим Туманный Альбион. Естественно, все сразу подумали про Суэцкий канал.

И на «Н2» принялись грузить торпеды. Откуда они взялись? Так и для «Маленьких ныряльщиков» и для торпедных катеров «Великий князь Константин» возил с собой некоторый запас, которым с нами и поделился.

Давненько, кстати, я не упоминал своих первенцев-любимцев. Они теперь совсем не похожи на свои деревянные прототипы. Та же самая стальная труба диаметром шестьсот десять миллиметров, что и у торпеды Александровского. Винт сзади один, но состоит из двух соосных, опять как у торпеды, и рули – вертикальный и горизонтальный в хвосте. Одним словом, все срисовано один к одному. Электромотор, аккумуляторы. Только одно внешнее отличие – голова «пилота» торчит в крошечной рубке. Спереди хвостом в нос прикреплена как раз торпеда, у которой вместо «водителя» – боевое отделение со взрывчатым веществом и механизмы управления.

Разница, естественно, и в том, что «ныряльщик» бежит долго, но не быстро. Он может идти восемь часов и покрыть за это время шестнадцать миль. Потом заряд аккумуляторов закончится и продолжать движение придется на педалях. Одним словом – классическая диверсионная подводная лодка, доставлять которую к месту применения нужно другим кораблем.

Торпедные катера оснащены двумя торпедами по бортам и довольно мощной паровой машиной – по спокойной воде дают до семнадцати узлов. Ну а при заметном волнении их лучше так и оставить в трюме. Нынче же море в мелких барашках, то есть погода благоприятствует использованию всего, что Степан Осипович тут насобирал.

От острова Крит до Порт-Саида примерно двести морских миль. Это около суток хода для группы кораблей, везущих солдат к Суэцкому каналу. На середине дороги дрейфует наш корабль, а быстроходные катера отбегают и к востоку, и к западу, чтобы не пропустить того, что нас интересует. Судя по всему – группу транспортов, перевозящих войска. Еще одна пара шустрых катеров поторопилась прямо в сторону Крита.

Нам неизвестен ни состав каравана, ни порядок его следования.

– Степан Осипович! По всему выходит, что англичан надо ждать у конечного пункта. Море – штука широкая. Допустим, привезут нам весть об обнаружении конвоя там-то и там-то. «Великий князь Константин» может быть и успеет догнать, а у «Н2» скорость куда как меньше. Мы запросто опоздаем.

– Да уж, Петр Семенович! Считаете, что должны подкарауливать добычу в засаде?

– Считаю. Иначе мне до нее просто не добраться. Понимаю, что слишком много неясного с опознанием нужных кораблей, но покараулить с неделю около Порт-Саида – это надежней, чем пассивно дрейфовать, сомневаясь в возможности сблизиться с конвоем.

– Тем не менее, уверяю вас, голубчик, ночью не так-то просто понять, чьи огни следуют мимо. А днем через торчащий от уровня, считай, моря перископ и подавно ничего, кроме заранее известных и описанных кем-то силуэтов, узнать решительно невозможно. То есть, конечно, десантные корабли непременно проследуют мимо входа в порт, однако там всегда оживленно и отличить ордер военных транспортов от случайно собравшейся группы торговцев, скорее всего, не удастся. Так что положитесь уж на нашу опытность.

* * *

Так и занимались мы поддержанием технической исправности подводной лодки дня три – знаете, в столь сложном устройстве многие места требуют к себе постоянного внимания. Особенно воздухоочистка и газовый анализ. Опять же аккумуляторы очень одобряют тщательный уход.

Кроме того, поскольку маркированные ящики на «Великом князе Константине» вскрыты, то мне удалось познакомиться с его вооружением воочию. Про то, что отсюда нетрудно извлечь торпедные катера и спустить их на воду шлюпбалками – это я уже поминал. Намного интересней обстоит дело с «ныряльщиками». Их выталкивают сразу под воду из обычных торпедных аппаратов. Вру. Не обычных – они длиннее, потому что подводная лодочка вместе с торпедой вдвое длиннее самой торпеды. Спросите, как проходит через трубу выступ рубки? А он в это время утапливается в корпус. Уж потом, после старта, водитель его поднимает и закрепляет. Одним словом – заходи в чужой порт под видом мирного судна и выпускай две торпеды с самонаведением в любые цели. Хвостовые же части их потом вместе с наводчиками поднимаются из воды шлюпбалкой и возвращаются в трюм.

Меня так и не пустили поплавать на собственном, считай, детище. Сказали – есть для того люди помоложе. Кстати, погружаться эти субмарины могут метров на двадцать, и при этом внутри у них сохраняется нормальное атмосферное давление. Хотя система подачи воздуха в загубник так и используется – негде здесь размещать устройства для регенерации дыхательной смеси. Поэтому все, что выше одной атмосферы, принудительно откачивается из кабины наружу. Я почему так уверенно рассказываю – сам ведь участвовал в проектировании этих малышек параллельно с работами над второй лодкой. У нас вообще хороший коллектив сложился под руководством Ивана Федоровича Александровского. А вот у Джевецкого своя группа, и нас к его трудам не допускали.

Пару слов скажу и о Степане Осиповиче. Он во многих отношениях примечательный человек. Нынче уделяет большое внимание ледоколам. Знаете почему? А потому что у России нет толковых незамерзающих портов. Архангельск, Питер, Одесса – все зимой покрываются льдом. Вот только-только Батум стал нашим, и к нему срочно тянут железную дорогу. Не знаю как насчет Владивостока – там пока ничего еще толком не организовано, но он тоже будет замерзающим. Помню, описывался эпизод из русско-японской войны, когда японские броненосцы ломились через лед, чтобы произвести артиллерийскую бомбардировку порта.

Все-таки Макаров – государственного уровня мыслитель. Ужасно рад, что Сан Саныч к нему прислушивается. Я вот тоже прислушиваюсь, потому что никогда не учился ни стратегии, ни тактике морского боя. Мне нужны конкретные задачи – сказали потопить такие-то корабли, я и выполнил. Сейчас велели терпеливо ждать – буду ждать. Пока не скажут «фас».

– Кстати, Степан Осипович! Вдруг некстати вспомнилось мне, не обессудьте, что невпопад.

– Извольте, Петр Семенович! Право не стоит так церемониться. Высказывайте ваше соображение.

– Я о незамерзающем порту на берегу Кольского полуострова. Отчего, скажите на милость, туда не проложена железная дорога? Ведь с Северо-Американскими Соединенными Штатами оттуда сообщаться куда как удобно.

– И правда невпопад. Уж не казните меня строго, но ответить на ваш вопрос я никак не в силах.

* * *

Прибежал катер от острова Крит. Нынче волнение меньше двух баллов, так что корытца эти весьма хороши на ходу. Его сразу подняли на палубу – данная процедура здесь отработана на зависть всем. Грузят торпеды, горючее заливают – хоть и поршневая машина стоит на этом бегуне, но котел переделан на отопление не только твердым топливом, а еще и мазутом. В топку годится вообще все, что горит.

Мне – команда к немедленному исполнению: отбежать на десять миль к юго-востоку и атаковать группу из семи кораблей. А чтобы не ошибся в выборе цели – мичман с торпедного катера идет с нами за штурмана. Он английские транспорты своими глазами видел – не ошибется.

Пошли не мешкая. Новый член команды не успел переодеться из катерного костюма в подводное облачение, поэтому Игнат его срочно переобмундировал – тут в кожаном плаще делать нечего. Собственно, до нужной точки мы еле успели – дымы увидели, считай сразу, как тронулись. Пришлось переходить на шноркель и погружаться, прячась от глаз – судя по всему, кильватерный строй конвоя проскакивал мимо. Даже на самом полном ходу под турбиной больше девяти узлов у нас не получалось. Я сразу принял на десять градусов правее, чтобы более полого срезать угол, но ни в чем уверен не был – дымы смещались вправо быстрее, чем хотелось бы.

Тем не менее увидеть корабли нам удалось. Мичман, приглашенный к окулярам, уверенно опознал силуэты британских транспортов, но «дотянемся» ли до них – так и оставалось непонятно. Мы наперебой оценивали расстояние, измеряли угловое смещение и считали, считали, считали. Я уже сообразил, что выстрелить удастся только по двум замыкающим, причем с дистанции около трех километров. Как вы полагаете можно оценить шансы на поражение движущейся цели? Вот-вот. И я не слишком разевал варежку. Решения задач такого рода крайне затруднены погрешностью оценки расстояния. Получающуюся неопределенность можно попытаться перекрыть, пуская несколько торпед… наш новый штурман тоже так считал – он ведь командир торпедного катера и с подобными проблемами встречался, а, главное, наши с ним прикидки оказались близкими.

Выстрелили по концевому четырьмя торпедами, целя в одну точку, но с интервалами в двадцать секунд – прикинули, что за это время цель проходит расстояние, равное собственной длине. Такой прием, по нашим расчетам, прощал ошибку в оценке расстояния до цели примерно в пару кабельтовых. Попали одной – второй или третьей – уверенно определить невозможно. Естественно, сразу после залпа нырнули и ушли на двадцатиметровую глубину, так что ничего, кроме звука взрыва, до нас не докатилось. Курс я распорядился взять такой, чтобы пройти за кормой у торпедированного корабля, а скорость мы сбросили. Я усиленно вслушивался в шумы, надеясь понять, что же происходит на поверхности, и уже через десяток минут с удивлением понял – конвой никуда не ушел. Более того, не менее двух винтов приближаются к нам.

Вот незадача. Совсем забыл, что моряков с тонущих кораблей полагается спасать. А у меня ведь еще пара неизрасходованных кормовых торпед имеется в аппаратах.

Потихоньку отошел подальше и подвсплыл под перископ. Три корабля спустили шлюпки и подбирают плавающих в теплой средиземноморской воде потерпевших крушение. Еще три легли в дрейф и поджидают остальных. Вот к ним я и стал подкрадываться кормой вперед.

Плохая это была идея. После реверса винтов мы чуть не всплыли наружу – хорошо, что успели принять воды в балластные цистерны. Потом начались проблемы с управляемостью. Пока не набрали немного скорости, лодка вообще не слушалась рулей, да и потом делала это неохотно. Минут через пять Игнат, стоявший на управлении, взмолился:

– Пап! Не выдержу я минуты боевого курса пятючись!

А что прикажете делать? Этот вьюнош реально лучший рулевой. Вертикально-горизонтальный. От машины в воздухе он неотделим. Хоть на первых ныряльщиках, хоть на вторых. Ну, понимаете, при мне рос.

– Ныряй на двадцать, Ляксеич. Будем реверсироваться. А уж потом по дуге зайдем.

– Так, Семеныч! А как уйдет супостат? – это наш новенький мичман. Он видел картинку и представляет себе всю неустойчивость ситуации.

– Задом наперед всяко промажем. Нам треть минуты гироскоп раскручивать в торпеде, и куда она побежит, если мы в это время будем рыскать?

Эдуард Карлович, дождавшись Игнатова кивка, заработал переключателями. Тут не ждут частных прямых команд. Задачу поняли – исполняют. Шпаки сухопутные!

– Семеныч, стабилизировались. Два узла идем. Продуваться на положительную плавучесть?

– Давай, Ляксеич. Стрелять придется из-под перископа. Нам понадобится хорошая управляемость.

Я перенимаю руль, чтобы заложить плавную дугу, приводящую в точку залпа. Балансировка плавучести – дело ответственное. Не знаю, как на настоящих подводных лодках, надеюсь, никто не забыл, что я никогда на них не плавал. Но на моих – такая вот особенность, если желаешь уверенно действовать, а не бороться со взбунтовавшимся кораблем.

Быстро сказка сказывается, долго дело делается.

– Ляксеич, подныривай на двадцать.

– Сполняю.

Я слежу по часам – нет у меня сейчас других органов чувств, кроме них и лага.

– Под перископ!

– Сполняю… пять метров.

Включаю подъемник и приникаю к окулярам. Вода, вода, вода, граница сред, зараза! Поспешил. Неподвижный борт так близко, что не входит в поле зрения.

– Пятый, товсь! – Промахнуться невозможно, так что объективы я снаружи убрал. Игнат и без подсказки знает, что мы на боевом курсе. Стрелка компаса – не шелохнется.

– Пятый готов!

– Пли!

Надеюсь, никто не забыл, что торпеды у нас бесследные и стреляем мы беспузырно? Пока не бахнет – никто ничего и не приметит.

– Ныряй на двадцать, быстро!

– Сполняю… готово.

Грохот прошел впечатляющий, мичман флегматично сменил лампочку над штурманским столиком. Кажется, из парня будет толк. Как его… Евгений Евстигнеевич. Попрошу потом поставить командиром на «Н2» этого офицера, если без фокусов выведет лодку в точку рандеву.

Ну а у нас продолжается работа.

– Перископная!

– Сполнено.

– Лево пять.

– Сполнено.

– Право один!

– Есть.

– Шестой, товсь!

– Шестой готов.

– Пли! – И, после толчка, возвестившего об уходе торпеды: – Двадцать метров, средний ход.

На этот раз ожидание заметно. Мы прилично отошли с момента первого пуска.

Взрыв.

– Штурман! Курс на точку рандеву!

– Сто семьдесят.

– Ляксеич, сполняй.

– Курс сто семьдесят, глубина двадцать, скорость два узла, – это буквально через пару минут.

– Так держать. Отбой тревоги, третьей вахте заступить. Остальные отдыхают. Кина сегодня не будет.

* * *

– Евстигнеич! А раньше, когда я еще матросом ходил, офицеры штурманское дело не сильно-то жаловали. – Мы опять сидим на палубе дрейфующей под яркими южными звездами подводной лодки и потягиваем остывающий в ендове чай.

Все положенные огни зажжены, экипаж отдыхает, и только вахтенные заняты делами. Остальные дышат настоящим воздухом. В этот раз обошлось без нештатных ситуаций, но ни у кого нет ни одной причины оставаться внизу. Море приветливо колышется, а встреча с «Великим князем Константином» ожидается только завтра или послезавтра в светлое время суток. Дожидаться ее нам предстоит под водой, куда «Н2» уйдет с первыми признаками рассвета. А сейчас – наше время.

– Нынешние офицеры тоже не слишком жалуют навигаторские науки, но Степан Осипович весьма требователен к тем, кого берет командирами малых кораблей. В маленьком экипаже никакое дело нельзя делать плохо. Кто знает, куда занесет случай? – мичман быстро освоился в экипаже и принял обычай спокойного уважительного диалога с обращением по отчеству.

Он сегодня насмотрелся многих диковин. Лодка-то наша по теперешним временам чистое чудо техники. И служить на ней людям без инженерной подготовки край как тяжело.

Заработали электромоторы, и мы двинулись вперед. Вахтенный приметил огни какого-то судна и уходит подальше от его курса. Командир второй вахты зевнул и полез вниз. Игнат ловит секстантом Полярную звезду. Практикуется. И все вслушиваются в ночь. Только что сквозь густую, как мед, тишину до нас донесся звук взрыва. Четвертый.

* * *

«Великий князь Константин» пришел через три часа после рассвета. Мы его разглядели в перископ и всплыли. Новости оказались прекрасные. По всем оставшимся на плаву кораблям с британским десантом торпедные катера отстрелялись, как на полигоне. Подкрались, ориентируясь на огни, и поразили каждую цель с первого выстрела. Судя по всему, обнаружить себя никто не позволил – нынешние прожектора дальше полукилометра не «дотягиваются», а камуфляжную окраску на диверсионных корабликах Степан Осипович завел еще с русско-турецкой.

В отличие от подводной лодки, которой неудобно оперировать ночами, его питомцы предпочитают действовать в потемках и на цыпочках.

* * *

Мы снова дрейфуем рядом со стоящим на якоре кораблем. Каждый раз, когда в поле зрения оказывается чужое судно, «Н2» включает электромоторы и тихонько прячется от пристального постороннего взгляда за корпусом парохода. Чего мы тут дожидаемся? Команды, конечно. Михаил Львович куда-то отправился на рыбацкой лодке. Видимо – к телеграфу. Мы же потихоньку восстанавливаем камуфляж – маскируем лодку под старенький пароходик.

Глава 20

Оказывается, я успел наследить

До Николаева дошли без приключений. Там нас всем экипажем сразу от причала отвезли в кутузку, из которой на следующий день и выпустили в объятия родственников. Объяснили, что негодяя, виновного в подстрекательстве к бунту, выявили, а остальных держать под арестом более не намерены.

«Н2» занял привычное место у достроечной стенки – по результатам похода накопился целый ряд замечаний, к устранению которых и приступили незамедлительно.

Государь заезжал по случаю приемочных испытаний. Выглядел он довольным и с каждым членом экипажа поговорил с глазу на глаз. Чем кого наградил – не знаю, а только выглядели люди одухотворенно. Быть представленным его императорскому величеству и удостоиться аудиенции – это, знаете ли, по нынешним временам надолго вызывает к людям уважение. Правда, Александр Александрович еще не короновался, но для большинства это ничего не меняет.

Каких-то заметных подвижек в геополитике приметить мне не удалось, разве что с Турцией отношения сделались ровными. Оттоманскую империю, или, как ее еще называют, Блистательную Порту, рвут на клочки внутренние противоречия и ей сейчас не до внешней экспансии, а помогать этой не во всех отношениях дружелюбной стране в делах сохранения ее целостности Россия не в состоянии – нам до своих восточных окраин дотянуться бы. На одни железнодорожные рельсы сколь средств нужно!

Это Сан Саныч мне жаловался, говорил же, что он заезжал потолковать. Не только к нам на «Н2» – считай, все побережье объезжал. Ники с ним и на этот раз снова увязался, но они с Игнатом занимались своими делами. Ох, не нравится мне это – как бы не испортил этот барчук мне сына дурным-то примером. Тринадцать лет цесаревичу, а он все еще такое «мяу»! Нет, не будет из него толку. Ну, да я государю про это не говорил, у него и без того хлопот полон рот.

Вон, Австро-Венгрия с Оттоманами из-за Балкан сварится, и эта далеко не слабая буча происходит неподалеку от нас. В Средней Азии тоже ни в какую не удается призвать всех к спокойствию. Опять же головная боль с незамерзающим портом на Тихом океане. Никак не выберут, куда его приткнуть. Пока пользуются японскими, да только надо бы что-то на материке, а там, куда ни ткнись, или Китай, или Корея. Это я о тех местах, где зимами не бывает льда.

Вот нажаловался мне государь на озабоченность этим вопросом и принялся тянуть паузу, а сам поглядывает выжидающе. Можно подумать, что я ему сейчас откровение выдам. Так я в тех краях отродясь не бывал, а из книжек про русско-японскую войну помню только, что Порт-Артур наши умники ругали за неудачное расположение. И вообще в памяти у меня отложилось очень мало слов про тамошнюю географию: «Мозампо», «Сасебо» да «Циндао». Про Чемульпо поминать не стал, хотя тоже на память пришло. Грустные о нем воспоминания. Я-то знаю про бой, данный «Варягом» рядом с этим портом, а нынешние мои соотечественники и не подозревают о подобном происшествии.

Так это! Пауза все тянется и тянется. Государь, между прочим, ответа ожидает.

– Александр Александрович, нынешние-то поселения в тех краях где расположены?

– В Посьете. Да только ругаются поселенцы, будто нет там строевого леса. И с пресной водой дела обстоят неважно.

– Значит, туда нужно срочно посылать рельсы и шпалы и строить железную дорогу прямо к нам. Чай, навозим бревен-то из Рассеи-матушки. Ну а как воду подвести, это в век, когда уже давно изобрели водопровод, проблемой считать даже неприлично. Просто нужно распорядиться, чтобы сделали. Гавань тамошнюю ведь не ругают? – я не помню, чтобы о замерзании Посьетской гавани упоминалось в книгах про русско-японскую войну. Собственно, я и слово-то это слышу впервые.

В конце концов, знаю, что Макаров обязательно добьется постройки ледоколов, так что, если и бывает в тех краях лед, эта проблема тоже решаемая. А чтобы наша страна лезла в сторону Фузанов – Пусанов и прочих Шанхаев – мне без надобности. Так что, если и не напишут в нынешней истории вальса «На сопках Маньчжурии», чай, вытерпит эту недостачу сокровищница мировой музыкальной классики. Главное – не устраивать войны на противоположном краю шарика.

* * *

После этого от меня отвязались. Вроде – живи как хочешь, потому что про то, как поступить с подводной лодкой – в этом разберутся и без меня. Есть на то Адмиралтейство, вот пускай оно и трудится.

Мы и вернулись в Севастополь в свой старый дом. Ниловну мою потянуло домой. Дочка с мужем там так и проживает, поэтому хозяйство в порядке, и в разруху ничего не пришло. Зять наш Зиновий по-прежнему охотно ковыряется в лаборатории, а коза померла от возрасту. Мы ее с собой в Павловский дворец не брали – шутки понимаем. Новая же коза, тоже Манька, как и раньше получает денежное содержание от казны, которого и на жизнь хватает, и на эксперименты остается. Это, кроме зарплаты телеграфиста, которую дочка Оленька тоже охотно расходует.

Меня потянуло к привычному делу. К радиоэлектронике. Как устроена радиолампа – это любой знает. Тут больше хитростей в процессе сборки, чем в устройстве. В том, из чего сделать нить накала, как убрать из колбы остатки газа, плюс к тому сама работа мелкая – деталюшки-то – чихнуть не на что. Опять же изоляторы надо крошечные и не иначе, как из стекла, потому что другие материалы портят вакуум.

Много возни, а результаты – так себе. Есть, конечно, какая-то крутизна вольт-амперной характеристики, даже генератор заработал на контуре ударного возбуждения, но все через пень-колоду. Еле-еле дышит. Настоящий специалист в этой области, наверное, оценил бы мой успех по достоинству. Когда бы хоть один понимающий человек в этом времени нашелся. А то ведь даже радио еще не изобретено. Ну да я не огорчаюсь – знаю, что ничего путного наскоком не сделаешь.

Мы с Зиновием как раз доводим до ума примитивнейший беспроволочный телеграф. Про генератор я помянул уже – он и есть передатчик, – просто вставили ключ в разрыв цепи и морзим себе сколько влезет. Приемник сложнее. То есть колебательный контур тот же, но выходной сигнал после усиления точно такой же примитивной радиолампой отклоняет стрелочку электромагнитного приборчика. По длине кивков и различаются точки-тире. Пока проверили на двадцать километров, а вообще-то всем известная зависимость дальности связи от размера и высоты подъема антенны работает как ни в чем не бывало. Естественно, трезвонить об этом на весь мир нам никакого резона нет. Я ведь отдаю себе отчет в том, насколько большое преимущество может дать подобное устройство в случае проведения операции, вроде нашей египетской. Отписал Степану Осиповичу, что поджидаю его с нетерпением, да и покажу, как заглянет. А уж он придумает, как использовать в практических целях эту немудрящую ерундовинку.

Так что и конец лета, и всю осень, и начало зимы ковырялся в свое удовольствие с собственными затеями и ни о чем не тужил, пока не пришло мне предложение явиться на заседание Русского технического общества.

Прямо признаюсь – не хотел я ехать. Если бы позвал меня не Сан Саныч, а кто-то другой – остался бы дома. Но отказывать в таком пустяке государю почему-то не хотелось.

Не стану тянуть кота за хвост, сознаюсь сразу: генерал-майор Александр Федорович Можайский докладывал о своем самолете. Так что я ни капельки не пожалел о нескольких днях, проведенных в поезде. Этот изобретатель, как выяснилось, нынче летом, когда мы были в нашем египетском походе, продемонстрировал в действии свой самолет – подлетел и упал при большом стечении публики. Я оказался единственным человеком во всем зале, кто об этом не знал.

Доклад, естественно, одобрили, но средствами докладчику не помогли. Сказали, что не могут. Так что надо бы ему обратиться в военное ведомство. По всему выходило, что Александра Федоровича, как и его затею, присутствующие уже вполне хорошо знают, но, что с ним делать, никто себе ни в малейшей степени не представляет. Неудобно, в общем, получилось.

Сам я выражать сочувствие или восхищение не стал – аэродинамика – не мой конек. И денег лишних за душой не имею. Так что нечего беспокоить человека пустой болтовней. Про самолет этот я в свое время читал и его «болезни» помню прекрасно. А что забыл о времени, когда это все происходило, так вины моей в том нет. Так уж устроена профессиональная память. Что и как делали – помню. Когда и по чьему велению – не помню.

* * *

Думаете, я так сразу и побежал к государю-императору ходатайствовать об ассигнованиях на продолжение работ по развитию авиации? Держите карман шире! Это – не мой метод. Не стану я хлопотать о безнадежном деле – твердо знаю – не могут летать аппараты тяжелее воздуха, пока нет для них подходящего двигателя. А его, хоть убейся, нет. Тут вообще вопрос простой – если могу помочь – помогу. А если не могу – буду молчать и делать вид, что меня на этом свете не существует. Так что пошел я не куда-нибудь, а на завод Берда. В отдел газовых турбин, естественно. Потому что решающим препятствием на пути Александра Федоровича к покорению неба является недостаточная мощность современных двигателей, поделенная на их вес.

Сразу признаюсь – в неуспехе Можайского есть доля и моей вины. Настоял в свое время на строжайшей секретности всех работ, связанных с постройкой подводной лодки, вот и не узнал отец авиации о новых двигателях.

В проектно-конструкторской группе меня давно хорошо знают. На входе вахтер задержал на пару минут – подчаска посылал за разводящим. Новый он. Вахтер. А я тут уже полгода не появлялся. Ну да караульный-то начальник старый остался, так что все уладилось. Потом меня ждал сюрприз от Макарова. Этот неугомонный решил в очередной раз обогнать свое время. Родилась у него идея придать торпедному катеру такую скорость, чтобы тот мог среди бела дня атаковать крупные надводные корабли, уворачиваясь от посылаемых пушками снарядов.

А теперь представьте себе это суденышко. Сначала разместите на нем две торпеды, каждая диаметром шестьсот десять миллиметров да длиной около шести метров. Понятно, что в трубах аппаратов они вытянутся вдоль всей длины бортов и стеснят внутреннее пространство до узкого коридора, в котором турбина с ныряльщика помещается весьма неохотно – в нее же сбоку дуют. Так что тут нынче работают над образцом, в котором поток газа направлен вдоль ротора. Естественно, на этом пути встретилась масса проблем, в первую очередь, связанных с закреплением концов оси вращения. Потом вылезли вопросы с трансмиссией. На ныряльщике генератор постоянного тока отлично сглаживал многие нестыковки, связанные с передаточными числами, а тут решили вал соединить с винтом механической передачей, ну и огребли полный комплекс шишек.

Помочь им я, естественно, был не в силах – кинематика – не моя область. Зато насадить на ось вместо шестерни редуктора воздушный винт – это элементарно. Тем более что насосы, подающие в камеру сгорания керосин и воздух, сразу создавались с механическим приводом, а не с электрическим – Степан Осипович велел. Я просто не ожидал, что так все удачно сложится.

Отписал я Сан Санычу подробную записку с ходатайством о допущении Александра Федоровича к материалам работ турбинного отдела и испросил высочайшего вспоможествования его изобретательским работам. Да поехал домой. Если сами не разберутся – я им не прогрессор какой, чтобы пинать да подсказывать. В конце концов, это их время и их страна. А у меня колба не отпаяна от насоса. Наверняка «натекла» уже, и придется мне весь цикл откачки повторять заново.

* * *

– Петр Семенович! Отдаю себе отчет в том, насколько неохотно даете вы советы, однако все, которых вы меня удостоили, оказались полезными, – государь принимает меня в своем кабинете. – Перестав намереваться возобладать черноморскими проливами, мы получили возможность беспрепятственно ими пользоваться, а наши товары стали охотно покупать в Турции.

Уделив собственное внимание не только общим вопросам расходования государственных средств, но и присмотру за развитием определенных направлений, я получил возможность оказания негласного воздействия на ход политических процессов. Имею в виду – утопление нескольких броненосцев египетскими пушкарями. – Мы оба улыбнулись.

– Кстати, господин Можайский, о споспешествовании трудам которого вы ходатайствовали, нисколько меня не огорчил. Он на своем самолете вполне уверенно взлетел и продержался в воздухе несколько минут, после чего успешно сел на весьма значительном удалении от места старта, чем доказал безусловную пригодность изобретенного им летающего корабля к применению для доставки депеш.

Что же касается рекомендованного вами порта на Тихом океане, то морякам он действительно подходит в качестве места стоянки, а постройка железной дороги до него для расходов казны посильна. Посему категорически предлагаю вам принять на себя труд и сделаться действительным тайным советником при мне.

– Александр Александрович! Помилуйте! Одно дело присоветовать то, в чем действительно уверен. Но ведь управлению государством я не учился, а вы непременно станете требовать от меня предложений в областях, с которыми и вовсе дела не имел. Поверьте, людей сведущих вокруг вас и без меня довольно.

– Они все в той или иной степени амбициозны, а подчас и алчны. Чего за вами, милостивый государь, ни разу замечено не было. Более того, своим поведением вы словно умышленно раздражаете окружающих, вызывая у них недоумение полным отсутствием понятных всем интересов. Ведете себя, как хозяин необъятной Родины своей.

– Жила бы страна родная, и нету других забот, – продекламировал я слова давно забытой песни. – Не казните, государь. Таким уж уродом меня воспитали. Или грудь в крестах, или голова в кустах. А прямо сейчас вам какой совет потребен?

– Да полно вам, Петр Семенович. Вечно надо мной подтруниваете. Ступайте себе с богом.

Вот так и поговорили. И стоило ради этого в поезде трястись от Севастополя до самого Питера?!

* * *

Разумеется, не заглянуть на завод Берда решительно невозможно. Как же было не полюбоваться на отраду сердца Степана Осиповича – миноносцы. Настоящие мореходные кораблики, пригодные для плавания по бурному морю на дальние расстояния. Заглянул и в свой бывший кабинет. Нынче он тоже не пустует. Занимает его Александр Федорович Можайский. По всему выходит, что государь посчитал нужным обеспечить секретность начавшихся работ по развитию авиации. Или он заинтересован в нераспространении сведений о газовых турбинах, потому и постарался припрятать изобретателя, который ими пользуется, подальше от глаз людских?

Чтобы сразу пояснить свою позицию по отношению к Можайскому, доложу, что с достаточно мощным двигателем полетит даже забор. Тем более – лодка с двумя парусами вместо крыльев. Учитывая, что во время прошлогодней аварии падение самолета произошло в результате заваливания набок, могу смело утверждать, что изъян с управляемостью своего детища автор проекта не учесть не мог – он сумел осуществить прямой полет, следовательно, придумал что-то для предотвращения вращения самолета вокруг продольной оси – сваливания на крыло, как иногда говорят.

Естественно, мне стало любопытно, что же выдумал Александр Федорович. Поэтому я поздоровался, представился и, извинившись, что помешал, полюбопытствовал.

Если вы когда-либо спрашивали изобретателя о его любимом детище, то прекрасно понимаете, что за этим последовало. Мне было доложено решительно все от начала и до конца, что заняло оставшуюся часть дня. Собственно, устойчивости против сваливания удалось добиться тем, что окончания крыльев были приподняты за счет перенастройки растяжек, которые удерживали плоскости на манер корабельных вант. То есть до организации элеронов конструкторская мысль просто не дошла.

Надеюсь, вы понимаете, что я не смолчал. Разговор между нами состоялся весьма обстоятельный, поскольку старый парусный моряк в чине контр-адмирала, это не мальчишка, которому каждый встречный может давать указания. Почему в прошлый раз он был сухопутным генерал-майором, а тут вдруг снова сделался морским офицером? Э, вот про это мы не разговаривали. Я, в отличие от своего оппонента, самолеты видел не раз и про то, как они управляются, представление имею. И отлично знаю, что придуманное Можайским хвостовое оперение в этом самом виде до сих пор используется в авиации.

Однако одного его недостаточно, так как причин для целенаправленного заваливания самолета на крыло в полете более чем достаточно. На каждом повороте это обязательно нужно проделывать, потому что если просто отвести в сторону хвост за счет поворота вертикальной рулевой плоскости, то крылатая машина направления движения сразу не поменяет, а станет двигаться наискосок, отчего непременно упадет. На самом деле поворот летательного аппарата в воздухе – вираж – осуществляется преимущественно за счет подъемной силы тех же крыльев, просто наклоном корпуса всего аппарата ее направляют в нужную сторону.

Собственно, мой собеседник неправильный вариант уже попробовал, к счастью, этот поворот «блинчиком» проводился с великим бережением и плавностью – пилот чувствовал машину и до греха не доводил, отчего все-таки не упал, но для того, чтобы согласиться с моими доводами, основания у него уже были. Ну а потом, слово за слово, я и выложил все, что знал. А тут знакомый парень из турбинистов заглянул, и пошел у нас дым коромыслом да пар столбом.

Выяснилось, что из двигателя выходит мощная струя продуктов сгорания, которую пришлось отклонять трубой вниз и назад, но от нее страдают растяжки, которые пришлось заменять стальными тросами, да и те недолго служат. Одним словом, клубок проблем вокруг нового проекта сформировался непростой.

Если кто-то еще не понял, в чем проблема, скажу вкратце – нужно было на тряпично-деревянный самолет пристроить турбовинтовой, или, если хотите, турбовентиляторный двигатель, который изначально проектировался для судов, то есть на весе его конструкции особенно никто не экономил. Первоначальный вариант, наскоро приспособленный, обеспечил то, что называется, уверенный подлет за счет высокой мощности, но необходимость совершенствования винтомоторной группы ни у кого сомнений не вызывала.

Разумеется, разрезы авиационных двигателей я встречал на множестве картинок в самых разных книгах. Так что нагнетающую крыльчатку вместо воздушного насоса нарисовал уверенно. И еще между ней и тянущим винтом пристроил генератор. А чем я запитаю бортовую аппаратуру? Альтиметр, спидо… ну… скорость измерять. Я не знаю, как он в самолете называется. Авиагоризонт, компас. Ну не сам компас, но подсветку-то делать нужно. Опять же движок перед запуском требуется раскрутить, и искру на свечу подать для воспламенения.

Тут, знаете ли, приемы, применяющиеся на корабле, не годятся.

Если кто-то подумал, что в результате у нас должен получиться двигатель, аналогичный тем, что используются на пассажирских самолетах, доживших до двадцать первого века, то он не совсем прав, потому что температура в камере сгорания допускается значительно ниже, отчего и коэффициент полезного действия системы заметно не дотягивает до ставших привычными кондиций. Не дотягивает и удельная мощность на единицу веса – это потому, что применяемые материалы не столь жаропрочны, как хотелось бы. И куда как менее износоустойчивые при таких режимах подшипники.

Важно, что этот агрегат способен поднять самолет в воздух.

Естественно, чтобы воспользоваться прибавкой к тяге, выходную струю газов нужно выбросить через сопло туда, где она ничего не сожжет – то есть за кромку крыла. Потому что ставить мотор на хвосте нельзя – от этого все разбалансируется. Но тогда сами крылья требуется сужать, чтобы винт оказался впереди одной кромки, а сопло позади второй. Чтобы добиться нужной площади поверхности сузившегося крыла, его требуется удлинять, а чтобы оно не сломалось при этом, необходимо этих крыльев с каждого краю сделать два, одно над другим, и связать их как в коробчатых змеях, которые Александр Федорович видел в Японии.

Как вы понимаете, я воспроизвожу логическую цепочку, потребовавшуюся мне для того, чтобы убедить бравого адмирала не плодить уродцев, последовательно нарабатывая опыт, полученный авиацией за первые годы ее становления, а сразу делать хоть что-то похожее на правильный самолет. И не забывайте, что мне как минимум нужно еще термодатчики поставить в оба мотора… ну, я все-таки приборостроитель.

Необычно тяжело дался мне разговор о необходимости придания крылу профиля «горбиком вверх». Дело в том, что прибавка в подъемной силе, обещанная законом Бернулли, не так велика, как усилие, создаваемое примитивным отражением воздуха от несущей плоскости. Но ничего, уломал. А вот как уговорил выдвинуть верхнюю плоскость вперед относительно нижней, уже не помню. Знаю, что эта схема называется «парасоль» и устойчива к штопору, но обосновать не могу. Незнаком я ни с теорией планера, ни с теорией штопора. Мне показалось, что к этому моменту я Александра Федоровича так задолбал своим всезнайством, что он просто сдался без боя.

* * *

Не уверен, помните ли вы, что в Питере я останавливаюсь за городом в Павловском дворце. И что на заводе Берда знаю многих. И многим известно, что я на короткой ноге с государем. Кроме того, я практически надиктовал отцу авиации проект двухмоторного турбовинтового биплана. Неужели вы подумали, что после этого я уеду в Севастополь к своим лампам? Нет, это бы походило на подставу. Вот, мол, я сказал, а ты, Можайский, мучайся. Не дядечковое это поведение, а чистый соплячизм. Или подлянка. Питомцы страны Советов меня поймут.

Дуняша с сыном снова переехали в элитное жилье в окрестностях столицы, и этот никуда не годный Ники частенько встречается с Игнатом, что раздражает меня неимоверно. А я пашу как папа Карло в команде отца мировой авиации. Если вы не забыли, мастеровой из меня неплохой, да и сын не отстает. Каждый узел, каждый стык выделываем с великим тщанием. Игореха, Варвары Макаровой брат, тоже потомственный столяр, трудится с нами в одной бригаде. Он вообще-то учится на морского инженера, но Александр Федорович читал им лекции, а он возьми и спроси про то, как продвигаются дела с совершенствованием самолета. Так что я тут совсем ни при чем.

Что-то я все про людей да про людей, а ведь еще про самое главное не рассказал. Про двигатель. Дело в том, что размеры имеют значение. Попросту говоря, турбины наши не слишком велики. Если, скажем, для подводной лодки или для торпедного катера с вала удается снять примерно полтораста лошадок, то для самолета вышло около ста шестидесяти – мы его чуть сильнее раскручиваем. А более крупные размеры нам не по зубам. Не позволяет имеющийся парк универсальных станков обеспечивать нужную точность. А еще я знаю, что корпус нужно интенсивно охлаждать тем самым воздухом, что потом подогретым пойдет в камеру сгорания – этот прием в книжках про реактивное двигателестроение описывался, как очень важный. Так вот, реализовать его мы тоже не в состоянии – нечем организовать нужные полости в жаропрочных деталях. Нет подходящего инструмента.

Это я к тому, чтобы не слишком размечтались насчет тактико-технических данных будущей машины. Ну и, чтобы не лукавить, добавлю: страшновато все-таки, если скорость окажется слишком высокой. Самолет-то деревянный, обтянутый лакированным шелком. Как бы не ободрал его набегающий поток воздуха!

Кстати, после завершения испытаний моторов самолет мы дособрали и отладили буквально за месяц. А потом некоторое время гоняли на поле под Красным Селом. Тут неподалеку стоит воинская часть, которая не слишком жалует зевак. Так что обстановка была рабочая. Без доделок, конечно, не обошлось, но особых революций не потребовалось. Давали мы сто километров в час на горизонтали и садились на шестидесяти. Горючего хватало на два часа полета. Но, главное, у нас сразу имелся бомболюк на четыре стопятидесятидвухмиллиметровых снаряда с приделанными стабилизаторами. Бронебойные или фугасные – в зависимости от задачи. Спросите, какой потолок был у нашего детища? А кто его знает? До трех километров поднимались легко, а лезть дальше никакого желания не было.

Как вы понимаете, если не брать бомб – горючего можно взять больше. Или отказаться от второго человека в кабине с тем же результатом тоже никто не помешает. Зачем нужен пассажир? Так понятно, что любой из высочайших или светлейших зрителей может пожелать прокатиться. Это – важный рекламный момент. А если всерьез – машина-то не только экспериментальная, но и учебная. У нас из команды человек десять вполне овладели пилотированием. Да, летали мы действительно много.

Глава 21

Язык мой – враг мой

Неудобно у меня с Сан Санычем получилось. И все из-за этого негодного Ники. Да и Игнат по молодости лет не смекнул, что к чему. В общем, повадился цесаревич кататься на самолете. Благо их на красносельской поляне было уже несколько. Ну а Игнат, сами понимаете, дневал там и ночевал. Привечали его авиаторы и летать дозволяли. Так вот и вышло, что обучил он наследника престола российского пилотированию и даже выпустил в самостоятельный полет.

Закончилось все очень печально – этот пацан (я не про Игната) не нашел ничего лучшего, как приземлиться в парке Гатчинского дворца на глазах у собственной матушки и сестриц. Да не просто так, а еще и позвал покататься.

Ох и попало ему от родителей! Дагмар-то Датская, которая Мария Федоровна, была в ужасе, из-за риска, которому чадо драгоценное себя подвергло. На что чадо это заявило: раз Игнату его батюшка летать дозволяет, то и ему должно быть можно. На что вспылил уже государь-император и доложил громко и нелицеприятно, что этот самый Игнат – человек взрослый и ответственный, что его еще в прошлом году брали в настоящий боевой поход и доверяли работу как рулевого, так и вахтенного начальника. Что он вообще, хоть и гимназист, но уже настоящий мужчина, на которого можно положиться.

Ну да это мелкая семейная ссора. Обычное дело. Так бы оно ничем и завершилось, но зараза императренок разгневался и сбежал из дому. Помчался доказывать всем, что и сам чего-то стоит. Вот тут-то и продемонстрировал этот дурошлеп всю свою ни к чему непригодность. Его совсем-то из виду не потеряли, и встречных подсылали, каких надо – ну нет неумех среди царских охранников. Так что вместо того, чтобы добраться до Балкан и включиться в борьбу за освобождение братьев-славян, эта бестолочь оказалась в Поволжье, где, покормившись пару дней при лейб-гвардии кирасирской бурлацкой артели, решила вернуться домой.

Какая нелегкая понесла Ники в Кострому, никто не понял. Его вернули родителям целого и невредимого. Естественно, матушка уговорила государя не наказывать бедного мальчика. Однако Сан Саныч говорил, что сын его после этого сделался несколько иным. Словно дикий зверек из него стал проглядывать.

Ну а больше ничего особенного не происходило. Александра Федоровича Можайского со всем его коллективом незамедлительно сослали в Оренбург, чтобы летал подальше от глаз наследника престола. Туда, кстати, ускоренными темпами тянут железную дорогу. Государь-император, вишь какое дело, учредил железнодорожные войска и теперь посылает их в сражения с разгильдяйством и бездорожьем, имея генеральное направление прямо на восток. Причем явно пытается взять противника в клещи, потому что от Посьета в направлении на запад тоже осуществляется встречное наступление прокладкой рельсов и шпал.

* * *

– Милостивые государи, я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие… – Его императорское величество выдержало паузу, давая всем присутствующим припомнить, откуда эти слова. – Могучая Франция стала чинить обиды маленькому гордому Аннамунаму, – а сам показывает на карте Вьетнам и продолжает: – Его император Донг Кхань, также известный как Нгуен Фук Ынг Ки, крайне озабочен действиями флота далекой европейской державы у своих берегов и опасается доставки в Ханой и Сайгон значительного количества войск, противостоять которым его армия может оказаться не в состоянии.

Также император дружественного нам Китая Гуан-сюй, и даже тетушка его несравненная Цы Си скорбят о том, что столь печальные события вблизи от их южных границ никак не позволяют им сосредоточиться на решении вопроса о предоставлении в аренду России земли для прокладки железной дороги от гавани Посьета до наших пределов. Все эти достойные люди дали нам понять, что дельфину-афалине Кеше привольно будет в теплых водах морей, омывающих Индокитай.

Сказать, что собравшиеся озадачены услышанным, было бы существенным преуменьшением относительно действительного положения дел. Хотя я ведь не представил присутствующих.

Капитан-лейтенанты Писаревский, Подъяпольский, Рожественский – командиры только что прошедших полный цикл испытаний подводных лодок Н3, Н4 и Н5.

Еще три капитан-лейтенанта – два из них братья Перелешины, в русско-турецкую служившие на «Весте», и Измаил Максимович Зацаренный. Эта тройка – капитаны судов Доброфлота – «Великого князя Константина», «Весты» и «Аргонавта». Вообще-то – кораблей обеспечения для подводных лодок, являющихся также подвижными базами торпедных катеров и носителями «Маленьких ныряльщиков». Они, как вы понимаете, в форме мирных моряков.

Кроме меня и моего сына-гимназиста, тут также незаменимый Сашка Клемин – он нынче учится в Питере на инженера-кораблестроителя, но его опять оторвали от занятий, как, впрочем, и Игната. Чего только ни бывает по государеву велению! Последний, кого не упомянул – жандарм в штатском Михаил Львович. Он как раз ничем не удивлен, а очень даже спокоен.

Так вот! До меня – дубины стоеросовой – очередной раз дошло, что давать советы императору – это означает нажить себе хлопот. Нет бы вспомнить, что дорога на Дальний Восток называлась КВЖД. Не помню, что означала вторая буква, но первая – Китайская. Догадайтесь с трех раз, по территории какого государства она проходила? Вот и вышло, что, присоветовав поплотнее обосноваться в Посьете и построить туда железнодорожную магистраль, я невольно поставил Сан Саныча перед вопросом о территориях южнее Амура, потому что севернее в мои времена долго и напряженно строили БАМ, с которым здорово мучились уже на моей памяти. То ли горы там, то ли мерзлота. Или болота мешали?

На твердых грунтах в той стороне – Маньчжурия, которая принадлежит Китаю. А уж насчет поторговаться китайцы мастера. Поэтому интересы этой страны стали настолько близки государю, что он посылает свою, считай, гвардию к черту на кулички, улаживать для нее возникшие не по нашей вине недоразумения.

Книжек про разные войны я читал много и, признаться, припомнить чего-либо подобного по неумной шапкозакидательской дерзости просто не могу. Складывается впечатление, что подводные лодки стали для государя воплощением детской мечты о волшебной палочке. Причем роль произносителя заклинаний в его сердце давно и прочно занял ваш покорный слуга. Недаром перед тем, как ввести меня в пассажирский салон «Весты», где происходит наша встреча, люди в штатском вытряхнули меня из одежды и упаковали в мундир не пойми кого, украшенный четырьмя Георгиевскими крестами. Насколько мне известно, шибче наградить просто невозможно, хотя, признаться, в нынешних Аннах на шею и Владимирах с мечами я не разбирался. Во всяком случае, в Первую мировую четыре креста – это полный кавалер и офицерское звание нижнему чину, то есть – дворянское достоинство.

Игнату и Сашке тоже по одному кресту навесили на грудь, хотя обошлись без переодевания – они и без того в мундирах – юнкер и гимназист. Явно – награда за хорошую стрельбу из пушек, что давешним летом продемонстрировали египетские канониры.

Добавлю еще, что «Веста» нынче стоит в Севастополе, считай, у крыльца моего дома. Вот такая диспозиция.

Государь, полюбовавшись на наши изумленные лица, с лучезарной улыбкой продолжает добивание:

– Ответственность за успех сего непростого дела вверяю я любезнейшему Петру Семеновичу, коего все присутствующие прекрасно знают и, несомненно, проникнуты к нему доверием.

Всё! Захлестал по самую шляпку.

– Петр Семенович! Распоряжайтесь. А я не стану вам более мешать и напоминать лишний раз о том, что все обстоятельства, связанные с этим предприятием, надлежит сохранять в строжайшей тайне.

Вот теперь – точно по шляпку. Нет, нельзя, нельзя панибратствовать с августейшими особами! Обязательно вылезет боком.

* * *

Первым делом я поинтересовался у Михаила Львовича, почему Степан Осипович не привлечен к участию в столь необычном деле. Оказалось, что Макарова отправили на Амурскую речную флотилию, значение которой вдруг сделалось необычайно большим.

Невольно припомнились плоскодонные катера, что вычерчивали на кульманах в конструкторской службе завода Берда. На каждого такого кроху пытались втиснуть сразу две пушки Барановского и защитить прислугу от ружейного огня. Я еще присоветовал прорезать в палубе отверстие, чтобы расчет стоял ногами прямо на днище кораблика, на что в мою сторону зашикали, мол, если вода зальет палубу, то проникнет внутрь и потопит посудину. Мы тогда очень вкусно поконструировали и кокпит, отделенный от остального пространства глухими переборками, и системы откачки, и плотный стык колпака башни – славный задел получился для будущих бронепоездов и, даст бог, танков или бронетранспортеров.

Неплохой бронекатер нарисовался, приплюснутый такой, словно размазанный по воде. Так вот где им предстоит служить! На Сунгари да на Уссури. Что же, для этих мест двенадцатимиллиметровый лист, из которого склепан корпус, – вполне себе броня.

Что-то я все отвлекаюсь да отвлекаюсь. Признаться, размазало меня царево поручение тонким слоем по ковру. Ну не охотник я до руководящей работы. Правда, тут задачка предстоит головоломная, а это как-никак бодрит.

– Михаил Львович, не сочтите за труд, сообщите нам все известные вам обстоятельства.

– Извольте, господа, извольте. Итак, южная часть Вьетнама уже давно и надежно контролируется французами. Порт Сайгон является их морской базой. Северная же часть этой страны – побережье Тонкинского залива и город Ханой является территорией, зависимой от Китая. Контроль над ней важен для Цы Си, поскольку в этом месте в море впадает река Красная – удобный путь к южным провинциям Поднебесной. Собственно, за этот район и развернется борьба. Однако сначала французы пожелают обеспечить себе безопасные тылы, для чего им необходимо оккупировать Тонкин и заключить договор с императором Вьетнама.

Центральная часть страны – узкая полоска горных джунглей, зажатая между морем и хребтом, труднопроходима для войск и весьма удобна для действий партизан, которые, несомненно, станут сопротивляться захватчику.

По нашим данным, из Франции и из Северной Африки в этот район переправляются шесть недавно пополненных батальонов. С их прибытием численность войск, которые могут быть направлены в Тонкин, достигнет полутора десятков тысяч человек, что при полусотне орудий даст хорошие шансы на успех, тем более что силы флота французов способны обеспечить безопасность доставки морем резервов и припасов.

По последним данным, ни в Сайгон, ни в Хайфон – ближайший к Ханою порт на побережье – пополнение еще не прибывало.

Так, понятно, в каких пунктах имеются агенты, у моего… думаю, он будет начальником штаба.

– Скажите, Михаил Львович, а где еще в свободолюбивом Вьетнаме есть люди, которые способны донести до нас сведения о разных интересных происшествиях, что случаются повсюду?

– Вот тут, – жандарм показал на точку побережья, примерно посередине между севером и югом, – есть станция телеграфа. Но само это место пользуется дурной славой. Поговаривают, что бухту буквально в десяти милях от поселка частенько посещают пираты. Собственно, к сказанному добавить мне нечего, если только зададите какой вопрос.

– Спасибо, пока не придумал, о чем еще спросить. Впрочем, как только припомните или узнаете нечто важное, непременно дайте мне знать. Еще же прошу вас стать моим заместителем и потребное количество людей для обеспечения снабжения и решения всех иных вопросов подобрать по своему разумению.

Последовавший за этим кивок дал мне понять, что это мое распоряжение воспринято как ожидаемое. То есть поход кем-то готовился, а потом его руководителя спешно отправили на другой участок. Подозреваю, я уже догадался, кто этот человек. Видимо, дела на Амуре действительно развиваются столь стремительно, что потребовали участия в них прозорливого и самостоятельного в решениях Макарова.

– Кроме того, озаботьтесь о наискорейшем прибытии на эскадру девяти военных радиотелеграфистов.

– Каких, простите, телеграфистов?

– Просто телеграфистов, конечно. Умелых, естественно. Прошу прощения за оговорку. Теперь же я хотел бы услышать о состоянии кораблей и их готовности к походу.

* * *

Из докладов командиров я себе четко уяснил, что кроме пары ныряльщиков на каждом корабле, тоже в трюмах, имеется два торпедных катера. Припасы загружены в расчете на всю дорогу для экипажа и сотни казаков, следующих к новому месту службы на Дальний Восток. Керосин для подводных лодок тоже погружен из расчета на полный период нашего крейсирования – этот «продукт» в нужных количествах просто можно нигде не встретить.

Подводные лодки новой постройки находятся в полной готовности к выходу и от прототипа отличаются наличием двух турбин вместо одной, а также возможностью быстрой установки перед рубкой пушки Барановского, и заранее предусмотренным «камуфляжем», маскирующим субмарины под небольшие мирные каботажные пароходы. От этого они стали на метр с небольшим длиннее, и внутри образовался закуток, претендующий на роль командирской каюты.

Мечтатели! Голубая кровь! Сами же сначала штурмана туда переселят из центрального поста. Хотя на сей раз там будет радиорубка.

* * *

Раз уж я все равно разговорился, помяну пушку Барановского. Эта артиллерийская система, не обладающая какими-либо выдающимися качествами, находит в этот период весьма широкое применение. Невыразительный калибр в два с половиной дюйма, умеренная дальность стрельбы, где-то около трех километров. Ни по кораблям из нее эффективно не постреляешь, ни серьезных укреплений не снесешь. Однако большинство задач поддержки пехоты хоть в обороне, хоть в наступлении она прекрасно решает. При этом может перемещаться не только на колесном лафете или во вьюке – при надобности ее и на руках можно затащить куда угодно. Для современного уровня технологий и материалов в ней найден баланс между огневой мощью и подвижностью.

Нынче, с развитием малых кораблей, действующих вдоль рек в качестве средства поддержки сухопутных подразделений, ее применение получило заметный толчок. А, учитывая, что в Маньчжурии много резких деталей рельефа и немного дорог, то и армейское начальство весьма заинтересовано в насыщении войск этим оружием. Самая могучая из «мелкашек» или самая легкая из серьезных пушек? Кто разберет, куда ее отнести?

Для нас это артиллерия, которой для внешнего наблюдателя как будто бы нет. А потом раз – и вот она уже есть. Во всяком случае, с ее помощью мы надеемся отбиться от малайских или иных пиратов.

Что еще добавить? Награды мы сдали сразу, как пришло время расходиться. Я вместе с мундиром, а Игнат с Сашкой просто отцепили и положили в коробочки, что забрал у них один из гвардейцев.

* * *

Вышли мы в поход не единой группой, а поодиночке. Корабль обеспечения, подводная лодка. Потом снова корабль обеспечения, а за ним две подводные лодки. Замыкающий – «Великий князь Константин». По официальной версии пароходы везли в Посьет казачьи сотни, а «пароходики» – кто пеньку, кто лен, кто паклю. Заходы в порт для них не планировались, так что главным условием скрытности оставалось стремление избегать встреч с военными или иными кораблями.

Имелось у нас и вундерваффе – чудо-оружие по этим временам. Радиосвязь. С антеннами, растянутыми на верхушках мачт, корабли слышали друг друга миль за пятьдесят. До лодки дотягивались на тридцать, а с лодки на лодку – десятка полтора. Это если в надводном положении поднять перископ. Признаюсь, поначалу командиры кораблей натурально шалили, обмениваясь сообщениями по делу и без. Я даже останавливал Львовича, намеревавшегося их урезонить:

– Пусть и сами привыкнут, и телеграфистам практика хорошая. В дороге все равно потренироваться не получится. До самого Аденского залива будем двигаться с интервалом в пару суток.

Сам я со штабом следовал на головном корабле и поглядывал то на млеющих под лучами ласкового солнышка казаков, то на седую равнину моря, то на живописные пейзажи пробегающих мимо берегов. Пытался планировать предстоящую кампанию, мыслить стратегически и сочинять заковыристые комбинации по выкуриванию французов из зоны Тонкинского залива. Но как-то без огонька это дело шло. То есть понятно, что следует прервать сообщение удаленной колонии с остальным миром, и тогда местные – вьетнамцы и китайцы – рано или поздно уконтрапупят французов. Собственно, большего мы своими силами добиться в принципе не можем. Однако как сокрыть нашу причастность к содеянному от глаз мировой общественности – вот это действительно проблема из проблем. Да и в дороге всякое случается, а за тем, кто, куда и зачем идет, присматривает много внимательных глаз.

А как штормовая волна смоет с подводной лодки декорации? Или кто-то поблизости потерпит бедствие, и его придется затаскивать на борт? Да мало ли что стрясется – разве все предугадаешь? Вот почему я так рад тому, что лично знаю всех командиров. Они представляются мне людьми самостоятельными и решительными. На то и уповаю.

– Посмотрите направо, Петр Семенович! – Михаил Львович протягивает мне бинокль, и я внимательно изучаю северный берег Дарданелл.

– Право, решительно ничего примечательного.

– Тут размещены одиннадцатидюймовые мортирные батареи.

– Надо же, совершенно не видны.

– И это прекрасно. Достать до них из морских орудий крайне непросто. Говорят – вообще невозможно из-за складок местности, за которыми они укрыты.

– Удивительно, до чего турки додумались!

– Они тут ни при чем. Пушки и прислуга наши, как и полк охраны. Султан уговорил Александра Александровича за скромную плату оказать ему услугу по закрытию этого пути для нежеланных гостей. Знаете, очень полезно, как оказалось, дружить с соседями. Вы представляете, сколько русской крови пришлось бы пролить пять лет тому назад, чтобы добиться этого же результата?

Я промолчал о том, что, несмотря на реки крови, этого результата все равно не удалось бы добиться. А собеседник, напротив, продолжал повествовать:

– Многих трудов, конечно, стоило столько рекрутов магометанского вероисповедания выучить на артиллеристов. Они обычно способней в других родах войск. Да чего уж греха таить – все равно осталось половина православных, если не поболее. Но мусульманские товарищи местным об этом не рассказывают. Хотя в этих краях живет много греков, но так всем спокойней. Зато на время намаза христиане подменяют часовых.

– А как же с батюшкой вопрос-то решили?

– А чего решать-то? Вдвоем с муллой и работают, просто наш рясу только в рабочем помещении надевает, а по расположению передвигается в мирском одеянии.

* * *

В Эгейском море у одного из островов подождали лодку Подъяпольского. Не встречались с ней, а просто в назначенный час обменялись радиограммами. И побежали к Порт-Саиду. У нас скорость хода заметно выше, так что возможность искупаться в теплом море представится еще не раз. После Крита мы вообще целые сутки шли под одними парусами – уж очень ветер оказался благоприятный, а нам было желательно не слишком убегать от подводной лодки, чтобы оставаться с ней на связи.

Сам Суэцкий канал по распоряжению египетского хедива – так здесь называют главу государства – для русских кораблей доступен настолько же, насколько и Босфор с Дарданеллами. И береговую батарею у входа в него Михаил Львович мне тоже показал. Ну, вы поняли, чью. Тут уж никаких мортир в складках местности – все в открытую.

В Суэце забункеровались и тронулись дальше.

* * *

– Семеныч! Радио от Подъяпольского! Британский крейсер дал ему команду лечь в дрейф, – я уже несусь к телеграфному аппарату и чувствую, как меня тянет вбок. Мы заложили циркуляцию, разворачиваясь на обратный курс, и резко увеличили скорость.

Вот ведь взялся откуда-то на нашу голову какой-то обормот! Что ему надо в нейтральных водах от мирного судна? Торпеду в борт? Насколько я знаю Ивана Ивановича – за ним не заржавеет. Это с товарищами он мягок, да, говорят, в семье – добрая душа.

– Что ответили?

– Что приняли четко. Он еще добавил, что станет торпедировать патрульного.

Киваю. Ситуация развивается закономерно. Ни в коем случае нельзя допустить осмотра подводной лодки чужим военным кораблем. Тревожно вглядываюсь вдаль и фиксирую, как приходят в состояние боевой готовности казаки, как сдвигаются вперед по палубе гребные суда, а их места на шлюпбалках занимают торпедные катера. Слышу распоряжения относительно приготовления торпеды в первом аппарате и ныряльщика во втором.

Балалайка на баке выводит «Пойду ль я, выйду ль я, да», – и два крепких парня в шортах проходят гоголем, разгоняя кровушку по жилочкам перед упаковкой в трубы подводных лодок. Расчеты пушек извлекли орудия с мест хранения и готовы в считанные минуты установить их на уже подготовленные турели.

«Веста» намерена кусаться.

Ведь буквально полчаса прошло с момента, как мы разошлись встречными курсами с канонеркой, следующей под британским флагом. Ха! А ведь как точно рассчитано! Встреча с лодкой произошла вне поля нашего зрения. То есть по всем законам мира, не знающего, что такое радио, о том, что случилось за нашей кормой, мы узнать не должны. Выходит, нас ведут. Подсматривают издалека и вот решили глянуть поближе.

– Вижу мачты канонерки, – сигнальщик начинает свой доклад и продолжает: – Они подпрыгнули. Наклоняются. Потерял.

Звук взрыва, сильно ослабленный расстоянием, докатился до нас, кажется, через целую вечность.

– Радио от Подъяпольского: пишет, что корабль британский разорвало в клочья. Пытается отыскать оставшихся на плаву.

– Всем отбой, – это уже командир корабля распоряжается. «Веста» торопливо приводит себя в состояние добропорядочного пассажирского парохода, но курса не меняет и скорости не сбрасывает.

Глава 22

Тропики

Обломки, обломки, обломки. Трое спасенных в лазарете, все с контузиями.

– Он разошелся со мной встречными курсами, развернулся, догнал и приказал лечь в дрейф. Подошел с кормы и повернулся бортом. Тут я и пустил торпеду с полукабельтова. А он хлоп, и рассыпался, – Иван Иванович смотрит, как наши шлюпки бороздят место аварии, выискивая оставшихся на плаву. А больше никого и нет – корабль затонул настолько быстро, что утащил на дно почти весь свой экипаж, оглушенный взрывом трехсот килограммов взрывчатки.

Вижу, как двоих из трех, ранее выловленных из воды, англичан уже вынесли из лазарета и зашивают в мешки – не откачали. Только один из спасенных пока жив, но, говорят, весьма плох.

Впереди – Баб-эль-Мандебский пролив. В его водах хозяйничают англичане. Мы ведь даже не знаем, по какой причине командир этого небольшого крейсера решил проявить столь настойчивое любопытство. По собственной инициативе или волею пославшего его начальства? Наши сигнальщики не примечали ничего, что бы указывало на слежку или хотя бы повышенное внимание. Ни маячащих в отдалении кораблей, ни обгоняющих. Лишь встречные изредка. И те не проходили поблизости. Красное море – не узкий коридор. Тут достаточно места, чтобы со вкусом разойтись вдали и друг от друга и от берега.

* * *

После столь неприятной встречи я с неожиданной ясностью почувствовал, насколько нашей экспедиции не хватает артиллерийского корабля для сопровождения в пути. Ведь если нас раскроют или хотя бы в чем-то заподозрят, достаточно даже одной канонерской лодки, чтобы полностью разрушить всю нашу затею. Имея дальнобойные пушки, не так уж трудно противодействовать торпедной атаке, ведь катера уязвимы, а подводная лодка тихоходна. Так что расстрелять издали корабли сопровождения – задача тривиальная. Что же касается подводных лодок – да, поймать их почти невозможно. Но они частенько нуждаются в ремонте, причем, случается, вынуждены привлекать к нему обеспечивающих – Игната, Сашку Клемина или меня. Потому и путешествовали мы каждый на своем судне. Ведь теперь в командах «Ныряльщиков» не заводчане и конструкторы, а мастеровитые военные моряки, многие – с инженерной подготовкой. Но это пока не тот уровень знаний, которым обладают создатели подводных лодок.

Первый большой сбор состоялся у нас после прохода Баб-эль-Мандеба у северного берега залива Таджура. Тут эскадру поджидал угольщик, и настало время серьезной ревизии механизмов всех трех субмарин. Они ведь прошли около трех тысяч миль. Это триста пятьдесят часов хода. Кто-то может и улыбнуться, сочтя такую наработку ничтожно малой. Господа, не забывайте уровня технологий и качества материалов не самого еще конца девятнадцатого века. Так что пока пароходы отбегали бункероваться, на лодках, прикрытых от чужого взора корпусами двух оставшихся «нянек», звенели гаечные ключи и звучал технический жаргон про «ерундовинки» и «загогулинки».

Вероятно, все догадались и про подшипники турбин, и про щетки электродвигателей. Только аккумуляторы нас порадовали – они неплохо себя чувствовали. Хотя общий перечень замен выглядел впечатляюще.

Следующая «станция» была у нас уже у острова Кордива – это миль четыреста, не доезжая до Цейлона. Потом мы сделали такую же остановку неподалеку от острова Энгано у входа, считай, в Зондский пролив и, наконец, рядом с островом Хай – уже в нашей операционной зоне в полутораста милях от Сайгона. Рассказывать о штормах, о морской болезни и о том, что смыло волною за борт, не стану – это вы найдете в любой книжке про путешествия. Из особенностей было то, что мы не двигались группой, но и не тянулись длинной колбасой. Держались в радиусе радиосвязи, однако каждый шел сам по себе, регулярно обмениваясь радиограммами с остальными.

От самого Суэца ни с кем по телеграфу не связывались и, полагаю, ничьего внимания к себе не привлекли. От острова Хай Михаил Львович отправил своего человека на катере прямо в Сайгон – за новостями. Остальные же остались их поджидать. Тут меньше чем за сутки никак не обернуться. На лодках снова начались регламентные работы, так что – хоть так, хоть этак – сиди и жди.

* * *

Тихая тропическая ночь. Луна. Даже плеска волн о борт – и того не слышно. Команда и казаки намаялись на погрузке угля. Хоть и в тихую погоду, и при помощи грузовых стрел, все равно – тяжелая и грязная работа, да еще и в этакую-то жарищу, утомила людей. Все, кроме вахтенных, отдыхают. Многие вынесли койки на палубу или на крышу надстройки. Редко какой звук нарушит безмолвие. Те, кто во сне храпит, сконцентрированы на баке, и выводимые ими рулады разгоняют сонливость сигнальщиков и вахтенного офицера. До моих же ушей эта какофония не доносится. И сон не идет. Я никак не могу придумать, каким образом превратить общее соображение о прекращении судоходства вдоль вьетнамских берегов в четкий комплекс команд, исполнение которых приведет к желаемой цели. Не выстраивается цепочка действий.

Понятно, что нам следует нападать, чтобы сеять панику. Но наше оружие заточено на уничтожение, причем исподтишка. И крайне важно правильно выбирать цели. Мысль об утоплении без разбору всех встречных кораблей не представляется плодотворной. Собственно, для того, чтобы разобраться в ситуации, и отправлен человек в Сайгон, но разум нетерпеливо стремится предугадать, просчитать, перебрать варианты. Какой тут сон!

И вот слышу я английскую речь. Понятно, что один из участников диалога – спасенный с британского крейсера моряк. Второй же голос принадлежит мальчишке.

Парнишки отроческого возраста присутствуют среди казаков – есть такая традиция, держать воспитанников при воинском коллективе, и сколько-то «казачков» вертится среди наших «пассажиров». Но вот какого рожна один из них изъясняется на языке вероятного противника, как на родном, может это хоть кто-нибудь мне объяснить?

Ладно, думаю, утром разберусь. А только сна все равно ни в одном глазу. Отправился в кают-компанию, попросить у буфетчика джина с тоником, а тут как раз сотник сидит. По тому же вопросу зашел. И ему не спится.

Дело в том, что выдачу традиционной винной порции начиная с Суэца я своей властью отменил и велел поить всех растворенным в воде хинином, добавляя в это адское пойло «для скусу» рюмку водки на каждый стакан. Туда же капали и лимонного сока, пока не кончились лимоны. Ну а поскольку вместо водки были у нас и джин, и ром, и граппа, то получалось каждый раз нечто совершенно новой степени противности. Тем не менее пить эту гадость постепенно приучились все. Особенно после того, как закончилась взятая еще из дому квашеная капуста. Видать, было в напитке что-то такое, чего не хватало нашим организмам вдали от суши.

Обобщенное название сформировавшегося на эскадре многообразия водных растворов хинина и спирта с подчас непредсказуемыми дополнениями – «джин-тоник» – сформировалось потому, что именно таким словом получившуюся смесь обозвал я. Термин прижился. Жажду эти напитки утоляют неплохо, в мозги особо не шибают, потому и вошли в обиход, причем без строгого нормирования выдачи.

Когда законных обитателей кают-компании – офицеров корабля – тут нет (а случается это нередко), я, нарушая старую морскую традицию, тихонько заглядываю к буфетчику, опрокинуть полстаканчика вышеупомянутой бурды. Не, ну не привык я гонять вестового, тем более – ночь на дворе, спит человек.

Вот как раз сотника, что заглянул сюда промочить глотку, я и спросил про мальчишку, так бойко тарахтящего по-английски.

– Так, Петр Семенович, это кроме как Кольке и быть некому. Он уже в Севастополе к сотне пристал. Сказал, хочет с нами идти на Дальний Восток.

Ясное дело, выяснять, какое соображение заставило принимать в сотню воспитанника накануне погрузки – это сейчас не важно. Важно, что иначе как засланным этот казачок быть не может. И, поскольку от самого Суэца мы ни с кем на связи не были, то и доложить маршрута следования группы он не мог. Но разбираться в вопросе необходимо немедленно.

Разбудил я Михаила Львовича, а потом велел кликнуть этого самого Кольку. Заходит он в каюту, и с заметным трудом узнаю я, кого бы вы подумали? Николая Кровавого. Будущего, естественно.

Вот это засада!

Нет, как он это время скрывался от моего взора – полбеды. Что другие его в лицо не настолько знают, чтобы опознать в любой одежде – многое объясняет. Но скажите мне на милость, что с этим всем делать?! Куда его везти, кому сдавать, как выполнять задачу?

– Батько сказал, вы хотели меня видеть, – и смотрит тревожно. Мерзавец.

– Хотели. Что англичанин рассказывает?

– Так ничего. Помогаю страдальцу сообразить, как его звали и кем он был. Говорит, что работал с утлегарем, а потом летел над морем. И всё. На этом память ему словно отрезало.

– Скажи ему, что он Джон Смит. По-русски – Иван Кузнецов. Пускай изучает наш язык и ни о чем не тужит. Ступай.

Едва за цесаревичем закрылась дверь, я перевел взгляд на Михаила Львовича.

– А что я мог? – сразу принялся оправдываться жандарм. – Его мои люди признали уже в Эгейском море, а до того он им на глаза не попадался. Рисковать операцией никак невозможно – у нас и без того все на ладан дышит. Признаться, из Суэца я в телеграмме намекнул государю, что чадо его при мне. Так что, может статься, британский крейсер, нами потопленный, как раз и хотел спросить, следует ли этим бортом наследник российского престола – мало ли как его сориентировали по телеграфу-то?

– Вам бы все шуточки шутить, сударь. А мне что прикажете делать? Я ведь верноподданнически обязан печься не о том, как французам насолить, а с барабанами и фанфарами мчать его высочество в объятия Марии Федоровны.

– Полно вам, Петр Семенович. Мы с вами взрослые люди, понимаем, что сын у Александра Александровича не единственный. Нам пристало уповать на промысел Божий, а не противиться воле его.

Поговорили. И еще я понял, что Михаил Львович этого барчука тоже не любит, от всей души желая ему хорошей порки или доброй взбучки в иной форме, относительно выбора которой весьма склонен положиться на волю Создателя.

Рука моя непроизвольно потянулась к шкафчику, где хранилась бутылочка арманьяка – как раз на случай серьезного мужского разговора, острую необходимость в котором мой отравленный хинной бурдой организм в это самое мгновение остро испытал. Увы. Не судьба. Топот ног по коридору, распахнутая вестовым дверь и слова: «Вас просят на мостик» разрушили очарование момента.

* * *

– Рожественский дал радио. К нему приближается большая джонка, полагает, под парами. Подозревает, что намерена взять на абордаж.

– По всей эскадре – тихая тревога. – Бегу в радиорубку. Заодно разъясню диспозицию.

Мы стоим в видимости острова не компактной группой, а каждый сам по себе. «Веста» и «Аргонавт» на якоре, а «Великий князь Константин» и подводные лодки лежат в дрейфе. Все несут стояночные огни. Ночь, как я уже поминал, лунная, то есть видимость отличная. Ветер слабый, приятный, привносящий небольшое облегчение в назойливую устойчивую жару, надоевшую всем хуже горькой редьки (запасы которой в кладовых, увы, уже исчерпаны, и ни капли она никому не надоела).

Рожественский продолжает изображать дремлющее в дрейфе судно и неслышно подрабатывает электромоторами на самом малом ходу. Пиратский корабль пытается подойти к его борту неслышной тенью, чтобы не разбудить задремавших вахтенных до того момента, когда пираты хлынут на палубу. Одним словом – порхание ночных мотыльков.

Для выполнения моего плана требуется филигранный расчет и четкая согласованность действий всех кораблей эскадры. Как наскипидаренные работают штурманы, дятлом стучит ключ рации, а внешне все выглядит тихо и мирно – сонные суда, еле-еле шевеля винтами, смещаются почти незаметно для постороннего наблюдателя. Прямо признаюсь – дать нормальный ход корабли сопровождения просто не в состоянии, потому что пар в котлах поднят только для минимальных перемещений, хотя кочегары уже работают над этим вопросом.

Пират же явно заподозрил что-то неладное – не мог он дважды так промахнуться относительно неподвижной цели. За кормой джонки вскипает бурун, и она увеличивает скорость сближения с замаскированной под пароходик подводной лодкой.

Такой же бурун теперь пенится и позади «Н5» – принимать дорогих гостей Рожественский не спешит. Некоторое время эти догонялки продолжаются в тишине – видимо, изумление на какое-то время лишило пиратского капитана осторожности, но тут вспыхивают наши дуговые прожекторы, ослепляя столпившихся на палубе вооруженных людей, шрапнель из пушек окатывает толпу, трещат винтовки наших казаков, и голос одного из переводчиков через мегафон предлагает командиру местных флибустьеров прибыть для переговоров.

* * *

Я не слишком разбираюсь в обычаях большинства народов, живущих на необъятных просторах Земли, поэтому доверился искушенности одного из людей Михаила Львовича. Правда, дал ему понять, что не стоит скрывать от «партнера» факт неминуемой гибели его и всей команды в случае, если достигнуть договоренности не удастся.

На то, чтобы втолковать пирату, эту несложную истину, ушло два дня. За это время вернулся из Сайгона наш посланец и привез новости. А церемонии все продолжались и продолжались. Тогда капитану флибустьеров на шею привязали прогоревший колосник и подвели его к борту. Аргумент оказался действенным – уже через час команда джонки приступила к выполнению возложенной на нее задачи. Теперь, с таким-то помощником, некий, пусть и приблизительный, план у меня сформировался.

* * *

Ограбление пакетбота, да еще и в видимости берега – даже в здешних бандитских водах на подобное решаются редко. Тем не менее наш «партнер» проделал это: догнал и взял на абордаж рейсовый пароход, идущий в Сайгон из Сингапура. Обчистил пассажиров, судовую кассу, выбрал из перевозимых товаров то, что показалось ему наиболее привлекательным. А потом спокойно удалился. Как мы и договаривались, лишним душегубством он не увлекался – нам требовались живые свидетели, эмоциональные и возбужденные, которые бы обязательно вернулись в лоно цивилизации, пусть и с задержкой как раз на время ограбления. Главное – то возмущение, что привезли с собой пострадавшие. Желание догнать и наказать разбойников должно было возникнуть у колониального руководства и побудить его к направлению военных кораблей на борьбу с пиратами.

Очень удачно вышло то, что корсар нам попался основательный. У него даже паровая машина установлена, что заметно расширяет промысловые возможности. А мы, естественно, заняли позиции у выхода из гавани главной базы французского флота. Мы – это три подводные лодки. Помня о прочитанных книжках про тактику «завесы», нарезал им зоны так, чтобы не мешали друг другу.

Я сегодня вышел обеспечивающим с Писаревским. Игнат – с Рожественским, а Клемин – с Подъяпольским. В перископ видна глубокая бухта, дальний край которой не просматривается. Что-то дымит, но из-за расстояния ничего разобрать невозможно. Энергичный тропический рассвет уже завершился, и яркое солнце заливает море и берега своими лучами. Мы не решились проникать в бухту, тем более в фарватеры впадающего в нее Меконга. Знаете, эта задача скорее для моего первого деревянного ныряльщика – только у него была маневренность, достаточная для петляния среди неведомого.

Но, пожалуй, будь он сейчас при мне, я все равно не стал бы соваться на нем в порт. Тут повсюду ужасное многолюдье, и вероятность, что случайный зевака заметит рубку, очень велика. А пробираться под водой немыслимо – очень мутно. Так что таимся мы на просторном месте, не питая уверенности в том, что сумеем поразить цель, буде таковая появится.

Жизнь на лодке идет себе потихоньку. Шестеро по койкам, чтобы не путаться под ногами у остальных. Радист приткнулся в своем закутке и вслушивается в окружающие шумы через стетоскопные трубочки, подсоединенные к металлическим звукопроводам – электронной аппаратуры у нас по-прежнему нет. Штурман, за своим столиком в центральном посту ведет счисление, а командир с вахтенным начальником по очереди приникают к окулярам перископа и пытаются обнаружить хоть что-нибудь примечательное.

Основная часть труда подводника наполнена бесконечными рутинными деяниями и терпеливым ожиданием. Потому Измаил Максимович Зацаренный и командует надводным кораблем, что при его темпераменте чувствовать себя постоянно скованным и выжидающим просто невыносимо.

– Есть, корвет идет на выход, – докладывает вахтенный командир.

Сергей Петрович приникает к окулярам, довольно хмыкает и делает мне приглашающий жест. Отрицательно кручу головой:

– На карте покажите.

Точки проставляются рядом друг с другом. Азимут совпадает, а расстояние разнится. Дальность определена на глазок.

Терпение. Еще десять минут, и вторая пара точек ложится на тот же лист. Штурман сообщает курс и скорость цели с неопределенностями размером с Эверест.

– Лево сорок, средний ход, – Писаревский отдал команду и повернулся в мою сторону, словно испрашивая одобрения.

Киваю. Понятно, что мы пытаемся встать поперек курса неизвестного, чтобы, пройдя вперед, поймать его на кормовой залп. С другой стороны, выйдя из бухты, корвет или сохранит первоначальный курс в открытое море, или повернет направо. Еще одна неопределенность – момент поворота, если он состоится. Игра вероятностей, а что делать?

– Боевая тревога. – Экипаж расходится по местам и доклады о готовности следуют один за другим. На фоне этого оживления сообщение о шуме винта воспринимается как очередная деталь мозаики – мили три до цели, не больше.

– Десять влево!

Все правильно, Петрович уточнил место встречи торпеды с бортом француза и решил, что состояться это событие должно, по возможности, раньше. И пора прятать нашу гляделку, а то увидят еще ненароком.

Слышу, как заработал опускающий перископ двигатель, и успокаиваюсь. Все вовремя. Все правильно. Все смотрят на часы, отсчитывая секунды. Спокойствие, только спокойствие. Такое впечатление, что через всю лодку протянулся хрустальный нерв и, натягиваясь, истончается.

– Поднять перископ! – командир снова прильнул к окулярам. – Право два, одерживай, пятый, товсь!

Пауза.

– Пятый готов!

– Пятый – отбой. Убрать перископ. Лево на борт. Резко!

– Характер работы винтов меняется, – опять радист-акустик доложил.

– Корвет повернул вправо, – Писаревский просто излучает разочарование. – Попробуем развернуться и поймать его на носовой. Но, похоже, не успеваем. Когда завершим циркуляцию, он окажется к нам кормой.

– Раздрай, – впервые за все время я открываю рот.

– Левый винт – полный назад. Правый – полный вперед. – Звуки мощной электрической искры и запах озона подтверждают выполнение команды. Корпус лодки поворачивает быстрее, и перископ снова поднимается.

– Винты оба средний вперед, одерживай.

Новый треск электрических разрядов, короткое рыскание.

– Право пять. Держать дорожку. Первый, товсь.

Уже понятно, что стрелять мы будем со стороны кормы корвета, то есть вдогонку, под очень острым углом. Показываю четыре пальца.

– Второй, третий, четвертый – товсь! – Меня поняли. Дадим полный залп.

Вот и череда пусков с интервалом – как получится. Секунд десять-пятнадцать уходит на выравнивание лодки после каждого выстрела, и только потом следует команда «пли».

– Ныряй на двадцать, курс девяносто.

Да уж, ситуация безрадостная. Цель уходит на юг одиннадцати-тринадцатиузловым ходом, чуть показав нам вид со стороны кормы на свой правый борт. За ней со скоростью двадцать узлов гонятся четыре торпеды. Скорей всего, настигнув корвет, они попадут в мощную струю от его винта. Или двух. Что случится с ними после этого – никто не предскажет. Отклонятся, взорвутся или все-таки доберутся до твердого и сработают штатно. Гадаем.

Взрыв. Которая из четырех? По времени должна быть первая.

Пауза длится около минуты.

– Характер работы винтов изменился, – успел доложить радист.

Взрыв.

* * *

Перископ мы подняли, только отойдя на пару миль. На фоне сверкающего буйной зеленью берега четко виден оседающий кормой крупный военный корабль. С его бортов в воду летят крупные предметы. Создается впечатление, что это выбрасывают пушки, чтобы облегчить крейсер. Не похоже, что потонет, но плавать без посторонней помощи сможет только под парусами, когда придумает, чем рулить. Во всяком случае, догонять наглого пирата и наказывать его придется кому-то другому. Нам же стоит поторопиться к «Аргонавту», чтобы получить от него новые торпеды взамен истраченных.

Наступившая ночь принесла множество известий. Заработала рация в Сайгоне и передала, что контр-адмирал Курбэ, назначенный в апреле этого года начальником морской станции в Тонкине, бомбардировал со своими судами внешние форты Хюэ и в итоге занял их. Ведутся переговоры об установлении Францией протектората над Тонкином. То есть мы опоздали. Цели, которым нам поручили помешать, достигнуты. Маленький свободолюбивый Вьетнам оказался под пятой могущественной европейской державы, а дружественный Китай потерял контроль над устьем Красной реки.

Еще нам сообщили данные о военно-морских силах, которыми располагает Франция в этих водах. Это четыре броненосных крейсера, пять крупных деревянных крейсеров, семь крейсеров поменьше, тоже деревянных, пять канонерок и три больших транспорта.

Нашего сегодняшнего «крестника» Сергей Петрович определил как «Виллар» – один из больших деревянных.

Из дома никаких распоряжений не поступало – Александр Александрович хранил молчание. Что же касается осведомленности морского командования о нашем визите в эти воды, так душу мою не посещают ни малейшие подозрения о том, что таковая имеет место. Словом, нас тут немножко забыли. Тем не менее приказа, отменяющего выполнение ранее поставленной задачи, не поступало, следовательно, продолжать препятствовать французам устанавливать свое господство в этом районе и есть наша обязанность.

Глава 23

Ну и что, что опоздали

Я послал «Великого князя Константина» к Шонгкау. Это вторая, вернее третья по важности после Сайгона и Ханоя точка, где у Михаила Львовича имеется агент. Тихий поселок на самом, считай, восточном выступе изогнутого вьетнамского побережья. Удобная стоянка для кораблей и репутация страшного захолустья, рассадника бандитизма, пиратского притона и места сбора бунтовщиков. А у меня экипажи больше четырех месяцев без берега.

Осмотр показал, что рейд тут хорошо защищен от непогоды. Туда и «переехали». Двести миль – это не так уж далеко. Подводные лодки мы теперь камуфлируем под каботажные пароходики буквально за полтора часа. Так что замаскировались мирными мореплавателями и встали на рейде, тем более, что причалов в этих краях практически не наблюдалось – разве что для рыбацких лодок. Потом прошла выдача жалованья и командам, и «пассажирам», и начался берег.

Курение опия в этих местах еще не слишком распространилось. В крайнем случае – люди мы военные, способны при нужде и силу применить против предлагателей гадской отравы. Спиртного у здешних жителей немного – они к приему таких гостей не готовились, так что споить команды, подкрепленные поддержкой казаков, не получилось чисто физически. Ну а то, что действительно нужно морякам – с этим никаких проблем. Имею в виду фрукты, столь необходимые против цинги. Что же касается телесных утех, то и с этим было все в порядке – молодые горячие парни нашли с кем и за что подраться.

Если кто-то подумал о женщинах, то тут не думать надо, а действовать. Это, как говорится, у каждого на собственный вкус.

Главное – в поселке есть телеграф, а это означает связь со всем миром – хоть с Сайгоном, хоть с Ханоем, хоть с Россией. Только новостей никаких нет. Относительно дальнейших действий я пребывал в некоторой неопределенности, что сходило мне с рук, поскольку экипажи наслаждались жизнью, каждый день сливаясь с богатой и щедрой тропической природой, до тех пор, пока не прибыла пиратская джонка и ее капитан (не стану поминать имени этого в высшей степени недостойного человека) не пристал ко мне чуть ли не с ножом к горлу, домогаясь наводки на следующий французский пакетбот, который сможет ограбить столь же безнаказанно.

О том, как он меня отыскал, я его не спрашивал. Знаете, забыл это сделать, утонув в длинной череде более насущных вопросов. Тут ведь свой особый мир, а посетитель мой – человек местный. Слово за слово, мы нашли темы, интересные обоим, и вступили в сговор относительно еще одного предприятия. Я не рассказывал своему «партнеру» никаких технических деталей, но пакетбот, идущий из Ханоя в Сайгон, он перехватил на траверзе Камрани. Отработал привычный сценарий и помчался сбывать награбленное.

Завесу из подводных лодок мы расположили в районе Вунгтау. Это, если из Сайгонского порта бежать на север, то как раз нужно именно здесь и пройти. Но днем тут так никого и не появилось, а ночью лодкам пришлось отбежать для зарядки аккумуляторов мористее. Вот тут-то и пришли на позицию торпедные катера.

Четыре балла это еще не шторм. Но для малых суденышек качка изрядная. Из четырех двухторпедных атак было всего одно попадание, но триста килограммов взрывчатки отправили на дно «Д’Эстена» – тоже не новый деревянный крейсер с неплохой в общем-то артиллерией. Дело было ночью, так что насчет того, заметили французы атакующих или нет – никто бы не поручился.

* * *

Враг неглуп. И друг не дремлет. Следующий французский военный корабль в водах Индокитая, да что уж лукавить, у западного берега Южно-Китайского моря, мы перехватили после трех пакетботов, ограбленных и цинично отпущенных после изъятия всего наиболее ценного. Потом – как отрезало. Ни мирных пароходов, ни военных кораблей, одни сплошные пираты в поисках добычи.

Я уже подумывал о смене места дислокации. Захолустье захолустьем, но слухи-то распространяются, а французы запросто могут поинтересоваться, отчего русские столь заметной группой стоят и стоят в одном месте. Однако из Сайгона пришло сообщение о выходе трех военных транспортов в сторону Тонкина. То есть – на север. Аккурат мимо нас они должны проследовать на следующий день близ полудня – тут как раз полсуток хорошего хода.

Вышли мы в море в полном составе уже под вечер, чтобы под покровом ночи разгримировать подводные лодки. Распределил я их на трех разных удалениях от берега и со смещением вдоль курса конвоя. Впрочем, конвоя не оказалось – груженные войсками корабли несли по паре-тройке пушек, и встреча с пиратами им была нипочем.

Вся эта добыча досталась Рожественскому – он их увидел первым, после чего в высшей степени расчетливо сблизился и всю кильватерную колонну отправил на дно, израсходовав на каждую цель ровно по одной торпеде. Стрелял с полукилометра, только немного доворачивая после каждого пуска.

Собрались мы у другой группы островов, что расположены северней. У нас тут назначено рандеву с угольщиком из Посьета. Снова прервано сообщение с большим миром – радиосвязь отсюда до Шонгкау не достает. Поэтому один из кораблей сопровождения каждую ночь заходит в зону уверенного приема береговой станции и привозит новости. Еще вокруг нас так и снуют разбойничьи джонки. Видимо, их привлекает запах поживы. Но не нападать они намерены, а получить указание на место и время встречи с добычей.

Дело в том, что момент выхода пароходов из Сайгона и из Тонкина наши агенты доводят до сведения любезнейшего Михаила Львовича. А еще – пункт, куда следуют эти цели. Полученную информацию штурманы творчески перерабатывают, и результаты представляются вниманию джентльменов удачи. Так что у нас налицо и мирное сосуществование, и обоюдная выгода.

В последнее время, правда, поступают жалобы на качество информационного обслуживания – с каждым разом все больше и больше вооруженных людей на с виду мирных судах оказывают сопротивление, что неизменно приводит к жертвам с обеих сторон. Но с этим ничего не поделаешь – мы не страховая компания – гарантий не даем.

* * *

Очарование тропических ночей, шквалы и ливни, штормы и пекло – всего выпадало нам полной мерой. Угольщик из Посьета привез провизию. Знаете, картошечка, капустка, та же редька – как-то нам их не хватало. С этим транспортом мы и отправили к месту назначения всех казаков. Где-то на Амуре их очень ждут. Естественно, с ними уехал и царевич. Мы со Львовичем по этому поводу крепко посидели, предвкушая, что этот барчук прочувствует, попав из комфорта пассажирского парохода в трюм, оборудованный наскоро сколоченными нарами. Полагаете, что гадко измываться над бедным подростком? Ага, ага. Скажите это уряднику. Он внимательно следит, чтобы «казачата» не скучали.

Как вы поняли, Николаю Александровичу никто не сказал, что он узнан. Почему? А потому, что царевич никому тут не надобен. Сам же он не идиот, чтобы кричать: «Я наследник престола, подайте мне кофию в постель». Да и «не поверили» бы ему. Мне так кажется.

Мордовать его не мордуют, большего, чем с других – не требуют. Было дело поначалу – обломали чутка, но без членовредительства. Когда пирата скрадывали, трусости за парнем не приметили, а в карты с ним никто не садится – он всех обыгрывает, причем по-честному.

Но все равно нам этот кадр тут без надобности.

* * *

Пришло сообщение из Тонкина. Готовится проводка группы пароходов в сторону Сайгона. Конвой состоит из двух крейсеров и канонерской лодки. Разумеется, корабли обеспечения помчались им навстречу, раскинув фронт таким образом, чтобы перекрыть сотни полторы миль возможных вариантов пути следования. Перемудрили мы, конечно, – у Камрани караван оказался в видимости берега, так что подозрение о том, что маршрут будет путаным, оказалось преждевременным.

Плелась эта колонна семиузловым ходом – то есть даже подводные лодки могли бы догнать их разок-другой. Но до них дело не дошло. Зацаренный сработал дерзко. Он приметил дымы уже в сумерках, а они здесь короткие. Как смерклось, спустил на воду торпедные катера. Вот они-то и потопили эскортные корабли, подкравшись к ним под прикрытием темноты.

Что тут скажешь! Четкий расчет на короткий период между моментом наступления ночи и восходом луны.

Пиратские джонки, эскортировавшие подводные лодки, притворяющиеся мирными судами, получили четкое целеуказание и успели к добыче еще до рассвета. Наши подводники были ужасно рады тому, что можно прекратить подбрасывать дрова в топки, создающие дым для имитаторов пароходных труб. А то ведь под пристальными взглядами бороздителей этих морей надо было выглядеть естественно.

* * *

После этого налета на конвой я собрал свою эскадру посреди моря в месте, где обычно никто не плавает. Лежали в дрейфе на расстоянии устойчивой радиосвязи, чтобы, не приведи Господи, не попасться кому-нибудь на глаза. Не стоило давать даже намека на присутствие в этих водах группы русских судов.

Трудно оценить, кто, когда и как нас видел раньше, и что из этого могло дойти до французов. А уж после разгрома конвоя оказываться в поле зрения кого бы то ни было никакого резона не было вообще. Только «Аргонавта» я отправил в Манилу. Оттуда он и привез распоряжение следовать в Посьет.

* * *

Шли мы без приключений тем самым вольным строем, позволить который могли себе, благодаря радиосвязи. Из-за бункеровки на Формозе, которую корабли обеспечения проходили последовательно, и участившихся остановок для ремонта времени это путешествие заняло много. Штормы тоже вызывали задержки. По мере продвижения на север становилось прохладней – вступала в свои права осень.

Конечный пункт – гавань Посьета – производил удручающее впечатление. Здесь кипела стройка, разгружались суда, и совершенно ничего нормально организованного не было. Ни свободных причалов, ни ремонтных мастерских, в услугах которых наши корабли настоятельно нуждались. Гостиница переполнена, а количество лиц китайской национальности не оставляло никаких сомнений в необходимости продолжать маскироваться по-прежнему.

Зато Варька, пардон, контр-адмиральша Макарова с удовольствием пела под гитару для натерпевшихся тропической экзотики моряков. Степан же Осипович настолько поглощен хлопотами, что вырвался буквально на несколько минут, чтобы поздороваться и обменяться парой слов со старыми сослуживцами.

Эскадру нашу не расформировали и даже Михаила Львовича с нее никуда не отозвали. Заказанные запчасти лежали на складах, и керосин для газовых турбин был привезен в достаточном количестве. Крепло предчувствие грядущих походов и головоломных задач. Александр Александрович явно рассчитывал использовать наши возможности для подкрепления своих аргументов за столом переговоров. И наличие флотского формирования под командованием гражданского лица в чине действительного тайного советника с начальником штаба из жандармов чем-то устраивало государя. Это при том, что командиры и команды кораблей носят исключительно форму моряков торгового флота, формулировку приказания начинают со слов: «а не угодно ли вам будет…» и вместо «слушаюсь» отчеканивают: «не извольте беспокоиться», после чего неизменно присовокупляют имя и отчество лица начальствующего. К слову – людей, не закончивших хотя бы гимназии или прогимназии, в числе лиц, допущенных к ныряльщикам… хотя… немало и опытных мастеровых – те гимназиев точно не кончали. Зато мужики все обстоятельные.

В просторном заливе нашелся укромный уголок, где возникли причалы и док для миноносцев – там наши лодки постояли, каждая в свой черед. На кораблях сопровождения ремонтные работы провели в не меньших объемах, но только тогда, когда оборудовали нужными кранами судоремонтный завод. Поставили новые машины тройного расширения – более экономичные по сравнению со старыми горизонтальными компаундами. Собственно, каждая из таких «процедур» занимала пару-тройку месяцев, потому что требовала разборки корабля почти на четверть.

Глядя на эти поистине титанические усилия, я несказанно радовался тому, что у своих подводных лодок подобные мероприятия предусмотрел конструктивно – там многие механизмы требуют частой замены.

Ко мне приехала супруга. Попеняла, что ей стали присылать мое жалованье и она теперь не знает, куда от таких деньжищ деваться. Успокоил, что это я велел. Ну сами посудите – на фига мужику деньги, если он ничего не изобретает? А женщинам много не бывает – они, если есть какой избыток в кошельке, обязательно отыщут того, кто найдет достойный способ от него избавиться… Как я раньше думал. Дусенька вот не отыскала и невероятно от этого мучилась.

Про внешнюю политику Львович меня просветил – мы с ним после истории с «казачком» почуяли друг в друге циников и частенько толковали напрямую. Так вот: планы французам мы все-таки поломали. Какие-то «черные братья» задали им перцу на Красной реке, а китайские войска всыпали по первое число на ее берегах. То есть поначалу европейское оружие превозмогало, но потом прекратился подвоз припасов, и от этого все пошло наперекосяк. Кончилось тем, что пришлось сынам страны гордого петуха уходить из Тонкина, отчего Китай снова распространил на эти земли свое влияние. А вьетнамский император так и остался формальным властителем северных и центральных областей.

В столь понравившийся нам Шонгкау приходил транспорт с винтовками Крнка и патронами к ним. Один из вьетнамских купцов взял их по сходной цене в заметных количествах, а наша армия нынче переходит с них, шестилинейных, на четырехлинейки Бердана.

Знаете, эта новость меня очень порадовала. Так уж сложилось, что, когда я учился в школе, Вьетнам воевал с Соединенными Штатами и, вы не поверите, сумел отбиться. То есть о прекрасных качествах бойцов этой маленькой, но гордой страны я самого высокого мнения. С нами же во время стоянки эти люди были приветливы. Так что ничего не имею против того, чтобы они боролись за свою независимость.

А еще в мое время ходил слушок, что вьетнамскую компартию создал один из членов императорской фамилии. Потом его имя даже присвоили Сайгону. Возможно, сейчас этот человек еще не родился, но я от всей души желаю ему той же судьбы, которая выпала на его долю в моем мире.

Помяну железнодорожное строительство. Как вы понимаете, рельсы сюда привозят морем и тянут сразу две ветки. Одну на север к заливу Золотой Рог, Большому Камню и бухте Находка. Говорят, что и до Николаевска-на-Амуре оттуда пойдет ответвление. А вторую – на юг, тоже вдоль берега моря. Говорят – к Байкалу. Я думал, что Байкал отсюда на запад, то есть – прямо в глубь суши, но потом сообразил, что наверняка планируется использование стальной магистрали для подвижных береговых батарей на случай нападения Японии, о чем и доложил Михаилу Львовичу. Мы с ним как раз откупорили уже вторую бутылочку коньяка, и разговор у нас шел просто замечательно.

Э-э! Я же про политику начинал. Так вот. Хоть и отогнали французов от Китая, а только Цы Си – это ихняя правительница – бумагу на землю под железную дорогу подписывать не торопится. Чего-то крутит она шарики нашему Сан Санычу. Непорядок это.

Итак, китайцы не очень горят желанием видеть у себя на Дальнем Востоке рядом со своим любимым тигром крепкого русского медведя. Выходит, напрасно мы для них старались. Ну и ладно, зато помогли вьетнамским товарищам.

Глава 24

Завершающий штрих

Осень и зима прошли в хозяйственных хлопотах. Я для нас с Дуняшей поставил домик на каменном фундаменте – тут это в порядке вещей, потому что лес привозной. Его как раз доставляют с севера по дороге, что тянут, как я понял, прежде всего, к Николаевску-на-Амуре. Этот город дорог Степану Осиповичу – он там учился на военного моряка.

Так про домик. Поверх каменного фундамента казаки поставили мне саманные стены, а крышу и перекрытия уже из дерева устроили, но не по-русски, а с большими свесами крыши, характерными для китайского зодчества. Только углов вверх не загибали. Не то чтобы я все творил своими руками, но в дела работников совался постоянно, дабы строили без обману, как следует. Ясное дело, что помещение для лаборатории было предусмотрено заранее, а только даже оснастить ее было некогда. Все-таки у командира эскадры постоянного состава, которую в наше время называли дивизионом, довольно много хлопот.

Прежде всего – о маскировке. Естественно, с этой целью все вспомогательные корабли принялись совершать рейсы вдоль побережья, изображая обычные пароходы и выполняя самые разные задачи. У них ведь маркированные ящики в трюмах занимают только половину места, а пассажирские каюты никуда не девались. Катерники и пилоты ныряльщиков освоили навыки стюардов, хотя, полагаю, крестьяне и казаки, составлявшие основную часть пассажиропотока, чересчур высоких требований к сервису не предъявляли.

Так в делах и прошли зима и весна, страшно подумать, уже тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года. Игнат закончил наконец-то гимназию и собрался поступать в морской корпус как раз в Николаевске-на-Амуре. Но туда пришло Высочайшее повеление, после которого сына моего подвергли отнюдь не вступительным испытаниям, а строжайшей экзаменовке по преподававшимся там курсам. Не стану утверждать, что по всем предметам он отвечал блестяще, но знания его признали твердыми и тут же произвели в мичманы. А только не довелось парню надеть мичманские погоны, потому что приказ о производстве его в лейтенанты последовал незамедлительно. За что – рассказывать не стану. Раньше отписал.

Дело в том, что следующие звания получили все участники нашего прошлогоднего похода, кроме нас с сыном. Ну нет у гимназистов чинов. А меня повышать просто некуда, или надо канцлером назначать, на что я ни за что бы не согласился. Короче, Сан Саныч со мной ничего поделать не мог, зато на сыне отыгрался сполна. Памятливый он у нас. Государь.

Игнат и принял лодку у Подъяпольского, отправленного на Черное море руководить школой подплава. Ему многие на дивизионе завидовали – будет ходить в форме, носить ордена и разговаривать по уставу. Не то что тут, где каждый третий переодетый матросом инженер или выросший из нижних чинов офицер. Чего не бывает после пары огульных повышений в чине для всей команды. Не забывайте, тут и с русско-турецкой немало людей осталось в экипажах.

* * *

К середине лета я своей властью запланировал учения в окрестностях Курильской гряды и собрал весь дивизион «дома». Но осуществиться моему самовольству было не суждено. Государь поставил новую задачу, причем сроки для ее реализации оказались весьма напряженными, а адрес – однозначным. Не удержусь от того, чтобы не процитировать формулировку.

«Потопить все военные корабли в Фучжоу».

Чтобы не заставлять вас разгадывать загадок, сообщаю. Фучжоу – китайский порт, расположенный на реке примерно в восемнадцати милях от морского побережья. Ширина русла от трех до пяти кабельтовых, а глубина позволяет проходить далеко не всем судам. К тому же это одна из важнейших баз китайского флота. То есть тетушка Цы Си показала чудеса несговорчивости, и надо на нее немного надавить.

Михаил Львович добавил, что Китай ожидает из Германии новые броненосцы и, с его точки зрения, было бы разумно подождать их прибытия, чтобы однократное воздействие оказалось полноценным. Но приказы не обсуждают.

До цели полторы тысячи миль, что при скорости в десять узлов займет примерно неделю пути. Ну а нам собраться – только подпоясаться.

Вышли ночью и сразу разбежались на удаление уверенного приема. Сами понимаете, что группа судов обязательно вызовет подозрение. Бежали без остановок и в расчетное время прошли как раз мимо устья той самой реки с неудобным для языка названием Миньдзян. Каково же было наше удивление, когда мы разглядели стоящую на якорях французскую эскадру, в составе которой было четыре броненосных крейсера, восемь безбронных крейсеров и четыре канонерки. Надежно опознали «Триомфан», «Дюге-Труэн» и «Вольта».

Вот, оказывается, кого имел в виду Сан Саныч. Ведь это место считается рейдом Фучжоу. И не надо лезть ни в какую реку, что для подводных лодок вообще невозможно, а уж в отношении эффективности действий там торпедных катеров никакой ясности нет совершенно – все зависит от того, насколько настороже служба наблюдения.

На мое рассуждение Михаил Львович выразился в том плане, что сейчас французы снова пытаются оттяпать себе устье Красной реки и даже высадились на Формозе. То есть получается – нас опять послали защищать китайцев?

Раз послали, так вот они мы. Отойдя из видимости берега, «разгримировали» подводные лодки. Вычертили схемы расположения кораблей, которые видели, проходя мимо, и спланировали маршруты подхода к ним. Подводников наших благословили и проводили на дело ратное на исходе ночи.

Взрывы донеслись до наших ушей точно в расчетное время. Двенадцать штук следовали с малыми интервалами – это отработали из носовых аппаратов. Потом еще четыре после некоторой задержки. И еще пара, чуть погодя. Буднично как-то все произошло и невыразительно. Даже скучно.

Вернувшиеся также без особых изысков доложили, что в свете лучей восходящего солнца они точно по плану вышли в расчетные точки, прицелились по неподвижным мишеням и поразили каждую одной торпедой. Потом планово развернулись и отработали с кормы. Еще два корабля оказались новенькими – вчера их тут не было. Явно военной постройки и китайской принадлежности. Поскольку задача была топить всех военных, то их тоже отправили на дно.

Хм. Слишком просто все получилось, чтобы поверить в окончательный успех.

На атакованный рейд мы отправили «Аргонавта» – он у нас самый быстроходный. А уже с него разъездной катер поднялся вверх по реке, чтобы посмотреть, что творится собственно в порту.

Вот он-то и доложил: там и чуть выше находятся малые крейсера «Фэйюнь» и «Цзиань», деревянный винтовой корвет «Яньу», вооруженный дульнозарядными пушками, четыре деревянных чуть меньшего размера крейсера еще меньшего тоннажа – «Фупо», «Чэньхан», «Фэйюнь» и «Цзиань». Также имеются там две старые канонерские лодки «Фусин» и «Чжэньвэй» и наиболее современные в Фуцзяньской эскадре, но и самые малые боевые суда – стальные «Фушэн» и «Цзяньшэн», крошечные, но имеющие по одному одиннадцатидюймовому орудию. Последняя парочка – так называемые рэнделовские канонерки любопытны тем, что единственная очень мощная пушка у них стреляет строго вперед. Этакий неубиенный «аргумент» для узкого речного русла.

Кроме того, было обнаружено два винтовых транспорта, колесный буксирный пароход, одиннадцать парусных джонок, вооруженных гладкоствольными орудиями, и семь паровых баркасов, переоборудованных под минные катера с шестовыми минами.

И как прикажете это все перетопить?

Кстати, любопытная деталь. Около устья находятся береговые батареи, весьма удачно расположенные. Однако, поскольку Фучжоу – свободный порт, то никто из господ офицеров никак не может сообразить, при каких обстоятельствах они могут открыть огонь.

Китай очень непростая страна, понять логику ее правителей крайне сложно. Ну да не о них ведь сейчас речь, не о национальных особенностях представителей одной из древнейших земных цивилизаций. Пусть мне кто-нибудь объяснит, каким образом можно потопить торпедами одиннадцать действительно важных целей, не обнаружив при этом себя? И вообще это все словно создано для уничтожения артиллерией среднего калибра – вот приходи и расстреливай. Жалко, поторопился я с французами – они ведь явно намеревались именно это и проделать.

Как же плохо буквально исполнять лаконичный приказ, не имея представления ни об общем плане, ни о решаемой задаче. В прошлом году все было куда как менее удобно, но зато мы знали общие цели операции и смогли посодействовать их решению.

Подводным лодкам в реке мелко. Маленьким ныряльщикам – далеко бежать. Торпедным катерам незамеченными не прийти и не уйти. Все не по нам.

* * *

Вверх по Миньдзяну идет пароход. Это «Аргонавт». Свой выбор я остановил на нем потому, что в русско-турецкую войну он особо нигде не отметился и в прессу ни разу не попал. Вызывать у китайцев какие бы то ни было подозрения или хотя бы намек на ассоциации нет ни малейшего смысла – мы ведь проводим диверсионную операцию. Поэтому пароход Доброфлота идет загрузиться углем, о чем и договорился один из офицеров, наведавшийся туда ранее на разъездном катере.

Кроме того, «Аргонавт» немного быстроходней остальных судов обеспечения моего дивизиона. В его салоне сейчас наяривают сразу две балалайки, гитара, мандолина, и девять человек в шортах разгоняют кровушку по жилочкам, исполняя танец маленьких лебедей. На девятерых этот номер требует высокой степени координации каждого исполнителя – как раз то, что надо перед непростой операцией.

Почему не на палубе? А потому что лишние глаза нам ни к чему. Почему девять? На каждом из трех наших кораблей два ныряльщика и один запасной. А вот пилотов для них недостаточно, поэтому в числе готовящихся сейчас находится ваш покорный слуга, Игнат, временно сложивший с себя обязанности командира лодки, и лейтенант Гирст, освоивший данную специальность факультативно – ну интересно ему было, вот и тренировался.

Разумеется, все девять ныряльщиков тут же, в носовом трюме. Там же проходят тренировки торпедистов по скоростной перезарядке двух торпедных аппаратов. На все про все у нас около двух часов. Я имею в виду не только танцы – каждый из участников «балета» разучивает свою цель, ее положение в акватории, маршрут к ней – нам ведь желательно отстреляться за как можно более короткий временной промежуток, а снаряды, которые мы пилотируем, практически не способны оставаться на месте и ждать. Управляемость и скорость для них так же едины, как и для самолета – плавучесть этих железяк, нерегулируемая и всегда положительная. То есть остановка и всплытие – синонимы. Кроме того, передние рули глубины отсутствуют – не лезут они в трубу торпедного аппарата. Все управление осуществляется отклоняющими пластинами в корме, как у торпеды. Поэтому рулить ныряльщиком ничуть не проще, чем удерживать палку, стоящую на ладони нижним концом.

Однако у торпеды, бегущей двадцатиузловым ходом прямиком к цели, и у подводной лодки, которая должна прокрасться и прицелиться – разные задачи.

К чему я это? А к тому, что упустил за хлопотами эту тематику и пошел на поводу у флотских, представления которых о данном виде оружия больше теоретические, чем результат опыта. Тем не менее будем пользоваться имеющимся в наличии, и, поверьте мне, это не настолько безнадежно, как я вам только что обрисовал.

У железных ныряльщиков двухузловый ход на электромоторах, удобное управление и хорошие приборы. Кроме того, из них можно выйти под водой, отключившись от основной емкости сжатого воздуха и переключившись на десятилитровый баллон, в обнимку с которым несложно часок продержаться под водой, пока не отплывешь в сторонку.

* * *

Команда с мостика – и первая пара пилотов занимает места в кабинах. Рубки втягиваются, и двенадцатиметровые сигары заталкиваются в трубы торпедных аппаратов. Пора и мне упаковываться – иду во второй группе. Для внешнего наблюдателя пароход сейчас направляется к причалу, но в его наглухо закрытом носовом трюме идет напряженная работа.

Шипит воздух. Расчет фиксирует выход ныряльщиков и, закрыв передние крышки аппаратов, втаскивает обратно поршни-толкатели. Я втягиваю рубку до щелчка запора. Слышу, как снаряд вместе со мной до упора подают вперед. Короткий лязг закрывшейся крышки. Секунды ожидания, шипение и резкое ускорение.

Меня отстрелили. Теперь – не зевать. Рубку вверх, ход! Глубина два метра, дифферент на нос. Выравниваюсь на пяти метрах, поворачиваю на заданный азимут и отсчитываю секунды по часам. В мутной воде решительно ничего не видно. Вверху светло, а все остальное – зеленая дымка. Ха, а слева различима вытянутая тень ныряльщика, покинувшего соседний аппарат. Она чуть впереди и удаляется.

Время вышло. Доворачиваю туда, где по расчету должна быть цель, и отключаю двигатель. Медленно всплываю. Рубка над водой. Впереди и правее – винтовой корвет «Яньу». Навожу на него. Очень удобное управление. Считанные секунды, и я на боевом курсе. Тумблер раскрутки гироскопа – слышу работу мотора и по стрелке амперметра контролирую ток.

Вот он снизился и застабилизировался. Есть рабочий режим.

Пуск моторов торпеды. Фиксирую нарастание скорости нашей сцепки и тяну за рычаг замка.

Пошла родимая прямо туда, куда метил. А мне направо и вниз.

Три взрыва прозвучали с небольшими интервалами, чуть позднее до меня донесся четвертый. Остальные пять пришли только через пару минут, но довольно дружно.

Вот и вся операция. Что сейчас происходит в порту, попали торпеды в цели или, пробежав мимо, разметали песок берегов? Что предприняли хозяева порта в отношении «Аргонавта»? Ничего не знаю. Иду вниз по течению Миньдзяна и поглядываю, чтобы не врезаться в берег. Я под водой на глубине пяти метров, и скорость моя такая же, как у прогуливающегося пешехода. Видимость – метр или два. Если препятствие появится точно перед носом, ничего, кроме выключения мотора, я предпринять не успею.

К счастью, откос дна появляется слева и мне удается плавно отвернуть. И плыть мне так верных четыре с половиной часа. А потом нужно выныривать и осматриваться.

* * *

«Аргонавт» подобрал всех. После бункеровки он вышел из реки и встал на якорь на внешнем рейде. Я добрался до него через полтора часа после того, как всплыл и осмотрелся. Хорошо ходить на электричестве. Не очень утомительно.

– Да уж, Петр Семенович! Тряхнули вы, батенька, стариной, – Михаил Львович выглядит одухотворенно. – Представьте себе, швартуемся мы для приемки угля, на борт поднимается чиновник и приступает к проверке документов на судно и груз. А сам весь такой бдительный. Рассказывает, как накануне вся французская эскадра прямо вот тут, считай, у входа в порт, в одночасье взлетела на воздух так, будто сами команды взорвали собственные крюйт-камеры.

Но, что удивительно, их примеру последовали и оказавшиеся по соседству два новейших китайских броненосца, только что прибывшие с верфей Германии. Конечно, я потчую дорогого гостя лучшим чаем, подношу ему традиционные подарки, изготовленные искусными ювелирами. Сочувствую, выражаю надежду на то, что мы сумеем благополучно загрузиться углем, и тут начинается ваше представление. Мы выскакиваем на палубу при звуке первого же взрыва, и в течение буквально считанных минут видим гибель всей Фучжоуской эскадры. Мне кажется, Александр Александрович именно об этой услуге нас просил?

– А уголь-то загрузили?

– Помилуйте, какой уголь? Вы представить себе не можете, что за тарарам начался на реке. Все бросились врассыпную: кто вниз по течению, кто вверх, а иные направились в протоку. Столкновения, вопли, неразбериха. Просто бежали куда глаза глядят, и никому до нас не было никакого дела. А ждать, когда все уляжется, никак невозможно-с. Нужно поспешать к морю, ныряльщики собирать. Мы и отчалили. Чай, дотянем до дому на том, что осталось.

* * *

– Исполнено верно, – телеграфировал государь на эскадру, когда мы связались с ним уже из Посьета.

А в газетах прописали, что бумага на аренду земли для постройки железной дороги с Дальнего Востока в центральные районы России высокими договаривающимися сторонами согласована, и делу уже дан ход. Стало быть, за добро наши южные соседи ничего не делают, а вот когда для них запахло жареным – сразу стали сговорчивыми. Ну да, в политике по-другому и не бывает, потому и не люблю я это гадостное дело.

* * *

Эскадру я так и сдал Измаилу Максимовичу. Он хорошо освоился с нашим необычным оружием и необходимостью сохранения его тайны. Мы с моей Дусей опять вернулись в Севастополь, только в покое нас не оставили – Сан Саныч ненадолго заезжал в Ливадию – он султана турецкого и хедива египетского пригласил погостить и решил, что я их обязательно заинтересую.

Тоже мне, диковину нашел! Меня, как вы поняли, при входе вырядили в мундир с орденами – к четырем Георгиям, которые я очень уважаю, прибавилась еще пара штук, мне неизвестных. Красивые, торжественные, богато украшенные. Словом, государь явственно продемонстрировал свою приязнь ко мне.

Гости не знали русского и объяснялись с Сан Санычем на английском, который я более-менее понимаю, хотя говорю на нем довольно коряво. Собственно, государь, представив меня гостям, сразу дал им понять, что горько сожалеет о назначении меня советником потому, что рекомендованный мною ему для обустройства на Дальнем Востоке порт Посьет оказался очень даже замерзающим зимой. К тому же отличается гнилым неприветливым климатом, требует больших расходов по доставке туда строительных материалов и огромного комплекса работ по устройству пресного водоснабжения.

Сами понимаете, что подобное вступление меня нисколько не воодушевило и понять, зачем я тут понадобился, не помогло. Общая же тональность разговоров была столь неоднозначной, что я никак не мог сообразить, зачем эти люди съехались сюда. Они ведь не бездельники – у каждого куча дел в своей стране. Так бы, наверное, и не узнал, если бы вечером не потолковал с Сан Санычем с глазу на глаз. То ли ему нужно было выговориться, то ли он хотел порассуждать в присутствии кого-то нейтрального – ведь сообразил уже, что собственные потребности оказывают крайне малое влияние на слова и поступки вашего покорного слуги. То есть лукавства он от меня не ждет и знает, коли брякну что не так, то в силу глубокого и искреннего заблуждения или сдуру.

– Петр Семенович! Основывая свои действия на ваших суждениях, я с удивлением обнаружил некоторые положительные тенденции в жизни страны. Признаюсь прямо – не все успехи связаны с вашим влиянием, но отказ от ряда устремлений позволил нам сэкономить изрядно средств для вложения их в важные направления. К тому же, милостивый государь, мне удалось-таки уличить вас в лукавстве. Признайтесь, ведь рекомендация в отношении Посьета имела конечной целью создание базы флота в бухте Лазарева?

Озадачил так озадачил. Я подошел к карте и отыскал упомянутый пункт. Ёлки! Это же в Корее! Вот уж чего я не хотел, так это связываться с занятием территорий, за которые, возможно, придется воевать. Однако говорить ничего не стал – соображаю, – если пожелает император взять – будем брать. Тем временем монолог продолжался:

– Отсутствие любых сведений о ваших родственниках и упорство, с которым вы об этом умалчиваете, а также приемы, посредством коих изыскиваете вы средства к решению непростых задач, наводят на мысль, будто некоторые сведения из грядущего открыты вашему взору. Мне хотелось бы выяснить, что же важного ожидает нас в ближайшие годы.

– М-м-да! Поверьте, ничего о будущем в точности мне неведомо. Остальное же понятно просто из уже произошедших событий, как их продолжение. У России огромная территория, богатая недрами, почвами и лесами. Из-за сурового климата она не слишком привлекательна для столь охочих до поживы наших европейских соседей. Но, как вы заметили, транспорт развивается бурно, поэтому проникать в наши пределы вскорости пожелают многие. За океаном крепнет Америка, защищенная от нападений извне огромным водным простором. На Дальнем Востоке становится на ноги Япония. Британия, Франция и Германия посылают свои корабли к любым берегам, где ожидают получить выгоду. Согласитесь, Александр Александрович, это вы знаете и без меня.

– Да, Петр Семенович.

– Ответ на вопрос о том, как поступить во избежание опасности вторжения к нам чужаков, становится очевидным: повсюду должны жить наши люди. И иметь возможность сноситься с остальной страной. Вы ведь сами отправили Можайского налаживать перевозку почты по всей Сибири. Когда будет завершена железная дорога, от ее станций самолеты станут доставлять депеши туда, где решительно невозможно прокладывать наземные пути.

Ну а в отношении развития промышленности, поверьте, тут более того, что уже делается, я решительно ничего присоветовать не способен. Одним словом, государь, кроме слов поддержки, ничего вы от меня не услышите. Тем более по части политики, в которой ваш покорный слуга – ни петь, ни читать. А насчет поставок оружия туркам и египтянам – почему бы и нет? Они ведь не даром его просят.

– Ох и жук вы, Петр Семенович. Ничего-то в политике не понимаете, а все сразу сообразили. Они ведь интересуются не старыми Крынками, а броненосцами с новейшей артиллерией.

– Это уж не на «Екатерину Вторую» ли они прицеливаются?

– На нее. И поговаривают о приобретении следующих в серии кораблей.

– Насколько я знаю, торговля оружием – весьма прибыльное занятие, – а что я еще мог сказать? Что с недоверием отношусь к броненосцам и последовавшим за ними в известной мне истории дредноутам?

Не скажу, что я их не люблю – дело в том, что для крейсерских операций они неудобны, а у своих берегов куда как надежней стреляется с суши или, в крайнем случае, с броненосца береговой обороны. Те же нелюбимые моряками «поповки» отлично отпугнули турок, ни разу не посмевших сунуться под их пушки. Конечно, круглый корпус – это перебор, но хорошо бронированный тихоход с орудиями ужасной мощи способен отогнать агрессора там, где ожидается нападение.

Это я государю втолковывал по ходу беседы. Мы с ним просто разговаривали о том о сем, не особенно налегая на определенные темы. Вообще-то он не забывал подливать в мой стакан мескаля, привезенного из далекой Текилы. Наверное, хотел, чтобы у меня развязался язык и я рассказал ему и про промежуточный патрон, и про командирскую башенку. Читал я в свое время, что такие, как я, обязательно должны это проделывать…

* * *

Утром мне подали рассолу, но никто не выглядел огорченным – видимо, упал я уже прямо в кровать и не успел сильно накуролесить. Провожая меня, государь сказал, что насчет командирской башенки он не уверен, что она так уж необходима на береговых батареях и башенных броненосцах. Насчет же промежуточного патрона – так на то я и действительный тайный советник, чтобы разобраться в вопросе и доложить, как следует изучив реальное положение дел. И еще – что он ожидает от меня подробных докладных записок в отношении организации фабрично-заводского ученичества и планирования наступательных действий на фронте ликвидации безграмотности.

– Э-э, Александр Александрович, а чего я вам еще во хмелю наговорил?

– Много чего, Петр Семенович. Ну да как организовать обучение военных топографов и мирных землемеров, я и без вашего участия разберусь, а вот в отношении дворянства, не обессудьте – оно и трону опора, и порядку верная защита. Вы уж не нападайте на него, если меня поблизости нет. Чревато-с.

Мимо с песней следовала колонна наряженных казаками военнослужащих:

Над страной весенний ветер веет,

С каждым днем все радостнее жить.

И никто на свете не умеет

Лучше нас смеяться и любить.

Проводив глазами гвардейцев, его величество состроило недовольную гримасу:

– Ишь, любить они умеют лучше всех! Песни ваши, Петр Семенович, охальные, распевают повсюду, а из далекой Индии меня посланиями закидали. Спрашивают, не пора ли дельфину Кеше поплавать в водах, омывающих их полуостров. Езжайте, однако, сударь, домой, пока я способен сдерживаться, не доводите до греха.

Я украдкой выглянул из коляски, когда она миновала ворота. Показалось? Или на самом деле Сан Саныч смеялся?

Глава 25

Промежуточный патрон

Как вы поняли, его величество, спокойно и деловито подпоив меня, дало понять, что разгильдяи и бездельники в рядах действительных тайных советников – это непорядок. Любезнейший Михаил Львович появился на пороге нашего севастопольского дома буквально через несколько дней и доложил, что будет всячески споспешествовать моим трудам и только ждет соответствующих распоряжений.

Вот это я влип!

Если кто-то еще не понял, то докладываю – промежуточный патрон – порождение эпохи автоматического оружия. Он сильнее пистолетного, но слабее винтовочного. Соответственно, применять его удобнее для стрельбы именно на промежуточных дистанциях – что-то около полукилометра. В то время, когда винтовки поражают цели и за километр, а пистолеты и пистолеты-пулеметы хороши до сотни-другой метров.

В оправдание промежуточного патрона должен сказать, что из длинноствольного оружия обученный стрелок как раз на дистанции метров в четыреста-семьсот и способен уверенно попадать, так что вся мощь винтовки не так уж необходима реальному пехотинцу даже в это весьма отдаленное от нашей эпохи время. Пробивание кирас тоже потеряло актуальность – их нынче редко носят, тем более что выстрел из винтовки они не всегда успешно выдерживают. А ведь патроны, которых, как известно, в бою много не бывает, солдаты обычно носят на себе. Так что использование боеприпасов, не имеющих избыточного веса, это немалая выгода в каждом бою, просто оттого, что их можно больше унести.

Нынче в русской армии идет замена шестилинейных винтовок системы Крнка на четырехлинейки Бердана. То есть необходимость перевода стрелкового оружия на меньший калибр давным-давно всеми осознана. Вопрос в том, насколько меньший. Где находится разумный предел? Я, скажем, точно знаю, что при переходе на магазинные винтовки его опять уменьшат, заменив на до боли знакомый семь шестьдесят две. А в конце двадцатого века на этом пути будет сделан очередной шаг и произойдет переход на пять сорок пять.

И вот, скажите на милость, – что делать прямо сейчас? Сразу переходить на наименьший из мне известных? Я ведь не специалист в данной области, чтобы квалифицированно спроектировать боеприпас, хотя сделать автоматическую винтовку или даже пулемет мог бы попробовать – так уж вышло, что довольно много знаю о системах подобного рода.

* * *

Действительный тайный советник и при этом полный Георгиевский кавалер – это, оказывается, огромная шишка. Как-то я раньше не думал, что нынче не всякий министр дорастает до такого уровня. Потому и явился на Тульский оружейный завод при полном параде, регалиях и в сопровождении жандармского чина, назначенного мне в попутчики.

Сергей Иванович Мосин – единственный оружейник, о существовании которого в этом времени я знаю надежно – молодой тридцатипятилетний капитан, работающий в инструментальном производстве, уже зарекомендовал себя как изобретатель отличных охотничьих ружей и даже приделал к берданке магазин, отчего она стала скорее перезаряжаться. Правда, на вооружение ее пока не принимают – военные весьма придирчивы к целому ряду обстоятельств, влияющих на надежность и удобство в обращении.

Разговаривать с будущим отцом трехлинейки никто не мешал, и мою идею патрона уменьшенного калибра с бутылочной конической гильзой, где вместо ранта вокруг донышка пропилен желобок, Сергей Иванович воспринял с интересом – он и сам подумывал, что подобная форма уменьшает затруднения скольжению патронов при зарядке и извлечении гильзы. Только патронное производство потребует переоснащения.

Калибр же уменьшать до пять сорок пять он отказался категорически – не получится у пули нормальной убойной силы при современных порохах. А вот про шесть с половиной столь категорично высказываться не стал – принялся что-то подсчитывать, после чего сообщил, что при длине гильзы в два дюйма и общей длине патрона три скорость пули на дульном срезе в пару тысяч футов в секунду может быть достигнута. Я для себя пересчитал это на семьсот метров в секунду и успокоился – результат примерно как раз тот, что был в мое время у АК.

Почему я «заказал» шесть с половиной? Так это патрон «Арисака», под который Федоров сделает свой автомат. Лет через тридцать. Пока будущий изобретатель, наверное, еще учится в гимназии.

Сергей Иванович сетовал на то, что никак толком не наладят производство бездымного пороха, в чем я обещал свое непременное содействие.

Потом мы с ним посидели как следует над техническим заданием и на сам патрон, и на винтовку к нему. Я настаивал на том, чтобы никакого поворачивающегося для упора затвора не применялось, а перезаряжание проводилось прямым передергиванием ручки. Вот тут и разразилась между нами бурная полемика – я-то помню, что в знаменитом АК это прекрасно получалось за счет поворота. Но технологически данный замысел оказался неосуществимым, хотя… так и оставил я Сергея Ивановича в задумчивости. Он сказал, что пока не готов и должен все хорошенько обдумать.

Сопровождающий меня жандарм доложил, что тут, оказывается, вокруг капитана Мосина бушуют африканские страсти. У него с одним помещиком из-за женщины дело чуть дважды не дошло до дуэли, а тот, подлец, не дает ей развода – требует за это деньги.

Сумма оказалась немаленькая. Но, как вы понимаете, не для действительного тайного советника. Мне не пришлось испрашивать ни у кого разрешения, я просто вывалил это все Сергею Ивановичу и заявил, что от имени государя повелеваю ему скорейшим образом уладить свои семейные дела и приступить к созданию новейшего оружия для Российской армии.

Это уже на другой день было, так что господин капитан успел подумать и сказал, что справится – он придумал, как запирать затвор. Только честно предупредил – налаживать производство придется долго и тяжело – потребуется много специально сконструированных станков. Э-э! Я не поминал, что Сергей Иванович как раз трудится в инструментальном производстве? Так вот, уж в станках-то он разбирается досконально.

Собственно – дальше было много хлопот с бездымным порохом. Но это довольно скучная история про создание ряда химических производств, и, признаюсь честно, если бы не поддержка Петрушевского, я бы просто запутался в том, от кого чего требовать, на кого давить и кому жаловаться. Сан Саныч, однако, денег давал и нужные циркуляры выписывал.

На этот период наложились и работы с радиолампами. Мой зятек потихоньку доводил их до вполне сносного состояния, шаг за шагом совершенствуя технологию. Практически это сказалось только на дальности связи. Как вы понимаете, я – отнюдь не великий радист и изобретать что-то большее, чем просто телеграф, не намеревался. Зато у меня собрались весьма неплохие вольтметры и усилители, на основе которых я построил целый ряд приборов, нужных для подводных лодок. Небось, уже догадались, что речь идет о гидроакустической аппаратуре.

Когда дотянули железнодорожную ветку до северного берега Кольского полуострова, кроме торгового порта там неподалеку устроили скромную военную гавань, где базировался и дивизион подводных лодок, такой же, как и на Дальнем Востоке. С кораблями сопровождения, естественно. Седьмая лодка по-прежнему оставалась на Черном море. А вы думали – их построят много? Как бы не так! Тогда неизбежно утрачивается секретность и, следовательно, боевая эффективность. И без того наши европейские соседи явно что-то пронюхали, потому что повсюду в этой области заметно оживление.

Кроме соображений секретности, еще отмечу затруднения с производственными возможностями русской промышленности. Не так уж много она способна проделать своими силами, отчего многое приходится заказывать в заграницах, а с подводными лодками ничего подобного позволить себе мы не можем – ведь переймут супостаты наши затеи, как есть переймут! Потому и заказывали мы во Франции да в Германии станки и другое оборудование и мучились на своих заводах, обучая прямо на ходу сыновей крестьянских работе с металлом. Ну, да то – другая история.

Так я о чем – модернизация оборудования субмарин оказалась практически непрерывным процессом и отнимала у меня массу времени – я то и дело отправлялся в длительные командировки, особенно до тех пор, пока не дотянули дорогу до Посьета, а на это ушло долгих восемь лет. Начались уже девяностые годы девятнадцатого века, и я с тревогой задумывался о близкой смерти Сан Саныча. Не помню я, отчего он умер в моей истории, а в этой был энергичен, и склонности к болезненности я в нем не отмечал. Мы встречались изредка. Особенно когда я никак не мог добиться налаживания производства вольфрамового волоска для лампочек накаливания. В лодочных-то светильниках тускло тлеют проволочки из изготовленного по моему настоянию сплава никеля с хромом. И света от них мало, и служат недолго.

Так вот, государь теперь нередко пользуется самолетом, когда посещает внутренние области страны – имею в виду Сибирь. Они в последнее время совсем перестали терпеть аварии, потому что с грехом пополам тянут и даже садятся на одном моторе, а именно он у них самое слабое место. Этак и вправду вскоре можно будет навешивать под крыльями бомбы и гонять супостата от родных берегов.

* * *

Относительно способа, которым я исполнял обязанности действительного тайного советника, могу доложить, что особого нажима со стороны его императорского величества на меня не было. То есть по большей части зов моего сердца ориентировал меня как раз на то, что государю почему-то казалось нужным. Загвоздка в том, что учеба моя прошла в советское время и некоторые положения курсов истории КПСС, а также экономики социализма отравили мое сознание твердым усвоением утверждения о необходимости преобладания группы «А» над группой «Б». Попросту говоря, истовой верой в то, что производство средств производства обязано преобладать над выпуском товаров народного потребления. Данное положение гвоздем сидело в моей голове.

Государь, являвшийся практически владельцем завода Берда, не каждый раз с пониманием относился к предложениям о начале производства тех или иных видов продукции, но изредка соглашался с доводами в пользу, скажем, открытия шарикоподшипникового производства, которое со временем стало и роликоподшипниковым. Кабельного завода, завода резинотехнических изделий, генераторного и станкостроительного. Дмитрий Иванович Менделеев нередко поддерживал мои начинания, за что я неизменно высказывался в пользу его затей – не так много я понимаю в химии, но о ее важности знаю не понаслышке.

В результате ряд стратегических направлений промышленности оказался в руках Александра Александровича, и доходы царской фамилии потихонечку росли. Знаете, куда все это вбухивалось? В железные дороги, конечно. Это «учреждение» все более и более военизировалось, хотя до разработки отдельного устава дело пока не дошло. С другой стороны, железнодорожные войска продолжали наступательные операции на множестве направлений, прокладывая магистрали и соединяя их в сплошную сеть. Уральская дистанция, бывшая раньше изолированной, «дотянулась» с одной стороны до Поволжья, а с другой поползла в стороны Уфы и Оренбурга. Путь от Красноводска, начало строительству которого положили Скобелев с Макаровым, дотянулся до Самарканда и устремился дальше на восток.

Закавказская дорога, соединяющая Баку и Поти, повернула на север вдоль западного берега Каспия. Хуже всего обстояли дела в окрестностях Байкала – там прибывало в час по чайной ложке. Уж очень места сложные из-за гористого рельефа.

За событиями на мировой арене я следил не слишком внимательно, однако в восемьдесят пятом году наши крепко повздорили с англичанами из-за Афганистана. Даже было боестолкновение под Кушкой. Я это слово почему выцепил – помню, что там проходила южная граница Советского Союза. И про войну в Афганистане тоже помню. Поэтому, как только прослышал разговоры об этом, сам пришел к Сан Санычу и настоятельно присоветовал дальше не соваться, а вот оружие представителям свободолюбивого афганского народа продавать, если дадут нормальную цену. Они сами кого надо замордуют, и лучше, чтобы это были не мы.

Ох, и повеселился государь над моей аргументацией, но потом успокоил и рассказал, что и без меня уже принял такое же решение, потому что отношения с Англией чуть не дошли до войны, и он даже посылал к Гонконгу подводные лодки, чтобы оказать давление на Туманный Альбион. Но, в силу необходимости соблюдения скрытности их действий, применить оружие нашим подводникам не удалось.

Оказывается, в этот период при встрече в океане на кораблях обеих сторон часто объявляли боевую тревогу и заряжали пушки. Другой вопрос, что лорды Адмиралтейства, играя на нервах русских моряков, старались не доводить дело до стрельбы. Вот характерный пример действий британских и российских кораблей. В апреле восемьдесят пятого русский клипер «Стрелок» зашел в американский порт Норфолк, чтобы пополнить запасы угля и продовольствия и дать отдых команде. Об этом стало известно англичанам, и к Норфолку приблизился корвет «Гарнет». Корвет занял позицию у входа в бухту и приготовил орудия к стрельбе.

Командир «Стрелка» пошел на хитрость. Он отпустил большую часть команды в увольнение на берег, а для господ офицеров в местном театре были куплены лучшие билеты. Британский капитан решил, что он тоже «не лыком шит», и сам отправился с группой офицеров на тот же спектакль. Еще до окончания представления русские офицеры незаметно покинули театр. Когда они прибыли на клипер, там уже собралась вся команда, и были разведены пары. Выходя из бухты, «Стрелок» прошел в полусотне метров от «Гарнета», стоявшего на якоре без паров, капитана и большей части офицеров. Через двое суток «Стрелок» уже крейсировал на морских путях, соединяющих Нью-Йорк с Лондоном.

Вот такую историю поведал мне Сан Саныч. А потом пожаловался на сына. Дело, понимаешь, к женитьбе, а этот оболтус втемяшил себе в голову какую-то девчонку из Шонгкау, с которой встречался в восемьдесят третьем году. Говорит – что вьетнамская принцесса из императорской династии Нгуенов. Пришлось посылать в те края неофициальную миссию, потому что фамилия эта весьма распространенная, а за столетия правления этого дома разного рода отпрысков обоего пола родилось так много, что разбираться в вопросе предстоит тщательно.

Я припомнил, что на живописном морском берегу Ники действительно щебетал с симпатичной девчонкой, судя по одежде, явно из хорошей семьи. И тарахтели они по-французски, что возбуждает подозрения о получении девицей какого-то образования. А это наводит на мысль о благородном происхождении дамы сердца будущего Николая Кровавого. Как по мне, так и пускай – уж очень в тех краях удобные места для базирования наших кораблей, и пираты понятливые. Уж не знаю, в обычае ли во Вьетнаме платить за невесту калым, но так вышло, что центр французского влияния в этом регионе расположен на юге в городе Сайгоне и тесно связан с устьем реки Меконг. И в борьбе за независимость действующему императору могут крепко помочь и бронекатера, и весьма мобильные пушки Барановского, и хорошее стрелковое вооружение.

А, коли выкуп не в обычае, то все равно такой подарок может послужить прочной основой для завязывания крепкой дружбы между царствующими домами. Даже если и не захотят вьетнамцы отдавать свою голубку в снежную Россию, то добрые отношения с тамошними обитателями не помешают при поиске места, где усталый моряк укроет свой корабль от бури и недружелюбных глаз.

Государь не смеялся. Ему было не до этого, потому что он сначала ржал, потом гоготал и, наконец, принялся похрюкивать от восторга – видимо, живое воображение нарисовало полную картину предполагаемого действия с многочисленными красочными деталями.

– Ступайте, Петр Семенович, ступайте с Богом, пока не уморили меня окончательно. И ни в коем случае не говорите ничего Минни – боюсь, ее сердце просто не выдержит ужаса, который вы только что живописали. Достаточно того, что Ники самовольно сбегает в город, где отправляет длинные велеречивые послания к предмету своих воздыханий. Знаете, в дни, когда приходят ответы, он выглядит настолько счастливым, что, боюсь… – Сан Саныч остановился и замахал в мою сторону руками: – Ступайте же наконец, мучитель мой!

* * *

Воспитанный на примерах непримиримой классовой борьбы, я, осматриваясь по сторонам, не находил для нее решительно никаких причин. Конечно, роскошь, в которой купается знать, невольно вызывает раздражение. Да и богатые купцы, и заводчики стараются не отставать. Но подобная пена во все времена и при любом строе плавает на поверхности общественной жизни. Если кто-то думает, что при Советах было иначе, то мне трудно согласиться с подобным мнением. Просто в те времена это было более-менее правильно организовано и меньше резало глаз. Наука об управлении государством не стоит на одном месте, и вопросы воздействия на массовое сознание, чем дальше, тем тщательнее контролируются властями.

Скажем, сейчас смутьянов и бунтовщиков высылают в Сибирь. Среди них немало людей, чьи имена не раз вспомнят добрым словом. Например, поляк Черский, именем которого назван хребет в Якутии, умер в географической экспедиции, нанеся на карту места с богатейшими залежами всяких полезностей. Думаю, знатоки назовут еще многие десятки, если не сотни, имен других ссыльных, пусть и не увековеченных на географических картах, но оставивших заметный след в деле освоения Сибири, не завершенном, кстати, и в мои времена.

Сейчас процесс высылки на вечное поселение в отдаленные уголки Российской империи идет полным ходом. Студенты университетов весьма востребованы и в качестве преподавателей гимназий, и на возникающих то там, то тут производствах. Что, не доучились? Бывает. Но уж тут Господь им в помощь. Образованный человек и без документа устроится, если не лодырь. Кстати, в Сибирь переселяется немало крестьян – земли в тех краях много и пустовать ей не следует. И, чем дальше тянется на восток железная дорога, тем активней идет этот процесс. Государство в нем практически не участвует – не из чего выделить средства на поддержку переселенцев. Так что уезжают молодые бездетные семьи или люди с авантюрной жилкой. Кто и как помогает им на местах – бог весть. Однако встречного потока пока не приметили – значит, люди как-то устраиваются.

Как сообщил мне Михаил Львович, обычно пару-тройку лет работают на железнодорожном строительстве, а уж как осмотрятся, так и оседают окрест. Иные даже кредиты получают, но таких немного.

Так я начинал рассуждать про роскошь. При нынешнем государе мне показалось, что в этой области наметилось некое затишье. Дело в том, что глава государства собственным примером демонстрирует несколько иной подход к данному вопросу. Поговаривают, что при средних умственных способностях и образовании Александр отличается здравым умом, интуицией и смекалкой. Он немногословен; владеет французским, немецким и английским, но в обществе старается говорить только по-русски. В быту прост, скромен и неприхотлив. Его солдатские сапоги – словно сигнал для окружающих не кичиться достатком и всегда говорить только по делу.

* * *

Когда в восемьдесят седьмом году собирались казнить пятерых народовольцев, я был крепко занят на Севере. Тут строили крейсерскую подводную лодку для рейдов в Атлантику, и мне откровенно было не до политики. Среди имен осужденных промелькнула знакомая фамилия – Ульянов. Ёлки! Это же старший брат Ленина, после казни которого, если верить литературе о вожде мирового пролетариата, Владимир Ильич решил идти другим путем.

Меня как стрельнуло, и я отбил срочную телеграмму Сан Санычу. Успел. Всю группу из пятнадцати человек в неповешенном виде отправили прямиком на Сахалин. Уф-ф! Парни молодые, выдюжат. А там – осядут, остепенятся, обзаведутся семьями – вот молодая-то дурь из них и повыходит. Главное – чтобы в заграницу на запад не шастали. В мое время говорили, будто именно оттуда к нам всякая зараза и лезет.

И вообще, мне куда как интересней рассказать про подводную лодку. Дело в том, что на ней мы применили управляемые торпеды. Чем управляемые? Не чем, а кем. Человеком, естественно. Надеюсь, вы помните о том, чего мы начудили в Фучжоу? Напомню, коли запамятовали – уничтожили целую флотилию при помощи девяти управляемых торпед большой мощности с последующей эвакуацией отсеков управления вместе с пилотами. То есть сохранили ценнейшую часть снарядов, причем – обучающуюся. Пилотов.

Разумеется, столь мощное оружие подверглось существенной переделке. Ныряльщик стал длиннее, за счет чего в него вошло больше аккумуляторов, возросла скорость и дальность хода. Торпеда же, напротив, сделалась короче. Поэтому хода ей теперь хватало от силы на один километр, зато со скоростью в тридцать узлов. Э-э. Двадцать восемь – не стану преувеличивать. Естественно, мы крепко улучшили аккумуляторы – прогресс на месте не стоит, если над этим работает специальный отдел завода.

Так вот, как вы понимаете, подобная затея оказалась бы совершенно никчемной, если бы не был продуман вопрос об эвакуации ныряльщика вместе с пилотом после отработки поставленной задачи. А это и поиск корабля-матки, и стыковка с ним, и шлюзование. Кроме ряда нестандартных технических решений для реализации столь безумной идеи требовалось и филигранное мастерство пилотов, и согласованность, основанная на перестукивании через воду – гидроакустическая аппаратура позволяла осуществить довольно много смелых замыслов. Ну и без хотя бы какой-то видимости в воде подобная процедура вообще не имела шансов на успех без всплытия на поверхность.

Идея заключалась в том, что ныряльщик прямо в водной «атмосфере» «приземлялся» на палубу перед рубкой в продолговатое желобообразное углубление, из которого затягивался назад в трубу торпедного аппарата. Вообразили? А теперь мысленно пристройте к этому крышки, насосы для всасывания, систему осушения – и сразу станет понятно, почему мы столько возились с этим монстром. И почему на столь изрядном судне поместилось всего два торпедных аппарата.

Под шноркелем лодка-носитель могла бежать до двенадцати узлов, а ныряльщики на аккумуляторном ходу и все восемнадцать выдерживали в течение часа. То есть, если прикинуть как следует, то были некоторые шансы побороться в открытом море с боевым кораблем, не подозревающим о твоем присутствии.

* * *

В октябре восемьдесят восьмого года Сергей Иванович Мосин закончил наконец работы над заказанной ему винтовкой и, полный нетерпения, разыскал меня на заводе Берда. Я уж думал, никогда не дождусь от него никакого результата, а тут он является ко мне и показывает очень даже неплохую самозарядку с газовым поршнем. Грубоватую, тяжеленькую – некий паллиатив СКС и ДП. Правда, для стрельбы с рук еще более-менее пригодную, если есть силушка богатырская.

Я ее проверял из положения лежа и, в принципе, нашел вполне приемлемой. Она вообще-то получилась крепенькой и устойчивой к загрязнениям – ну это как бы одна из сильных сторон конструкций, можно сказать – визитная карточка данного разработчика. Гость мой настолько изнывал от нетерпения получить высочайшее одобрение плодам трудов своих, что факт отсутствия государя в Санкт-Петербурге привел его в настоящее уныние. Пришлось мне обращаться по старому знакомству к Михаилу Львовичу, выяснять место, где царь проводит свой ежегодный отпуск, заручаться разрешением и ехать с образцом и его автором к месту отдыха царской семьи, благо его величество изволили охотиться, и демонстрация новой стрелковой системы могла лечь в канву обычных для Сан Саныча забав.

Знаете, ружье, способное само заряжаться и взводиться, произвело неплохое впечатление. Било оно точно и далеко, имело умеренную отдачу, а возможность за десять секунд свалить пять мишеней, не отрывая щеки от ложа – это было ново и необыкновенно свежо. Если бы не досадная случайность, можно было бы сказать, что все прошло блестяще.

Из-за того, что при автоматической перезарядке рукоятка взвода отбрасывается назад, а Сан Саныч несколько увлекся и надавил на спуск средним пальцем, оттопырив указательный, этот перст указующий ему и сломало. Дам поблизости не было, отчего его императорское величество продемонстрировало окружающим познания глубин великого и могучего русского языка, назвало себя остолопом и еще некоторым количеством далеко не лестных определений.

Медицина, ясное дело, сделала все возможное и потребовала для раненого полного покоя – любят врачи применять этот прием к высокопоставленным пациентам.

Короче, в плановый срок отъехать к месту работы царю нашему, батюшке, не получилось, и пришлось ему опаздывать на службу из очередного отпуска по уважительной причине. А через пару дней выяснилось, что на перегоне у станции Борки, в полусотне верст от Харькова с рельсов сошел грузовой состав. Кто-то из челяди сообразил – это произошло примерно в то время, когда через это самое место должен был следовать царский поезд, задержавшийся в связи с нездоровьем главного пассажира.

А вообще-то государь немало беседовал с Сергеем Ивановичем – они сошлись на теме охотничьих ружей, в которых оба понимали толк, а там – слово за слово и… Ники тоже интересовался – он ведь уже не мальчик, двадцать исполнилось. Хотя я его по-прежнему недолюбливаю.

Зато его избранница мне откровенно понравилась. Она тут на правах официальной невесты, а заодно и русский язык совершенствует. Одевается европейкой, но черный волос и овал лица выдают юго-восточную кровь. И стреляет она прекрасно. Так что даже если русская армия не примет на вооружение мосинские самозарядки, без заказов его завод не останется. Борьба с французскими поработителями крепнет на юге Вьетнама с каждым годом. Кстати, при крещении невеста приняла имя Александры Федоровны Нгуен, хотя девичью фамилию, конечно, со временем сменит. Надеюсь, станет Романовой. Вроде – к тому идет.

Не напрасно говорят, что все бабы… ну не так чтобы уж совсем, но что она нашла в этом Ники – ума не приложу?!

Глава 26

Тайны

Как вы понимаете, определение государственной тайны в эту эпоху, безусловно, распространяется на вопросы, связанные с политикой. Преимущественно внешней, хотя некоторые секреты двора и августейших фамилий сохраняются подчас столь тщательно, что и в мое время по целому ряду частностей ведутся активные споры. Сокрытие свойств оружия от возможного недруга и его лазутчиков тоже давненько используется, дабы не дать противнику заранее придумать методов противодействия своим замыслам.

Так вот, конец девятнадцатого века вместе с бурным развитием газетопечатания и настойчивым рекламированием производителями оружия своей выделки заметно исказил привычную издревле картину. Те же косилки – пулеметы системы Максима – поступили в вооруженные силы по всему свету, будучи для каждой армии адаптированы под нужный патрон. И процесс этот уже идет. Тот же Китай заказывает для своего флота крейсера в Англии, а броненосцы – в Германии. То есть, поскольку все продается и покупается, полное сокрытие информации о технических характеристиках вооружений сделалось решительно невозможным.

В России это положение выглядит несколько иначе. Здесь практически ничего из оружия на продажу не делается, что позволяет жандармам, проверяя благонадежность определенного круга лиц, хоть как-то эти процессы контролировать. Я имею в виду два основных направления: подводные лодки и авиацию. Самолеты летают по слабо посещаемой иностранцами Сибири, а существующий институт цензуры присматривает за прессой. Конечно, что-то куда-то просачивается о перевозке почты по воздуху, но без особой шумихи, на уровне непроверенных слухов.

Что кому известно о подводных лодках – непонятно. Поступает информация о том, что заказы на самые разные конструкции субмарин выданы судостроительным фирмам но, похоже, многие детали вероятному противнику просто неизвестны. То есть он вынужден догонять весьма туманную цель. Ну а о подробностях проведенных операций вряд ли осведомлен хоть кто-нибудь кроме лиц, в них участвовавших. Это не означает, что британцы или французы ни о чем не догадываются, но неясная тень дельфина Кеши несомненно путает им картину.

Тем более что в разговорах и даже официальных документах то и дело упоминается или господин Афалин, или мастер Иннокентий – даже слово «ныряльщик», когда речь идет о подводных лодках, употребляется все реже и реже.

Радиосвязь и гидроакустика – точно никем не раскрыты. Мы даже между собой стали применять только термин телеграф, не применяя ни слова «радио», ни определения «беспроволочный». Об опытах же по авиационной разведке и корректировке с воздуха огня артиллерии по радио даже мне никто не сообщил, но прошли они успешно. Только я никому не скажу, что догадался.

Такая довольно удачно организованная скрытность обязана своим существованием именно тому, что от заграничного внимания прячется информация, рожденная в недрах государственного, но, читай, не казенного, а его императорского величества сектора в экономике.

Но все военные тайны рано или поздно всплывут наружу. Я имею в виду, что во время войны, когда оружие придется применять массово, оно непременно будет скопировано и воспроизведено противником. Что же останется России?

Кроме леса, хлеба и пеньки – традиционных продуктов нашего экспорта, – мы потихоньку начинаем продавать подшипники, электромоторы, генераторы и массу устройств для организации освещения – освоение производства вольфрамовых волосков для ламп открыло отличную перспективу для создания вполне пристойного освещения. Естественно – данная технология категорически засекречена. Знаю-знаю – ее повторение для наших соседей – дело нескольких лет, но мы с государем не зеваем. Дело в том, что около двухсот миллионов рублей каждый год затрачивается на обслуживание иностранных долгов, что при бюджете в семьсот пятьдесят миллионов – довольно значительная сумма.

Эта кредитная яма возникла давно и тяжким бременем довлеет над страной. Так что Сан Саныч крепко рассчитывает хотя бы частично погасить ее за счет поступлений от внешней торговли, пока спрос велик, а конкуренты до нас не дотягивают. Дотянут, конечно, но у нас есть и следующая заготовка – будем строить авианосцы с готовым самолетным парком. Самим-то нам они без надобности – удовольствуемся авиацией берегового базирования. Однако на первых порах, пока бомбометание сверху будет крыть броненосцы, как бык овцу – сливочки с заказов снимем.

Такого рода долги с наскоку не выплатишь – это государь понимает прекрасно, и средства изыскивает из разных источников. Ну да экономика – не мой конек, шибко рассуждать на подобные темы я не стану.

* * *

С весны восемьдесят девятого года Северный и Восточный дивизионы подводных лодок по большей части находились в море. Меня к этим выходам не привлекали, так что не могу сказать, чем они занимались в дальних рейдах. Газеты в этот период сообщали о необычной активности пиратов у берегов Китая. Особенно это положение усугублялось частыми взрывами военных кораблей Туманного Альбиона в портах и при выходах из них, когда те направлялись наводить прядок на путях интенсивных грузоперевозок. Как раз в этот период завод Берда выпускал довольно много укороченных торпед для удлиненных ныряльщиков. Дело в том, что хотя наша крейсерская подводная лодка была еще далеко не готова, но пуски удлиненных ныряльщиков отлично получались и с кораблей сопровождения – там ведь аппараты сразу рассчитывались на обычную мини-подводную лодку с нормальной торпедой, а уж о том, чтобы все подошло без переделок, я сразу позаботился. Это когда мы одно удлиняли, а другое укорачивали.

В этот период к нам приходило довольно много претензий и предложений по внесению изменений, явно осмысленных торпедистами и пилотами по результатам опыта боевого применения этих аппаратов. То есть доработка конструкции и технологии изготовления управляемых торпед шла весьма интенсивно. Некоторое количество британских военных кораблей взлетело на воздух и в непосредственной близости от метрополии. Один даже в Ла-Манше.

Вот не думал, что из-за сломанного пальца государь придет в такое раздражение, что станет срывать его на ни в чем неповинных англичанах.

Видимо, полагая виновным в происшествиях взрывы боезапаса, лорды Адмиралтейства после этого проявили интерес к безопасному, то есть стойкому к механическим воздействиям взрывчатому веществу – нашему жиро-селитряному крему. Мы его стали охотно продавать вместе с детонаторами, естественно. Тут ведь какая петрушка – эта довольно мощная взрывчатка требует для инициации немаленькой толовой шашки – граммов пятьдесят. То есть не во всякий боеприпас это запихнешь. Вот в торпеду, мину или снаряд главного калибра такой детонатор помещается.

В общем, появился у России еще один источник поступления доходов. Нет, проблему с долгами он не решил, но обозначил некоторые положительные тенденции в данном направлении. А я вспомнил, что вообще-то тол делают из нефти, и помчался советоваться с Петрушевским. Потом сообразил, что много нефти в мои времена добывалось в зоне Персидского залива, и побежал с этим озарением к Сан Санычу. А тут выяснилось, что Турция все еще контролирует нижнее течение рек Тигр и Евфрат и остро нуждается в постройке в ту сторону железной дороги. А еще она весьма озабочена активностью англичан в Персии.

Государь посетовал мне, что на все, что я советую ему осуществить, попросту не хватает средств. Скажем, в той же Персии вопрос с постройкой железной дороги давным-давно решен положительно для России, однако реально все рельсы уходят на другие направления. Недостает ни машинистов, ни стрелочников, ни других важных работников, а выучить детей крестьянских на промышленных рабочих – дело не одного десятилетия. К тому же, кроме транспортных и образовательных вопросов, имеют место и другие: оборона и международные отношения, коррупция, чтоб ей неладно, благородные сословия недавно присоединившихся окраин и обычная преступность.

Я мысленно вспомнил о медицине и перестал наскакивать – перечень получался длинный.

Откланялся, конечно, пока его величество не поручил мне обеспечить комплексное решение проблем по всему оглашенному списку. А то как-то я не в меру раздухарился. Понимаете, наладить работу сложного механизма или электронной схемы – это мне посильно. А на государственном уровне просто тошно – вечно чего-то не учитываю. Обычно – человеческого фактора, конечно. Потому и занимаюсь конкретными вопросами.

Знаете, опыт человека конца двадцатого и начала двадцать первого века – не пустой звук. Возьмем, к примеру, жесть. Тонко раскатать стальной лист – это не так-то просто. А его еще нужно защитить от коррозии на время транспортировки к месту, где из него свернут консервную банку, которую потом, после наполнения тушенкой, еще и закупорить надо как следует. Зато армейский сухпай получается добротный, да с галетами, подсушенными в вакуумной печке. Хотя львиную долю продукта берут те же британцы – вечно они где-то в теплых краях ходят в длительные экспедиции, вот и нуждаются в полноценном питании. Французский иностранный легион тоже уважает добротно поесть во время своих походов.

Скажете – мелочи, булавочные уколы? Сущие крохи на фоне государственных масштабов? Не спорю. Но полноводные реки стекаются из крошечных ручейков. И чем этих источников больше, тем устойчивей поток. Ну а насчет будущего – так кое-что мне удалось подготовить. На месте строительства железнодорожного моста через реку Обь появился поселок Александровский, где Можайский разместил двигателистов-турбинистов, занимающихся разработкой моторов для почтовой авиации. Я им нарисовал, как устроен карбюраторный двигатель, потому что бензин на нефтеперегонных заводах все равно сжигают из-за взрывоопасности, а они его как раз могут использовать.

Тут же выяснилось, что изобретатель Игнатий Костович уже нечто подобное придумал и изготовил для своего дирижабля. Пришлось встречаться с этим человеком и… не сложилось у нас дружбы. Очень уж неудобные вопросы он стал мне задавать. Насчет того, как делить прибыль и кто будет считаться автором разработки. Я-то думал нанять понимающего человека за хорошее жалованье, а тут сообразил, что можно нажить кучу неприятностей, и отступился. Тем более что мне в его двигателе ни зажигание не понравилось, ни система смазки. А такой, как у него, карбюратор нарисовать недолго.

Словом, отдал я свои эскизы двигателистам из конструкторского бюро в Александровске, который мы с Сан Санычем, подумав, переименовали в Новосибирск.

Признаюсь, самолетный двигатель получился не сразу, но уже самый первый образец эти разумники поставили на телегу. Окрестные жители – а богатенькие люди среди них нашлись – быстренько почуяли запах больших денег и чуть было не устроили автомобильный бум. Сан Саныч с моей подачи настучал кому надо по головам, особенно газетчикам. Теперь применимость новинки ограничена окрестностями Омска, Томска, Новосибирска, Красноярска и Иркутска. Почтовое ведомство, конечно, рвет и мечет – после постановки этих повозок на широкие колеса из литой резины они оказались весьма удобны для доставки корреспонденции, но жесткие территориальные рамки не позволяют использовать столь удобное средство для передвижения по остро нуждающимся в нем густонаселенным районам страны.

Пущай потерпят, пока успехи в этой области в Европе сформируют на данный продукт некоторый спрос – тогда мы и прокукарекаем. А пока сибирские мужички попользуются. Заодно утрясутся внутренние цены на моторы – потом проще будет сообразить насчет внешнеторговой наценки. А я теперь колеблюсь, подсказывать ли идею дизеля? В принципе, точность изготовления деталей на Новосибирском заводе достаточно высока, так что новый мотор может получиться намного скорее, чем нам нужно. Ну не хочу я обгонять Рудольфа Дизеля в его работах.

Признаюсь, в вопросе с дизелями я нехило лукавлю, потому что прекрасно помню – именно благодаря им подводный флот в свое время обрел жизнь и стал реальной силой. Так что с появлением этих двигателей наше преимущество в крейсерских операциях на море начнет уменьшаться. Поэтому – сижу и молчу в тряпочку.

И Попова с Маркони не желаю оставлять на обочине. Как только они наперегонки друг с другом изобретут радио, так мы и возьмем свой сектор рынка. Пусть у нас и примитивные телеграфные станции, но весьма далеко передающие, причем с фиксированными настройками частот. Последнюю модель уже примеряют к «Маленькому ныряльщику» – у зятька моего получилась довольно компактная рация, один человек может унести сразу две штуки.

Э-э, как вы поняли, я не столько о прогрессе пекусь, сколько об этом треклятом внешнем долге, из-за которого, как я слышал, в свое время, у России были крупные неприятности… ну, в будущем для нынешнего момента.

* * *

Вызов к государю был, как обычно, неожиданным. Прибыв в Аничков дворец, я быстренько прошел в гардеробную, чтобы надеть мундир с орденами – так уж повелось поступать в подобных случаях. Обычно-то я одет средней руки мещанином.

Направляясь в сторону кабинета его величества, проходил через залу (во дворцах масса проходных комнат), где Александра Федоровна Нгуен беседовала на родном языке с офицерами, одетыми в незнакомую форму. При моем появлении они встали, чем прервали общение. Протокол, будь он неладен. Вот ведь не хотел мешать людям.

Шурочка не растерялась и поздоровалась со мной, назвав по имени, после чего представила присутствующих:

– Полковник Хо-Лин, начальник генерального штаба армии Вьетнама. Штабс-капитаны Ми-Ха-Лин, Ку-Ла-Гин и У-Сен-Ко – его помощники. Зашли попрощаться, перед возвращением на нашу далекую Родину.

Я с удовольствием обменялся рукопожатиями с этими достойными представителями свободолюбивого народа далекой тропической страны. Судя по коротким замечаниям, никаких проблем с русским языком господа не испытывали. Когда целовал ручку будущей императрице, до моих ноздрей донесся хорошо знакомый аромат. Нежные пальчики восточной принцессы отчетливо пахли ружейной смазкой.

* * *

Обычно мы с Сан Санычем общались с глазу на глаз. Изредка присутствовал Михаил Львович. А тут меня проводили в кабинет, где уже находился посетитель.

– Познакомьтесь с Сергеем Юльевичем. Он у нас такой же смутьян и карбонарий, как и вы, Петр Семенович.

– Ну уж прямо и смутьян, – мы обменялись рукопожатиями с новым знакомцем. – Чем же это умудрился он вас смутить?

– Вы можете себе представить не сословную монархию? – Государь хитро прищурился.

Я сел и задумался:

– Позвольте уточнить, Сергей Юльевич, занятие верхней точки в пирамидке власти предполагается по указанию предшественника или как результат карьерного роста?

– Так, если по завещанию наследовать трон, то отличия от нынешнего положения не будет. Конечно, отец оставит власть сыну.

– А если по карьерному росту, то тот же самый отец сыну своему эту карьеру в лучшем виде и обеспечит.

– Но ведь можно поручить принимать решение представительному органу!

– Одних подкупят, других запугают, и получится то же самое, только грязное и запаршивленное. Собственно, даже если пойти по пути демократии и вводить выборность – все равно победят интересы самой богатой, или, что почти одно и то же, самой влиятельной группировки. Или партии, если вам угодно. Хотя тут возможны варианты. Скажем, взять верх могут самые жестокие или самые беспринципные. Власть слишком лакомый кусок, чтобы в борьбе за него люди сохраняли высокие идеалы или строгие принципы.

– И что вы можете предложить взамен?

О как! Старые споры о политике, которых немало было в моей молодости, да и в среднем возрасте, словно пробудились в моей памяти и затянули в бесполезную полемику в ненужное время и в неподходящем месте. А государь по-прежнему смотрит за этим с любопытством.

– По мне нет ничего честнее жребия. Да только и его жрецы с незапамятных времен умеют бросать туда, куда им нужно.

– Ну, вот и познакомились. – Его императорское величество выглядит удовлетворенным. – Сергей Юльевич станет трудиться в департаменте железных дорог, о скорейшем устроении которых вы столь печетесь, а еще он сторонник всеобъемлющего промышленного развития страны, в чем его мысли перекликаются с вашими. Так что, господа, я рад, что и в вопросе о власти вы прекрасно поняли друг друга.

* * *

Про своего нового знакомца Сергея Юльевича Витте я из истории только фамилию вспомнил. А доброе о нем писали или злое – хоть тресните – забыл. Но коли сохранилось в истории имя – значит, наследить он успел.

Года три мы не встречались, но пересудов его деятельность вызвала немало. Вот уж воистину отличный помощник Сан Санычу в закручивании гаек! Таможенные тарифы, сократившие поток заграничных товаров на наш рынок, скупка государством всех частных железных дорог, ранее принадлежавших разным акционерным обществам, и объединение их в действительно единую сеть, введение золотого обеспечения рубля… хотя это я сильно забежал вперед. Вернее, преувеличил. Сан Саныч этой затее так ходу и не дал, хотя копий об нее было сломано много.

Когда Витте стал министром финансов, Сан Саныч начал отправлять меня к нему за деньгами, когда бывала в них нужда для какой-либо затеи. Ничего так дядька оказался, мы с ним действительно неплохо понимали друг друга. Он в это время женился, поскольку двумя годами раньше овдовел. И что-то в его супруге не устроило блестящее петербургское общество, зато мы с Дусенькой захаживали к ним в гости и чаевничали за разговорами о том о сем. И однажды повстречали тут другую пару – Николая Александровича и Александру Федоровну Романовых. Цесаревича с цесаревной. Я сильно удивился – разница-то в возрасте с хозяевами у этих молодых людей, считай, в целое поколение, а про экономику и финансы мужчины рассуждали так, что только перья летели.

Это я про Ники сказал «мужчина»? Ну да, сказал. Он перестал мне не нравиться. Шурочка его из свадебного путешествия привезла раненого – они заглянули к ее родителям, а там как раз французский иностранный легион принялся наводить порядки. Поэтому вместо того, чтобы садиться за праздничный стол, взял Николай Александрович семизарядную «мосеньку» и вступился за независимость братского вьетнамского народа во главе собственных гвардейцев, естественно, за что и получил пару свинцовых пилюль.

Поговаривали, что школа, которую он прошел у казаков, и спасла ему жизнь, ну да, какие из гвардейцев пластуны, чтобы рассуждать о казацкой науке?! Так что, скорее всего, это просто байка.

В общем, разошелся перед моим взором образ воочию наблюдаемого наследника престола с характеристикой последнего императора России, которую давали ему мои бывшие современники. Нормальный мужик, не слабее в коленках, чем папенька его.

* * *

Непросто складывались мои отношения со Степаном Осиповичем. Мы с ним изрядно поцапались из-за миноносцев. Дело в том, что этот класс кораблей на моей памяти превратился в достаточно крупные мореходные легкие небронированные крейсера, во многом аналогичные тому самому «Память Меркурия», что был оборудован на Николаевской верфи из новенького, французской постройки, парохода «Ярославль». То есть крошечные миноноски превратились сначала в небольшие миноносцы, которые чуть увеличили для использования в составе эскадр. А потом они подрастали, пока не стали вполне себе изрядными кораблями, пригодными и для самостоятельного крейсирования. Естественно, и орудия на них устанавливались вполне уважительных калибров.

Ведь понятно же, что бросаться в атаку на броненосец с торпедами наперевес бесполезно, кроме как из темноты, тумана или снежной круговерти, а велик корабль, несущий торпеды, или мал – это значения не имеет. Все одно утопят, не дав подойти на дистанцию уверенного поражения. Не соглашался со мной беспокойный адмирал – продолжал эксперименты с недомерками. А мне было жалко денюжек народных. Однако к Сан Санычу я не апеллировал.

Не удалось мне убедить Адмиралтейство и в необходимости совсем забросить идею эскадренных броненосцев и ограничиться одними броненосцами береговой обороны. Зла не хватает – страна в долгу, как в шелку, а им – лишь бы тратить. Что интересно – Макаров снова оказался в числе моих оппонентов.

Подумалось, что не иначе, как надоел я всем со своим всезнайством. Понимаете, борьба у подножия трона – это не мой вид спорта, особенно если применяются подковерные приемы. Я эффективен только до тех пор, пока не мешаю никому из сильных мира сего.

В общем, испросил я у государя отставки и уехал в Севастополь. У меня ведь уже пенсионный возраст, вот и займусь на старости лет тем, что самому нравится.

Приборами, ясное дело. Зять Зиновий с дочкой и внуками перебирается со своим производством радиоаппаратуры в Сибирь, подальше от глаз иностранцев. Флотские потребовали станций беспроволочного телеграфа, стало быть, секрет возможности связи через эфир доживает последние деньки. Знал же, что все разболтают! Хотя, если честно, на море без радио неуютно, хоть военным морякам, хоть мирным. Ладно, что додумались спрятать технологию. Или моих увещеваний наслушались – кто же теперь разберет!

А я оказался в знакомой лаборатории и принялся потихоньку клепать мостики Уитстона, точные амперметры, наборы образцовых сопротивлений, резонансные измерители частоты, емкости и индуктивности. Кому это надо, мне прекрасно известно, так что потребители нашлись в два счета. Вскоре пришлось нанимать помощников, а потом и мастера. Цех у меня появился уже через полгода, а там и заводик встал на ноги. Работникам на зарплату хватало, ну и козе сена купить.

Из-за кадрового голода завел у себя фабзавуч – это когда детвора полдня при мастерах ума набирается, а вторые полдня грамоте обучается. Такие учреждения давненько уже работают на крупных заводах – квалифицированных-то работников не хватает повсюду. Вот я и вспомнил о таком способе подготовки кадров. Сан Саныч пособил – ввел налоговые льготы для предпринимателей, что обеспечивают детвору и подростков наставниками и учителями, и дело стало развиваться.

А вот с поголовной ликвидацией безграмотности я откровенно ничего поделать на смог. Запутался, если честно. Школы-то в этот период есть на любой лад: церковно-приходские, земские, военного ведомства… да черт ногу сломит в этих кадетах, юнкерах, гимназистах и учащихся прогимназий. А еще разные министерства тоже занимаются обучением специалистов. Сказал государю, что не поднять мне эту ношу, а только учебный план прогимназий, где изучают алгебру с геометрией, на мой взгляд, ближе всего к тому, что нужно.

Снял он этот груз с моих плеч. Пожалел пожилого человека. Похмыкал в бороду, да и признался, что не хватает в казне денег на решение этой проблемы, а кредитов на такие цели никто не дает. Даже французы. Говорят – срок окупаемости чересчур велик.

В этот тихий размеренный период сынуля мой выкинул коленце. Что у него невеста есть – это я давненько слыхивал. Даже имя знал от жены – Ксюшенька. Они давненько переписываются, ну и он к ней нередко в Питер наведывался. Думал, славная девушка, коли оболтус мой по два раза в год мотается через всю страну, чтобы с ней свидеться.

А потом – приглашение на свадьбу. Что Игнат у нас в графском достоинстве – ну так это он мое дворянство унаследовал, я ж его чин чином усыновил, когда мы с Дуняшей распи… обвенчались. Но с невестой все оказалось куда хуже. Великая княгиня Ксения Александровна – это вам не пуп царапать! Нет, ладно я – пенек замшелый, но Сан Саныч куда смотрел?! И когда мой обалдуй только успел царскую дочку увести из-под недреманного родительского ока? Прямо зла на него не хватает!

Это, получается, что мы с императорской четой нынче сваты? Ох, грехи мои тяжкие!

* * *

Мучаюсь я на официальных мероприятиях. Ну да перетерпел ради Игната и его глазастой избранницы. Дусенька, конечно, пуще страдала за одним столом с государем. Но обошлось без неловкостей. Зато она мне потом передала бабьи сплетни – оказывается, за молодого пригожего капитан-лейтенанта среди невест высшего света шла настоящая война.

– Ах, он такой суровый!

– Ах, он такой мужественный!

Конечно, три «Георгия» за просто так не вешают. Мы с женой первый раз видели нашего чадоньку в мундире и при регалиях. Орел! Сокол! Ястреб морской.

А только до конца торжеств оставаться в Питере нам не пришлось. Даже не уверен, успел ли Игнат ожениться… ну, вы меня поняли. Потому что сели мы безотлагательно в литерный поезд и покатили на Дальний Восток.

Состав был сборный – грузопассажирский. Удобств – минимум, да и те на площадке между вагонами. Какая-то заваруха случилась между Японией и Китаем, причем события внезапно приняли нежелательный оборот. Сан Саныч очень просительно смотрел, и, ясное дело, я тоже отправился на войну.

В Большом Камне только что закончили постройку новой крейсерской подводной лодки, а подготовленного командира для нее нет, потому что и Посьетский дивизион нынче очень далеко, и Мурманский. Они ведь постоянно в походах – у них много дел в самых разных местах. А ту лодку, что достроили в Архангельске, уже гонят на Дальний Восток вокруг мыса Доброй Надежды. Если же возникает вопрос о том, где находятся офицеры резерва, так они тоже в море – в дублирующих экипажах, что обязательно имеются на кораблях обеспечения.

Собственно, крейсерская лодка и задумана как корабль, способный оперировать вдали от баз и обходиться при этом без провожатых. Но в Большом Камне строили уже не мною разработанный проект, а нечто, родившееся в головах наших адмиралов. Думаю, к этому и Макаров руку приложил. Судя по тому, как быстро ее вычертили и выстроили… не будем думать о плохом. Все равно никому с этим новостроем не разобраться, кроме нас с Игнатом.

А ведь его переводили руководить учебной базой подплава – на тихую береговую должность в теплом Крыму. Рядом, считай, с Ливадией. Не судьба, однако.

Глава 27

Не клюет

Попутчики наши по поезду все оказались из пограничной стражи. Крупное подразделение спешно перебрасывалось в район вероятного конфликта. Сергей Юльевич, став министром финансов, уделял очень большое внимание борьбе с контрабандистами и вооружал подразделения, охраняющие рубежи России, исключительно мосинскими самозарядками. Войсковые офицеры ходатайствовали перед командованием о принятии этой системы на вооружение и в армии. Тем более что на основе ее был создан пулемет и на станке, и с сошками. На мой вкус, у него получился длинноватый бой, но те, кто пользовался, это недостатком не считали.

Возможно, вы заметили, что я сделался ворчлив? Дуся тоже так говорит. Старею, наверное. А только поезд наш действительно идет быстро. Остановки делаем исключительно для смены паровоза и не пережидаем встречных. Видать и правда, поспешная надобность возникла в нашем вмешательстве.

Загвоздка, как выяснилось, заключается в том, что Япония принялась вытеснять Китай из Кореи. Поначалу это не вполне получалось, как показалось наблюдателям, но потом от сынов Поднебесной полетели ошметки, и генштабисты спрогнозировали приближение катастрофы. Нам-то ни к чему усиление Страны восходящего солнца у себя под боком. Тем более – ее закрепление на материке. Дело в том, что, если с Цы Си мы как-то договорились, то с островной империей это может не получиться.

Что же, мнение русских аналитиков мне близко. Про войну, что была за десять лет до русско-японской, я, понятное дело, ничего не помню. Однако точно знаю, что попытки захватить хоть где-то хоть что-то эти ребята не оставят до самых сороковых годов еще не наступившего двадцатого века. Так что необходимость вмешаться и притормозить интервентов не вызывает у меня ни малейших сомнений.

Но что же построили во Владивостоке?

Игнат тоже незнаком с этим проектом. Он в последний год занимал должность заместителя командира дивизиона и был крепко занят теми самыми вопросами, которые так не любит начальство – снабжение, кадры, увязки и согласования. То есть практически вез на своем горбу всю организационно-распорядительную деятельность.

* * *

Даже в наш посьетский дом забежать было некогда. Прямо на станции сели в вагон, прицепленный к паровозу, и покатили на верфь.

* * *

Внешне лодка выглядела вполне прилично, хотя что-то в ее облике смущало. Но когда навстречу из люка выбрался Сашка Клемин, я не могу передать словами, какого размера камень упал у меня с души. Мы редко переписывались, но о том, что, выучившись на инженера, он уехал в Николаевск-на-Амуре, я знал. Как и то, что на тамошней крошечной верфи он быстро пошел в гору. Я ведь в разговорах с ним упоминал про такую вещь, как электросварка. Так вот ее он и внедрял, и многие годы отрабатывал на небольших речных корабликах, баржах, буксирах, катерах. Вот почему никаких заклепок из корпуса субмарины не торчит – их тут никогда не было. Хотя внутренний, прочный, корпус оказался клепаным.

Поскольку мой старый товарищ являлся главным строителем – насчет качества у меня никаких сомнений не возникало. А вот в отношении самого проекта замечу, что определенная концепция в его замысле просматривается. В общем, лодка в чем-то даже классическая, внешне напоминает проект «С». Четыре торпедных аппарата в носу, два в корме. Запасные торпеды в наличии – один комплект. На палубе перед рубкой восьмидесятисемимиллиметровка – это от четырехфунтовок такой калибр получился. Сзади за рубкой – двухсполовинойдюймовка – наследница боеприпаса пушек Барановского, но затвор уже более совершенный и ствол длиннее. Я бы ее охарактеризовал как зенитное орудие. На будущее, что ли, задел?

Ходовые качества стандартные – десять узлов в режиме турбоэлектрохода и пять на аккумуляторах. Внутри, конечно, тесно, но не настолько, чтобы постоянно носить шлемы и налокотники с наколенниками. Выгорожены штурманская, радиорубка, кабинка акустика и капитанская конурка, где даже вдвоем поместиться возможно, если сидя. Герметичные переборки, и у каждого из двадцати пяти членов команды есть своя койка. То есть очевиден расчет на длительные дальние походы.

* * *

Понятно, что Клемин стал у нас старшим механиком, Игнату пришлось принимать на себя обязанности штурмана – просто у остальных меньше опыта в определении места при ориентировании через перископ. Пяток опытных подводников из Посьетского дивизиона отыскали по окрестностям – в этой немногочисленной общности все всех знают, так что тех, кто недавно по разным причинам куда-то перешел, собрали в два счета. Новичков, приехавших из Севастопольской учебки, но опоздавших к уходу дивизиона, нашлось три человека, мастеровых с верфи подобрали из числа выразивших желание послужить, если не очень долго. Ну и, как обычно, два инженера из проектировщиков и один опять же с завода. В общем, набрали команду с миру по нитке. Еще с миноносцев мичман один попросился с нами на должность торпедиста.

Как я понял, о подводных лодках определенные слухи во флотских кругах циркулируют, то есть нынче это уже не настолько секретное оружие, как хотелось бы. Ну да, шила в мешке не утаишь.

* * *

Ох и не люблю я вместо проведения испытаний выходить сразу в поход. Как бы ни доверял я Клемину, так ведь он не волшебник, а скрытые дефекты бывают в самых неожиданных местах. Однако штаб Тихоокеанского флота – а он уже есть, и даже руководит нашими действиями – так торопит с выходом, что приходится рисковать. Задача – нарушить сообщение между Японией и Кореей. Непременно с соблюдением скрытности. А вот более конкретными инструкциями никто не озаботился. Мы с сыном глянули друг на друга и пригорюнились.

Как вы думаете, каковы наши шансы на успех? Нет, вы вспомните, что скорость подводного хода у нас всего пять узлов. То есть догнать или перехватить кого-либо мы просто не в состоянии. Если даже идти по поверхности, и то вряд ли удастся настичь мало-мальски приличный транспорт, разве уж совсем развалюху какую. Нет, никто не заставляет нас следовать за целью по пятам – можно и угол срезать. Если заранее знаешь, в какую сторону бежит обнаруженный источник дыма. Хотите напомнить про направление «хвоста»? То есть, если хвост направо, то цель бежит влево?

Не забывайте, что у ветра тоже есть направление. И скорость. И они не обязаны совпадать с теми, которые сейчас и здесь мы способны зафиксировать. И не так уж важно, Японским это море называется или Желтым. Цусимский это пролив или Корейский. Всюду просторно и ветрено. И догонять, не имея ни преимущества в скорости, ни знания, кто и куда плывет – дело бесполезное.

* * *

Как и за кем мы гонялись – не хочу рассказывать, потому что ни одного успеха у нас не было. Если бы я мог расположить завесой хотя бы те три лодки, что нынче неизвестно где занимаются непонятно чем, тогда раз в неделю хотя бы одной могло просто повезти. Тут действительно часто плавали. Мы из засад дважды имели возможность поразить нейтральные суда – пароход Доброфлота (бывший РОПиТ) и китайский военный корабль.

Я честно отдавал бразды правления Игнату, Сашке и вообще всем, кто пожелает погоняться за обнаруженными на горизонте дымами. По очереди. По три попытки. Трижды, установив, что преследуем действительно японский транспорт, мы выпускали вслед ему по четыре торпеды. Почему трижды? А после второго неудачного залпа мы тихой августовской ночью всем лесом перегружали торпеды из кормовых аппаратов в носовые. Их у нас ровно двенадцать – вы не забыли. А потом побежали домой. Естественно, на пустой патронташ дичь слетелась со страшной силой, то есть случаи стрельнуть вдогонку представились еще пару раз просто сами по себе. А вот чтобы ситуация позволила по-человечески подобраться и уничтожить – даже без торпед этого нам ни разу не представилось.

Очень помогал акустик. Иногда он слышал цель еще до того, как становился виден дым. Особенно это полезно ночью, когда лодка находится на поверхности, но никакого дыма разглядеть невозможно. Мы довольно точно определяли пеленг на цель, поворачивая корпус так, чтобы сила сигнала двух гидрофонов, расположенных впереди по бортам, уравнивалась. Конечно, факт уравнивания устанавливался методом экспертной оценки – не могу сказать «на глазок», потому что слушаем мы ушами.

Так вот, недостаточная скорость лодки так и не позволила нам ни разу выйти в точку уверенного поражения цели. Трижды подбирались к положению, когда шанс попасть был, хоть и небольшой, однако не повезло нам ни разу, несмотря на то что торпед мы не жалели.

Для того чтобы точнее определять пеленг по акустическому сигналу, в канал каждого гидрофона я встроил простенькую измерительную цепь, благо запчастей от всего оборудования было у нас с собой довольно. В результате стрелка миллиамперметра отклонялась пропорционально, грубо говоря, звуковому давлению. Чувствительность каналов уравнял, когда очередной недостижимый для нас транспорт был и виден и слышен. То есть мы провожали его взглядами и, одновременно, отчетливо различали звук винта. Помогло ли это? Не уверен. По крайней мере, результативность охоты не изменилась.

Будь здесь побольше простора, мы могли бы настичь кого-нибудь из тихоходов, но бежать днем по поверхности полным ходом удавалось недолго – обязательно кто-нибудь появлялся в поле зрения, и приходилось погружаться, теряя в скорости даже под шноркелем.

* * *

Не один я поглядывал на стрелки индикаторов, не один имею склонность к рассуждениям. И огорчение от неудач не является исключительно моей прерогативой. Подводники – люди технически весьма хорошо подготовленные. Мысль о системе наведения торпеды на шум винтов пришла во многие головы. Чтобы не создавать предпосылок к обвинению достойных людей в беспочвенном фантазерстве, напомню, что нынешние наши самодвижущиеся мины – потомки замыслов Александровского – имеют диаметр шестьсот десять миллиметров, бегут на электродвигателях со скоростью восемнадцать узлов около двадцати минут и способны настичь быстроходную по нынешним временам цель, если пущены с расстояния шесть миль. А это больше десяти километров.

То есть примерно половину тех, чьи дымы нам довелось проводить взглядом за горизонт, можно было бы уконтрапупить. А уж из числа идентифицированных целей ни одна бы не ушла, если бы наши снаряды бежали прямиком к ним, даже и по дуге, вызванной угловым смещением источника шума.

После удаления из отсека управления гироскопа и двигателя для его раскрутки там образовалось изрядно места, и имелась готовая система управления по горизонтали. То есть нам оставалось выделить полярность разницы сигналов двух гидрофонов… впрочем, это уже детали. Строить дифференциальные схемы я умел еще, когда учился в институте.

Намного больше возни было именно с установкой самих гидрофонов. И чтобы зоны чувствительности у них смотрели куда надо, и диаграммы направленности верно соотнести. Вылилось это в большой объем слесарных работ с переделками после опробований. И следовало сразу похлопотать о том, чтобы сей чуткий до всякого шума снаряд не повернул в нашу сторону. В общем, к моменту следующего выхода в море имели мы в носовых аппаратах три торпеды с акустическим наведением. Понятно, что штаб нас подгонял, а я всячески тянул время, но приказ самого императора – это вам не шуточки.

* * *

Война войной, однако, пока мы болтались в море, к нам с сыном пожаловали жены. Игнат обитал в том самом посьетском доме, что я построил еще десять лет назад. Присматривал за ним отставной моряк Сидор Фомич, так что образцовый порядок и походный аскетизм сочетались здесь наилучшим, на мой взгляд, образом. Дусенька, когда наезжала вслед за мной в командировку, заведенных порядков не меняла.

Но на этот раз сюда вселилась принцесса, привыкшая к иным условиям обитания, и многое стало иным. Ксюша быстро нашла места для множества вещей, привезенных с собой, отчего возникло чувство уюта и… стесненности. Во дворе началось возведение конюшни и каретного сарая – ведь невозможно же жить без собственного выезда. Впрочем, Игната это не особенно смутило.

Порт за десять лет бурного развития не превратился в единый город – на берегах залива много неудобных мест, где из-за плохих грунтов рискованно возводить крупные строения. От этого там, где твердо, выросли причалы, склады, доки, а жилые районы отодвинулись от акватории и составили отдельные поселки. Есть и китайский квартал, и корейский – как без них? И, естественно, множество лодок возит пассажиров с места на место. Да и дороги, петляющие по берегам, весьма протяженны. Так что насчет собственного выезда – это далеко не пустая мысль. Тем более что база подводных лодок расположена на отшибе, а сложившийся при ней поселок значительно удален от центральной части. Тут даже своя почта и телеграф.

Называется это место Дальние Выселки. На Ближних Выселках расположена база торпедных катеров, составляющих часть подвижных сил укрепрайона. Сюрприз, так сказать, на случай визита недружелюбных броненосцев. Кстати, тут у нас и стрельба береговой батареи хорошо слышна – как раз в это время проводились артиллерийские учения, что на Ксению Александровну произвело заметное впечатление. Дуняша ее успокоила:

– А что ты хотела, голубушка? Коли пошла замуж за военного моряка, так и будь готова ждать его под грохот канонады.

Однако на бал, что по случаю первого дня осени давали градоначальник с капитаном порта, молодые попали. Вот прямо после него мы на рассвете и вышли во второй поход.

* * *

Нет, ну это же надо, какая засада! Четко идентифицированный войсковой транспорт вышел прямо к нам в руки. Идет так, что осталось довернуть, снизить ход и дождаться, пока он вползет в зону надежного поражения. Естественно, эта цель для обычной торпеды.

– Четвертый, товсь!

Обычная двадцатисекундная задержка.

– Четвертый готов.

Спокойно выжидаю еще немного, чтобы корпус тяжелогруженого парохода пересек носом нужную риску на разметке перископа.

– Пли!

– Торпеда вышла.

Спокойно ждем. Даже если промахнемся, потом довернем ему в корму и пошлем вдогонку гостинец с акустическим наведением.

Не судьба. Звук взрыва слышен отчетливо.

Видимо, в прошлый раз мы неправильно выбирали позицию для ожидания. Гонялись за добычей по открытому морю, где нет ни троп, ни дорог. А вот там, где судам необходимо огибать выступы береговой линии, маршруты их несколько сближаются.

Здесь, в Желтом море, роль такого концентратора играет Корея. Хм. Сместимся северней. Тут выступ заметно выразительней.

* * *

Ближе к вечеру утопили второго, возвращающегося в Японию. Опять обычной торпедой. Настроение у всех поднялось, и ночью на палубе звучали шутки и смех. Несколько огоньков, проследовавших мимо, были сопровождены веселыми замечаниями. Но, увы, определить принадлежность несущих их кораблей невозможно, так что мы даже не дергались.

Два дня ничего подходящего нам не попадалось. Одного могли бы достать самонаводящейся, но не смогли разглядеть флага. Обидно. На третий день наконец-то обнаружили приближающийся дым и поспешили встретиться с его источником. Подняли шноркель, запустили турбины, и тут левую пришлось останавливать – началась вибрация. А на одной, даже вращая второй винт от аккумуляторов, мы не успели – корабль прошел мимо, и мы снова не смогли рассмотреть его флаг.

Ночью чинились, но темного времени нам не хватило, поэтому весь следующий день просто дожидались темноты с полуразряженными аккумуляторами. На вторую ночь завершили ремонт, однако зарядку проводили под шноркелем, который трижды пришлось прятать – то и дело появлялись паруса сампанов или джонок, показывать себя которым не следовало.

Одним словом, то клин, то палка. Мы потихоньку смещались все северней и северней, шли дни, но удобных для атаки целей нам так и не встречалось. Кажется, японцы стали проходить эти воды исключительно по ночам, потому что огни в темное время суток мы замечали не раз.

Срок автономности уже подходил к концу – пошла третья неделя похода – когда плотный массив дымов привлек внимание вахтенного офицера.

– Похоже, целая эскадра идет к устью Ялу.

– Что же, пойдем, пожалуй, и мы туда же.

Приняли правее и заспешили на обеих турбинах.

Глава 28

И вот тебе алтын

Две кучи кораблей, палящих друг в друга из пушек, – картина впечатляющая. Впрочем, когда подошли ближе, разобрались, что японцы распределились по дуге, внутри которой беспорядочно маневрирует китайский флот. Учитывая, что противником для нас являются японцы, я решил, что попытаться атаковать внешнюю часть этой карусели – дело, имеющее шанс на успех.

– Глубина двадцать, курс сорок, средний ход. Боевая тревога. Первый и второй аппараты перезарядить.

Дело в том, что в них помещены торпеды с акустическим наведением. Выпустить их сейчас – все равно, что просто утопить. Ведь никакого интеллекта в наших снарядах нет – они направят нос так, чтобы выровнять акустическое давление с двух сторон и прекрасно пробегут между равношумящими кораблями. И что потом? Никто не предскажет.

А время на перезарядку у нас есть. Мы далеко и идем медленно. Акустик докладывает о шумах, об их относительных смещениях, об изменениях характеристик сигналов и звуках взрывов. Общее впечатление – полная каша.

– Перезарядка аппаратов завершена.

Вовремя. Как раз поступил доклад об особенно четком звуке винтов, смещающемся справа налево.

– Всплывай под перископ!

Минута, еще одна.

– Перископная.

Выдвигаю наверх свои глаза – все верно. Справа на пересечку мне идет красавица «Нанива». Высокая труба, массивная длинная надстройка, и вся она такая беленькая.

– Малый ход. Десять градусов вправо.

Снова «выглядываю». Цель принимает правее, чуть удаляясь, но все равно стрелять удобно.

– Пять вправо. Боевой курс, – и, чуть погодя, – первый, товсь.

– Первый готов.

Выдерживаю еще минуту, поджидая, когда крейсер придет в нужное место.

– Пли!

– Торпеда вышла.

– Глубина двадцать, ворочать влево. Плавно.

Звук взрыва докатился до нас через минуту с четвертью. Что же, на этой дистанции от нас не было ни одного китайского корабля, значит, попал, куда целил.

Мы лежим в циркуляции и отчетливо слышим, как над нашими головами молотят воду винты чего-то большого и мощного. Чуть погодя – еще один прошел. Теперь акустик докладывает о шумах слева за кормой. Всплываем.

Какой красавец! Двухтрубный, вытянувшийся над волнами в устремлении вперед щеголь «Ионсино».

– Право тридцать, одерживай.

– На курсе, – рулевой доложил, что выполнил команду и уже держит «дорожку». Подсказывает.

– Пятый, товсь.

– Пятый готов.

Снова ожидание прихода цели в место встречи с торпедой. А он возьми и поверни. Ну да, крейсер ведет бой и маневрирует, а не следует из пункта «А» а пункт «Б».

– Пятый, отбой! Право двадцать, одерживай.

– Дорожка.

– Шестой, товсь. Пли по готовности.

Я прячу перископ и дожидаюсь выхода торпеды. Стрельба на глазок. Навскидку, так сказать.

– Торпеда вышла. – И, в это же мгновение страшный грохот, сотрясение, гаснет свет и что-то журчит. Не иначе снаряд разорвался в воде неподалеку от нас. Интересно, чей?

– Осмотреться в отсеках. Перископная.

Вспыхивают электрические фонарики. Лучи их обегают внутренние поверхности. Впрочем, вот вместо лопнувшей лампочки вставили новую. Чуть погодя – вторую. Слышно, как помаленьку продувают носовую балластную цистерну – значит, принимаем воду, и боцман восстанавливает плавучесть.

Третий отсек не отзывается – оттуда слышны удары. Но колотят не в дверь переборки, а где-то у левого борта.

– Из третьего стучат, чтобы включили осушение.

Слышно, как заработала помпа, а я снова выставляю перископ и отчетливо вижу, как у борта красавца-крейсера встает высокий столб воды. Звук взрыва приходит чуть позже.

– Третий отсек доложил о пробоине. Заделывают.

А я наблюдаю за японцами. Один из крейсеров выглядит поврежденным и оттягивается к югу. Не иначе – выходит из боя. Плавно поворачиваю лодку ему вслед.

– Третий, товсь.

В этом аппарате находится торпеда с акустическим наведением. Надеюсь, в направлении, где кроме неуклюжего утюжка «Мацусимы» больше никого нет, она не запутается в источниках сигнала.

– Третий готов.

– Пли.

– Торпеда вышла.

– Боцман говорит. Прошу разрешения продуть первый и третий торпедные аппараты. Не хватает плавучести.

– Продувай.

Снова осматриваю поверхность. Бой идет как ни в чем не бывало. В толчее, устроенной китайцами, что-то горит, а один корабль тонет. Пятерка японцев продолжает движение в кильватер по дуге и ведет стрельбу правыми бортами – но они сейчас далеко и продолжают удаляться. Удобных целей больше нет.

– Из третьего просят продуть отсек сжатым воздухом.

– Продувай.

Чинимся. В третьем отсеке мерно стучит кувалда. Видимо, приладили наконец что-то подходящее для заплаты и вколачивают распорки. Боцман доложил о начале заполнения носовой цистерны – значит, вода из третьего отсека уходит, и мы начинаем всплывать. Вот и сжатый воздух в магистрали перестал шуметь – это перекрыли вентиль как раз там, где ведутся работы.

Наконец, лязгнула дверь переборки и два мокрых как мыши мужика несутся в корму через центральный пост:

– Течь устранена. Надо менять оба анализатора.

– Вторая аккумуляторная неработоспособна. В яме слышен запах кислоты.

– Поднять шноркель. Вентилируем третий отсек.

Вот так, одно дело за другим. Сашка Клемин с тюком ветоши в руках ждет, когда на нем закрепят дыхательный аппарат. Бр-р. Потом всю эту гадость в виде грязном и вонючем попрут в гальюн – уж я-то знаю, что случается с аккумуляторами после подобных воздействий.

Ремонт ремонтом, но ведь у нас нынче война.

– Средний вперед!

Отчетливо вижу, как прямо на меня идет приплюснутый однотрубный крейсер с выразительным таким тараном. Он пока далеко и, точно знаю, обязательно повернет направо, чтобы не разрывать дистанцию до китайцев. А, если не повернет, придет ко мне за корму.

– Эвакуировать людей из аккумуляторной ямы. Торпедная атака.

Действующие лица торопливо перераспределяются, только в третьем отсеке продолжают городить огород вокруг пробоины – нам, возможно, придется нырять.

Однако «Чиода» вовремя изменила курс, и я ее снова на глазок достал из второго аппарата. И тут ко мне в прицел сам пришел… не понял, «Ицукусима» это или «Хасидате». Одна труба, одна здоровенная мачта ближе к корме. Вот как раз для него в четвертом аппарате у меня гостинчик и припасен.

* * *

Взрыв торпеды, выпущенной вслед «Мацусиме», слышен был отчетливо. Каково же было мое удивление при ее виде. Она шла настолько медленно, что в сумерках мы ее нагнали – она тоже двигалась на юг. Ну и мы поторапливались под шноркелем. Боязно находиться в море с такой дырой в борту, вот и стремились поскорее убраться восвояси.

Так про крейсер. Утопил я его. Вот прямо как шел под перископом и шноркелем, так и обогнал, повернулся, как положено, и всадил ему в борт торпеду. Собственно, Игнат распоряжался – я за сегодня как-то уж слишком настрелялся, поэтому тихонько сидел в уголке и поглядывал на происходящее. Просто говорю про лодку, как про себя, потому, что уже сжился с нею.

У вас не случалось болей в третьем отсеке? Вот. А у меня они нынче весьма ощутимы. Старею, наверное.

* * *

О судьбе акустической торпеды мы узнали уже дома из газет. Там была победная реляция про разгром, учиненный японскому флоту Бэйянской эскадрой военно-морских сил Китая. В числе утопленных кораблей упоминался некий «Фусо». Писали, что броненосец. В числе фамилий погибших в бою офицеров флота Страны восходящего солнца мне встретились и две смутно знакомые.

А вообще в комментариях проскользнул любопытный вывод о том, что основным строем для грядущих морских сражений должен являться фронтальный, с последующим переходом в свалку, где каждый воюет сам за себя. И что не стоит уделять столько внимания артиллерии средних калибров, а нужно ставить на броненосцы одни только большие пушки. И совсем маленькие, чтобы отгонять миноносцы.

Китайский флот приходил к нам во Владивосток для ремонта. Им самураи успели знатно навтыкать. А война – так и продолжается. Эта Бэйянская эскадра не дает противнику подвозить подкрепления, а на суше идут нешуточные бои. Сан Саныч за помощь в борьбе с агрессором получил от Цы Си кусок Маньчжурии по самую нашу железную дорогу, а от Кореи полосу берега Японского моря по самый порт Лазарева.

Мы, когда вернулись, как раз вскоре и Посьетский дивизион из похода пришел, так что сдал я лодку настоящему командиру, да и поехали мы с Дуняшей к себе в Севастополь. Игнат с Ксюшей обещались вскорости туда же прибыть.

Эпилог

Электровакуумные диоды заметно отличаются от полупроводниковых тем, что падающее на них напряжение весьма значительно. Однако построить регулируемый источник питания для лабораторных целей с ними вполне возможно. Как регулируемый? Лабораторным же автотрансформатором, именуемом в народе ласковым словом «ЛАТР». Кто в курсе, те поняли, что однофазные генераторы переменного тока я уже использую – а что делать?! Пора переходить на переменный ток.

Хотя я нынче не очень много занимаюсь разными делами – восьмой десяток как-никак. Вполне себе солидный возраст. Я им доволен, как и временем, в котором мне выпало доживать свой век.

Моим современником оказался Менделеев. Пржевальский как ни в чем не бывало изучал Азию, подросли Ленин со Сталиным, правда, они сейчас живут под другими фамилиями. Миклухо-Маклай заложил фундамент этнографии. Еще молод Циолковский, а Жуковский, не поэт, а математик, трудится на педагогическом поприще и непременно создаст теорию тех самых самолетов, которые помаленьку строит Можайский.

Так что не извольте беспокоиться – ничего я в нашем прошлом не напортил. Все в мировой истории, насколько я ее помню, идет так же, как и если бы я сюда вообще не попадал. А то пишут в книжках всякую ерунду про бабочек Брэдбери.

Ну право, какое влияние на судьбы мира может оказать событие, упомянутое в газетной заметке, висящей в рамочке на стене моего кабинета:

«Петербургские ведомости»

«Как сообщает нам по телеграфу наш конфидент в N-ской губернии, в городе N-ске преподаватель гимназии Петр Семенович Романов построил и опробовал на глазах всего города ныряющую лодку – суть средство для передвижения как по поверхности воды, так и под оной, изготовленное на педальной тяге. Храбрый изобретатель произвел пробное погружение вчера, одиннадцатого дня сего месяца, проведя под водой в совокупности около часа. Его лодка оригинальной конструкции показывала скорость до пяти верст в час в погруженном состоянии и более семи верст в час в непогруженном. Для контроля за ходом испытания от флота ЕИВ был командирован лейтенант Макаров С. О.

Подробности о дерзком эксперименте в редакции ожидаются».

На этом записки Петра Семеновича прерываются. Однако в домашнем архиве великой княгини Ксении Александровны исследователям удалось найти несколько документов, проливающих свет на события, связанные с этим неизвестно откуда появившимся человеком, роль которого в истории нашей страны до сих пор пытаются понять.

Найденные бумаги, по-видимому, являются черновиками писем или воспоминаний. Датировать их и установить автора удалось сличением почерка и анализом состава чернил и бумаги. Тем не менее они в некоторой степени занимательны, что оставляет у составителя надежду на то, что читатель не пожалеет времени, потраченного на ознакомление с двумя короткими текстами, приведенными далее.

Писано рукой адмирала графа Уроева примерно в 1902 году

Мне шел восьмой год, когда погиб отец. Он был моряком, и однажды в шторм его зашибло какой-то снастью, сорванной ветром. Мама после этого больше года плакала на берегу, словно у могилы любимого человека. А мне не пришлось пойти в школу – в дом пришла нужда.

Матушка брала заказы на шитье, сестрица Оленька хлопотала по дому и управлялась в саду и на огороде, а я пробавлялся случайными заработками. То рыбки наловлю и продам, то на рынке кому-то помогу донести покупки. Сапожник или лодочный мастер звали меня иногда на помощь. Не то чтобы они не могли обойтись без подручного – просто это такой способ оказать поддержку соседям. Не считалось правильным подавать милостыню. Но это я уже потом сообразил, а тогда – просто ничем не гнушался ради лишней копейки.

Мамин брат, а он – тоже моряк, приносил заказы на пошив рубах. То есть голодать не давал. Однажды, года через три после отцовой смерти, заглянул к нам с товарищем-сослуживцем. Мне этот дядькин знакомец показался шибко старым, и я сильно рассердился на маму за то, что она оставила его ночевать.

А потом она плакала, когда он не пришел на другой день.

– Бросил он тебя, – сказал я ей со злобой в голосе.

– Он нынче с турком воюет, – она погладила меня по голове. – Кузьма Нилыч бает: в самом пекле его место. Нет у Петра Семеныча страха, зато супостата он напугал до икоты. Только говорить об этом никому нельзя.

Как вы понимаете, после таких слов я этого человека сразу зауважал, хотя в его смелости убедился только спустя многие годы. Он, когда вернулся с войны, к нам переехал и с мамой обвенчался. Купил мне маленькую парусную лодку, стал помогать рыбачить и начал меня же готовить к поступлению в гимназию. Тихий человек, заботливый отчим. Откуда смелость?! Какой героизм?! Его за все подвиги козой пожаловали, а вовсе не орденом.

Но ко мне он не цеплялся, только помогал по хозяйству и на рыбалке. В общем, безвредный человек, но польза от него немалая. Склеил из резины маски со стеклом, чтобы удобней было драть мидии для наживки, построил коптильню – и сразу наши уловы стали прекрасно продаваться, да за куда как лучшую денежку.

Я уже совсем было раздумал уважать его как героя и стал просто по-человечески любить за мягкость и разумность, но в один прекрасный летний день пришел к нам на берег, где мы готовились к промыслу, мужчина, с которым папа о чем-то разговаривал. Мы с сыном гостя сперва спорили, а потом я этому Кольке показывал маски и затаскивал его на глубину, а еще мы их провожали на пристань и я знакомил гостей с городом, а потом оказалось, что это цесаревич с сыном.

Тогда я и понял – отчим у меня – человек непростой.

* * *

Мы жили среди папиных макетов электрических машин и эскизов. Я был первым помощником и, как понял позднее, главным учеником. Петр Семенович быстро и деловито напичкал мою голову познаниями, которые оказались на уровне самых последних достижений науки и техники. Зубрежка латыни и муки чистописания, испытанные мною в гимназии, воспринимались как досадные помехи на пути к познанию действительно важных вещей, и… я был вынужден уделять столь ненавистным дисциплинам немало времени, пока не сделался одним из лучших учеников по всем предметам.

Видимо, произошел какой-то прорыв в скорости восприятия, начавшийся с усвоения математических формул, описывающих работу устройств, что мы сооружали. Потому что знания в этот период в меня влезали в неограниченных количествах и оседали в памяти крепко.

Нам не раз пришлось переезжать. Жили то в царском дворце под Санкт-Петербургом, среди картин и статуй в обществе их хранителя, способного часами рассказывать истории создания этих шедевров. То переехали в скромную гостиницу в Николаеве, где строили подводную лодку, добрую половину устройств которой я знал прекрасно – сам участвовал в их создании. Случались и встречи с великим князем Александром Александровичем и сыном его Колькой, тоже, конечно, великим князем – а что поделаешь?! Вся семья у них такая – одни сплошные великие князья.

После Египетского похода во время аудиенции государь вручил мне Георгиевский крест и спросил, чего я хочу, на что я ответил, что желаю Его Императорскому Величеству много увлекательной работы. Мне было всего пятнадцать – мальчишка еще. Сан Саныч, как услыхал такое, сказал, что я, по его мнению, весь в отца, чем он премного доволен. И засмеялся.

Беда случилась, когда я выходил из кабинета и отцеплял орден от гимназической тужурки, чтобы отдать его гвардейцу – не положено такую награду прилюдно носить. Так вот, сестренка Колькина Ксюха случайно оказалась свидетельницей этой сцены и… вы бы видели ее глаза. Наверное, подумала, что у меня отбирают орден. Она тут же ворвалась в кабинет своего папеньки-императора и громко что-то кричала. А потом выскочила заплаканная и налетела на меня. Ей было лет семь – совсем ребенок. Так что пришлось мне утирать царевне слезы и помогать высморкаться.

Видимо, это и привело к тому, что через двенадцать лет мы поженились – волшебный взгляд ее чудесных глаз не отрывался от меня всякий раз, когда нам случалось видеться, и, признаюсь, ради того, чтобы поймать его на себе, я нередко навещал Кольку и даже участвовал в его забавах. Когда Ксении Александровне исполнилось тринадцать, она стребовала с меня обещания ни на ком не жениться, пока она не вырастет.

А ведь я в ту пору уже был морским офицером. Подводником. То есть не питал никакой уверенности в том, что не погибну в очередном походе. Техника, на которой мы работали, была на грани чуда. Поддержание ее в работоспособном состоянии занимало львиную долю трудов экипажей. И ведь мы не так часто бывали в месте базирования – то и дело шли туда, где возникала необходимость изменить расклад сил у далеких берегов. К примеру, вскоре после того, как я обещал своей принцессе подождать ее взросления, нашему дивизиону пришлось спешно бежать к Мозамбику, прореживать силы британского флота, получившие приказ продемонстрировать португальцам решимость Туманного Альбиона. Хоть тресните – запамятовал, из-за чего они в ту пору полаялись. «Что-то там, в носу», – как сказал папенька.

Погиб он при испытаниях очередной подводной лодки – на глубине сорока метров не выдержал сварной шов. Экипаж частично спасся – вынырнули через торпедные аппараты. Папа их как раз и выпускал, управляя крышками. А самому выйти потом не удалось. Он ведь был уже старенький, вот и не хватило ему ловкости.

Потом мама отдала мне письмо от него, сказала – давненько хранит завещание Петра Семеновича. Прочитал я это послание, а там всего-то два поручения. Первое – надавать звиздюлей японцам, когда те на нас полезут в четвертом году. Второе – сделать так, чтобы к четырнадцатому году Россия расквиталась по внешним долгам, а то ее заставят лезть в чужую войну, отчего сделается нам тошно.

Прочитал я, посидел, пытаясь вспомнить, бывали ли случаи, чтобы отчим мой оказывался неправ. Ничего не припомнил. А коли так – делать нечего. Надо исполнять. Год у нас шел девяносто девятый, и лет мне было тридцать два.

Написано рукой великой княгини Ксении Александровны около 1897 года

Фамилия, которую я приняла, выйдя замуж, обязана своим происхождением прадеду моего супруга, отличавшемуся, как говорит Игнаша, невыносимой харизмой. Он славился свирепостью во гневе и к предмету своего неудовольствия неизменно обращался со словами: «Я тебя урою». Так и потянулось за ним прозвище «Уроев». Его стали записывать во все документы потомков сего достойного мужа, не раз отличавшегося как на поле брани, так в происшествиях городского масштаба.

Почему моим избранником стал выходец из мещанской среды? Думаю, все началось с носового платка. Я тогда выскочила из папиного кабинета вся в слезах и наткнулась на Игната. Он по-хозяйски прихватил меня своей лапищей за затылок и промокнул мне щеки не жесткой накрахмаленной тканью, а мягкой тряпицей. Возможно, не идеально чистой, но зато ни капельки не царапучей. А потом высморкал в нее же. Ласково и настойчиво, словно мама.

Воспоминание об этом почти взрослом мужчине, как о большом и теплом олицетворении надежной основательности, на которое (олицетворение) можно рассчитывать при любых обстоятельствах, я пронесла сквозь все свое детство. Когда вступила в пору девичества, то узнала, что этот блестящий офицер, получивший от своего батюшки заслуженный тем наследственный графский титул, все еще не женат. Понимаете, я искренне восторгалась Игнатом и была невыносимо романтична.

– Игнациус, отчего вы не обзаводитесь собственной семьей? – спросила я его как-то раз, будто совсем невзначай.

– Понимаешь, Ксюха, – он всегда был несколько смел в обращениях, – я ведь то в море болтаюсь, то в мастерских торчу. А любой женщине требуется внимание от человека, которому она посвящает свою жизнь. Нельзя же сделать несчастным ни в чем неповинное существо.

Признаться, столь откровенное признание озадачило меня. Невольно вспомнилась гомеровская Пенелопа, долгие годы ждавшая своего Одиссея. А потом слова светских девиц на выданье: «Ах, какой он суровый», «Ах какой он простой и наивный», высказанные при обсуждении кандидатуры столь завидного жениха.

Если с первым я не могла согласиться в силу собственного опыта общения с добрым и заботливым другом, то вторая характеристика меня откровенно насторожила. Человека, которого считают простым и наивным, наверняка станут обманывать. Чтобы не допустить этого, я немедленно, при первом же появлении Игната в нашем доме, потребовала от него обещания ни в коем случае ни на ком не жениться, а подождать моего совершеннолетия.

Поскольку он легко на это согласился, стало ясно – сердце его пока никем не занято. Почему-то от этого на душе стало теплей. Видимо, не только дружеское расположение руководило мною при этом. А ведь, по существу, мы обручились таким образом, даже не испрашивая родительского благословения. Что для девицы императорского дома является совершенно непозволительной смелостью.

* * *

Я была наивна и доверчива и с удовольствием отмечала появление на мундире моего избранника все новых и новых знаков воинской доблести. Бывая у нас раз или два в году, он надевал их перед тем, как пройти в папин кабинет. О том, что каждый орден является следствием нешуточного риска, которому Игнат подвергал свою жизнь, я догадалась много позднее. И еще меня удивляло то, что его долго не повышают в звании. (До капитан-лейтенанта он дорос буквально в течение первого же года службы, сразу после того, как сменил форму гимназиста на военный мундир.)

Когда я спросила об этом папу, он ухмыльнулся и сказал: «Он сам не хочет».

Тогда я поинтересовалась у Игната такой странностью в его поведении. И знаете, что услышала в ответ?

– Понимаешь, Ксю, в более высоком звании мне станет неуютно. Мой уровень – командир корабля, на нем я чувствую себя комфортно.

Я долго не могла взять в толк, что существуют люди, способные не стремиться вверх по карьерной лестнице. Тогда мы впервые поговорили об этом с мамой. Мне показалось, что она давно негласно разделяет со мной мою сердечную тайну, потому что так прямо и сказала – если собираешься выходить за военного моряка, должна отдавать себе отчет в том, что на долю твою выпадут многие разлуки и тревоги. Что же касается внешней скромности Игната, то тут имеет место не ограниченность интересов, а расчет. Этот юноша прекрасно понимает, с чем он способен справиться, а с чем совладать у него не хватит сил, и не позволяет поставить себя в неудобное положение, потому что дорожит репутацией.

Он ведь такой же труженик, как и твой батюшка. Заметила, чай, сколь легко они понимают друг друга.

После этого разговора я и сообразила, что мои матримониальные планы ни для маменьки, ни для папеньки тайной не являются. И, поскольку предмету моих воздыханий от дома отказано не было, приободрилась. И мысли потекли по новому руслу. Я принялась грезить.

Обычно девушки моего круга готовятся к тому, чтобы выйти замуж за наследника какого-нибудь престола и рожать для этого самого престола новых наследников. Таково извечное предназначение женщин – становиться матерями. Нашим с Игнатом будущим детям никакой трон в будущем не уготован. Что же они станут делать? Чем жить? Неужели трудами своими? Некоторое время ушло на то, чтобы смириться с подобным положением вещей.

Понятно, что содержание меня – великой княгини – непременно будет производиться из средств императорского дома. Но я не вечна и не смогу всегда обеспечивать наших отпрысков средствами к существованию. Значит, следует обучить их самим зарабатывать себе на жизнь. Интересно, а сама-то я это умею?

Такие уж мы, женщины, существа, что обязаны о многом подумать заранее. Я стала обучаться на сестру милосердия, а потом принялась работать по полученной специальности. Знаете, вскоре мир открылся мне незнакомыми гранями. Не стану описывать впечатлений от повседневной жизни госпиталя, от поведения его пациентов и от происшествий, случавшихся на улицах, но, позвольте вас уверить, уже через год трудовой жизни я стала лучше понимать сдержанность Игната. Мир вокруг нас оказался довольно неуютным местом, совсем не тем, что в кругу императорского семейства, где на любую надобность имеются слуги или лицо, обязанное обеспечить комфорт. Тем не менее сделанные открытия не разрушили мою решимость в отношении замужества.

Папенька же серьезно поговорил со мной незадолго до того, как мы с Игнатом испросили родительского благословения.

– Видишь ли, душа моя. Избранник твой вырос рядом с необычным человеком, который, как я полагаю, появился у нас из будущего. Не спрашивай только, отчего я так решил, тем более что Петр Семенович решительно ничего конкретного о грядущем сообщить не может. Но ему известны общие контуры того, что нас ожидает. Несомненно, вольно или невольно, какие-то крупицы своих представлений он передал и твоему будущему супругу. Пожалуйста, будь внимательна к его необычностям. Возможно, они позволят нам избежать немалых неприятностей. В остальном же полагаюсь на то, что сердце тебя не обмануло.

Собственно, этим и ограничиваются письменные упоминания деяний Петра Семеновича Романова, найденные составителем в открытых источниках. Возможно, что-то до сих пор хранится в архивах, доступ в которые для частного исследователя пока невозможен.

Content

Сергей Калашников
Маленький ныряльщик

Глава 1 Ассимиляция

Глава 2 Крамольные мысли

Глава 3 Сила зависит от позы

Глава 4 Огонь, вода и…

Глава 5 Мир интереснее, чем кажется

Глава 6 Не стоит, право, огорчаться

Глава 7 Началось

Глава 8 Вот оно как, оказывается

Глава 9 Сулинский рейд

Глава 10 Тогда считать мы стали раны

Глава 11 Крейсирование

Глава 12 То, чего мне ужасно не хватало

Глава 13 Опять в море

Глава 14 В пищеводе

Глава 15 На какие средства содержать козу

Глава 16 Как подпилить сук, на котором сидишь

Глава 17 Влип, влип, влип… тара-тура-ра-рай-ра

Глава 18 Впечатления о путешествии

Глава 19 На стрельбище

Глава 20 Оказывается, я успел наследить

Глава 21 Язык мой – враг мой

Глава 22 Тропики

Глава 23 Ну и что, что опоздали

Глава 24 Завершающий штрих

Глава 25 Промежуточный патрон

Глава 26 Тайны

Глава 27 Не клюет

Глава 28 И вот тебе алтын

Эпилог