Перезагрузка

Яна Завацкая

Не жертвы – герои лежат под этой могилой. Не горе, а зависть вызывает судьба ваша в сердцах всех благодарных потомков. В красные страшные дни славно вы жили и умирали прекрасно.

Надпись на Марсовом Поле, Ленинград

© Яна Завацкая, 2019

ISBN 978-5-0050-0569-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

А ночью всегда возвращаться страшно. Светлое время – с мая до августа, а сейчас начало сентября. Когда смена кончается – темно. Собаки у копарей вечерами не лают – воют. Чуют беду. Лесники – они ведь как придут, так первым делом пса во дворе прибьют – либо на мясо, либо так, чтоб не гавкал. Но не из-за лесников воют собаки – непонятное для них живет в темноте. Непонятная жуть, хуже смертного страха.

До окраины я иду с девками, это еще куда ни шло. Последней сворачивает в сторону Монализа, она в обрушенных трехэтажках живет у Обувной Фабрики. Я помню, когда маленькая была, все удивлялась, почему огромное озеро называется Обувной Фабрикой. Странное название для озера, нет?

Монализе лет шестьдесят. Но у нас кто работает – все одинаково «девки». Монализа черная с полуседой головой, голос хриплый, будто пропитый. Она говорит мне «ну до завтра», и медленно идет к трехэтажкам. Ее долговязая фигура быстро растворяется в темноте. Вот теперь-то начинается самое страшное: дойти до дома.

Это матери в голову взбрело. Сыты, мол, будем. На земле проживем. Опасность что – она ж везде. А зато земелька своя, посеем и пожнем. Только вот с сытостью не вышло. В первый год лесники забрали все подчистую, так обидно было! Мы вкалывали все лето, я когда засветло с работы приходила, еще грядки полола. А они пришли к урожаю – и отоварились. Опять жили кое-как зиму на мой заработок, да так, что под ноги попадется. На второй год мать договорилась с дружиной Горбатого, не знаю, как они все договариваются – я бы на километр к этим не подошла. И мы отдали дружинникам только половину урожая, но не сказать, чтобы со второй половины были сыты, да и лесники все равно наведывались. На третий год мало чего уродилось, опять плохо было. В этом вроде получше, люди Горбатого к нам уже заходили, в октябре ещё придут, но есть надежда, что на зиму останется запас.

Да только цена за эту картошку больно уж высока. Идти мне теперь домой от Завода три километра. А главное – как идти, где! Хотя по вечерам я до того уставшая уже, что мне и всё равно. Уже и не дергаюсь. Поймают – так поймают, убьют – так убьют. Изнасилуют – тоже плевать. Но все равно сердце-то колотится.

Умереть не так уж и страшно. Я часто думала насчет смерти: лежишь себе и ничего не видишь, не слышишь, как в глубоком сне. Чего страшного-то? Но есть же еще, кроме погибели, много другого. Да такого, что и не выскажешь. Даже думать боишься. Только обрывки носятся в голове – из того, что девки в раздевалке шепотом рассказывали, что у склада мужики в очереди болтали. Мокроглазые, например, бывают. Или Соловушки. А уж мутов используют многие, только крупные дружины вроде Горбатовской не держат их – возни, говорят, много, да и опасно. Но Горбатый и так силен, а мелкие сошки-лесники – они ничем не брезгуют.

Опять же иду я вдоль Новограда, под каменным забором с колючкой, а говорят, что в здешней охране как раз мутов держат, и по ночам их наружу выпускают. Я ни разу не видела, но слышала чавканье какое-то, и не то вой, не то лай, и зеленые огни в темноте вроде глаз… Самое жуткое – три огня, три глаза, значит, в ряд. Но может, мне померещилось. Если бы это муты были – я бы живой и не ушла.

Последний километр до дома идти – мучение. Сначала под стеной иду, под колючкой, потом через лес. Даже дороги нормальной нет, узенькая тропинка. Зимой я на лыжах еду, иначе никак. Лес разросся в последние годы, со страшной силой все зарастает. Еще говорят – радиация, но почему-то все в рост идет… Правда, деревья попадаются такие, что увидишь – ночь спать не будешь. Я и не смотрю по сторонам. Быстро стараюсь проскочить.

Ноги, конечно, болят, ведь целый день на ногах. Первый год я вообще думала – сдохну, но сейчас уже привыкла. Повезло мне все-таки, что на работу взяли. Ведь что ни говори, а хоть зарплата! А раньше-то было – совсем ничего. Как мы жили – понятия не имею. Как выжили – загадка. А теперь вот к хорошему привыкли, на талоны я продукты беру, иногда вещи. Уже и не сможем без этого, наверное. Иной раз подумаешь – зачем так вкалывать, ведь кроме Завода, ничего больше нет в жизни. Но потом представишь, как жить без талонов, и думаешь, что лучше уж работать.

На последнем полукилометре страх пересиливает усталость. После леса я выхожу к реке, и это самое опасное. Во-первых, окончательно стемнело, хотя и полнолуние сейчас, во-вторых, у воды разное случается. Мокроглазые, например, часто в тростниках прячутся, про них всякое говорят – вроде они и не люди уже. Да еще муты, которые в воде живут. Девки болтали, что, мол, акул даже видели, да еще таких, которые на берег выбрасываются и на людей кидаются. Еще про гигантского Спрута в озере рассказывали, но это точно брешут. Ну не может таких спрутов здесь быть! Еще рыбы бывают всякие… тьфу ты, идиотские мысли лезут. Слышу шорох или плеск – замираю, стою, слушаю. Нет, все нормально. Путь свободен. Скоро излучина.

Как дойдешь до излучины – тут уже можно расслабляться. Недалеко. Река поворачивает направо, а мне – налево, и там видно уже заборчик, а за ним – наш домик, окошки темные, разве чуть-чуть печной огонек пробивается.

Мы, когда сюда пришли, долго тут все выжигали, выпалывали, корчевали. Деревьев мать сама сколько повалила – из них и ограду сложили. Помогали соседи городские, знакомые, несколько человек – мать самогоном потом расплатилась со всеми. Обычно копари селятся кучно, да только в поселках копарей нам места не было – кто ж новых просто так на подготовленную землю пустит? А свободной земли вокруг поселков давно не осталось. Вот мы и стали дикими копарями, сами себе огород сделали. Ну не совсем дикими – Миловский поселок от нас в полукилометре, туда и ходим, если что. Так многие делают – выжгут себе в лесу участок и пытаются хозяйствовать.

Если получится, конечно.

У меня не лежала душа к этой затее. Чувствовала я, что ничего хорошего не выйдет – труд немереный, да на семена тратиться, да удобрения доставать, а результат сомнительный. И опасно это, ох, как опасно! Оставались бы в Кузине, среди развалин – ведь как-то выжили мы среди камня, кормились чем-то все эти годы. У матери-то сроду работы не было. Работа мало у кого есть. Но как-то мы жили. И вот поперло ей, а мать у меня – как бык, как вставит в голову, никто ее не переубедит, обо мне уж не говоря. Деваться мне некуда, я все делала, как она скажет. Тогда я ее жутко боялась еще.

Потом, когда зимой картошку ели, я стала думать – ну может, мать права. Вот хорошо же, свои овощи. Капуста, морковь. Раньше весной у меня десны всегда кровили, а с овощами вроде и ничего стало. Но все равно было такое чувство – зря это все. Зря. Моя бы воля – я бы из Кузина ни на шаг.

Излучину я миновала, только приноровилась шагать быстрее по знакомой тропинке – как вдруг замерла на месте. Что-то было не так.

Легкий дымок поднимался впереди, из-за кустов. Может, мать решила костер разжечь, с нее станется.

Нет! Запах… непередаваемо свежий, страшный запах. Звуки – ненормальные звуки, не должно быть таких. Мне бы затаиться в кустах, не двигаться, не выходить. Но я с перепугу как раз и выскочила наружу – мне знать надо было, что случилось. И пока ноги меня выносили к оградке, я все питала безумную надежду – ничего… мне померещилось. Все нормально. Вот сейчас выйдет мать из низкой двери да как захохочет. Дура ты, скажет. Чё шарахаешься по кустам?

Надежда погасла мигом. Нет! Все плохо, все в самом деле очень плохо! В лунном свете я видела – домик наш горит, трещит уже, и дым поднимается над крышей, и люди по участку, там и сям – вот двое какие-то мешки тащат, наверное, урожай наш… Вот еще один на земле валяется. А вон прыгает вокруг дома – то ли человек на четвереньках, да уж больно здоровый, то ли мут. И такое же чудовище темное, вроде больше человека, куда-то тащит тело. Женское тело, платье задралось высоко. Да это же мать! Одним махом я перепрыгнула через ограду, даже страх куда-то делся, побежала вперед, мне что-то заорали, я не слышала. Я теперь ясно видела все перед собой. То большое, темное, что тащило тело по земле, остановилось, нагнулось. Раздался громкий чавкающий звук, а потом я увидела, что у матери нет головы. Вообще нет. Из шеи торчало что-то темное, будто лента. Мои ноги ослабели, в этот миг я поняла, что умираю. Потому что видеть ЭТО и жить дальше – просто нельзя. Тут меня сзади и схватили. Вроде это были руки человека, но когда меня развернули, и я увидела то, что должно быть лицом – из моего горла наконец-то вырвался крик, и так я не кричала еще никогда в жизни.

По-моему, это был такой защитный механизм. Сознание начисто отключилось. И пришла я в себя только уже на земляном полу в незнакомом помещении. Осмотрелась – сарай, совершенно пустой, ничего тут не было, даже какой-то соломы, чтобы подстелить. Даже кружки воды не было. Дверь, ясное дело, заперта. Я поднялась на ноги, подергала ее для уверенности – видно, снаружи на засовы закрыта.

Через щели под крышей пробивался свет. Выходит, я всю ночь тут пролежала, проспала, что ли. Холодно было очень, и ломило голову. Наверное, все-таки по голове стукнули – только я этого не помню. Пить хотелось, и обратного тоже. А чего теряться, я тут одна! Если смотрят – ну и пусть, сами отвернутся. Я отошла в уголок и опорожнила мочевой пузырь.

Потом села у стены, скрутившись в клубок от холода. И стала думать о матери.

Все детство я ее боялась, просто жуть. Никакой там любви материнской и всего такого у нас не было сроду. Даже до войны, хотя там я ничего не помню толком. Но все же она меня кормила. Не каждый день, конечно, но что-то давала. С другой же стороны – мне все время надо было от нее прятаться. Потому что вообще не угадаешь, когда и за что она решит отлупить, и главное – чем. У меня до сих пор некоторые шрамы сохранились, например, от раскаленной кочерги на плече. Я у бабушки иногда пряталась, но бабушка этого не любила, она мне все повторяла «никто никогда не будет любить тебя так, как мать!» и «ну если мама тебе и даст под горячую руку, все равно, она же мама».

Так продолжалось лет до четырнадцати – я старалась держаться от нее подальше, но рано или поздно голод загонял домой. А тут она, если была не в настроении, мне устраивала. Но потом в четырнадцать лет я как-то дала ей сдачи. Да так, что она улетела и сознание потеряла. С тех пор она меня зауважала. Бить уже не пыталась. Но я и так ее слушалась, куда деваться-то. Мы вместе выживали, две бабы. Теперь вот ее нет (о безголовой шее, и о темном, торчащем из этой шеи, я старалась не вспоминать). Жалко мне ее? Да нет, нисколько. Почему-то первая мысль была – больше уж я ни за что не буду копаркой. Копаться в земле – толку никакого.

Хотя я теперь вообще никем не буду. Идиотская мысль. Если они сохранили мне жизнь, то понятно же, для чего. Хотя что у них понятно? Это ведь не простые лесники меня поймали… Они уже не люди. Люди бы изнасиловали и убили, ну может, съели бы. А эти что?

Хотя все живые существа хотят есть и трахаться. Даже самые жуткие.

Я все вспоминала рожу того, кто меня схватил. Кажется, от одного вида этой рожи я сознание и потеряла. Никакого лица у него нет. Глаз даже не видно. Как будто все лицо – гигантская гнойная бородавка. Неровная, жуткая, кое-где клочья волос торчат. Кто знает, чего хочет такое существо? Что оно может со мной сделать?

Линка рассказывала, есть такие лесники, их называют Бледные, они человека подвешивают и кровь спускают. Не всю, немного. Кровь эту пьют. Ежедневно вены вскрывают и выкачивают, рано или поздно человек, конечно, помрет…

А еще говорят, некоторые так гусениц разводят – какое-то насекомое яйца под кожу откладывает, и в тебе гусеницы заводятся, питаются тобой, все мышцы съедают, потом кожу. Потом эти лесники гусениц едят. У них это деликатес.

А еще… тьфу ты, ну и зачем вот я это все вспоминаю? Хотя, конечно, лучше заранее знать, что тебя ждет. Но ведь это все не точно – эти рассказы наверняка надо на десять делить. Может, вообще вранье.

Или мутам скормят…

Хотя почему мутам – мелкие дружины людей как раз на еду и ловят. И на зверей в лесу охотятся, и на человека – как придется. Оно точно известно, сколько раз обглоданные кости находили мужики. Причем рассказывали, что едят они жертву прямо живьем, так удобнее же – руку отрубят, съедят. Потом другую, потом ноги. И вялить мясо не надо, долго свежесть сохраняет. Еще треплются, что человеческие муты даже и не отрубают куски, а так прямо едят, как волки… привязывают и едят. Или есть слухи, мол, некоторые сначала ломают все кости, дробят, потом в воде вымачивают, чтобы мясо стало нежное…

Меня замутило. Несколько рвотных позывов не привели ни к чему, кроме склизкой вонючей лужицы на полу. Желудок давно пустой.

Сердце колотилось. За дверью еще ничего не было слышно, но ведь вот сейчас она раскроется – и что тогда? Вот сейчас меня превратят в бессильную тушку, сделают со мной невесть что, как с деревяшкой, как будто я не живой человек, моя боль не существует, и даже наоборот, прикольно, что я буду орать и дергаться в их руках. Паника охватила меня. Захотелось кричать, плакать, бить кулаками по земле… Но что это даст? «Соберись!» – приказал кто-то в голове, и я тут же вспомнила Ворона.

Когда я была в ГСО, мы отрабатывали такие варианты – если кто попадется в руки к лесникам или к дружинникам. Там несколько вариантов есть, я их все уже не помню, но неважно, потому что в моем положении один только подходит. Один выход – закончить жизнь быстро и сравнительно безболезненно. Еще до того, как они придут.

Я осмотрелась. Сарай был совершенно пуст, то есть на режущие предметы, конечно, рассчитывать не приходится. Но вот на перекладину под крышей в углу, если подтянуться, вполне можно накинуть веревку.

Если бы она была… Я осмотрела себя. Странно, но они даже не сперли мою куртку. Впрочем, куда им торопиться – снимут еще.

Можно оборвать рукава, посоветовал рассудительный холодный голос внутри, этого должно хватить. Если нет – подвязать их к подолу самой куртки. И ее уже накинуть на рейку.

Дрожа от холода, я стянула куртку. Стиснула зубы. Рванула рукав – но так вот просто он не подался. Крепко сшито, зараза. Армейская курточка-то. Рванула еще раз – ткань затрещала.

И тут дверь сарая распахнулась, и на пол лег прямоугольник яркого света.

Я вскочила на ноги. Мы и такой вариант рассматривали. Всегда лучше побежать и рассчитывать, что застрелят на бегу. Вообще главное – трепыхаться, в этом случае вполне возможно, они решат, что с таким беспокойным мясом связываться не стоит, и просто сразу пристукнут. Или пристрелят.

Но лесников я не увидела. В сарай швырнули какого-то человека, и дверь снова закрылась.

Я так и стояла у стены в защитной стойке. Но ничего страшного. Это была женщина, одета в камуфляж, локти закручены за спину. Она сразу же перекатилась, выпрямилась и села без помощи рук, оглядывая помещение. Взгляд остановился на мне.

Лет ей было, наверное, пятьдесят. Но может, и меньше. Белесые волосы забраны в хвост, глаза – серые, цепкие, лицо худое. На лице ссадины, губа кровит. Из военных, подумалось мне. Что-то в ней было такое – спокойствие такое, решительность. Как будто ситуация ее вовсе не пугает, штатная ситуация.

– Развяжи, – попросила она, глядя на меня.

Я подошла к женщине, присела на корточки.

Она повернулась спиной, и я, повозившись с узлом, развязала ей руки, бечевка была длинная, замотано аж до локтей. Женщина с облегчением встряхнула руками.

– Спасибо. Давно тут сидишь?

– Недавно.

Я отошла обратно к стене и опустилась на пол, стала сматывать бечевку. Она довольно крепкая, может и пригодиться.

– Тебя как зовут? – спросила новенькая.

– Маша, – буркнула я.

– А меня – Иволга, – сообщила она буднично, и я немедленно пожалела, что назвала штатское имя. Ведь у меня тоже был позывной, когда я в ГСО служила. Маус, Машка Маус. Только меня давно так никто не звал.

А она наверняка из бывших военных. Их них многие либо в бандиты идут, либо в охрану. Только наш Ворон раньше воевал, но никуда не устроился, а организовал ГСО…

Ворон, Иволга… одни птицы вокруг.

– Ну что, Маша, – женщина поднялась на ноги, – выбираться нам надо отсюда как-то.

– Как? – спросила я скептически, но в сердце затеплилась надежда. Иволга, она была из таких – как бы это сказать? Про них всегда думаешь, что они – знают выход. Они помогут. Подскажут, найдут решение. Да, она старше меня, но не в этом дело. Мать вон – толку-то с ее возраста было? Или Монализа вот тоже меня сильно старше, однако, если честно – дура дурой.

– Посмотрим, – Иволга зашагала вдоль стен, внимательно осматривая доски и щели.

– Если б то хоть люди были, – высказалась я. Серые глаза глянули на меня пристально.

– А кто же это? Люди и есть.

– Как же! Видела я того, который меня хватал… там вместо лица – во!

– Это опухоль просто. Такого много сейчас, будто ты не знаешь. Больные люди.

– На голову больные, – уточнила я.

– На голову тоже, – Иволга усмехнулась.

– А муты у них есть?

– Муты?

– Ну это… вроде звери такие. Даже не поймешь: некоторые вроде волка, некоторые – как медведи, а иногда и не поймешь, кто такой. Жуткие они бывают.

– А-а, мутанты, – кивнула Иволга, – да тут тоже многое преувеличено. Собаки большие скорее всего. Не знаю, я видела парочку, но не слишком крупных. Разберемся.

Она закончила осмотр стен. Села рядом со мной, обхватив колени руками.

– Нет, отсюда так не выбраться, Маша. Будем ждать, пока они дверь откроют.

– А что мы сделаем-то, если откроют?

Ждать пришлось недолго. Я, конечно, ни минуты не верила, что план Иволги сработает. Но наверное, все-таки поверила – ведь думать о том, как повеситься, я перестала. И не зря же я все-таки три года была в ГСО! Ну а Иволга вообще явно из армии. Даже офицер, может быть.

Хотя – нас ведь не люди поймали… если бы хоть это были обычные мужики! А с этими что мы сделаем?

То есть я не верила. Но просто ждала – и вот дверь открылась. Как и договорились, я сгруппировалась и метнулась в ноги первому, кто вошел. Тут же откатилась, и увидела, что Иволга выхватила у него оружие, передернула затвор, вскинула автомат.

– В сторону! – крикнула она. Тот, кому я кинулась в ноги, так и лежал на полу, видно, Иволга его вырубила. Еще двое нерешительно топтались у входа. Теперь я видела, что это все-таки – просто люди. У них никаких опухолей на лице не было. Нормальные мужики, ну конечно, грязные, заросшие, как все лесники.

– Кому говорю! – Иволга чуть подняла ствол, раздалась короткая очередь. Лесники метнулись в стороны. Иволга рванула к выходу, я за ней. Позади сарая оказался глухой дощатый забор, мы пробежали вдоль него. Иволга прижалась к стене, я тоже – мне хотелось исчезнуть, испариться, казалось, что я – мишень, что по мне вот сейчас откроют огонь. Но Иволга уже внимательно осматривалась.

– За мной! – тихо сказала она и побежала вперед. Короткими перебежками, от забора к кусту, от куста к поленнице. Тут я увидела мутов и едва не закричала от страха – какое там «небольшие!» – это были просто чудовища, хоть и на привязи. Одно из них разбежалось, рванулось и дико залаяло-завыло дурным голосом. Иволга повела стволом автомата, загремела очередь, вой оборвался. «Калаш», кстати, древний, еще 12-й, кажется. Потом раздались вопли впереди, Иволга крикнула «Ложись!», и я тут же повалилась в траву. А Иволга начала стрелять. Это длилось я не знаю сколько, потом Иволга рванула меня за плечо.

– За мной!

Я снова побежала за ней. В траве валялись несколько трупов… или не трупов. Мне в глаза бросился тот вчерашний, а может, не вчерашний, а другой, но тоже с опухолью-бородавкой во все лицо, урод. А потом я увидела, куда мы бежим. Прислоненный к ограде стоял мотоцикл, огромный «Зонгшен».

– Садись! – Иволга оседлала машину, мотор взревел. Откуда она ключ-то взяла? Хрен знает… Я обхватила ее талию. Сзади что-то заорали. Мотоцикл рванул вперед, загремели выстрелы… сейчас в спину, подумала я. Втиснулась в Иволгу, вцепилась и закрыла глаза – как будто это могло уберечь от пуль мой беззащитный тыл.

Потом все стихло, только ревел мотор «Зонгшена», и свистел ветер в ушах. Наш мотоцикл мчался по лесной дороге, в направлении Кузина.

Неподалеку от города Иволга остановилась. Я слезла, пошатываясь. Пошла к реке. Даже забылось, что к реке лучше не ходить, что там страшные водяные муты и вообще… Очень хотелось пить. Я нагнулась к воде, протянула горсть.

Иволга резко ударила меня по руке.

– Не смей! Сдурела?

Она отцепила от «Зонгшена» пластмассовое ведерко. Набрала воду, вынула из кармана таблетку и бросила туда. Я в оцепенении глядела на спокойное течение речной воды.

– Там, говорят, жуткие муты бывают, – пробормотала я, – акулы даже…

– Акулы! – буркнула Иволга, – меньше фантазировать надо. Акул там нет. А вот лямблии сейчас такие бывают, амебы, микрофлора всякая, что без дезинфекции воду пить – все равно что мышьяк.

Она тоже посмотрела на воду.

– Все мутирует. Жизнь активно приспосабливается к новым условиям. Ну пей, можно уже!

Она протянула мне ведерко. Вода противно воняла химией, но мне было все равно. Я охотно вылакала сразу литра полтора. Протянула ведерко Иволге, и замерла – лицо ее странно изменилось.

– Маша, – сказала она вполголоса, – только тихо. Осторожно двигайся ко мне. На один шаг.

Мурашки побежали по спине. Я послушно встала и шагнула вперед. За моей спиной раздалось шевеление и громкий «чпок». Боже, что же это такое?

– Еще шаг. Еще, – командовала Иволга. Наконец на самом каменистом бережку она с облегчением вздохнула.

– Все. Смотри теперь.

Я повернулась. Едва не вскрикнула – ну конечно! Это же загребуха! Ну не дура ли я – все ведь забыла! Да и как не забыть, когда по четырнадцать часов, а то и более, только ящики ворочаешь в душном помещении.

Загребуха разочарованно покачивала двумя охотничьими ветками. Ветки были усыпаны длинными шипами и похожи на костлявые руки. Еще бы немножко, и… говорят, и пули бесполезны. И высасывает загребуха очень быстро – Иволга ничего бы не успела сделать.

– Как интересно, – пробормотала она, с прищуром глядя на загребуху, – это же альнус карнивора…

– Загребуха это, – я не поняла, что она сказала.

– Загребуха вы ее называете? – Иволга уселась на прибрежный камешек. Я тоже примостилась на порожке, с опаской оглядевшись – нет ли рядом чего ядовитого или хищного, – это интересно.

– Уж конечно, интересно! Она иголки прямо в вены втыкает и кровь выпивает.

Иволга фыркнула.

– Угу, конечно. Ну и фантазии у вас… Впрочем, эта ваша загребуха и вправду опасна. Но не так, как ты думаешь. Иголки у нее ядовитые, жертва сразу теряет сознание, а затем втягивается в пищевой пузырь и медленно переваривается. Но самое интересное тут, конечно – способность к направленному движению… впрочем, неважно.

– А ты была в армии, Иволга? – поинтересовалась я. Она пожала плечами.

– Какая армия, война уж давно кончилась… Но если тебе интересно – да, была там. По званию капитан. РХБЗ, если интересно.

– А это что?

– РХБЗ? – она прищурилась, – войска радиационной, химической и биозащиты. Хотя после большой войны на самом деле служила в разных местах. Чем только не занималась.

– А теперь ты что, в Кузин?

– Да, – она кивнула, – двигаюсь вот к вам в Кузин. Да не доехала немного. Присела отдохнуть, а тут эти голубчики, глупо, в общем, влетела.

Я смотрела на нее с благодарностью. Два раза ведь уже спасла мне жизнь! Если воду считать – то три. Она права, недаром служила в биозащите. Так-то и нам в ГСО объясняли – воду из реки сырую ни в коем случае не пить.

Это я все забыла, расслабилась, за два-то года на заводе.

– Спасибо, кстати, – сухо сказала Иволга. Я вытаращилась на нее.

– Спасибо, что помогла, – пояснила она, – ты молодец. Без тебя я бы не смогла обезоружить лесного.

– Ну… я тоже ведь в ГСО была, – мне стало приятно.

– А ГСО – это что?

– Городская самооборона, – ответила я, – только оттуда пришлось уйти, потому что я на работу устроилась.

– А что это за самооборона? Народ сам организовал?

– Ну в общем, да. Это Ворон. Мужик один, он тоже был военным, и вот собрал народ, оружия сейчас полно везде. Ходят, патрулируют. ГСО – оно против дружин, ну бандитов, то есть. Людей защищает.

– Ясно. Тебе в городе-то есть куда пойти?

– Ну… да, есть в принципе, – я сразу подумала про бабкину квартиру. Пойду туда, если еще не занял никто.

– Тогда поехали, – Иволга поднялась, – отдохнули, и хватит, верно?

Она довезла меня на Зонгшене до Хрущевок. Этот район сохранился лучше, чем Обувная Фабрика. Некоторые развалины даже в пять этажей, хотя верхние этажи, конечно – одни остовы. Возле бабкиного дома горы обломков и мусора такие, что проехать ни на чем невозможно, только пешком. Я попросила Иволгу высадить меня, она попрощалась и уехала, а я стала пробираться сквозь завалы.

Давно уже не была в бабкином доме. Может быть, и зря я сюда. Жилье у бабки почти благоустроенное, с чего я взяла, что там еще нет никого? Раньше соседи у нее были тихие, приличные, а кто там живет теперь? Но я слишком устала, чтобы искать что-то еще. Или вообще принимать меры, осторожничать. Если вдуматься, всего несколько часов назад я готовилась окончить жизнь живьем на вертеле или в ином жутком положении. После лесников – что мне какие-то соседи? Я бесстрашно поднялась по двум сохранившимся лестничным пролетам. И оказалась на площадке, которая обрывается с одной стороны в пустоту. А с другой – дверь в стене, а на стене даже какая-то штукатурка сохранилась. Дверь я толкнула и быстро поняла, что все благополучно – никого в бабкиной квартире до сих пор нет.

Никого – но и ничего уже нет. Остались только стены. Но и это хорошо, стены – защита от ветра, от дождя-непогоды, от скорого снега. В бабкиной квартире одна большая комната с остатками стены посередине – вероятно, раньше была комната и кухня, здесь кусок внешней стены выломан, но тщательно заделан фанерой. Правда, окно выбито, так что здесь всегда температура как снаружи, разве что нет ветра. А вот маленькая комната, спальня полностью цела, и в ней бабушка вставила даже стеклянное окно со старинными двойными рамами. Если в спальне топить печку – то зимой тепло.

Но печку, конечно, давно унесли. Как и всю мебель, которая хоть на что-то годилась. Остались два деревянных мата на полу, да в кухне я нашла древний массивный буфет. Разумеется, пустой. Не тронули, потому что оргстекло там в основном и ДСП с несгораемой пропиткой.

Насекомых не было, хотя кажется, в матах муравьи завелись.

Ну что ж, и это начало. Раз до сих пор на эти стены никто не позарился, мне можно будет здесь жить.

Первая забота – еда. К хорошему быстро привыкаешь, вот привыкла я ужинать каждый вечер, принцесса этакая, и теперь в животе у меня будто вакуумный фугас взорвался. Жрать, словом, хочется. К тому же надо выяснить, как с работой, ведь сегодня я, выходит, прогуливаю.

Так что новое свое жилье я оставила как есть и двинулась на улицу – на поиски съестного и устройство своей новой одинокой жизни.

2

Завод. Так или иначе, но вокруг него крутилась вся жизнь в Кузине.

После бомбежек – сначала Большой Бомбы, а потом еще разборок с Ак-Ордой, Завод какое-то время не работал. Но потом все затихло, да и разрушать в городе стало нечего. Я еще помню, как приехали узкоглазые деловые люди в черных костюмах, говорили на своей тарабарщине. Они появились как из другого мира, где и войны-то не было, чистенькие, на новых блестящих внедорожниках, с мощной вооруженной охраной. При них был заложен Новоград, там отстроены коттеджи, стена – новым хозяевам Завода надо было где-то жить. Тогда все закрутилось. Мать тоже пыталась устроиться на Завод, но ей не повезло – работу получили далеко не все.

Потом китайцы куда-то пропали, вместо них в Новоград вселились другие люди – вначале казахи, потом наши русские, тоже в костюмчиках и на внедорожниках: Завод сменил хозяев, и не один раз. Сейчас главным владельцем был Василий Фрякин, по слухам, он еще до войны сделал большие деньги в нефтянке. Эта перемена хозяев предприятия никак не влияла на жизнь города. Каждый день от ворот Завода уходили вереницы фур, набитых электронными устройствами: системами наведения ракет, самолетными компьютерами, автопилотами, коммами – военными и гражданскими, со встроенными датчиками радиации, навигаторами и прочими полезными штуками. Железная дорога давно была взорвана и восстановлению не подлежала. А вот шоссе китайцы починили. Вся продукция Завода, видимо, нужная кому-то в таинственном большом мире, но совершенно недоступная жителям Кузина, уезжала в манящую даль, а работяги получали талоны и возможность брать на них продукты на заводском складе – немного, но лучше, чем ничего.

Два года назад повезло наконец и мне. Впрочем, когда вкалываешь на Заводе, начинаешь сомневаться – повезло ли? Первый год постоянно болела спина, думаю, если бы не мать, я бы не выдержала и ушла. Но матери я опасалась, она бы меня точно убила тогда. На второй год спина болеть перестала. И вообще что-либо перестало болеть. Мысли стали кататься по кругу, как вагонетка по рельсам: с утра встаешь – и в цех, и одни и те же ящики туда-сюда, туда-сюда, и так целый день. Причем даже подумать о чем-то другом нет времени, потому что темп очень быстрый, только зазеваешься – раз, и пропустила ячейку, куда надо ящик вставлять. А если много зевать, то ведь и выгонят в конце-то концов, мастер вокруг ходит, наблюдает.

Можно подумать, что я стала разбираться в технике, в этих самых электронных устройствах. Как бы не так! Я даже не знаю точно, что выпускает наша линия. Вроде бы, коммы. Но может, и другие приборы. Мы об этом никогда не говорили, да и какая разница? Время от времени моя работа менялась, возникало разнообразие: то, например, мне нужно было вставлять загогулину в отверстие, весь день вставлять одинаковые загогулины в одинаковые отверстия; то чистить специальной щеточкой пазы в машинах. Но чаще всего я переставляю ящики, это мое основное место.

…Но все-таки работа, наверное, лучше, чем ее отсутствие. Пусть иногда мечтаешь – вот если бы с утра просто не надо было никуда идти… Но работа – это стабильность. Это когда ты знаешь, что можно зайти и взять консервов, хлеба, сухого молока, муки, даже шоколад иногда бывает. Я шоколад еще помнила по довоенному времени, но уже очень давно для нас любая нормальная еда была праздником. Теперь вроде как и норма. Радости особой не приносит. Но представить, что нельзя будет есть два раза в день, что опять надо каждый раз где-то что-то добывать, доставать, выискивать, подрабатывать… Эта мысль вызывает ужас. Да, конечно, за право выжить надо работать с раннего утра до поздней ночи, все дни, кроме воскресенья, это так. Но ведь это нормально, все так живут, всегда люди так жили.

К счастью, карман куртки у меня дырявый. Почему к счастью? Потому что в дырке, в глубине подкладки я обнаружила два талона. Вопрос с едой на ближайшие пару дней решен. Остальные талоны, к сожалению, остались в доме, и лезть туда я не рискну. Да и бессмысленно – лесники уносят все, что надо и не надо, все без разбору. А что не унесут, то сожгут и попортят.

Короче, добрела я до проходной. Там меня пропустили без вопросов, это уже хорошо – значит, в базе данных я есть. Ну не удалят же меня сразу, это было бы странно.

Первым делом я рванула на склад. Да, надо было сразу в цех, но уж очень голод мучил. На складе дежурила баба Яра. У нее нет одной ноги, при каких обстоятельствах она потеряла конечность – не знаю, но ничего особенного в этом нет. Вот разве то удивительно, что баба Яра при этом умудрилась выжить и устроиться на отличное местечко на складе – лучше не придумаешь.

Баба Яра сидела на табуретке, облокотившись на стену, и далеко отставив руку, читала бумажную книгу. Она чуть скосила на меня глаза и, ничего не сказав, продолжила чтение. Я подошла ближе.

На обложке стояло что-то непонятное, на нерусском языке. Что-то вроде «fundamentals» и «linguistiс».

– Баб Яр, мне на два талона бы, – попросила я искательно. Кладовщица вздохнула, сгрузила седалище с табурета. Бросила книгу и подхватила стоящий рядом костыль.

– Почему не на работе? – поинтересовалась баба Яра, отпирая раздачу. Я вздохнула.

– Так вышло.

– Зря, – бросила она, – сегодня у вас Карабас дежурит.

Я похолодела.

– Как ты думаешь, простят? Хоть не выгонят? – тихо спросила я. Яра остро глянула на меня умными темными глазками.

– Как тебе сказать… ты почему не пришла?

– Лесники, – я помрачнела, – дом сожгли. Я… убежала. Не могла сегодня, только вот добралась до города.

Аж самой реветь захотелось.

– Да… бедолага, – посочувствовала Яра, – тебя-то хоть не тронули?

– Не, не успели. Я убежала. А мать убили.

– Да ты что?

Я кивнула и отвернулась, чувствуя, что слезы уже на пороге. Впрочем, поплакать в такой ситуации не вредно – только вот неловко все равно.

– Ладно, тебе чего дать-то на два талона?

Я взяла хлеба, разливного молока – это дешево, банку тушенки. Лучше было сухарей взять, на дольше бы хватило, но что-то очень мяса хотелось. Яра мне все взвесила, налила молоко в пластиковый пакет. Потом сказала.

– Ты ведь у Ворона была, в ГСО, да?

– Ну да, но это давно уже.

– Так-то ты не прогуливаешь, нет, – Яра будто вслух задумалась, – не пьешь, не ширяешься…

– Какое… меня мать бы убила.

– Ну ладно, иди, – Яра кивнула, – и вот что. Если у тебя с Карабасом что-то не выйдет… ты ко мне зайди еще раз, лады?

Надо было опять же быстро идти в цех, но я первым делом выпила все молоко и заела куском хлеба. Вот так, после еды я нормальный человек, в глазах не темнеет, желудок не сводит. Разве что тяжесть в животе. Теперь можно и к Карабасу идти.

На нашем участке этого мастера ненавидели все. Основным методом работы он считал ор. Как раскроет пасть, как начнет орать! А потом штрафы распределяет – кого талонов лишит, кого выходного, и все из-за любой ерунды. Нравилось ему чувствовать себя главным, и чтобы его все боялись, хотя сам он был плюгавенький, низенький, с черными усиками, и вообще похож на мутожука. Меня трясло, когда я его видела. Его дежурство превращало смену в сплошной стресс – проходя мимо, он никогда не удерживался от замечаний.

Но что поделаешь? Именно сегодня дежурит он. Значит, с ним и объясняться.

Дверь цеха отползла автоматически. На Заводе – не то, что в городе, тут все современное, шикарное, сплошная автоматика. Я прошла через «предбанник» и сразу увидела свое рабочее место. Оно прямо у входа: там робот стоит, который запечатывает металлические ящики. А вот переставить их на погрузчик не может: вагонетки едут с разных сторон, вставлять надо в пазы, причем размеры их не одинаковые. Тут соображать надо, робот нужен слишком дорогой, а наши хозяева не рвутся закупать, да и зачем, если есть такие, как я? Которые ставят ящики в ячейки погрузчика, быстро соображают, как подойти, да с какой стороны взяться. Здесь я и работала последние несколько месяцев.

И сейчас мой участок не простаивал. На нем трудился незнакомый паренек. Еще моложе меня вроде бы. Но крепкий. Работал хорошо, без устали – энергично нагибался, ящики хватал играючи, переносил на погрузчик.

Я ни разу этого паренька не видела. И это мне не понравилось.

– Кузнецова? – я подскочила, услышав свою фамилию. По обыкновению, Карабас подобрался неожиданно, – ты что здесь делаешь?

– На работу пришла! – крикнула я, чтобы перекрыть шум цеха.

– Посмотри, сколько времени! – Карабас постучал по собственному комму на запястье.

Потом махнул мне рукой, и мы вышли в преддверие цеха. Здесь потише, можно нормально разговаривать.

– Господин мастер, – заканючила я, используя заготовленные фразы, – я не прогуливаю! У меня уважительная причина есть… На нас напала банда, мою мать убили! Я смогла убежать и только вот сейчас до города добралась.

– Меня не интересует, – холодно прервал Карабас, – ты уволена, Кузнецова. Ты уже уволена, поняла?

– Но господин мастер…

– Тебе не ясно? Меня не интересуют твои излияния, причины, слезы, сопли. Ты не явилась на работу – на твое место взяли другого человека.

Это было как удар дубинкой по башке. В глазах потемнело. В этот момент я даже не думала о последствиях, не взвешивала – лучше, хуже, что делать. Мне просто было нестерпимо обидно – и потому что вот так взяли и выкинули с работы, которую я добросовестно выполняла два года. И хорошо ведь работала! И потому, что сделали это так несправедливо!

Интересно, зачем он стоит здесь? Чего ждет от меня?

– Но господин мастер… – выдавила я.

– Давай, вали! – он указал рукой на дверь, – Таких, как ты, по пучку на каждый метр, а ты еще выёживаешься, на работу не ходишь! Вконец обуели, быдлота!

Я повернулась к двери. Выслушивать гадости я ему не обязана. Мне и так плохо.

Сделала несколько шагов, и тут Карабас меня снова окликнул.

– Эй, Кузнецова!

Я машинально повернулась. Господи, до чего ж рожа у него противная! Усы эти неровные, жирные губы.

– Если жрать нечего, заходи. Знаешь, где я живу. Может, помогу чем.

Меня передернуло. Ага, щас, конечно же. Поможешь ты. Конечно, некоторые девки и так к нему ходили, за что быстренько выбивались в начальницы участков, или сидячие места получали, или еще что. Но эти усы – как у таракана же! Спасибочки, нет уж, обойдемся без твоей помощи. Я уже вылетела за дверь, в спину мне били очереди отборного мата – Карабас понял, что на тушку мою рассчитывать не приходится. Возмущение было так велико, что вытеснило даже боль от потери работы. Поможет он, ага! Обойдемся без тебя как-нибудь, сосать тебе я точно не собираюсь, тварь поганая… тем более, что… И тут мне в голову стукнуло – баба Яра.

Она же предложила зайти, «если вдруг». Ей-то вряд ли нужны мои прелести.

Баб Яра сидела в той же позе на табурете, с той же старинной бумажной книгой. Увидев меня, сдвинула разбитые переклеенные очки на лоб. Уставилась молча, видимо, ей было все ясно с первого взгляда. Я прислонилась к стене. Выдавила с трудом.

– Выгнали. Что теперь делать?

Оно конечно, большинство народу живет без всякой работы. Даже приятно, как подумаешь – с утра никуда идти не надо. Но я не смогу… мне трудно будет. Я уже привыкла к хорошему – склад, настоящий хлеб, мясо, черт возьми… хотя кто его знает, из чего эти консервы делают, но можно поверить, что это и правда говядина. Два раза в день еда. Цивилизация! Как возвращаться опять к этой жути, когда неизвестно, дотянешь ли до конца недели – или загнешься?

Баба Яра поднялась с табурета.

– Тебя как зовут-то? В лицо помню, а по имени…

– Маша. Мария Кузнецова.

– В школу к Семенову ходила?

– Да, два года, – я не хотела упоминать, что ходила довольно редко – то матери надо было помогать, то просто лень.

– Читать умеешь? Таблицу умножения?

– Умею, – я кивнула. Арифметику в школе я все-таки изучила, интересно было, а читать… я вообще сама читать научилась, в детстве еще, до войны. Нравилось мне это.

– Вот что, Маша, – решилась баба Яра, – мне тут помощницу пообещали. Сказали, чтобы я сама нашла кого-то. Уборщица у нас умерла, ну а я же не могу, – она кивнула на обрубок ноги, – но мне надо, чтобы ты не только убирала, но и помогала мне счета вести, записи, товар принимать и так далее. Нужна грамотная. Ты как насчет этого?

Я аж дышать перестала!

– Очень хорошо, тетя Яра! Я бы очень, очень хотела! Возьмите меня.

– Только, – охладила мой пыл кладовщица, – на четверть ставки. Через день будешь ходить, работать по восемь часов. И плата у нас меньше, чем у рабочих, так что сама понимаешь…

– А сколько? – поинтересовалась я.

– У тебя будет шесть талонов в неделю.

С завода я выходила окрыленная. Хотя перспектива дальнейшей жизни так и не прояснилась до конца. Легко сказать – жить на шесть талонов в неделю! Да, у большинства нет и этого, но раньше-то я тридцать получала. Можно было с трудом даже вдвоем питаться. А как теперь? Мысленно я перебирала, как жить – брать буду только сухари и крупу. Это самое экономное. Конечно, и это впроголодь, это, собственно, голод – меньше талона в день, считай, ничто! Но ведь раньше же мы существовали совсем без зарплаты! Буду червей собирать, это вместо тушенки. Мы на мутожуках да на гусеницах сколько раз выживали. Охотиться бесполезняк, дичи мало, и осторожная она. Весной посажу зелень да картошку – в городе много не вырастишь, но зато и безопаснее, чем в лесу, и хоть какой-то урожай. Буду в свободное время ходить подработку искать – если стараться, всегда что-нибудь да найдешь.

Некоторые девки известно каким промыслом занимаются, но там конкуренция огромная, а я если честно – так себе. Не красавица. Карабас бы мной не побрезговал, тело молодое, а он это дело, говорят, любит. Но зарабатывать этим – значит, конкурировать на совсем другом уровне; опять же, не умею я ничего в сексе этом, противно мне это все… Так что маловероятно. Да и кончают эти девки часто тем, что оказываются у дружков, а там, считай, как рабство. Нет уж, это не по мне.

И так я успокоилась и даже развеселилась отчего-то, что когда шла к дому, стала думать совсем о другом. Сначала об Иволге – вот она, почему-то кажется, вообще не переживает из-за того, где работать и на что жить, она сильная, как мужик, устроится везде. А потом вспомнился мне Ворон.

И вдруг стало ясно, что теперь ничто не мешает опять пойти в ГСО. И вспомнилось, что когда я была в ГСО, чувствовала себя очень хорошо. Хотя бывало опасно, да и учиться военному делу трудно. Но очень хорошо я там себя чувствовала.

Я в ГСО пошла в 13 лет, но наврала, что 14, потому что Ворон только с 14 брал. И влюбилась я тогда в него как ненормальная.

Сейчас, конечно, я в Ворона не влюблена – я же не дура. Но все-таки – почему не пойти туда опять? Может, потому, что я пережила смертельный страх в руках у лесников, и вспомнила, что единственное, где меня учили противостоять такому страху, да вообще единственные, кто как-то борется против этих козлов – ГСО.

И я приняла твердое решение – надо пойти.

Но пошла я в ГСО не сразу, а лишь через несколько дней.

В это время я занималась устройством новой жизни. На следующий же день вышла на работу на складе. Меня оформили официально на четверть ставки. Я сразу там навела порядок, баба Яра сказала, что прежняя уборщица бухала, так что особо-то не старалась. Я нормально ящики расставила в штабели, проходы все вычистила. Помыла шкафы, потравила тараканов в одном помещении, выставив оттуда все съестное. Пол тоже вымыла везде и даже окна. И еще я успела немного посидеть с бабой Ярой за компьютером, она мне сразу показала, как поступление товара заносить, как выдачу. Ничего сложного в общем-то. На самом деле даже таблицу умножения знать не обязательно.

Работа не такая уж плохая. Не как на заводе, где все время одно и то же. Здесь, считай, то моешь, то убираешь, то товар перекладываешь, а то и за компьютером что-то вносишь. Разнообразие. Опять же хорошо быть при продуктах. Конечно, воровать упаси боже, каждый сухарь на счету, да и баба Яра предупредила, если что – вылетишь сразу. Но приятно даже просто от сознания, что продукты рядом.

В следующие дни я продукты переносила из комнаты в комнату и постепенно вытравливала тараканов и прочее зверье. А то они там расплодились – ужас как!

Дома тоже дел невпроворот оказалось. Под деревянными матами все-таки обнаружились тучи муравьев, да еще каких – огромных, жирных. Я вынесла доски на улицу и протравила, баночку протравки мне баба Яра выдала бесплатно. Странно, что буфет насекомые не трогали, может, дерево чем-то пропитано.

Муравьев я собрала, как мать раньше делала, в банку, заморила паром, а потом слепила с мукой (взяла муки на талон) и запекла на самодельном очаге, который в открытой комнате устроила. Вполне съедобно получилось.

Может, надо было оставить маты, чтобы муравьев разводить на еду. До этого вроде никто не додумался. Червей вот некоторые разводят. Мы с матерью тоже пытались, но дохли они у нас что-то быстро. Да червей летом несложно и на улице накопать. Говорят, до войны было много животных разных – собаки, кошки, кролики, белки, куры. Сейчас животных мало, передохли, а кто сам не передох – тех съели. Крысы разве что остались, но их есть нельзя, говорят, ядовитые, да и поймать практически невозможно. Только копари некоторые держат животных, так приплод от них дорогой очень.

А вот насекомых и червяков разных много. До войны, говорят, их так много не было, и размеры поменьше. А сейчас черви, если их еще кормить специально, величиной в пол-руки вымахивают. Нормальная еда в принципе, хотя и невкусная. Жуки тоже бывают такие, что одного сожрешь – и наелась вроде. Хотя тоже не так просто их ловить.

Я поискала еще подработки какие-нибудь, но ничего пока не нашла.

Самая засада – то, что сентябрь. Зима скоро, надо о припасах думать. И о доме.

Печку надо достать. И уголь либо дрова.

С водой в Хрущевках проблем не было. И ручей в Кузинку через нас бежит, двести метров от дома, и колодец в Горсаду выкопали. С утра сбегаешь до Горсада, два ведра принесешь – а больше-то и не надо. Зимой и колодец не нужен, снег топи – и все дела.

Разную утварь я натаскала домой – те же ведра, миски, даже матрац старый нашелся. Кое-что мне баба Яра подарила и другие знакомые с Завода, одеяло соседка Лизка снизу отдала. На Свалку я наведалась, и там как раз посуды нарыла всякой.

Доски, которые я от муравьев протравила, решила использовать, чтобы дыры в стенах заткнуть. В одной комнате хотя бы – во второй-то вообще провал, бабка там зимой и не жила, только припасы держала. Я начала ремонт, а сама пока напряженно думала, чего жрать зимой буду. Чаще всего от голода мрут зимой и весной. Летом не помрешь – тут и грибы идут, и зелень разная, и насекомых полно. Может, найти какой-нибудь ящик, и там червей держать зимой? Да только чем кормить – своим пайком нет смысла, я его лучше сама съем. Словом, ничего я пока не придумала. А тут наступила пятница, и я решила все-таки снова пойти в Танку.

Почему расположение ГСО так называлось – очень просто, это и вправду раньше когда-то, до войны, было танковое училище. Остались от него руины. Но уцелел плац, полоса препятствий, ну и в обоих корпусах помещения были кое-где целые, и подвалы – там у нас оружие хранилось, занятия проводились теоретические. В центре расположения еще памятник остался – танк на постаменте, а внутри постамента комната.

Подошла я к воротам, часовые стоят незнакомые, две девчонки младше меня. Ну я с ними перетерла, они внутрь позвонили, и надо же, сам Ворон вышел к воротам меня встречать.

Раньше бы я описалась от восторга, наверное.

Ворон мало изменился. Те же карие небольшие глаза с прищуром, вечно настороженные, обветренное лицо. Камуфляж городской, шапочка черная на голове. Ножны красивые, с серебристым узором, вроде дагестанские. И нож торчит его, хороший нож, помню еще рукоятку. А вот пистолет новый, не обычный какой-то, а вроде бы Глок. Ворон протянул мне руку.

– Здорово, Маус. В гости – или насовсем?

– Хочу вернуться, – твердо сказала я, глядя ему в глаза, – мать у меня убили.

Ворон кивнул.

– Как часто сможешь? С работой как?

– Выгнали, – буркнула я, – смогу теперь ходить.

Хотела добавить «если с голоду не сдохну», но постеснялась. Вышло бы слишком жалостливо.

– Зря ты не ходила, – мы с Вороном двинулись вглубь двора, – у нас ходят и заводские тоже.

Я удивилась – когда они ходят? Оказывается – раз в неделю, в воскресенье. Некоторые в субботу. Те, что в ночную смену – перед сменой. Даже в патрули ходят. Да, может, и я ходила бы, но у меня ведь еще и мать была долбанутая.

Мы обогнули здание, на плацу шли занятия. Явно новички занимались – у них было несколько ОЗК, надевали их по очереди на время. Преподаватель впереди командовал. Я увидела этого командира и остолбенела. Не кто иной здесь патрульных обучал, как моя новая знакомая – Иволга!

Увидев нас, женщина махнула своим курсантам рукой, продолжайте, мол, и подошла.

– Здорово, Маша, – она пожала мне руку.

– Вы что, знакомы? – удивился Ворон.

– Да, довелось, – усмехнулась Иволга, – как раз когда в город к вам ехала. Маша мне здорово помогла. А ты, значит, тоже в ГСО?

– Раньше была, – смутилась я.

– Маус – опытный сержант, – неожиданно похвалил Ворон. В моей груди стало тепло – надо же, оказывается, здесь помнят Машку Кузнецову. И ценят даже. Это тебе не Карабас – «пошла вон, быдлятина, цена таким, как ты – три копейки пучок».

Иволга с интересом взглянула на меня. Ну а что? Он прав. Звания, конечно, у нас самопридуманные, не совсем как в армии, но по нашей классификации я действительно сержант. У меня есть опыт, я командовала патрулями. И пускай я два года не служила в ГСО, знания и навыки не пропьешь.

Иволга посмотрела на Ворона со значением.

– Опытный сержант нам теперь особенно пригодится, верно?

– Конечно, пригодится, – Ворон энергично кивнул, – кстати, через полчаса инструктаж, Маус, подходи в третью учебку. Ну и оружие получи сначала.

Я спустилась в оружейку – подвальчик находился там же, где и раньше. А вот дежурный был незнакомый, дед какой-то, лицо перетянуто жутким шрамом.

– Тебе чего? – спросил он, глядя на меня с подозрением.

– Я сержант, позывной Маус. Мне нужно оружие получить, приказ Ворона, – сказала я веско. Тут главное – уверенность.

– Ну заходи, – старик попятился, – да вон, смотри, выбирай.

Я вошла, взглянула на аккуратно разложенные бесхозные пока стволы, и мной овладела жадная радость. Насобирали ребятки. Я пошла вдоль ряда, приглядываясь.

Люблю я личное стрелковое, что тут скажешь. И набор оказался получше, чем два года назад. Тут и старенькие «Метал-Шторм». И российские АККМ-216, таких было больше всего, только модули разномастные: у одних гранатомет отсутствовал, у других наоборот, по три ствола в наборе. В общем, выбирать надо. Еще были китайские «двадцать вторые». И даже две гауссовки «Г-12». Прелесть! Аккумуляторы внешние, на ствол подвешены. Взяла я гауссовку, повертела, подумала. Вообще, конечно, от такого грех отказываться. Вот только… старыми стволы выглядят, и если для АККМ или «двадцать-второго» возраст не так важен, то у гауссовки это – почти наверняка проблемы с батареей. И аккумуляторы явно не менялись давно, да и где найдешь-то такие?

– Старые? – спросила я оружейника. Он кивнул. В его медвежьих глазках возникло уважение.

– Не бери. Батареи как повезет – то выстрелит, то нет.

Я кивнула, со вздохом положила гауссовочку. Хорошая вещь, не сравнить с обычной пушкой. А вот «Хеклер-Кох», из других стволов он выделялся необычными очертаниями. Я подняла автомат. Осмотрела – чистый, не особенно потрепанный, спусковой крючок целый. Задумалась… Прицел у Хеклер-Коха хороший, отличная оптика. А это важно. Все эти армейские комп-насадки, автоприцелы, регуляторы – они очень в бою помогают, конечно, но они требуют техника-инженера в части, который их регулярно обслуживает, меняет, программирует. А откуда у нас такие спецы?

Поэтому хорошо, когда есть старая обычная оптика.

Я приложила Хеклер-Кох к плечу, подумала. Да и держать его удобно. Вот одно только… боеприпасы. Патроны у него безгильзовые. Это сама по себе хорошая фишка: скорострельность высокая, не греется. Но искать такие патроны – геморрой, редкость.

Жаль, ну очень жаль! Но не хочу я рисковать, что в самый сложный момент патроны кончатся, и ни у кого запасной рожок не возьмешь.

Оставила я свои дамские капризы и стала перебирать обычные АККМ, то бишь автоматические комплексы Калашникова модернизированные. Для краткости говорят, как раньше, просто АК, или даже «коля» почему-то у нас называют. Пузатенькие комплексы из гранатомета и одного-двух автоматных стволов. комплектация была разная, изношенность – тоже. Я повозилась какое-то время и наконец положила глаз на довольно новенького «колю», с хорошим гранатометом на 25 мм, с двумя стандартными стволами, под бессмертный калибр 5,45. У него даже электронный прицел работал.

– Правильно, – одобрил оружейник, – че выпендриваться? АК не выдаст.

Он выдал мне подсумок, а за остальным снаряжением мы пошли на следующий склад. АККМ-216 я поставила на выделенное мне место, автоматы домой брать все равно запрещалось.

Дальше я выбрала пистолет – их было мало и в основном хлам, я взяла старый, более-менее целый «Удав». Сенсоры, понятно, сбиты, но это ладно.

Во время Войны кучу всякого оружия напридумывали со встроенным интеллектом, со знанием хозяина – сенсорами этими. Это все хорошо, но сейчас уже мало что из этого работает. Тонкая электроника давно попорчена, а чинить некому, тут специалисты нужны, а их мало.

Снаряжения оказалось немного. Если оружие мы в основном у противника отжимаем, то снаряги нет и у дружков, не говоря уже о лесных. И те, у кого есть «Ратники» или хотя бы нормальные броники, как правило, не гибнут, и снять с них ничего нельзя.

Хорошо еще, нашелся хоть один броник, великоватый, ну да ладно. Шлем оказался неплохой и в самый раз, но конечно, без тепловизора, без электроники. Еще я взяла разгрузку и дополнительный нож, аптечку, из спецзащиты нашелся только противогаз, его я тоже взяла, на что дед одобрительно кивнул.

– Молодые думают, не нужно теперь… дурни. Правильно берешь.

Ну да, редко мне приходилось противогазом либо ОЗК пользоваться. Туда, где радиация, мы не ходим. Но мало ли что может быть? У дружков какие-нибудь газы окажутся.

Я поблагодарила старика и пошла наверх, пообщаться и посмотреть.

Я походила по Танке, но общаться толком было не с кем. Знакомых почти не увидела – то ли всех повыбило за эти годы, то ли еще что. Новеньких оказалось много, и все они усердно занимались, группа ребят трудилась на строительстве какого-то сарая; на площадке стреляли по мишеням, тут же на столе изучали матчасть оружия, еще одна группа занималась физподготовкой. В общем, все как обычно.

Ничего удивительного нет, что Иволга нашла ГСО и пришлась тут ко двору. Она же боевой офицер, пусть РБХЗ – но это в большую Войну. А потом воевала в разных местах и по-всякому. И почувствовала я в ней, еще там, у лесников, такую жилку, как у Ворона – беспокойную, жесткую; она не из тех, кто в дружки пойдет или собственную жизнь обустроит как куркулиха, и все в норку, все в норку. Она вот из таких же, как Ворон, о других думает, о жизни вообще. Почему все живут как нормальные люди, говорила мне мать, а этот твой Ворон забесплатно самооборону устраивает? Ему что – заняться нечем? Лучше бы женился, семью обеспечивал. Он просто дурак, дурак он, говорила мать, чокнутый, вот такой (и крутила пальцем у виска), и ты такая же дура, что к нему ходишь… и еще много гадостей говорила. Не могла она понять, как это можно что-то делать бесплатно? Только чокнутые так могут. Вот и Иволга – она такая же, чокнутая. Это я по ней сразу поняла.

Я спустилась в третью учебку. Здесь все щели законопатили, покрасили стены, словом, сделали неплохой ремонт.

Тут наконец появились знакомые лица. Мы жали друг другу руки, хлопали по плечам. Все, кто меня знал, бурно радовались. Чингиз. Танька-Багира. Гера. Близняшки Марта и Грета. Медведь даже был жив еще, хотя ему не то шестьдесят, не то семьдесят. Он тоже до войны еще в армии служил.

Народ наперебой рассказывал о том, что и с кем случилось. Муссона убили в стычке совсем недавно, оказывается. Тигра умерла в прошлом году не то с голоду, не то грипп доконал, я помню, кстати, этот грипп у нас цех чуть не ополовинил. Тогда же умерли Венера и Хард. Земляника в лесу на мутов нарвалась. А вот Ричи жив, только устроился в охрану и теперь не появляется.

Вошел Ворон, а с ним – Иволга. Мы все заткнулись, встали, поприветствовали, как положено.

У нас в ГСО порядки, конечно, не как в армии – как рассказывали служившие, там строже все и вообще по-другому. Но к какой-то самопридуманной дисциплине Ворон всех приучил.

– Вольно, садитесь, – велел наш командир, – сейчас, товарищи, поговорим о нашей будущей тактике. Идея была такая давно. Но во-первых, не хватало людей. А сейчас, как вы знаете, пополнение пришло большое. Во-вторых, вот Иволга, – он взглянул на женщину, – предложила конкретный план, как нам это осуществить.

Я слушала, и мурашки бежали по коже. Ничего себе идея…

Они хотели постепенно очистить город от дружин вообще. Чтобы город остался только уже нашей территорией. В принципе, ГСО для того и создавалась: пусть себе лесники за чертой промышляют, а в городе люди должны безопасно жить, чтобы не бояться бандитов или людоедов каких. Но никогда это не получалось, все равно в городе дружины базируются. Тут, конечно, грабить особенно некого, но у рабочих все равно бывает какая-то еда, бывают припасы на зиму, топливо, вещи. Оружие бывает – многие достают, обменивают на что-нибудь, потому что хочется себя защитить. Но если ты в одиночку или с семьей – оружие у тебя легко отберут.

Мы обычно ходили в патрули, по трое-четверо. Этого хватало, чтобы отбить нападение достаточно большой группы, нас реально боялись. Когда мы дежурили, дружки старались не промышлять. Но все равно мы не успевали везде.

А Иволга предлагала провести облаву. Об этом Ворон тоже мечтал давно, но неясно – как, сил у нас не так уж много.

Иволга утверждала, что это возможно. Провести вначале разведку, на карты нанести – где какая дружина в городе базируется. А затем ударить сразу всеми силами по одной из дружин, и, если это сделать с умом – то вполне можно разбить бандюков, выкурить в лес. А после этого сразу усиленное патрулирование, и – вербовать народ в ГСО, в каждом районе местных привлекать. Заодно захватим боеприпасы, еду, все, что у бандюков найдется.

Выходя из учебки, мы говорили наперебой о новом плане. Я больше помалкивала, ведь давно уже не была среди своих. А ребята, похоже, воодушевились.

– Видишь, как, – объясняла мне Гера, – в последнее время много народу повыбивало из наших. Почти в каждом патруле что-то да случается. Дружины расплодились в городе, невозможно стало жить. Оно конечно, навсегда их не уничтожишь. Но надо один раз хорошо ударить, потом какое-то время поспокойнее будет.

А я слушала, и все это казалось мне нереальным. Наивные люди. Вот дураки-то, сказала бы моя мать. Да что они хотят сделать с бандитами, неужели в наших силенках это – разобраться с дружинами? Ведь их много. Среди них есть такие, как дружина Горбатого, и не один ведь он такой – еще Батя есть, еще Хан в Заречье, а это десятки, если не сотни или даже тысячи мужиков, все с оружием, да получше нашего. А еще мелочи сколько, да каждая такая мелкая дружина – как вся наша ГСО, только куда сильнее и опаснее.

В Новограде своя армия есть, охрана – может, они и смогли бы разобраться с бандами, но не станут. Им это ни к чему. Тамошняя охрана только для того и нужна, чтобы начальство, живущее в Новограде, защитить. И сам Завод, конечно.

И вот с этим Ворон с Иволгой надеются справиться?

Дураки, ничего не скажешь. Но я смотрела на лица ребят, смотрела, как Ворон в отдалении с новичками занимается, и понимала, что останусь с ними. Как ни крути, но все эти годы ГСО сохранялась, выживала, и даже больше стала, чем раньше. И хотя все это бессмысленно, так, развлечение одно – было мне понятно, что жить без этого я не хочу и не могу. Будто смерть матери в каком-то смысле освободила меня, теперь я могла делать то, что мне хочется, то, что я считаю нужным.

Даже если это полная глупость.

Если разобраться, вся наша жизнь состоит только из добычи пропитания. До Войны люди, если в книжках почитать, жили богато, покупали машины, брали квартиры и платили за них всю жизнь, но ведь зато у них было нормальное жилье. Беспокоились, какая одежда красивее, телефоны старались купить необыкновенно крутые. Ныне же у нас практически все – кроме начальства, конечно – добывают в основном еду. Рабочие весь день вкалывают только за еду, а потом валятся без сил. Остальные заняты добычей. Например, вот рассказала одна бабка у нас во дворе, что видела кошку – так вокруг подвала силков наставили, не пройти. Каждый надеется, что кошка именно в его веревке запутается, хотя, может, и вовсе не было кошки.

Ну а если не ищешь еду, то что-нибудь другое все время надо. Например, уже холодно становится. Куртка у меня есть, еще старая из ГСО, трофейная. Тогда на вырост была, а теперь как раз. А вот с обувью – вообще никак. В полуразваленных летних туфлях хожу. Оно конечно, на складе и обувь есть, и промтоварные талоны рабочим выдают. Но мне на них теперь не заработать. Решать проблему надо как-то.

Далее, топливо на зиму. Да, зимы сейчас не такие страшные, как после войны. Теплее становится. Когда я маленькая была, вообще на улицу зимой не выходила, пряталась по углам от матери. Потому что зимой выйти – это через пятнадцать минут верная смерть. Хоть как закутывайся. Минус шестьдесят было, а говорят, что и больше. А теперь от силы минус сорок бывает. Однако если растопки не раздобудешь, то сдохнешь все равно.

С топливом я поступила по-старому. Про уголь, конечно, и речи нет, угля мне не купить, хотя иногда привозят, продают. Мы с матерью всегда ходили в лес, это опасно, но что делать? Там, кстати, и грибов можно набрать, надо только знать, каких. И соответственно, валежник, ветки. И вот в свободные дни я стала ходить в лес – промышлять. Возвращалась с огромными тюками, набитыми сухостоем, ветками очищенными – нож теперь у меня есть, по нескольку поленьев тоже приносила.

Беспокоило то, что я почти не делаю запасов еды. А ведь скоро уже будет поздно! Я примерно представляю, сколько и чего нужно, чтобы пережить зиму. Если мы запасали меньше – приходилось туго. Но сейчас у меня нет почти ничего!

Решила я наведаться на пепелище – жутко боялась, но теперь у меня есть хотя бы нож и «Удав». Там почти все лесники унесли. Нашла я там несколько своих старых тетрадей, еще с тех времен, когда в школу к Семенову ходила. Два учебника – по природоведению и русскому языку. Нашла несколько полезных вещей – волчий капкан, например, веревки, дихлофос. И еще они не тронули погребок – яму в яме, мы в погребе сделали еще один потайной схрон. Там продуктов не то, чтобы много, но все же выходит, не зря ходила: полрюкзака картошки, мешочек муки, две банки квашеной капусты, и большая бутыль самогона. Самогон я сразу выменяла на еду, у нас на площадке рядом рабочие живут, они мне дали пять баночек тушенки и мешок сухарей. Ждать зимы с бутылкой бесполезно, зимой спиртное в цене упадет, а еда сильно повысится. Самое то – осенью менять.

Вплотную приблизился вопрос охраны моих сокровищ. Пока я дома, вряд ли кто-то полезет в квартиру, тем более теперь, когда я с оружием. Но вот когда меня дома нет… впрочем, эта проблема стоит у всех. Поговорили с мужиками в подъезде, и вот один привел собаку. С начала войны собаки у нас почти исчезли – их съели. А теперь и у копарей есть, огромные псы, и в городе некоторые покупают у них щенков для охраны, иногда даже псов-мутов. Но эта собака была нормальная, хотя и очень большая. Палевая, с длинной пушистой шерстью и коротко срезанными ушами, звали ее Кара. Договорились понемножку собирать еды на ее кормление. Собака была ненормально умная: запомнила, кто в доме живет, и пропускала всех, а на чужих кидалась.

Конечно, если дружинники полезут, от собаки проку мало: пристрелят. Но если так, воры-одиночки – самое то.

Но надо было укреплять и свою квартиру. Все припасы я складировала в закрытой комнате, еду – в сундук, на сундук раздобыла хороший замок. Так же бабушка поступала, и ничего – ни разу не обокрали. Сложнее с растопкой, ее я аккуратно складывала в углу. Дверь перекрыла еще одним железным листом – в лесу много железа валяется, и в дырку в этом листе вставила опять же замок (два талона пришлось отдать за него). Теперь у меня была надежда, что вот так просто не обворуют.

После этого я сосредоточилась собственно на запасах еды. Самое простое – черви, у нас водятся на Обувной Фабрике, около воды такие подходящие – крупные, полупрозрачные, жирные. Я набирала их в трясине в банки и бидоны. Тара тоже была проблемой! Но тут мне как раз помогла баба Яра, вот тоже еще польза от работы на складе. Там нередко оставались бесхозные пустые банки, ящики и все такое. Баба Яра потихоньку приторговывала всем этим. Со мной не делилась, но банки иногда дарила мне бесплатно.

С червями все просто: провариваешь в кипятке, чтобы точно сдохли и как следует засаливаешь. Соль у нас дешева, на талон мне несколько килограммов досталось.

Пару раз я наведалась к копарям – там хоть и охраняют, а если знать ходы, то ночью можно пробраться на поле и немного картохи накопать. Копари, они трусливые, ночью собак выпускают, но собак не так уж много – сколько там они прокормят? Если аккуратно, то воровать у них можно вполне. Прихватила я и пару кочанов капусты – зимой цинга один из самых страшных врагов.

Но хоть я и была занята выше головы, все равно теперь находила время, чтобы сходить в Танку, в ГСО, к Ворону.

3

– Поздно пришла, – сказал мне Ворон, – но народ еще есть. Иди, набирай себе отделение.

– Они что, совсем с улицы? – спросила я, – вообще не учились?

– Ну неделю занимаются. Кто как. Обучать будешь сама. Бери четырех человек. Мы теперь так будем работать.

И вот я иду вдоль длинного ряда новеньких – надо же, сколько навербовали.

Причем лучших явно уже разобрали другие. Краем глаза я видела на заднем дворе строящиеся группы. Более-менее крепких мужчин забрали всех. Да их и было немного.

Вот наша реальность – стоят в основном молодые девчонки, есть женщины постарше. Даже очень в возрасте есть. Мальчики тоже попадаются, по виду лет до шестнадцати-восемнадцати. На самом деле, может, есть и постарше – но хлипкие.

А вон пацан совсем, лет десяти на вид. Да нет, не мог Ворон десятилетку взять, он с четырнадцати принимает, значит, просто вид такой. Болезнь какая, или просто от голода не вырос.

Было несколько стариков, совсем уже седых, один с палочкой, у другого руки нет. Как они воевать собрались? Тем более, что раз они здесь стоят – значит, боевого опыта нет, в армии не были. Я пригляделась к старику покрепче. Все-таки мужик ведь. Нет, мысленно качнула головой. У мужиков много преимуществ, но есть и недостатки – у некоторых проблемы бывают с тем, чтобы девчонке подчиняться.

Ряд завернул за казарму и внезапно кончился. Я подняла голову – на меня смотрела странно знакомая девушка. Моего возраста, наверное, волосы медовые, глаза карие. Где я ее видела? Не могу вспомнить.

А что, она, кстати, крепкая на вид, здоровая. Пусть будет. Я ткнула рукой в ее сторону.

– Выйти из строя.

Быстро огляделась. А вон же парень очень хороший, странно, что до сих пор не взяли, лет пятнадцать, рост маленький, но крепыш. Вывела и его. Потом увидела женщину постарше с ввалившимся лицом и черными сухими глазами, башкирка, похоже, или татарка. Тоже пойдет. И еще девчонку взяла – маленькая, юркая, меньше меня ростом. Больше просто некого, остальные не лучше на вид. Да иногда такие малышки ничего оказываются – выносливые.

– Отделение, – сказала я, еще раз окинув взглядом свое воинство – за мной! Шагом марш!

Построение я устраивать не стала – они и не умеют еще толком ничего, да и смысла не вижу. На строевой пусть занимаются. Увела свой маленький отряд к хозпостройкам, там есть кусок древнего трубопровода, на нем и расселись.

– Значит так, – сказала я, – я ваш командир теперь. Обращаться можно товарищ сержант. Мой позывной – Маус, в некоторых случаях можно так обращаться. Ну… если интересно, мне восемнадцать лет, в ГСО с тринадцати, то есть уже пять, – два года перерыва я решила пока опустить, – Работала два года на заводе, сейчас меня уволили, работаю на четверть ставки на складе. В ГСО на моем счету двадцать шесть убитых бойцов противника, было боевое ранение, имеются два знака отличия. Теперь ты представься, – я ткнула пальцем в мальчишку.

Тот замялся.

– У меня позывного еще нет… Меня Колей зовут.

Я посмотрела на него, прищурившись.

– Хочешь, будешь Мерлин?

– Чиво? – вытаращил Коля серые глаза.

– Ну это такой волшебник был… в книге, очень древней. Красиво! Мерлин.

Я люблю позывные придумывать. И всегда придумываю красивые, не то, что мой собственный – Маус, надо же!

– Ну… ладно, – согласился Коля.

– Давай рассказывай. Сколько лет, как живешь.

– Мне пятнадцать лет, – покорно сказал новоявленный Мерлин, – живу с бабушкой, родители умерли. Работал у копарей много, ну и так, где придется.

Ясно, почему у него такие плечи широкие. У копарей работка та еще, и с другой стороны, они и подкормить могут.

– А читать умеешь? – спросила я. Коля порозовел.

– Немного. Не очень хорошо.

Дальше о себе рассказала Айгуль, оказавшаяся татаркой. Ей было 46, пятеро детей – все умерли или погибли; год назад она пришла жить в Кузин к сестре, но ту тоже убили дружки, Айгуль, однако, нашла работу в швейной мастерской, так что не бедствует. Клиентка рассказала ей про ГСО, и вот она решила, что надо поучаствовать, да и научиться оружием владеть, потому что жить очень уж страшно.

В ГСО, кстати, многие приходят, чтобы научиться драться, оружием владеть, вот из этих соображений… хорошо, если потом хотя бы в патрули ходят.

Айгуль себе уже выбрала позывной – Леди.

Маленькой девочке с косичками было шестнадцать, на два года моложе меня. Звали ее Настя, и она охотно согласилась называться Вегой, это звезда такая.

Потом я повернулась к девчонке с медовыми волосами.

– Кажись, я тебя уже видела где-то.

Та пожала плечами.

– Может быть. Я тоже на заводе работала.

– А в каком цеху?

Светка, так ее звали, вкалывала в формовочном. Ей оказалось уже двадцать лет, и четыре она оттрубила на заводе, но несколько месяцев назад с ней, как и со мной, случилась беда. Только попалась она не лесникам, а местной городской дружине, и провела у них два месяца. А потом сбежала, и тут ей помогли ребята из ГСО, спрятали, помогли жилье найти в другом районе. Всех родных у Светы тоже убили.

– А позывной я себе уже придумала, – сказала она, – Чума. Можно?

– Можно, конечно, – сказала я, – хотя необычно как-то. Почему Чума?

Глаза ее сузились.

– Чума смертельная болезнь, – пояснила она, – я убивать хочу гадов. Для этого я здесь.

Видно, здорово ей там досталось, в дружине-то. Ясно, для чего они молоденьких девок в живых оставляют.

– Ладно, – сказала я, – вот и познакомились. Значит – Чума, Леди, Вега, Мерлин. Сегодня проведем небольшую тренировку на местности. Оружия вам пока не выдали, да и не надо. Пошли потихоньку.

По пути мы шли свободно и разговаривали. Может, конечно, стоило их сразу учить передвигаться в группе и все такое – но я думаю, важно и чтобы мы просто немного познакомились. По-моему, это помогает. Если ты человека знаешь, доверяешь ему – то и сработанность группы намного выше.

– Я думала, – сказала Айгуль, – тут мужчины одни. Стеснялась даже идти. Но мне клиентка сказала, что мол, ничего, там женщин много. А мужиков-то смотрю, нет совсем.

– Так мужики-то где? – усмехнулась я, – на заводе вон тоже большей частью девки, деды и пацаны работают. Мужики давно все либо в дружинах, либо в лесу, либо в охране. Ну среди копарей еще мужики бывают.

– Мой батя тоже на заводе работал, – возразил Мерлин. Я задумалась. В самом деле, нельзя сказать, что мужчин в городе нет. Вон у нас в доме живут рабочие, взрослые мужчины. Да и в ГСО… Рэмбо вон есть, Злой, Крот, Чингиз. Правда, Крот инвалид контуженный, и лучевая у него была. А Злой в ГСО с четырнадцати лет.

Но все-таки мало мужчин. И это понятно. Вначале их в войну перебило много. Ну понятно, в войну и мирняка много перебило, но многих мужиков сразу забрали в армию, а оттуда вообще мало кто вернулся. Вот и мой отец где-то там пропал, наверное. Хотя и до войны он с нами уже не жил, да и не помню я его.

На завод мужчин охотнее берут. Но еще у них есть возможность устроиться в охрану, в Новограде вон всех здоровых мужчин с руками-ногами берут тут же. И платят им не то, что заводским. А если не в охрану, то куда проще в дружину пойти – лучше шестеркой у Горбатого или еще кого походить, чем работать. Жратва у них есть, самогона – залейся.

А женщину в дружину только с одной целью могут взять. Понятно, с какой. Нет уж, спасибо, пешком постоим. Пацаны пока малы еще, их тоже не возьмут никуда.

Бабе податься вообще особенно некуда. На завод, и то нас берут меньше, чем мужиков. В охрану – и думать нечего, даже баб с боевым опытом не принимают.

А Ворон – тот всех берет. И не зря, между прочим. Не, ну конечно, из мужика боец все равно лучше, он и тяжести лучше таскает, и в технике соображает. И вообще как-то… надежнее, что ли.

Но и наше бабское войско не так уж плохо действует, если разобраться. Дружины нас реально боятся.

Я спросила, кто из ребят в школу к Семенову ходил. Оказывается, все. Но Мерлин ходил недолго, да и вообще ленился, так что мало чего там выучил. А Чума оказалась прямо как я, тоже книги любит. Да и у Палыча пять лет занималась, и как видно, старательно.

Так за разговорами мы дошли до окраины. И тут я свой маленький отряд построила и объявила.

– А сейчас начнем обучение.

На самом деле научиться стрелять, с оружием обращаться – это раз плюнуть. Ничего сложного нет. И они на общих занятиях так и так научатся. Важнее вообще понимать местность, уметь ходить правильно, ориентироваться, соображать, что к чему.

Так что я объявила моему отделению, что сейчас будем учиться работать на местности.

– Кто скажет, где сейчас север?

Они стали оглядываться по сторонам, только Айгуль-Леди молча на меня смотрела. Чего ты, мол, глупости всякие несешь.

– Там, – ткнула в небо Чума. В сторону зюд-зюд-веста.

– Еще версии есть? Нету? Ну так вот. Север мы определяем по солнцу. Мерлин, где у нас солнце встает?

– На востоке, – буркнул он.

– Угу, а садится на западе. Значит, если на север встать лицом, с правой стороны будет восток, а с левой – запад. Понятно?

– А юг сзади, – пискнула Вега, качнув косичками.

– Значит, когда солнце прямо утром встает, то где север? Леди?

Айгуль, видно, не хотелось глупостями заниматься, но она выдавила из себя.

– Ну… тут. На левую сторону от восхода.

– Правильно! Хорошо соображаешь. А потом солнце у нас описывает круг по небу. В полдень оно – в самой высокой точке. Потом едет на запад. Вот сейчас оно где? Правильно. Так вот, чтобы север найти, надо просто к солнцу левой стороной встать… – они закрутились, и я поспешно добавила, – вставать не обязательно! Можно мысленно представить.

– А можно просто компас взять, – тихо буркнула Чума.

– Можно, – согласилась я, – но компаса сейчас нет. У нас вообще со снаряжением так себе. Привыкайте к тому, что есть. Если солнце высоко, понять стороны света трудно, но есть еще и другие способы.

Я объяснила, как определить стороны света по тени от вертикального предмета – палки, например. Это довольно долго, на случай, если сильно заблудишься: надо подождать минут пятнадцать, отмечая тень, и более короткая при этом будет показывать на север. Потом я рассказала, как определять по часам с циферблатом. Часы у нас иногда бывают старые. Старья вокруг хватает.

Потом погоняла их немного по местности. На горку забежали – Леди и Вега сразу сдохли. А Мерлин и Чума ничего, за мной держатся. Хотя и я уже форму подрастеряла за два-то года.

Я объяснила насчет тактических преимуществ высокого положения, показала немного, как оборону вести с горы. Потом мы еще побегали. Два наших слабых звена отстали, я велела Чуме и Мерлину самостоятельно бежать на базу, а сама пошла подгонять отстающих, чтобы они на шаг не переходили. Периодически приходилось снимать АК с плеча и подталкивать прикладом. Но мы все-таки с грехом пополам добежали. Пока прощались, было у меня стойкое ощущение, что завтра девушки больше не придут.

Но что сделаешь? Слабые быстро гибнут. Не придут – может, так для них и лучше.

Бабу Яру понять мне сложно. Вроде бы она и хороший человек. Мне вот помогает иногда. Не злая. Но что-то мешает, что-то в ней не так. Или я придираюсь?

Свободного времени у нее на работе много, тем более, с моей помощью. Я, когда прихожу – мою, убираю склад, ящики переставляю, как она скажет, все в компьютер заношу. И на раздаче стою, когда особенный наплыв бывает. Большинство цехов, как вот и наш, сборочный, в две смены работает – 12 часов днем, 12 ночью. Ха, это только считается так, на самом деле я вкалывала как минимум по 14, ведь ночью народу меньше, на моем месте вообще никто не стоит, так что пока вагонетки подготовишь на утро, еще 2—3 часа проходит.

После смены вечером особенный наплыв, все хотят продукты взять. Но я к этому времени обычно ухожу.

А днем часто никого и нету. Я убираю-раскладываю спокойно, баб Яра сидит, книжку читает какую-нибудь. Книжек у нее много, названия в основном непонятные.

Но иногда у нее возникает желание со мной поговорить.

Говорит она свысока, оно и понятно – начальница, но дело даже не в этом. Как-то так разговаривает, как будто я к другому виду принадлежу. Вроде бы и жалеет меня, но она – человек, а я, например, кошка говорящая. Но голос ее звучит при этом ласково. Не знаю, может, я слишком чувствительная, капризная? Радоваться надо, что начальница на тебя внимание обращает и не ругается.

– Мария, – она меня всегда почему-то Марией называет, – а ты читать где научилась? В школе?

– Не, я до войны еще, сама. Я маленькая еще была.

Она смотрит непонятно и бормочет.

– Последнее поколение грамотных. Деградация. Впрочем, элита останется. Может быть, так и правильнее будет.

– Думаете, все деградирует, раз из моего поколения мало кто грамотный? – спрашиваю я. Пусть не воображает, что я ее не понимаю. Баба Яра фыркает.

– Ясно одно, – говорит она, – ничто уже не будет по-прежнему. Мировой порядок изменился. Мария, а ты не хочешь со мной как-нибудь в Новоград сходить?

Я чуть не подскакиваю. Вот это новость!

– А вы что – ходите в Новоград?

– Я учитель, – говорит она, – на складе так, подрабатываю. Видишь ли, обеспеченные люди о будущем своих детей, к счастью, задумываются. Я ведь филолог по образованию. Учу русскому, английскому.

Видно, думаю я, платят там не так много, раз тебе все равно на складе приходится впахивать.

– Если хочешь, могу тебя взять как-нибудь, – и улыбается мне приветливо, – если, конечно, ты будешь там вести себя прилично.

– Конечно, – говорю я осторожно, – хотелось бы.

– Образованных людей мало осталось, – говорит она, – хороших педагогов ищут.

Я вспоминаю об Иволге. Она сняла угол у одного куркуля, и работу вроде нашла – но небольшую, тоже на четверть ставки. В лаборатории заводской – анализы какие-то делать. Могла бы, наверное, более серьезное место отыскать, но ведь Иволга всерьез занялась ГСО. Вместо того, чтобы о выживании думать, как все нормальные люди.

– А биолог там не нужен? Профессиональный.

– Спрошу, – Яра глядит с интересом, – А откуда ты знаешь профессиональных биологов?

– А у нас баба одна пришла в ГСО. Военная. Но по образованию была биологом до войны.

– Вот как, – начальница поудобнее устраивает протез на полу, – что же, спрошу. Может быть, и биолог пригодится. А тебе бы, Мария, не стрелять надо учиться, а школьные предметы изучать. Подумай о своем будущем! Война закончилась, это уже очевидно. Дальше будут строить, созидать. Появятся университеты. Богатых родителей у тебя нет, единственный шанс в жизни – получить хорошее образование. Станешь, например, врачом – врачи всегда нужны. Подумай о моих словах, Мария!

Я хмыкаю. Как будто я против – учиться! Если бы время было и возможности… А то ведь, кроме работы и ГСО, практически все время бытом занято, поисками еды. И не будешь крутиться – зиму не переживешь. Достаточно я поголодала, чтобы это как следует запомнить.

Да и где учиться? У Палыча уже я все усвоила, что его школа дает – там по 40, по 50 человек сидит, и все в основном читают с трудом. Не будет же он со мной отдельно заниматься.

Нет, странная она, эта баба Яра. Не знаю, чего ей от меня надо.

– Баб Яр, где мне учиться-то? Школы-то нет.

– Читай книги! Да, электронных приборов не достать, а бумагу давно сожгли на растопку, но если поискать – книги найти еще можно. Я же нахожу. Можно выменять, если знать, где.

Она стряхивает пепел в жестяное ведро-мусорку.

– И не называй меня бабой Ярой. Какая я тебе баба? Мне пятидесяти нет. Меня Ярославой зовут.

Возвращаюсь домой в темноте, но теперь это не так страшно. Ведь идти через город. У самой Комсомольской Площади мне патруль ГСО попался. Все новые – в лицо я ребят знаю, а так – нет. Отсалютовали друг другу и разошлись. Я пошла через темную площадь, асфальт наполовину выкорчеван, дома разрушены с одной стороны – а с другой постамент какой-то большой, там статуя была, а теперь ее снесло. А вот в Ленинском на площади, там один памятник сохранился, кстати. Я размышляла о том, что теперь с печкой делать. Скоро уж октябрь, надо будет топить. Купить буржуйку на барахолке можно, не вопрос, но у меня ни талонов, ни чего-то ценного нет. Прямо отчаяние иногда подступает, как подумаешь, как выживать дальше. И главное, обидно, ведь у нас с матерью уже все было, налаженное хозяйство, и печка была хорошая, каменную собрали за несколько бутылок самогона; мебель была уже, запасы в погребе. Ну хорошо, еды все равно не хватало, но хоть хозяйство собрали. И вот – все, пришли какие-то сволочи, которые ни дня не работали, и отобрали. И теперь как хочешь, так и выживай. Причем соберешь все снова – и придут дружинники, собаку убьют, дверь вышибут, им трудно, что ли, и опять на колу мочало – начинай с начала. Еще скажи спасибо, что в живых оставили. Обидно до ужаса.

Но отчаянию и обидам предаваться нельзя, сдохнешь. Надо думать, как жить. Подходя к дому, я уже в голове решение выстроила. Раз нельзя достать нормальную железную печку, остается что-то самой собрать. Очаг из камня. Маразм это, конечно, но у нас одну зиму был такой очаг, и ничего, пережили. А теперь ведь и зимы вполне сносные, терпеть можно. Надо только знать, как собирать, а я не знаю. В нашем доме печник один живет, берет только дорого. А можно в ГСО поспрашивать, кто-то из стариков вполне может помочь.

С этими мыслями я вошла в подъезд, освещенный полной луной через прореху в крыше и стене. Кара сверху зарычала.

– Ну тихо, тихо! Это я!

Собачий силуэт наверху, в лунном свете, вильнул хвостом и исчез. Я поднялась на свой этаж и тут же рефлекторно прижалась к стене и выхватила «Удав». В следующую секунду поняла, что зря, и пистолет опустила.

Это была очень маленькая фигурка. Ребенок. У нас в доме детей много, в лицо я их, конечно, не узнавала. Этот – не понять даже, девочка или мальчик – сидел, скрючившись, на ступеньке, прижавшись к стене.

– Ты чего тут сидишь? – спросила я. Ответа не было. Ну вот зачем я с ним заговорила? Я домой хочу, хлеба пожрать и отдыхать уже.

Я подошла к малышу, присела на корточки.

– Ну? Чего сидишь-то тут?

– Мама не пришла, – из глазенок полились слезы, – дядя пришел… сказал, что если я домой… то они меня съедят.

Оно всхлипнуло.

– Ну-ка тихо! – велела я, – тебя как зовут?

– Дана, – прошептало оно, и я поняла, что это девочка.

Путем несложного допроса мне удалось выяснить следующее. Дане восемь лет. Она жила тут на третьем этаже с мамой. Вчера мама ушла за червями и велела дочке сидеть дома.

Но вечером она не вернулась. Дана послушно сидела дома всю ночь, хотя ей было очень страшно, и весь сегодняшний день. Мама так и не пришла, а вместо нее явился незнакомый дядя с какой-то девицей, взял Дану за шкирку и пинком выкинул на лестницу. Пообещав убить и съесть, если она вернется.

– Горе мое, – пробормотала я, – ну пошли ко мне, что ли.

Дома я нарезала червей, поделила хлеб на две половинки, которые вышли очень маленькими. Червей пришлось резать больше, чем я планировала. Дана с удовольствием налегла на еду. Я смотрела на нее с некоторым сомнением. Она была рыженькая, большеглазая и очень мелкая, я бы дала ей лет пять-шесть. Впрочем, у них же все поколение такое, мелкое и больное. Совсем другое, чем наше. Это я еще видела довоенную жизнь. Конечно, и тогда особой нежности от матери не было, кроме поджопников. Но я помню блины, помню маленькие шоколадки «Аленка», блики солнца в чистых лужах после дождя, детскую площадку с разноцветными качелями и лесенками. Помню, как мы играли во дворе, пупсиками хвастались. Хотя подробности уже забылись. А эта Дана… странное имя. Она вообще ничего не помнит, для нее вот так, как сейчас, было всегда.

Ну и вот зачем я ее притащила? Что я буду с ней делать? Мне одной-то не выжить зимой. Конечно, может быть, ее мать вернется. Но судя по тому, что пришел «дядя» – видимо, нет. Так бывает. Нужна хата – хозяев выследят, убьют и занимают.

Да и кто так делает вообще? Она мне чужая, никто. Куда я ее теперь дену? В сущности, я ее взяла просто потому, что на лестнице оставить невозможно. Это как – я буду жрать, спать, и знать при этом, что там на лестнице маленькая сипилявка сидит и плачет голодная, и скоро помрет? Нет, конечно, это дело обычное, и я много такого видела, когда дети копыта отбрасывают. Но вот так, когда это прямо на твоей лестнице – как-то не по себе.

Ну а теперь как выгнать? Еще труднее.

– У тебя родные есть, кроме матери? – спросила я, – бабушка? Отец, может? Тетки?

– Я не знаю, – грязное личико с разводами слез уставилось на меня.

– Никого не знаешь? Не видела никогда?

Девочка молча покачала головой. Я вдруг сообразила, кто была ее мать – тихая, маленькая женщина сверху. Такая незаметная, я с ней, кажется, ни разу даже парой слов не перекинулась.

– Ладно, давай спать ложиться. Утро вечера мудренее, – выдала я бабушкину премудрость. Дана заснула сразу же, а я долго ворочалась на тряпках.

Во мне вдруг проснулась мать. Все-таки привыкла я ее слушаться. Не из-за тумаков, я уже четыре года как могла сдачи дать и не боялась. Но привыкла, что мать лучше разбирается в жизни, больше знает, и без нее мы пропадем. Хотя если разобраться – чего она там лучше знала? Огород решила посадить… толку было с того огорода?

И вот теперь мать будто смотрела на меня и говорила укоризненно:

«Ну вот я всегда же говорила, что ты дура, дура набитая! Ходишь в это ГСО… О себе надо думать! Ты девочка! Тебе надо не ружьем махать, а вон замуж могла бы выйти за нормального мужчину. За охранника, например. Вон Люська вышла, и смотри, живет в Новограде, двоих детей родила, все здоровые, питаются хорошо. А ты? Идиотка. И теперь еще притащила девку сюда. Как же, помрет ведь ребенок! Тебе уже пора спуститься с небес на землю и жить в реальном мире, доча! Тебе-то какое дело до этой девки? Почему ты за всех должна отдуваться и обо всех думать? Дура ты, просто дура – и все! Думаешь, ты такая добренькая? А нет! Ты просто идиотка, вот и все, я всегда говорила, что ты идиотка и с этого помрешь. Вот как меня не станет – так и ты сразу помрешь. Давай, давай все раздадим! Все людям раздадим, последнее – и будем сидеть лапу сосать, пока не сдохнем обе!»

И главное, я понимала, что мать права, и я – набитая дура. Отдавать надо, когда у тебя ресурсов много. А мне самой на зиму не хватит, я сама, может, не выживу. Даже вот сейчас хлеб этот несчастный делить так тошно было, так хотелось уже сожрать этот кусок… а ведь так будет всегда теперь. Ну ладно, если надо – то я могу. Я всегда могу, если надо. Но ведь получается, что не надо. Что неправильно это. Только те выживают, кто умеет быть жестким. Мне своего ребенка надо родить еще и вырастить. А я эту девку притащила.

И в то же время я не знала, как ее теперь выставить. Вот как? Надо быть жесткой, да. Надо встать завтра с утра и сказать – ну вот что, дорогая, вон дверь, вон лестница. Иди ищи своих родных, а я тебе никто.

А я не жесткая, я дура какая-то слабая.

Вот Ворон или Иволга – они жесткие. Правильные, настоящие люди.

Но блин, поняла я – они бы не выгнали девчонку на улицу.

Эта мысль так меня удивила, что я широко открыла глаза. Вгляделась в темноту – сегодня была ясная ночь, и редкая гостья – Луна горела в окне.

И так у меня с одной стороны голосила мать – про выживание, про дурость и все такое. А с другой стороны молча стоял Ворон. Даже ничего не говорил, просто так стоял там, с дагестанским кинжалом на ремне, с гауссовкой своей через плечо. А в середине как будто стояла я с Даной, и ручонка у нее была такая маленькая и слабо, вяло держалась в моей ладони. И так, с этой картинкой в голове, я наконец заснула.

Чума и Мерлин делали у меня успехи, Леди отставала по физической подготовке, все же сказывался возраст, а в остальном тоже работала хорошо,. И только Настюха-Вега оказалась слабенькой, ошиблась я, ведь иногда такие вот маленькие юркие девчонки бывают отличными разведчицами или снайпершами. Но Вега и стреляла так себе, из «Удава» средненько, а автомат ей было держать тяжело. И соображала плоховато. Ну ничего, как говорит Ворон – не умеешь – научим, не хочешь – заставим. Вега по крайней мере старалась, ничего не скажешь.

В середине октября мои ребята, кроме Веги, сдали первый зачет. Настюхе придется еще поготовиться. Остальным разрешили ходить в патрули. В первый патруль распределили меня с Чумой и Мерлином, в Ленинский район – тьмутаракань, опасные места.

Я не очень хорошо знаю Ленинский. До ГСО там, почитай, никогда и не бывала. Основные вехи мне знакомы – Площадь, Больница, но по большей части Ленинка состояла раньше из похожих друг на друга микрорайонов, даже теперь еще видна эта планировка; если смотреть сверху (мы как-то с беспилотника снимали) – груды щебня и обломков лежат аккуратно, квадратами. Мы пробирались среди этих гор. Здесь мало кто живет. Лишь впереди высился гигантский остов дома, почему-то он сохранился, единственный. Не дом – целый домище, башня. Если посчитать – этажей точно больше десяти будет, хотя верхние развалены. В сумерках остов выглядел зловеще.

– Это что – дом? – Мерлин остановился, задрав голову и раскрыв рот.

– А ты как думал? Конечно. Здесь все такие дома стояли, квадратами, вот так, – я показала, – И не задерживайся, пошли!

– Как же они наверх-то лазили? – удивился Мерлин, – В мирное время?

– Дурак ты, что ли? – обернулась Чума, – У них лифты были.

– А-а, точно, – Мерлин споткнулся о длинную железную проволоку и выматерился. Я открыла рот, чтобы объяснить ему, что проволока может оказаться и растяжкой, но тут впереди что-то подозрительно шелестнуло. Я замерла, подав ребятам знак стоять тихо.

Вряд ли там что-то опасное, но АК я c предохранителя сняла. Сделала несколько бесшумных шагов вперед, поводя стволом. Прижалась к торчащей вверх бетонной плите, заглянула за нее.

Вроде ничего особенного – копнушка. Многие так живут. В лесу можно землянку выкопать, а в городе делают копнушку в груде обломков, надо только место хорошее найти, иногда части стен внизу сохранились, фундамент, подвалы. Иногда это почти готовая хижина, только вход освободить и укрепить, ну и какое-то подобие двери навесить. Без замков у нас нельзя. Здесь дверь была крепкая, железная и открыта наполовину. И там, внутри, творилось нехорошее. Голоса раздавались – грубые, мужские, а потом женский писк. Гремело что-то.

Можно, конечно, пройти мимо, но для чего мы в патрули-то ходим?

Ползком по стене я протиснулась к окошку – оно было не закрыто ничем, просто для света дырку оставили. Заглянула внутрь осторожно.

Трое. Трое дружинников, как видно, пришли пошарить, расшвыряли всю ломаную мебель. Какие-то обломки, бумажки по всему полу были раскиданы, мужики весело гоготали. Две женщины сидели в углу, на древнем диване, вжавшись в стену, смотрели на происходящее с ужасом. У одной руки были связаны, вторая, совсем старая, до того перепугалась, что чуть ли не в стену вросла.

Картина ясна. Я осмотрела местность вокруг копнушки: дружки, как всегда, идиоты, и охрану не подумали поставить. Впрочем, им здесь бояться некого, так они думают. Пришли кур пощипать.

Я вернулась к своим. Коротко обрисовала ситуацию.

– Чума, ты со мной, Мер, стоишь на дверях в карауле. Всех выпускать, никого не впускать, самому не светиться.

Переключатель АККМ я сдвинула на гранатомет. Мы подкрались к дверям, я заглянула – внутри никаких изменений. Прицелившись в самый дальний угол от женщин, я нажала на спуск. От грохота даже мы слегка присели. И тут же я нырнула в хижину, Чума за мной.

Я все-таки целилась гранатой не в дружков, а так, в белый свет, лишь бы не попасть в женщин. Поэтому один из бандитов еще стоял – вернее, сразу отпрыгнул к стене, поднимая ствол. Пока я переключала АК обратно, Чума успела дать очередь, и в ту же секунду раздалась ответка, и что-то мощно и больно толкнуло меня в грудь, в броню. Пока я падала за ближний угол, под защиту стола, и Чума тоже искала укрытие за мебелью, дружок, видно, в отчаянии, рванулся вперед. Я увидела поднятый ствол Чумы и крикнула:

– Не стреляй!

И вдогонку удирающему дружку:

– Помни ГСО, гад!

Мерлину я велела всех выпускать, так что шансы уйти у дружка были. В этот момент один из лежащих на полу дотянулся-таки до своего карабина, но Чума среагировала быстрее меня – грохот, и раненый бессильно уронил голову с развороченной лобной частью.

Третий дружок был разорван гранатой чуть не в куски. На него даже смотреть было противно.

Я встала. Подошла к женщинам. Вынула нож, и бабы мелко задрожали в ужасе.

– Руки давай! – велела я и разрезала веревку на руках той, что помоложе, и видно, как-то сопротивлялась.

– Мы из ГСО, бояться не надо, – добавила я, – на вашем месте я бы на пару недель ушла из этого дома. Дружки могут снова явиться, а мы охрану поставить не можем.

– С-с-ппа- сибо, – выдавила более молодая из женщин.

– Не за что, – усмехнулась я. Какое тут спасибо… Я повернулась к Чуме. Та была совершенно спокойна, молодец, я так и знала, что из нее толк выйдет. Стояла посреди комнаты, держа в руке какую-то бумагу.

– Глянь, Маус, какая фигня тут у них, – она хотела продолжать, но я мотнула головой.

– Уходим! Нечего здесь торчать.

– Возьмите с собой, – неожиданно заговорила старуха. Я в удивлении уставилась на нее.

– Возьмите листовку с собой, почитайте… и приходите к нам. Это спасение! Вы же хотите спастись?

Она вскочила, подобрала еще одну бумажку и стала совать мне. Я взяла и положила листовку в карман – некогда спорить.

– Уходим, Чума, – повторила я. И тут мой взгляд упал на убитого. Не гранатой, а пулей в лоб. Он лежал, широко раскинув ноги в армейских берцах. И кстати, мужик небольшого ростика, хилый довольно.

– Подожди! – я кинулась к убитому дружку. Да, противно, мерзость. И вообще преступление даже, мародерство. Но сдохнуть зимой без обуви – еще хуже. Вскоре берцы, связанные за шнурки, болтались у меня через шею. Заодно я прихватила оба ствола и несколько рожков к ним, больше ничего интересного у дружков не нашлось.

– Собирайте вещи и уходите как можно скорее. Они могут прийти снова, – кинула я через плечо, и мы вышли. Думаю, бабы и сами догадались бы свалить отсюда.

Я выбрала хорошее укрытие за крупным бетонным блоком, и мы засели там. Может быть, что дружки в ближайшие час или два вернутся, и тогда все пойдет прахом. Конечно, надо бы дальше район патрулировать, но мы сегодня и так сделали что смогли.

Лучше дать возможность спасенным спокойно уйти.

Чума так и была спокойной, как слон. Лицо такое довольное даже, расслабленное. А вот Мерлин вспотел, и глаза его блестели.

– Мы их завалили, – вдруг сказала Чума с заметным удовлетворением. Я кивнула.

– А зачем ты отпустила третьего? Эту сволочь…

Она не договорила, но я ее поняла – эту сволочь надо уничтожать, и чем больше, тем лучше.

– Чтобы сообщил своим, что ГСО действует.

– Но разве он не приведет своих сюда еще раз?

– Дружки бы все равно снова наведались. Может, через несколько часов. Если кто-то пошел – и не вернулся, они бы проверили. Конечно, если путевая дружина, а если так, мелкая банда, то они ни в каком случае больше не придут. А вот насчет того, чтобы про ГСО слухи распространять – это приказ Ворона.

– А-а, – протянула Чума.

– Я хотел того пристрелить, ну которого вы отпустили, – сказал Мерлин, – прям сильно хотел.

– Ну и правильно, приказы надо выполнять, – кивнула я, – правильно, что не стрелял.

Мерлин промолчал и отвернулся. Я взглянула на его лицо, с коротким, слегка вздернутым носом. Вот у меня нос на конце – как картошка, я бы такой вот хотела, маленький, аккуратный. Светлые глаза Мерлина блестели в сумерках.

– У тебя родителей дружинники убили? – спросила я вдруг. Мы на личные темы редко набредаем.

– Не-а. Мамка давно померла, болела. А папку убили охранники.

– Как? – удивилась я.

– Да поругался он. Мне потом рассказывали. Менеджер ему ползарплаты штраф навесил, а бате же еще меня с бабушкой кормить. У нас есть-то нечего было. Даже не знаю, за что штраф, говорят, не по делу совсем. Ну папка с ним поругался. Слово за слово, батя ему в морду и дал. А тут охрана. Мне тогда двенадцать лет было.

– Что эта охрана, что дружинники – в принципе, все одно, – мрачно буркнула Чума. Я задумалась. В общем-то, конечно, разницы никакой. Платят охрам нормально, так что грабить они не грабят. Но вот с завода уходить по вечерам мы, девчонки, старались вместе. Потому что известно – одна пойдешь, а эти еще и нагонят. Некоторые, правда, наоборот специально за охрами бегали, ведь это перспектива – женится, будешь в сытости жить. Да только мало кто такой счастливый билет вытягивает. В основном они ведь поматросят и бросят, еще и с брюхом.

Я повернулась, и в кармане у меня что-то зашуршало. А, это их листовка. Я вытащила бумажку. Уже смеркалось, но буквы все еще были хорошо различимы.

«Церковь Блаженства

Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела.

8Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью, 9и умерла третья часть одушевленных тварей, живущих в море, и третья часть судов погибла.

10Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод.

11Имя сей звезде «полынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки.

12Четвертый Ангел вострубил, и поражена была третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звезд, так что затмилась третья часть их, и третья часть дня не светла была – так, как и ночи.

Так сказано в священной книге Библии, брат, и тому мы были свидетелями. Пророчество Божие исполнилось! Град и огонь падали на землю, большая гора низверглась в море, и вода стала смертельной. Мы видели, как день и ночь смешались и не были светлы. Но еще не вострубили три других ангела, и еще ждут нас ужасные кары!

Ибо сказано:

Прочие же люди, которые не умерли от этих язв, не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и золотым, серебряным, медным, каменным и деревянным идолам, которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить.

21И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем.

В наши дни не осталось сомнений в Слове Божьем. Но и сегодня не каются люди в делах рук своих! Но пока не вострубил Седьмой Ангел, у тебя есть еще время покаяться.

Пастыри лживые соблазняют тебя молиться Христу – но молятся они Антихристу. Христос же зовет всех в свой сад блаженства. Хочешь ли ты есть досыта изысканные яства, лежать на свежей траве и на мягких ложах, нежиться в объятиях любимых и близких? Христос – Дверь, ведущая к блаженству. Неужели оставшись грешником, ты предпочтешь страшные мучения от саранчи и еще более ужасную гибель? Просто шагни в дверь! Мы не требуем и не ждем от тебя ничего – мы предлагаем спасение, легкое и простое – приди же к нам, и мы поможем тебе в твоем отчаянии, в твоем горе, в твоей безысходности. Улыбки и счастье, благоденствие и сытость ждут тебя!»

И еще полстраницы было исписано подобной белибердой. А внизу указано, как найти пресловутую Церковь Блаженства. Они располагались как раз тут в Ленинском, в Больнице. Я сунула листовку обратно в карман. Уже смеркаться начало.

Внизу у копнушки возились хозяйки квартиры – они сложили пожитки на большую тачку – молодцы, заранее озаботились такой вещью. И уходят оперативно.

– Что это за Церковь Блаженства? – поинтересовалась Чума. Я пожала плечами.

– Хрен знает.

Церквей и прочих сект я видела уже немерено. К Семенову в школу иногда приходил православный священник. Молодой поп с рыжей бородой. Надо отдать должное, такой белиберды он не нес. Хотя как-то тоже про Откровение этого Иоанна рассказывал. Надо же, видно, этот Иоанн и правда что-то там прозревал про будущее. Но вот так прямо поп не связывал эти пророчества с нашим временем. Он все больше про душу, про грехи рассказывал, про соединение с Богом в любви и все такое прочее.

Я даже как-то сходила с ребятами в церковь в нашем Центральном районе. Там очень хорошо было, красиво внутри, все стены облеплены блестящей фольгой, две иконы старинные висели. И дух такой благостный внутри, как будто успокоение на тебя находит. Стресс снимает. Но что мне не понравилось – со всех обязательно пожертвование требовали. У меня талонов тогда не было, так я сухарь отдала. Не, ну понятно, им на что-то жить надо. Но все равно неприятно.

А еще я разных видела – кришнаиты, например, у нас недалеко жили, еще какие-то баптисты, тоже брошюрками размахивали. Был йог, так он даже в ГСО явился проповедовать. Одна сектантка мне Библию подарила просто так. Еще некая христианская группа вроде детский приют организовала, но дети оттуда разбегались, как только возможность была. Короче говоря, сект этих и религий у нас в одном только Кузине столько развелось, что уже шагу не ступишь, чтобы в какое-нибудь спасение не вляпаться. Непонятно даже, чего мы все до сих пор такие неспасенные ходим.

Сектантки, между тем, уже собрались, барахлишко свое пленкой накрыли, молодая впряглась в тачку, и пошли они по направлению к Больнице. Наверное, в своей церкви защиты искать – тоже, в общем, верно.

– Все, уходим! – я поднялась, – продолжаем патрулирование! За мной.

4

Зима между тем надвигалась стремительно. В Кузине появились желтые, сухие листья – их несло ветром с лесной стороны. Раньше, судя по фотографиям, в городе тоже было много деревьев, а теперь они разве что в Парке сохранились, ну может, еще в Дождеве. Но самое ужасное – холод. Зима – время выживания. Не то дело летом – там и с голоду не умрешь, трав много, грибы идут, ягоды, можно у копарей воровать, если умеючи. Опять же, жуков много, червей. Некоторые рискуют рыбу ловить, я – нет. И об одежде меньше надо думать, и о тепле. А вот зимой… после зимы, как снег оттает, по улицам много мертвяков лежит. После войны, бывало, вообще на каждом шагу, но и теперь еще попадаются. Идем, помню, в апреле, мать мне на каждый труп показывает и что-нибудь назидательное говорит, мол, не хочешь так лежать – надо слушаться и делать, что тебе говорят. В глобальном смысле она была права, конечно.

Плохо, плохо осенью работу потерять. Но зимой было бы еще хуже. Так я за месяц хоть успела запас какой-то сделать – грибов насолила, червей. К тому же шесть талонов в неделю я продолжаю зарабатывать. Берцы у меня теперь есть, зимний камуфляж нашелся на складе у Ворона, все же ГСО не такая уж бесполезная штука, как мать думала. И проблема печки, что важно, решилась.

Дед-оружейник, позывной Сом, оказался еще и печником. Мы с ним поговорили, и за три талона (от сердца оторвала!) он сложил мне вполне приличный очаг, даже с трубой-вытяжкой (материалы я сама, конечно, разыскала). На оставшиеся три талона я взяла крупы, крупу варить выгоднее, чем есть хлеб – на дольше хватает.

Правда, теперь у меня была Дана. И она, черт возьми, несмотря на восемь лет, ела довольно много. Кажется, я начинаю понимать собственную мамашу!

Правда, Дана оказалась лапочкой. Мать ее так и не вернулась, конечно, но девочка вела себя идеально. Не рыдала, не истерила. Сидела дома спокойно, пока меня нет, даже на улицу поиграть выходила редко. Сделала себе из тряпочек и палочек какие-то куклы и играла с ними. Приду домой – а дома чисто, подметено, очаг затоплен, каша сварена, и сама она еду не трогала. Стирала даже свои шмоточки в корыте. Опять же, ходила со мной на заготовки и помогала таскать домой дрова и ветки – мы большую поленницу у стены сложили.

Еще оказалось, что Дана умеет читать, мать научила. Но из книг у меня были только два учебника (еще Библия была халявная, но я ее отдала одной верующей бабульке, мне-то зачем). Эти учебники Дана читала целыми днями. Дома, рассказала она, у нее были детские книжки. И игрушки тоже. А ведь ее дом – всего пролетом выше. Разговаривать с налетчиком, который там теперь жил со шмарой, бесполезно. В смысле, я могу с «Удавом» прийти и поговорить – хотя и у него стопроцентно есть ствол. Но мне же потом жить здесь дальше.

Поэтому я выждала момент, когда бандита со шмарой не было дома – как-то вечером. На двери у них висел замок, пришлось его отстрелить. Кара залаяла, но больше на шум никто не выглянул, не принято это у нас. Дверь легко подалась, и я вошла в квартиру.

То ли Дана с матерью жили получше меня, то ли – что скорее – у бандита были средства квартиру укрепить, но здесь все выглядело отлично, прорех в стенах нет, окна стеклянные, даже мебель – страшненькая, конечно, но целая. Долго я разглядывать все это дело не стала, мне нужно было найти вещи Даны. Перерыла я обе комнаты, но ни игрушек, ни детских книг не нашла. И что еще обиднее – не нашла одежды для Даны, а это было сейчас самое существенное.

В компенсацию на кухне я ссыпала в мешок две буханки хлеба, пачку соли, несколько яблок (ничего себе!), пять банок тушенки и десяток – сгущенки. Вот у нас и лакомство появилось! Вечером мы с Даной устроили натуральный пир, хрустели яблоками, наворачивали кашу со сгущенкой. Надо было закатать фрукты в виде компота либо варенья, да ведь сахара у меня нет. Поэтому яблоки мы просто съели в следующие дни. Совесть меня нисколько не мучила. Конечно, красть нехорошо, но я же не воровала, а забрала законное имущество Даны.

Что по этому поводу думал бандит, я так и не узнала – откуда ему понять, кто ограбил квартиру.

Еще нужно было решить проблему одежды к зиме для Даны.

Я вспомнила, что Айгуль работает в швейной мастерской и спросила у нее насчет перешива одежды. У меня еще оставалась старая куртка, и ее вполне можно было переделать. Я и сама шить могу – но где я возьму иголки и нитки? Айгуль не только обещала их принести, но предложила сама переделать курточку. И не только перешила, но через несколько дней приволокла утепленные ватные штаны на ребенка.

– У нас обрезки остаются… я сшила, – пояснила она, застенчиво улыбаясь. Я смотрела на нее, и стало мне неловко – ведь я их прикладом гоняла…

Еще я смайстрячила из ненужных тряпок смену трусиков и еще одно платьишко для Даны. А то до сих пор ей приходилось стирать белье, когда очаг горел, а потом подвешивать над очагом и ходить голышом, пока не просохнет. У меня-то пара смен белья и вторая футболка уже имелись.

Но все равно оставалась проблема обуви.

Рабочие стали часто брать на складе одежду и обувь. Конечно, с неохотой – ведь вообще-то зарплаты только-только хватает на еду. Значит, если человек возьмет валенки или ватник – неделю придется поститься. Но что поделаешь, барахло тоже нужно.

На раздаче тоже работала я. Вообще когда я приходила, Яра предпочитала ничего больше не делать, ну разве что конторскими записями занималась иногда. А так – сидела читала свои книги с мудреными названиями, каждый раз – другую. И откуда у нее столько книг?

Я однажды спросила:

– А у вас нету каких-нибудь детских книг? Для ребенка лет восьми?

– А зачем тебе? – Яра взглянула на меня из-под очков.

Пришлось рассказывать. Мне было неловко – вот взяла обузу на свою шею и теперь еще к другим пристаю с просьбами.

– И она читать умеет? Это неплохо. Надо бы ей в школу ходить, ты об этом думала?

Может, и думала, но честно говоря, пока меня другие заботы мучили. Хотя Яра права, если обувь достану – надо будет девчонку в школу к Семенову отправить. Но не канючить же и валенки для Даны.

– Книги я тебе принесу, – пообещала Яра. И через день, когда я снова явилась на работу, бац – выложила целую стопку ярких раскрашенных книжек, еще – альбом и несколько цветных карандашей.

Дана книжкам, конечно, обрадовалась. И рисовать тут же стала в альбоме. На следующий день пришла я поздно – сначала занимались в Танке, потом до одиннадцати вечера патрулировали. Дана показала мне рисунки. Молодец, экономная – всего два листа изрисовала мелкими-мелкими картинками. Понимает, что бумагу достать не просто. Наверное, мать ей еще объяснила.

– Вот посмотри, – показывала она мне картинки, – это арта по городу стреляет, а дети бегут.

Нарисовано было не очень понятно, но после объяснений становилось видно. Действительно, дети куда-то бегут, волосы на голове дыбом стоят у них. Это одно время у нас были обстрелы по городу, когда китайцы с Ак-Ордой, то бишь с казахами схлестнулись. Одно время у нас тут казахи городом как бы владели. Но правда, для нас никакой разницы нет – что при русских, что при Орде, что при китайцах, все одинаково, никому до людей нет дела. Китайцы, правда, Завод старенький наш восстановили, но стало ли городу от этого лучше? Да в общем, нет. До того у нас благотворительная раздача со складов бывала, а потом хозяева Завода все припасы забрали к себе.

Видно, Дана обстрелы запомнила, хотя очень маленькая тогда была.

– А это муты, – показала она следующий рисунок, – мама, папа и дети.

Папа был похож на помесь медведя и обезьяны и ходил на задних лапах. Мама – на олениху почему-то. Или козу, но тоже с лапами. А дети – кто во что горазд.

– А это боженька на облаках сидит, и к нему ангелы души уносят, – пояснила Дана следующую картинку. Ангелы напоминали плотоядных комаров с добычей в лапах.

– А ты в Бога веришь? – спросила я ее. Дана сказала, что да, и что она крещеная же. А я вот даже не знаю, может, мать меня и крестила в детстве. Да я все равно ни во что особо не верю, ну какой тут Бог? Ясно же, что никакой у нас тут не Апокалипсис, и не всадники там разные с ангелами, а просто война обыкновенная. Размолотили все к ядрене фене. Был бы Бог, все бы по-другому как-то было.

Но я Дану разубеждать не стала, это же хорошо, когда человек верит, сразу жить легче.

Еще Дана нарисовала принцессу с принцем, олигарха в замке и довоенную жизнь (там была семья с детьми). Все эти люди у нее сидели за накрытыми столами, и столы ломились от яств. Что конкретно за еда – на рисунке не разобрать, но Дана мне перечисляла с упоением: «А это каша! А это червяки запеченные. Сгущенка, целое ведро. Картошка. Яблоки. Грибы. Земляника. Мясо настоящее». Так по ее мнению питались все эти счастливые люди. Вообще мечты у нее были в основном какие-то гастрономические. В принципе, я ее понимаю, я иногда глаза закрываю перед сном и стараюсь вспомнить, что мы ели до войны. Блины вот помню, например, яичко всмятку. Вкус уже забылся, но помнится ощущение волшебства. Я Дане даже не рассказываю, чего зря душу травить? Она ведь даже представить не сможет.

Еще она нарисовала семью самолетов: самолет-папа – это бомбардировщик, конечно, большой такой, толстый. Самолет-мама и самолеты-дети. Они летали по всему миру, и самолеты-дети таскали в брюхо к папе разные опять же съестные продукты.

В общем, есть фантазия у девочки, ничего не скажешь.

С книжками хуже получилось. Она, конечно, тут же стала читать. Я тоже их почти все уже раньше прочитала. Но Дане многое в книжках было непонятно.

Про деньги – например, почему Буратино носился с золотыми монетами, – я еще как-то ей объяснила. Хотя сама не очень понимаю, что это такое.

– Ну понимаешь, это вроде талонов, раньше так было – но на эти талоны можно взять не только вещи на складе, а вообще что угодно. И складов было раньше очень много.

Сказки у нее пошли хорошо, только пришлось объяснять, что такое «пирожки», кто такие гуси и дракон («это такие муты, да?»), и почему царь не мог шарахнуть по дракону, например, из «Торнадо», и все проблемы были бы решены.

Дана в результате всего этого просекла, что я невероятно много знаю, ну с ее точки зрения, и стала просить меня по вечерам, если я не слишком поздно возвращалась, что-нибудь ей рассказать о довоенной жизни.

Я и рассказывала. Но по правде сказать, я сама так мало уже помню, что многое приходилось досочинять. Ну и ладно, главное – Дана была довольна.

Между тем момент нашего запланированного наступления пока откладывался.

Хотя командовал ГСО по-прежнему Ворон, но Иволга все время была с ним рядом. Честно говоря, оно и понятно, почему. Ворон – он классный, конечно, но никакого образования у него нет. Он просто воевал много. А Иволга аж целый капитан. Это по ее идее ГСО переформатировали. Иволга сказала, что в современной армии так тоже делают. Я командовала своим отделением из новичков – в основном пока что их обучала. И то же делали все старослужащие вроде меня.

Вообще учились мы теперь гораздо больше, практически все время, пока не были в патрулях. Откуда-то появились несколько беспилотников, и теперь ребята, шарящие в технике – в основном с завода или кто раньше по профессии техником был – учились ими управлять.

В начале ноября мы совершили налет на базу мелкой дружины Хана, это наша городская казахская мафия. Все оказалось довольно просто: атаковали с трех сторон, ворвались в расположение, дружки в основном сразу разбежались – не ожидали. Мои ребята приободрились, даже Настюха осмелела и, вроде бы, одного дружка сама застрелила из 22-го. В результате мы здорово пополнили арсенал, и даже получили два почти целых «ратника» с экзоскелетами. Классная вещь, надо сказать, но мало их. У охраны – и то мало. Все старослужащие по очереди тренировались бегать в «Ратнике», не так это просто, зато чувствуешь себя защищенной с головы до ног.

И быт ГСО стал улучшаться. Впервые появилось электричество. Ни у кого в городе электричества нет – только на заводе, ну и в Новограде, конечно. Но у нас есть электрики, и вот они запустили какую-то машинку в подвале. При ней, конечно, требовалось дежурство, зато учебные помещения озарились тусклым светом лампочек-груш, а во дворе повесили прожектор. Темнело теперь очень рано, так что свет был нам как нельзя более кстати.

И кое-что еще новое появилось. Вдруг Иволга предложила проводить общие собрания ГСО. Сначала никто не понимал, зачем. Но с другой стороны, ничего трудного ведь тоже нет – посидеть, послушать, как Иволга и Ворон распинаются на трибуне в холодном, без окон, актовом зале, рассуждают про наши планы (не все, конечно, только открытые и всем известные), про учебу, про патрули, кто особо отличился, а чье отделение отстает. Скучновато немного, но почему бы и нет?

Однажды, было это числа 7-го или 8-го ноября, Иволга на таком собрании вдруг сказала.

– Я считаю, товарищи, – она почему-то всегда говорила «товарищи», не знаю уж, почему, – что мы организовали нашу жизнь в ГСО неверно. По сути все вы подвижники. Работа идет на голом энтузиазме. Вы многое отдаете, рискуете жизнью – и ничего не получаете взамен. А так быть не должно.

С этого момента я стала слушать внимательно. Не ожидала я такого от Иволги! А я-то наоборот ведь думала, что надо быть бескорыстными. Как она сама и Ворон. Разве они, с их способностями и образованием, опытом, не нашли бы приличного места на заводе? Даже в Новограде? А вместо этого возятся с нами, обучают, город патрулируют, людей спасают от дружков.

Но с другой стороны, Иволга права в том, что бескорыстных дураков мало. И не совсем уж мы бескорыстные, конечно… взять Чуму. Она просто одержима идеей убивать дружков, после того, что с ней сделали. Да и многие, как и я сама, если просто задумываются, как жить вообще, то понимают, что единственная сила, которая может как-то защитить нормальных людей – это ГСО.

И все равно большинство, даже здоровых мужиков, сидят по своим копнушкам и квартирам, надеются, что как-нибудь сами, как-нибудь пронесет.

– Предлагаю, – сказала Иволга, – открыть кассу взаимопомощи. Сделаем склад продуктов, одежды. Пополнять его будем, во-первых, трофеями. Во-вторых, может быть, назначим какие-то взносы, смотря по доходу – кто сколько может. Кто сухарей принесет, кто консервов. А выдавать со склада будем тем, кому совсем плохо. Вот я сейчас смотрела тренировку пятнадцатого отделения по рукопашной. Там минимум двое бойцов от голода с ног валятся. Это же стыд – если кто-то из наших товарищей, из самой ГСО, голодает! Или семьи их умирают от голода. Неужели мы все вместе не сможем друг друга поддержать?

Слова Иволги вызвали целую бурю. Кто орал громко, вскочив с места, а кто шептался друг с другом. Я только переглянулась с Чумой и ничего не сказала.

Идея, конечно, хорошая, заманчивая. Может, удалось бы даже питание наладить – чтобы каждый день на всех кашу варить или суп. Иногда в ГСО такой праздник бывает, вот например, после разгрома Хана.

Но что, например, я могу приносить в качестве взноса в кассу? Того, что я получаю, и того, что успела назаготавливать на зиму – хватает только-только на еду. И мне самой было бы маловато, а еще ведь и Дана есть. Рабочие, конечно, имеют побольше – ну так вокруг каждой работницы или работника кормятся еще пять человек безработных, так что едят они так же, как все. Есть, наверное, те, кто побогаче, но сколько их?

– Тихо! – крикнул Ворон, – Молчать!

И сразу все заткнулись. Привыкли слушаться.

– Говорить будем по одному! – распорядился Ворон и ткнул в кого-то пальцем, – вот ты начинай.

Поднялся Бес, известный своим склочным характером. Сначала он себе позывной выбрал красивый, английский – Дэвил. Но конечно, наши не будь дураки быстро все перевели и перекрестили его в Беса. Бес был мужик здоровый, сильный, работал сначала на заводе, но оттуда его выгнали за дурной характер, и нигде он толком зацепиться не мог. У нас, правда, стал сержантом, командовал отделением, как я, да его отделение терпеть не могло, и результаты показывало плохие.

– Эт-та че получается? – заговорил Бес, – и тута еще поборы будут? Это если я где чего заработал, надо сразу все отдать и, выходит, на всех делить? Не, я так не согласный!

Народ загудел, и по-моему, все в основном соглашались с Бесом. Но тут Ворон ткнул в Катю (это у нее позывной был – Катя, как на самом деле звали, никто и не знал), и она встала, невысокая сухая женщина в возрасте, одна из лучших снайперов.

– А я буду взносы делать! – сказала она не так уж громко, но все замолчали, – и правильно товарищ командир говорит! Как мы можем жить и воевать, когда у кого-то из нас дети умирают! У меня продуктов немного, дети все безработные. Но сколько смогу – я принесу! Хоть мешочек муки, хоть баночку рыбы. Я принесу! Надо вместе держаться, иначе пропадем!

Вскочила с места красивая Акула.

– А я не могу принести! У меня самой двое малышей и мать больная! За себя говори!

– А ты не помнишь, Акула, – тут же влезла башкирка Тара, – как тебе Ворон для ребенка антибиотик доставал? Загнулся бы ребенок-то твой!

Все снова загудели. Каждый припоминал подобные случаи. И в моей жизни такое было, хоть и по мелочи. Я тогда только в ГСО пришла, сопля тринадцатилетняя. И как-то в обморок на занятиях свалилась. Пришла в себя – Ворон рядом сидит и бульоном меня с ложечки кормит. Это бы еще ладно, для раненых мы еду и так откладываем, неприкосновенный запас. Но когда я из медчасти вышла, Ворон ко мне подошел и молча в руки мешок сунул. А в том мешке оказались две банки червей, мука, крупы немного. Нам с матерью на неделю хватило. А был май, как раз одуванчики вскоре полезли, крапива, лебеда, живность проснулась. Может, если бы не тот мешок – мы бы и не выжили в тот год.

– Я по-другому скажу, – встал Митяй, долговязый сухой мужик, сколько лет – не поймешь, может, тридцать, может, шестьдесят, – Взносы – ерунда. Нет у нас таких ресурсов личных, значит, чтобы еще взносы приносить. Оно, конечно, можно иногда, кому не жалко, но погоды оно не сделает. А вот касса нужна!

– А что же тогда, набеги делать? – крикнул кто-то. Это был явный абсурд. Во-первых, тяжело это, а во-вторых, превратимся в обычную банду дружков, пусть даже мы только дружины будем грабить, а не нормальных людей. Митай повернул голову.

– Нет! Зарабатывать надо! У нас оружие есть, че нам не заработать?

И тут же идею свою изложил. Никто так от бандитов не страдает, как копари. Даже не от дружков больше – а от лесников, те-то вообще страшилища лютые. И от мутов лесных. Оружие у копарей имеется, да не просто охранять все поля и сараи. И в то же время у крестьян есть продукты, и платить они готовы, пусть и немного

– Отличная идея! – подняла голову Иволга, – надо нам ее продумать. С одной стороны, тут все хорошо: и продуктов заработаем, и людям поможем. С другой, есть подводные камни. У нас патрулей не хватает даже полгорода покрыть. И те районы, что мы покрываем – троек там недостаточно. А тут еще половину людей придется на охрану деревень направить…

Но народ уже шумел одобрительно. Всем идея Митяя понравилась. Иволга сказала.

– Давайте голосовать! Все знают, как это делается?

Оказывается, знали не все. Я тоже знала как-то смутно. Иволга объяснила. Те, кто за идею охранять копарей – пусть руки поднимут. Потом – те, кто против. Затем – те, кто сам не знает, против он или за. Как большинство решит – так оно и будет.

Стали поднимать руки. Ворон их считал и пару раз сбивался. Но сразу было очевидно – большинство за то, чтобы с копарями договор заключить, и продукты для себя зарабатывать.

Я вдруг представила, что каждый день в ГСО мы будем кашу есть или суп, и меня прямо радостное возбуждение охватило. А ведь вполне возможно! С каждым из нас по отдельности копари разговаривать не станут, а вот вся ГСО – это сила.

– Хорошо! Тогда назначим ответственных, кто пойдет к копарям договариваться, – подытожила Иволга, – А теперь у нас следующий вопрос. Вопрос с формой. Зимних курток, штанов камуфляжных – всего не хватает! Мы у Хана взяли два десятка рулонов камуфляжа, да еще светлого городского, на зиму самое то. На подкладку ткань тоже есть. Проблема только сшить – машинок у нас, к сожалению, нет…

И вдруг я увидела, как рядом со мной тянет руку Леди. Такая маленькая, тихая, от нее вообще слова не услышишь.

– Да? – Иволга ткнула в нее пальцем.

– Я хочу сказать… я ведь в швейной мастерской работаю у Морозовой. Я могу поговорить…

И она пояснила – заказов сейчас мало. Если платить после набега есть чем, да партия оптовая, вполне возможно, Морозова и согласится пошить форму. А чтобы дешевле было, она, Леди, готова бесплатно поработать, платить придется только за оборудование.

Тут же проголосовали. Народ гудел. Всех охватило незнакомое счастливое чувство нового. Как будто все изменилось вокруг. Как будто мы – не каждый из нас по отдельности – а все мы сразу почувствовали себя всемогущими. Это было странное чувство, которого я до сих пор не испытывала. И честно говоря, не очень доверяла ему. Нет, приятно, конечно… но будет ли все это? Форма, пошитая на заказ, горячее питание каждый день. Этак к нам народ толпами повалит записываться! Только вот звучит все это как пустые мечты. Мать бы сказала – «размечтались, дурачки!» Весь мой предыдущий опыт протестовал. Оно и понятно, если задуматься, мы привыкли так жить, что каждый сам за себя. Каждый за выживание борется. Ну немного помочь можно, соседке там кусок хлеба дать. Бывает такое. Но чтобы люди вместе о чем-то договорились и вместе выживали… Все-таки Иволга хоть и хороший офицер, но немного на голову прибабахнутая.

С этой мыслью я выбралась за двери. И как раз оказалась рядом с Иволгой. Толпа отнесла бы меня дальше, но Иволга схватила за рукав.

– Эй, Маус! А мы за тобой посылать хотели! Пойдем-ка в штаб, поговорить надо.

Мы выбрались из толпы и свернули за угол. Иволга взглянула на меня.

– Ну как ты вообще живешь?

Мы ведь с ней с того дня ни разу не поговорили лично, да оно и понятно – ей некогда, мне тоже.

– Нормально, – сказала я, – работаю на складе, устроилась.

Про Дану я не стала рассказывать.

– Тебе собрания эти – как? Нравится идея?

– До сих пор, если честно, я не особо понимала, зачем это. Но сегодня… – я умолкла. Иволга кивнула.

– Понятно. Надо нам учиться самим управлять, вот что я думаю. Люди привыкли, что все кто-то придет и сделает… Хозяин, президент, царь, командир. А так не будет. Теперь больше не будет. Как ты считаешь?

– Не знаю, – я вслед за Иволгой зашла за торец здания. Здесь, с торца у нас штаб располагался, с отдельным входом. Здесь Ворон, кстати, жил постоянно. А идея Иволги мне казалась безумной. Как люди сами могут управлять? Чем? Люди – каждый сам за себя, сам по себе. Да и сволочи люди-то, если честно. В большинстве своем – редкие сволочи. Мне всегда казалось, что хорошо бы было, если бы управляли бескорыстные и добрые, вот как Ворон. Пусть их мало. Ну так управителей много-то и не надо. Неясно только, как сделать, чтобы хорошие у власти оказались, а дерьмо всякое – нет. Ведь оно, дерьмо-то, как раз к власти больше всего и лезет.

– По мне хорошо, если ты и Ворон управляете, – сказала я честно, – с вами нормально жить можно.

– Ворон – он хороший. Редкая птица, – согласилась Иволга, – самородок. Ну ладно, потом поговорим еще с тобой. Заходи.

Иволга поставила чай. Не настоящий, конечно, у кого сейчас настоящий есть – травы насушенные из большой коробки. Налила кипятку в три большие кружки. Тут в дверь завалился Ворон.

– Ну Иволга, ты их растормошила… базарят, разойтись не могут! – он глянул на меня, – А Маус уже здесь. Хорошо.

Мы сели за чай, горячий, с лесным приятным ароматом. Еды, конечно, никакой не было к чаю, ну это и понятно.

– Так вот, Маус, – начал Ворон, – на разведку надо сходить. На базу Горбатого. Кое-что там посмотреть надо. Но это добровольно. Ты у нас одна из лучших, да и техникой нужной владеешь. С собой можешь взять одного-двух человек, кого хочешь. Как ты на это смотришь?

А у меня сердце уже в живот закатилось.

– Вы что… уже Горбатого брать собираетесь?

– Дружки нами интересуются, – ответил Ворон, – как мы Хана взяли, так зачастили к нам сюда. Решили, что мы оборзели… Понимаешь, какой муравейник мы разворошили? Если сейчас не идти прямо в атаку, они нас раздавят.

– А с Горбатого лучше сразу начать. Если его разбить – половина дела будет закончена, – добавила Иволга.

– А мы… сможем?

– Ну не дергайся пока, – посоветовал Ворон, – мы сейчас и хотим выяснить – сможем или нет. Зря людей класть не будем, ты меня знаешь. С беспилотников мы сняли уже все, что можно. Но одна штука там есть непонятная, ее глазами надо посмотреть, вблизи. Тебе я доверяю. Как – сходишь?

– Да сходить-то схожу, конечно, – это как будто за меня изнутри кто-то сказал.

– Вот посмотри, что мы уже выяснили, – Иволга протянула планшет.

Я вгляделась в карту. Так-то я, конечно, знаю. Кто же не знает, где Горбатый базируется? От Завода вверх, к востоку там Новоград на отшибе немного, а прямо на севере Дождево. В этой части города еще полно целых домов, там в основном были двух, трехэтажные, и некоторые еще стоят совершенно целые. Одним краем Дождево к Ленинскому району примыкает, а другим – к лесу. На восток от Дождева до Новограда – поля копарей, севернее там поселок у них. Термоядерный заряд у нас с юга зашел, так что север города меньше всего пострадал, хотя казахи потом артой его долбили и авиацией. И хотя в Дождеве можно было бы неплохо разместиться народу, никто там не живет, потому что Горбатый. Только его дружина, ну правда, у них тоже бабы есть и дети даже. Оттуда они на разборки ходят – остальных дружков нагибают, дань собирают, им как рабочие из окрестных районов дань платят, так и копари из соседних деревень. У них, говорят, даже списки есть, кто на Заводе работает и где живет, так что они ко всем, у кого зарплата хорошая, приходят и свою часть берут. Налог называется. За то, что вроде как от остальных дружков охраняют – хотя, конечно, ничего они не охраняют, толку от них никакого.

А Иволга уже разъясняла задачу.

– Видишь, здесь уже нанесены основные места расположения дружков, вот БМП у них есть одна, четыре гаубицы. То есть с беспилотников мы всю информацию сняли. Но вот чего мы не можем понять, – она ткнула в центр карты, где виднелся ровный черный квадрат, размером как четыре здания примерно, – что вот это такое. Там может быть все, что угодно, а единственная возможность это узнать – сходить и посмотреть глазами.

В самом деле, подумала я, что-то странное. Может, это низкая крыша такая, типа гаража, а под ней, например, убойная техника. То есть лучше бы заранее выяснить, что это такое.

– Заодно проведешь осмотр на местности. На что обращать внимание? Где у них расположены казармы с бойцами, а где – жилые дома, хотя скорее всего, у них разницы нет. Очень важны проходы между домами, где заборы легко проходимые, где нет. Орудия, БМП, укрытия. Думаю, ты понимаешь, что нужно смотреть. И вот что. Пойдете ночью, по нашим данным, охрана у них ночью слабая, они пьяные или спят, так что шансов значительно больше. Все оборудование получите, шлемы с тепловизорами.

Я слушала ее, кивала. С одной стороны, ничего особенного, да и снаряжение нам хорошее дадут, может, даже «Ратники». С другой – внутри у меня сидел какой-то мерзкий гном и вопил изо всех сил «ты что, с ума сошла?!» По правде сказать, на самом деле страшно. Убьют-то ладно, все под богом ходим, но если поймают? Конечно, дружина Горбатого – это не лесники, они заживо жрать или запекать по кусочкам не будут. Но ведь они поймут, что я из ГСО, а если не успею или постремаюсь заранее себя прикончить? В общем, мало хорошего. Не на еду – а так по кусочкам разрежут. Честно говоря, вот прямо совсем никуда идти не хочется. Только жизнь стала налаживаться. Даже надежда какая-то появилась перезимовать с Даной. И что с Даной тогда будет, если меня убьют?

Ничего этого я, конечно, не сказала. Ответила бодро, что мол, есть, этой ночью выходим, и повернулась уже, чтобы идти. Ворон меня окликнул.

– Маус!

Я повернулась. Он на меня смотрел как-то странно. Сердце екнуло – он что, думает, что я уже покойник?

Да нет, не на смерть ведь они меня отправляют, наоборот, надо обязательно выжить, иначе смысла никакого нет в разведке.

– Ты поаккуратнее там, ладно?

– Есть поаккуратнее, товарищ командир.

Дану я пугать не стала. Просто сказала:

– Вот что, давно хочу тебе это… Со мной может всякое случиться. Ну с твоей матерью же случилось.

Глаза Даны расширились, и я пожалела, что так сказала. Ведь это самый большой ее страх до сих пор: каждый раз, когда я ухожу, она боится, что не приду больше. Потому что опыт такой есть. Но что делать? Я и вправду могу не вернуться. Дети, как правило, мрут, если с опекунами такое случилось. Но мрут, потому что не знают, что делать.

– Если я пару дней не вернусь – иди в приют. Знаешь, где Завод? Вот рядом с ним, со стороны проспекта, как подходишь. Там спросишь, тебе скажет кто-нибудь или отведет.

– Я не хочу в приют, – скривилась Дана. Оно и понятно, кто туда хочет? Приют у нас всего года три как существует, организовали его какие-то дамы, которые сами в Новограде живут. Работают две или три воспитки. Порядочки у них, конечно, те еще. И кормят так, на грани выживания, там тоже много детей умирает. Но в одиночку ребенок вообще гарантированно сдохнет.

– Там хоть кормят, – сказала я строго, – обещай, что пойдешь, если я не вернусь!

Дана угрюмо смотрела в пол. Блин, как же ей вдолбить, что это необходимо?

– Вот что, – сказала я, – давай так. Если я через три дня не вернусь – ты идешь в приют. Ты мне это обещаешь. А я обещаю тебе вот что: если я все-таки жива и просто где-то задержалась – я тебя из приюта обязательно потом заберу. Договорились?

И Дана наконец согласилась.

Можно было взять кого-то из опытных, например, Пулю или того же Чингиза. Но у меня даже сомнений не было, я взяла Чуму. Как-то мы хорошо друг с другом себя чувствовали. Да и работала она прекрасно, прирожденный боец просто. Я первый год, помнится, так мучилась и такие глупости делала! Но правда, мне и было всего тринадцать лет, а Чума уже взрослая.

Вышли мы не поздно, но уже в темноте. В половине десятого двинулись. Ворон довез нас на машине до Завода, а оттуда пешком. Он обещал ждать в укрытии и подобрать нас потом на проспекте Ленина. Район еще жил активной вечерней жизнью, хотя на улицах ожидаемо царило запустение. Никто не рискнет идти в Дождево шататься по улицам, и сами дружки опасаются выходить за пределы своих укрепленных жилищ.

План района я хорошо представляла в голове, несколько часов над картой просидела. Мы начали с юго-восточного края, здесь стояли несколько «казарм» – не настоящих, конечно, а просто домов, где cкопом жили «шестерки». Идти было легко, закрепленная на экзоскелете броня практически ничего не весила. Даже автомат плечи не тянул. Шел мелкий, противный дождь, временами переходящий в снег, под ногами – мерзотная слякоть, небо затянуто тучами, и это все тоже хорошо, потому что у дружков меньше поводов на улицу высунуться. А нам в экзоскелетах и с хорошими приборами – без разницы.

– Здесь раньше детская больница была, – вдруг сказала Чума, – я когда маленькая была, в ней лежала.

– Тихо! – я зыркнула на нее, не знаю уж, увидела ли она это, – не болтать! Охраняй!

В два прыжка я очутилась на заборе. Забор здесь решетчатый, и так все видно – но с высоты смотреть лучше. В некоторых окнах длинного двухэтажного здания – почти целого – горел явно электрический свет. Динамка, значит, у них тоже есть. Весь двор лежал передо мной, как на ладони. Еще бы за домом посмотреть… но не хватит времени подробно обыскивать каждый двор. Возле дома в жидких кустарниках виднелись два зачехленных миномета, кажется, «Ноны», но не поймешь, какие. Еще маленький домик у забора – там укрываться хорошо. Четыре автомашины, похоже, на ходу – но обычные, без брони, вроде бы, два «Фольксвагена», один какой-то внедорожник, одна китайская легковушка. Я внимательно рассмотрела двор – проходы, кусты, укрытия. Ничего похожего на мины или растяжки не заметила, да и вряд ли бандюки будут рисковать пьяными на растяжку напороться, им ведь в городе бояться некого. Пока некого. Я спрыгнула с забора. Чума водила стволом, поворачиваясь на 270 градусов, спиной к забору. Но на улице было тихо. Я выхватила планшет и быстро нанесла обозначения на фотографии двора. Тут же отправила сообщение с картой в штаб – даже если нас убьют, хотя бы часть работы будет выполнена.

Связь Ворон организовал временную, сетку с помощью беспилотника, мы всегда так делали в случае надобности. Полноценная мобильная связь есть только на Заводе, и нас, понятно, в ту сеть не пустят.

Махнув Чуме рукой, я двинулась к следующему зданию.

Мы осмотрели еще три «казармы» поменьше. Дальше работа пошла быстрее. Там стояли руины, где не жил никто – видно, сюда снаряды долетали, ну а селиться в руинах возле дружины нормальные люди не будут. Разрушенные места мы осмотрели поверхностно. Миновали улицу, повернули на следующую. Теперь мы находились уже в сердце расположения Горбатого, это куда опаснее. И даже экзоскелеты не спасут, если что – у них и мотоциклы есть, и авто.

Раньше Дождево было районом элитных коттеджей. Эти особняки сохранились – двух-трехэтажные кирпичные здания, когда-то кокетливо разукрашенные, теперь старые, с отбитыми финтифлюшками, но относительно целые. Вокруг коттеджей были посажены огородики – жены, видно, стараются, да и рабы у них есть. Заборы все глухие, попадались и кирпичные стены – пробить нельзя, но взобраться, да еще в экзике, довольно легко. Были железные заборы. И у всех – по два ряда колючки наверху. Я предусмотрительно надела изоперчатки, и правильно – кое-где по колючке был пропущен ток.

Мы работали молча. Каждый двор, конечно, не осмотришь, но у самых крупных выборочно я карабкалась на забор, быстро осматривала дворы, фоткала. Пару раз во дворе мелькали чьи-то фигуры. Один раз нас облаяла крупная собака. Везде в коттеджах светилось тусклое электричество, жили бандюки неплохо. Я спрыгивала с забора, наносила сведения на планшет, отправляла сообщение. Чума охраняла меня снизу, с автоматом наперевес.

Далее снова пошли «казармы», но поменьше – там дружки рангом пониже жили как в общаге. Заборы исчезли, можно даже подкрадываться к окнам и заглядывать. В несколько домов я заглянула. Электричества не было, но и тепловизор был не нужен – в комнатах топили печки, горели свечи. Я вытягивала гибкий визор и подносила к окну. Зрелище чужой жизни завораживало бы, если бы не было так страшно. Дружки ели что-то, пили самогон из разнокалиберных бутылей, сидели в обнимку с женщинами. Женщины все были зашуганные в той или иной степени, даже те, что пьяные сидели и веселились с бандюками. Кое-где народ спал, где-то резались в карты, в шахматы или даже игры на планшетах. В одной из комнат мне попалась разборка – двое стояли друг против друга с ножами, остальные подначивали их. Оружейные мне не встретились, но в комнатах оружие было свалено или спрятано беспорядочно. Обычное в общем, как у нас, то АК, то «22-е», были и ручные пулеметы, конечно, и РПГ, и всякое другое. Пару раз – прикрепленные к стене «Ратники» с экзиками. Это была невероятно увлекательная работа, вот только острый интерес к происходящему то и дело сменялся острейшим же нечеловеческим ужасом – стоило Чуме издать звук или мне казалось, что в комнате кто-то заметил меня. Сразу холодный пот бежал по спине, и сердце колотилось. Я спрыгивала с окна, приходила в себя – и наносила очередные сведения на планшет.

Однажды все же случилось – Чума негромко произнесла «бойся!», я спрыгнула на землю, и увидела двоих дружков. Пьяные, они едва держались на ногах. Вышли, похоже, до ветру.

– О… это че… —начал один из них, выпялив глаза в нашу сторону.

– Берем! – произнесла я негромко, и мы с Чумой, выхватывая ножи, одновременно скакнули вперед. Один прыжок – два метра, второй, и вот мой усиленный железом кулак уже обрушился на голову противника. Правой рукой я одновременно всадила нож между ребер падающего пьянчужки, без всякого труда, экзик все сделал за меня. Чума тем временем прикончила второго. Я взглянула на ее лицо, белое в темноте, и меня передернуло – лицо было забрызгано кровью, кровь на губах, и при этом Чума как-то судорожно, с наслаждением улыбалась.

Я махнула рукой – «дальше». Все было хорошо, почти никакого шума. Но теперь надо поторапливаться, уходить с этой улицы как можно скорее. Вскоре пьяных могут найти. Еще один дом… и следующий… Я подтянула к окну высокий камень, вскочила на него, вытянула визор… О боже! Там целая толпа насиловала какую-то девчонку, та на полу почти не трепыхалась уже, виднелось голое тело и кровь, а бандюки сменяли друг друга с довольным гоготом. Я убрала визор и спрыгнула с камня. Чуме не стала ничего говорить. Да, гранату туда метнуть, конечно, хочется… Вот только не затем мы здесь.

Мы добрались до конца улицы, повернули на следующую. Уже больше половины района отсмотрели, время близилось к часу ночи.

И наконец-то мы подошли к загадочному черному квадрату.

Я ожидала увидеть низкое здание. А оказалось что-то несуразное – гигантский квадрат растянулся прямо на земле, будто на почву бросили кусок блестящей черной ткани.

Вокруг никого не было, и вообще метров на двадцать от каждой стороны квадрата царила полная пустота. Черная ткань лежала на обширной пустой площади. Раньше этого пустыря в Дождево не было, кстати. И как всегда, когда сталкиваешься с чем-то непонятным – ненормальным, нечеловеческим – стал пробирать ужас. Одно дело – нож или пуля, здесь все ясно. И совсем другое – все вот это. Последствия войны. Непонятно что. Вроде водяных мутов, отчего я к реке или озеру даже близко не подхожу.

Здесь живых существ не наблюдалось, но такая непонятная жуть исходила от этого квадрата, что я остановилась.

Отсюда уже видно было, что это не ткань. Квадратной была выемка в асфальте – и там, в ней жидко блестела черная слизь. Не вода, нет – скорее уж на нефть похоже, но более вязкая.

Может, это и есть нефть? Я ее не видала ни разу, но наверное, она должна примерно так выглядеть.

– Пошли, – шепотом предложила Чума. Она была права. Надо подойти ближе. Но не случайно же здесь все пусто вокруг. Похоже, дружки даже не подходят к этой слизи. Иначе все равно что-то лежало бы – мусор какой-нибудь, следы пребывания человека. А тут – ничего. Огромная площадь пустого асфальта, и в центре – этот квадрат со слизью.

– Погоди.

Я осмотрелась, подобрала камешек. Так я, может, и не добросила бы, но экзик усилил руку – камень описал пологую дугу и упал в слизь, на самый краешек.

Дальше произошло невозможное. Там, где упал камень, из черного вещества вдруг поднялось что-то вроде щупальца. Длинный толстый тяж вырос, взметнулся вверх метра на три и упал на асфальт – в нашу сторону. Конечно, он был слишком короткий и стал потихоньку вползать обратно в озеро.

– Мать-перемать, – буркнула Чума потрясенно. Я вообще как язык проглотила. По-хорошему надо разворачиваться и уходить немедленно. Но что мы доложим? Увидели черное озеро, наделали в штаны и убежали? Надо взять пробу, Иволга же биолог, она даже в лабе работает на Заводе, посмотрит, что это такое.

Во что вот только ее взять? Я сняла фляжку, вылила из нее воду. Показала Чуме. Та молча кивнула.

Надо приблизиться к озеру.

– Я пойду, – сказала Чума, забирая у меня фляжку, – прикрой.

В принципе, командую я, но раз уж она проявила инициативу… честно говоря, мне было так страшно, что спорить я не стала. Чума сделала несколько шагов вперед. Я контролировала пространство вокруг нее, поводя стволом. Никого здесь не было, в этом проклятом месте, видно, дружки сюда сами не очень-то стремятся. Что уже о многом говорит: если бы эта слизь годилась на что-то или хоть была безопасной, не возникла бы вокруг пустота.

Внезапно раздалась очередь, Чума моментально упала на землю. Источник я не видела – стреляли откуда-то справа. Дать ответку? Только патроны тратить и себя выдать. Я же не вижу, куда стрелять, а «умные» пули – они только теоретически такие умные. Чума поползла. Конечно, ее не задело – в «Ратнике» не так-то легко задеть человека.

Больше по ней не стреляли. Даже странно – раз уж нас обнаружили, могли бы и взять. Страшное предчувствие легло на сердце. Чума быстро преодолела оставшиеся метры и протянула вперед фляжку…

Дальше случилось жуткое. Фляжка коснулась поверхности слизи, и снова из квадратного пруда выросли мигом две длинных «руки», и руки эти хлестнули по Чуме сверху, секунда – и вот уже черное гигантское щупальце накрыло ее с головой и потянуло в озеро.

Я в несколько прыжков оказалась рядом с ней. Теперь уже все пофиг. Снова затрещали очереди справа. Чума отчаянно сопротивлялась, я схватила ее за ноги и тянула к себе. Нечеловеческая жуть. От озера пахло не то свежим мясом, не то гнилью, и теперь было понятно, что озеро – живое, ни разу не нефть, что там – живая материя. Лента слизи прочно охватила экзоскелет и тянула Чуму с силой, которой даже я ничего не могла противопоставить. Меня тоже начало затягивать к озеру – так болотная топь неумолимо всасывает в себя.

– Снимай! – крикнула я, – снимай экс!

Чума сообразила и забарахталась. Я уперлась ногами в асфальт и держала Чуму за ботинки, но черное вещество тянуло сильнее, чем я. Может, пальнуть по нему? Но если я на миг выпущу Чуму, ее затянет сразу. Все это время меня терзал безумный страх, мне хотелось кричать – но было не до того. Кошмарный сон.

Чума вывернулась из экзоскелета и откатилась в сторону. Черная слизь с чмоканьем втянула в себя остов брони и выровняла поверхность – как ни в чем не бывало. Чума лежала на асфальте неподвижно. Я опустилась на колено – в эксе это не так просто. Наклонилась к ней.

В это время дружки снова начали пальбу. Я рванула Чуму за плечо. Она перекатилась. Вскочила на ноги.

– Беги! Я прикрою! – велела я, и она побежала – уже без экса, но все-таки в доспехах, а я развернулась и стреляла, прикрывая ее. Бухнуло – граната взрыла асфальт… еще одна.

Я повернулась к озеру и дала очередь по черной слизи.

То, что произошло дальше – я в жизни не забуду! Слизь буквально полезла из берегов. Щупальце было гигантским. Я понеслась скачками, и когда обернулась – уже у самых домов – слизь поднялась к небу, покачиваясь из стороны в сторону. Чума громко материлась рядом со мной. И тут все случилось.

Снова грохот – спереди, мощный удар в грудь и голову,, я взлетела куда-то – и наступила тьма.

Первое, что увидела, придя в себя – перемазанное лицо Чумы.

– Слышь, Маус! Давай, давай!

– Где… они? – спросила я.

– Нету их. Пошли. Держись за меня.

Постепенно я осознавала происшедшее. Болела башка, просто нестерпимо. Дико болела левая скула, и левым глазом я не видела ничего, такое ощущение, что в глазу разлилось целое болото вонючей жижи. Пахло кровью. Болело пузо, но меньше, как-то глухо. Мне казалось, что встать я не смогу. Но не подыхать же теперь. Чума сдирала с меня осколки экзика. Все-таки граната – это граната. Если бы не «Ратник», рвануло бы на куски.

– «Колю» своего держи, – пробурчала Чума. Закинула мою руку себе на плечо. Потащила вперед. Пожалуй, так получится – башка и живот, да все тело при каждом шаге отдавались дикой болью, но идти все-таки можно. Стонать вот нельзя, к сожалению.

– Что… озеро?

– Ничего. Слизнуло пару дружков и уползло. По нам с дома стреляли.

– Ты их… перебила всех, что ли?

– Да. Их было пять человек. И потом еще несколько выскочили. Я тебя за будку затащила, ну и… не повезло им.

Мне тоже не повезло. Мысли перекатывались в голове как дробь, с каждым движением вонзаясь в горящую плоть. Осколок – в лицо. Ну и экзик разбило. Очень мешал автомат, но бросать нельзя. В какой-то момент я все же застонала и стала сползать. Чума поддернула меня, поставила на ноги.

– Пошли, Маус! Пошли! Я связалась с нашими. Только до Ленина дойти, они заберут. Пошли!

До Проспекта – всего полкилометра. Эту местность мы уже знаем, здесь ничего нет больше. Сюрпризов быть не должно. Хорошо, что на пальбу никто больше не вышел – для дружков, как видно, разборки дело привычное. А сейчас глубокая ночь. Жаль, что не прошли Дождево до конца. Блин, а как я послезавтра на работу-то пойду? Эта мысль до того перепугала меня, что даже боль уменьшилась.

Через еще одну вечность мы дошли до Ленина. Конечно, и этот проспект, как и другие, был полностью завален, но несколько дорог в городе расчистили, когда восстановили Завод. Здесь могла пройти машина. Я уже почти ничего не соображала, все мысли вытесняла пульсирующая острая боль, как будто в голове взорвался атомный фугас, и даже было все равно – что у меня с глазом, и даже уже почти все равно, что же теперь будет с работой. Я вцепилась в Чуму и практически висела на ней. Но висела цепко, как обезьяненок за мамку держится – я по телевизору видала до войны. Потом я услышала шум мотора, лязг открываемой дверцы, и правым здоровым глазом – лицо Ворона. Стало легче – меня перехватили с другой стороны.

– Давай, давай, Маус. Держись!

Меня запихали на заднее сиденье. Ворон достал шприц-тюбик, воткнул мне в бедро.

– Сразу надо было, – услышала я. И невнятный ответ Чумы, мол, времени не было. Потом машина тронулась. Меня качнуло, я громко застонала, но затем боль стала помаленьку стихать. Я погрузилась в забытье.

5

Пробуждение наступило очередной раз, правым глазом я увидела свет. Левый был плотно закрыт неприятно давящей повязкой. Боль оставалась, но вполне терпимая, несильная. Я слегка повернула голову (в ней что-то болезненно колыхнулось): ну конечно же, это наш госпиталь. По крайней мере, мы так называли эту подвальную комнатушку – с окном, самую светлую в подвале. В руку мне была вставлена канюля, сверху по трубке что-то капало. Рядом со мной вдруг оказался Зильбер. Это не позывной, а фамилия у него такая. Давно уже старый военный хирург сотрудничал с нашим ГСО. Ну просто на самом деле приходил, когда нужно было, а нужно было часто.

– Евгений Михалыч, – прошептала я. Зильбер скривил лицо.

– Лежи спокойно. Болит? Еще лекарства добавить?

– Да не, не сильно болит. Евгений Михалыч, что у меня с глазом?

Доброе лицо Зильбера, прорезанное морщинами, помрачнело.

– Глаз все, Маша. Глаза нет. Но жить будешь. Могло быть хуже.

Некоторое время я переваривала эту информацию. Вот, значит, как. Мне восемнадцать лет. Одного глаза уже нет, и это – навсегда. Но я вижу свет вторым глазом. Я жива. Могла вчера остаться там. Если бы не Чума – осталась бы точно… где она, кстати? Блин, надо ее поблагодарить – да даже и не знаю, не благодарят за такое. Только понятно, что теперь я Чуме обязана по гроб жизни.

– Евгений Михалыч, мне на работу завтра… сегодня ведь девятое?

– Да, сегодня девятое. С ума сошла – на какую работу? Мозг у тебя не задет, просто чудом, но повреждены кости черепа. Осколок из глазной впадины я вынул, но… считай, в рубашке родилась. Нет, завтра ты еще не встанешь, лежи и радуйся, что жива.

У меня на этот счет было свое мнение, но я промолчала. Пока, конечно, можно радоваться, что жива. Вот только если я и эту работу потеряю, все равно ведь зимой сдохну. И еще сдохнет Дана заодно. А ходить я могу – вчера с поддержкой и без обезболивающих вон сколько проперла.

– А с животом что у меня?

– Все остальное в норме, – он подвесил мне к капельнице еще какой-то флакон, – гематом много. Попадания в броню. Ушибы ребер, но кости целы, внутренние органы тоже.

Ну да. Лицо, несмотря на щиток – все равно уязвимое место. А граната есть граната, ничего не поделаешь.

Зильбер покормил меня супом. Для госпиталя у нас всегда откладывали продукты, чтобы раненых кормить. Я немного подремала. Потом явилась Чума с плохо отмытым лицом. Лицо будто осунулось, и в глазах что-то новое появилось. Настороженность как будто.

Чума села рядом со мной.

– Ну как ты?

– Нормально, – буркнула я, – че там говорят-то? Про разведку?

– Ниче. Ворон с Иволгой нас здорово похвалили, сказали, что наградят и вообще. Скоро, наверное, будем Горбатого брать.

И опять эта мысль – а меня-то хоть возьмут? Я-то смогу? Ясно, что тянуть с атакой они не будут, но смогу ли я встать и с ними пойти? Да ладно, что загадывать – разберемся.

– Слышь, – сказала я, – спасибо тебе. Если бы не ты, я бы сдохла.

Чума пожала плечами.

– Ну а что мне делать было? Какие еще варианты? Хорошо, что нас Ворон подобрал, а то бы сил не хватило, наверное. И потом, ты же меня тоже из болота этого вытащила.

– Да, что еще делать-то.

Мы замолчали, и это было хорошо. В первый раз я поняла, что у меня есть человек, с которым можно просто молчать, сидя рядом, и все понятно, и хорошо, и больше объясняться не нужно.

Не успела уйти Чума, как явилось все остальное отделение. Настюха смотрела на меня испуганно и с восторгом. Мерлин притащил банку засоленных гусениц, мол, белок нужен для восстановления. Леди – большой кусок сахара и полезную вещь, аккуратненькую черную повязку на один глаз. Сама сшила из рабочих обрезков. Пока правда мне все равно надо будет ходить в бинтах.

Потом еще пришли Гермиона, Чингиз, Пуля и еще несколько человек, точнее, целая толпа, уже и не помню, кто. Все говорили мне разные хорошие слова, и после их посещения под койкой скопилось целое богатство – четыре банки белкового засола – насекомых разных, мешочек сухарей, две банки морской капусты и даже два поздних яблока. Одно яблоко я тут же употребила. И наконец ближе к вечеру явились на пару Иволга и Ворон. Сели по обе стороны койки. Иволга нашла мою руку и крепко сжала.

– Маус, ты молодец. И подруга твоя тоже. Скоро можно будет начинать.

– Слизь эта… мы ведь ее принесли? Что это такое?

– А-а, это штука интересная, – кивнула Иволга, – что-то вроде организма… вот представь раковую опухоль, но живет она отдельно от тела. Я посмотрела уже под микроскопом.

– Что за дьявол, как это получилось-то?

– Ну… в общем, просто примитивный многоклеточный организм. Любопытно, конечно. Как это получилось – надо будет выяснять. Потом, конечно, сейчас не до того.

– Мы еще северную часть не прошли, – заметила я. Ворон мотнул головой.

– Сама знаешь, там уже ошметки. Ничего важного нет. Главные дружки и отборные боевики живут ближе к городу. Теперь мы хорошо представляем, где у них семьи расположены, где казармы, где начальство. Так что… можно брать.

– Маус, – вступила Иволга, – мы тут решили учредить наградные знаки. Ну не ордена, конечно, а так – знаки. Вы с Чумой получите их первыми.

– Да ладно, – хмыкнула я. Хорошо, конечно, с каким-нибудь значком на груди походить, но целого глаза оно не стоит.

– Вообще, – продолжила Иволга, – если тебе что-нибудь нужно… проблемы какие-то есть. Ты говори, не молчи. Мы наверняка сможем помочь.

– Нужно! – вырвалось у меня, – может, кто-нибудь сходит… У меня ребенок дома один.

– Ребенок? – я увидела, как брови Ворона ползут вверх, – ты что…

– Да не мой же ребенок. Девочка соседская. Она без матери осталась. Ну в общем, мы теперь с ней вместе живем. Ей восемь лет. Я ей велела, если не вернусь – пусть в приют попробует устроиться… но там же знаете как? Пусть кто-нибудь сходит, скажет, что я жива и вернусь завтра.

– Да конечно, Маус, не вопрос! – воскликнула Иволга, – сейчас же пошлем кого-нибудь. Почему же ты молчала? Надо было перед выходом предупредить.

Хороший вопрос. В самом деле – почему я молчала? А если бы я в самом деле кирдыкнулась?

Да не привыкла я потому что свои проблемы на других перекладывать. И никто у нас не привык. Вопрос выживания у каждого остро стоит. Заботятся только о членах своей семьи, а остальные… ну уж кто как сможет. И ожидать от других, что они будут решать твои проблемы – по меньшей мере глупость.

– И это… если кто пойдет туда, то пусть продукты, ну тут, под койкой, тоже ребенку отнесут.

– Да конечно, – Ворон сжал мое плечо, – сейчас пошлю, тебе же все равно надо дорогу объяснить. И продукты захватят. Ты лежи, Маус, поправляйся.

И от того, как он на меня смотрел своими серыми глазами, у меня внутри что-то сжалось. И я вспомнила, что всего три года назад была, как дура, в него влюблена. Вот просто каждый раз, когда он мимо проходил, у меня внутри все пело. А если касался случайно, я это место потом ощущала целых два дня.

Но теперь, конечно, я в него не влюблена. Хотя все равно приятно вот, что он рядом.

Просыпаться по внутреннему будильнику я умею давно. Стояла еще полная темень, и на настенных часах – ничего не разобрать. Но у Зильбера прибор такой на столе стоит, там электроника время показывает. Я села на койке, переждала головокружение. Башка, конечно, болела, но что сделаешь. Потом осторожно сдвинулась к концу кровати и стала вглядываться. Красные цифры на часах показывали 5.45.

Рановато на работу еще, конечно. Но Зильбер в соседней комнатке спит, да и на территории кто-то всегда есть. Проснутся – не выпустят.

Я встала и пошатнулась. Блин, как же я до работы-то доберусь? И работать как буду? Нет, об этом лучше не думать. Как-нибудь. Только восемь часов выдержать-то надо, а потом весь день можно лежать, и завтра тоже.

Одежду мою никуда не дели – она тут же в углу валялась. Я быстро натянула на себя камуфло. Футболка на мне так и оставалась. Грязная, конечно, но я же не могла стирать. Пистолет мой лежал там же. Я аккуратно, пошатываясь, выбралась из госпиталя.

Морозный воздух ударил в лицо. За ночь выпал снежок. Останутся следы. Ну да с другой стороны плевать, они же поймут, куда я ушла. По холоду стало даже как-то легче. Как будто больную башку охладили. Ужасно болел глаз – не ощущалось, что его нет, а наоборот – будто он распух и лезет из глазницы. Я аккуратно, по стеночке дошла до угла. Пересекла двор. В караульной будке горел тусклый огонек, но никого почему-то не было. Разгильдяйство, конечно. Но мне сейчас на руку. Я вознамерилась было шмыгнуть в ворота, но тут дверь будки распахнулась.

На пороге стоял парень из новичков, азиат, я его имя забыла. Куртка у него была не застегнута, и накинута прямо на голое тело. Зато «Колю» в руке он держал крепко.

– Стой, кто идет, – он это пробормотал так, как будто не знал точно – вроде и надо задерживать, но вроде он тут и ни при чем, да и попасть может. Из-за плеча парня вдруг выглянула Пуля. На ней сверху тоже было что-то накинуто, а ноги – голые. Красивые светлые кудряшки Пули разметались по плечам.

– Блин, Маус, ты, что ли?

– Так, народ, – быстро сориентировалась я, – вы меня сейчас выпускаете. А я никому не говорю, чем вы заняты на посту.

– А ты куда? – спросила Пуля. Парень – он явно и был часовым – исчез в будке. Одевался, наверное. Пуле же все было пофигу. Она стояла в одной футболке, такая длинноногая, симпатичная, и разговаривала со мной, как ни в чем не бывало.

– На работу мне надо. Выгонят ведь.

– Так ты ведь больная еще. Зильбер поди не разрешил.

– Пуля, – сказала я проникновенно, – ты меня знаешь. Тебе, что ли, разрешили тут сейчас находиться? Отработаю – вернусь обратно.

– Ладно, договорились, – решила Пуля, – только вернись потом. Лечиться же надо.

– Приятно вам время провести, – хмыкнула я и шмыгнула в проход. Часовые тоже мне. Охраннички.

Как я дошла до Завода – сама не знаю. Останавливалась, присаживалась на камни – передохнуть. Невыносимая боль ломила глаз. И на всю голову распространялась волнами. Еще и мороз разошелся – ноги и руки вскоре задубели, чувствовать их я перестала. Если бы меня кто-нибудь на машине отвез или мотоцикле! Но они не повезут, нет, скажут – не валяй дурака, лечись. Ага, лечись… А жрать я что буду всю зиму? Работу терять ну никак нельзя. Лучше бы меня пристрелили сразу. Это я на полном серьезе. Все так боятся смерти, но на самом деле есть много вещей куда похуже. Заболеть, например, раком, это же часто бывает. Или просто потерять работу. Тоже смерть – но отсроченная и мучительная.

Так что на Завод я могу не пойти только в одном случае – если сдохну или упаду в обморок. А пока сознание есть – надо идти.

До моей работы оставался еще час, но утренняя смена как раз заходила, так что все в порядке – пластиковая карточка пропуска у меня есть, а разбираться, в какое мне там время нужно, никто не будет.

Я заранее все продумала. Склад, ясное дело, еще закрыт, и ключи у Яры. После проходной я направилась к складам готовой продукции, потому что там размещались, в числе прочего, нужники. Их посещали обычно только в перерыв, но перерывы бывают в разное время. Мужики вообще редко беспокоились о том, чтобы дойти до нужника, обильно поливали желтым снег за цехами. Мне повезло – туалеты были открыты. Ясное дело, они не отапливались, но в помещении по-любому теплее и ветра нет. Туалет был привычно грязен, с рядом кафельных дырок в полу, даже не отгороженных друг от друга фанерками. Я присела возле последней в ряду дырки, нахохлилась и настроилась переждать час. К запаху мой нос вскоре привык.

Яра окинула меня долгим взглядом – голова и глаз забинтованы, и ничего не сказала.

– Вчера консервы привезли, иди разгружай.

Я пошла разгружать ящики. Работать было тяжело, конечно, но что делать? Сцепишь зубы и вперед. Боль в голове пульсирует и кувалдой бьет в глаз. В конце концов, утешала я себя, это только восемь часов. И сегодня получка, кстати. Я пообещала себе, что возьму сухарей и сразу сожру два. Нет, три. Так светлая мысль об окончании рабочего дня и получке вела меня вперед.

Я разгрузила ящики с консервами, занесла их все в базу данных. Вымыла полы. Расчистила снег позади склада, куда подвозят продукты. Вернулась к Яре – та сидела за компом и гоняла по экрану нарисованные лодочки, с которых рыбаки удили рыбу. Возмущение шевельнулось во мне сильнее обычного. Вот что за сволочь? Она всегда так – но ведь сейчас-то видит, что я ранена, догадывается, наверное, что мне больно и плохо, но нет, давай, Маша, паши как мул, а я тут пока в лодочки поиграю.

Она начальство, ей можно.

– Что еще сделать? – буркнула я. Яра повернулась ко мне, поставив игру на паузу.

– Сядь пока. Где это тебя угораздило?

– Птичка клюнула, – буркнула я.

– Что с глазом?

– Нет глаза больше, – я подумала и добавила, – но работать я смогу, вы не волнуйтесь.

Яра вздохнула.

– Чаю хочешь?

Ну и вопрос! Это у нее редко бывало. Сочувствие все же проснулось? Яра налила мне в жестяную кружку горячего кипятку, подкрашенного неизвестно чем. И вдруг расщедрилась – протянула сухарь. Я, конечно, со скоростью барракуды вцепилась в него зубами. Бабушка, помню, учила сухари в чае размачивать…

– Современные возможности, – сказала Яра, – позволяют восстановить глаза. Кажется, делают протез, но в него встраивают механизм, позволяющий видеть. Связанный со зрительным нервом. Нейропротезы конечностей делают сейчас неотличимые от живых.

Я покосилась на ее собственную ногу на простой деревяшке. Ну точнее, на пластике или из чего там ее палка сделана.

– Да, – Яра поймала мой взгляд, – я надеюсь, что мне когда-то заменят ногу. Шансы есть.

Она с расстановкой откусила от бутерброда. Живут же люди. И бутерброд не с червями, а с ветчиной из банки. Я отвела взгляд. Не хватало еще пялиться ей в рот.

– Многие не знают, – продолжала Яра, – что война не только разрушила планету. Она еще и дала толчок новому всплеску технологий. Буквально во всем. Не только в военной области, хотя и здесь многое было изобретено в последние годы. Изобретено или доведено до ума. Производство дешевой аэропоники – пищевые фабрики, гибридные реакторы для электростанций, генно-инженерные достижения, микроботы для медицины и промышленности, вот нейропротезирование… Это может дать нам шанс на выживание.

– Нам – это кому? – чай был очень горячим, я пила его маленькими глоточками. Горьковатая вода, как лекарство.

Яра усмехнулась.

– Человечеству, Маша. Жителям Кузина это вряд ли светит. Скорее всего, все вы умрете. Включая уже рожденных детей. Кажется, что самый мрак позади, а это не так – маховик голода, эпидемий только раскручивается. Но, – она подняла палец, – элита человечества выживет. С помощью новых технологий. Так что шансы у нас, как разумного вида, еще есть.

Я хотела спросить – почему умрете «вы», себя она не причисляет к жителям Кузина, что ли? Вообще она права, и где-то в глубине души каждый это понимает. Люди мрут ведь не меньше, чем в послевоенный Холод. Наоборот, холод отступает, так приходит холера, грипп и еще что-то непонятное. Рак часто бывает, лейкемия. Да, сдохнем все. Но пока не сдохли, жить как-то надо, верно? А пока живешь – на что-то надеешься. Когда эту неизбежность – сдохнем все – кто-то озвучивает, все равно мороз по коже.

– А вы откуда, Яра? Вы ведь не местная.

– До войны я жила в Москве, – ответила она.

– А что там сейчас, в Москве?

– Там… на поверхности никто уже не живет, – Яра проглотила последний кусок бутерброда, – на поверхности там, как у нас в лесу – мутированные животные и растения, заросли. Радиация очень сильная. У нас здесь одну Бомбу взорвали, и то не в самом городе. И бомба чистая была. А Москву буквально уничтожили. Но население там есть. Все ушли жить в подземку. Там метро было очень большое, не знаю, в курсе ли ты.

– Метро – это подземные поезда.

– Точно. Там множество станций, на каждой теперь отдельный поселок, ходят друг к другу по туннелям. На поверхность почти никто не поднимается. В туннелях тоже, конечно, муты и чертовщина разная.

Она помолчала.

– Рассказывали, что в Москве на поверхности даже чуть ли не новая разумная раса завелась. Мутированные приматы, а может, и люди так изменились. Но разведчики, которые из метро поднялись, это дело увидели, и шарахнули по этой новой расе еще одной ракетой. Но скорее всего, это выдумки. Про мутов много фантазий бывает. На самом деле большинство мутантов нежизнеспособны, а те, что выживают – обычно просто уроды, не так уж сильно они от нас отличаются.

Я вспомнила, что Иволга тоже как-то про мутации рассказывала. Что это такое и почему. Я не все поняла. Но по-моему, Яра неправа – на самом деле муты очень жуткие бывают. Не только по слухам, но я и сама видела. Даже из растений – та же загребуха! Это вообще уму непостижимо. Или железный чертополох. Или крапивные деревья – впрочем, о крапиве вообще разговор отдельный. А животные? Сама я, правда, видела только гигантских крыс, про остальное мне рассказывали. Животных теперь мало, как и птиц.

– Ладно, вали работать, – Яра забрала у меня кружку, – надо еще полки на складе очистить, сегодня новая поставка у нас будет.

Я уже почти соскучилась по дому. Кара вышла мне навстречу, понюхала и завиляла хвостом. Я погладила собаку по большой лохматой башке. Вошла на первый этаж, и тут меня остановил истошный крик.

Вопила женщина, и похоже, опять Лизка из угловой. Я нашарила «Удав» на поясе. Стукнула в дверь ногой. Дверь у них хлипкая, деревянная. Лизка завопила еще громче, крик сгустился до хрипа, а потом оборвался. Елы, да что же там происходит? Я примерилась и ударила ногой в место, где стоял хлипкий засов. Дверь отлетела.

Лизка лежала на полу, под головой расплывалась лужа крови. Ее сожитель Вова – здоровенный мужик, раньше на Заводе работал, но вроде как уже несколько месяцев работу потерял, где-то доставал самогон и пил по-черному – стоял, пошатываясь, обеими руками сжимая рукоятку топора. Внутри у меня похолодело.

– Ты че, сука! – завопил пьяный, неуверенно поднимая орудие в мою сторону. Я выхватила «Удав».

– В сторону, гад!

– Да ты че тут делаешь! – Вова еще не осознал ситуацию. Какая-то баба пришла тут мешать ему жить! Я выстрелила в пол. Жаль патрона, но что делать? Звук выстрела отрезвил лизкиного сожителя. Он пробормотал что-то и пошатываясь, побрел в соседнее помещение. Здесь он всю нехитрую мебелишку – собранный им же из досок стол, старый комод – раскрошил топором. По всей комнате валялись обломки мебели. Я подошла к Лизке и сразу поняла, что все кончено. Попал-таки топором в затылок. Лизкино тело было основательно избито, одежда порвана.

Надо убрать труп, пока я еще здесь. Не факт, что пьяный вообще до этого додумается. А когда труп долго лежит в помещении, он начинает вонять на весь дом, потом крысы собираются, а крысы у нас такие, что даже Кару могут загрызть. Я подхватила мертвую Лизку под плечи и потащила. И так устала как собака, и башка болит, а еще вот этим надо заниматься.

Труп я выволокла на улицу, подальше от дома, и бросила среди камней. Тут сожрет кто-нибудь, те же крысы. Конечно, похоронить бы по-человечески, да никаких сил на это нет.

Около разбитой двери я снова постояла, прислушалась. Вова вел себя тихо – ничего не слышно. Я поднялась наверх и открыла собственный замок. Дана бросилась ко мне на шею и вцепилась, как мутантный клещ.

– Ну хорошо, хорошо, малышка, – бормотала я, гладя ее по рыжей голове, – я уже здесь. Все будет хорошо.

Я ожидала, конечно, что мне дадут втык и дисциплинарное взыскание какое-нибудь. Зильбер, делая перевязку на глазу, точно изругался весь. Мол, сами себе враги, как я могла, мол, хочу вообще сдохнуть, зрение потерять и инвалидом стать. Лечишь, мол, лечишь, стараешься не для себя же, а они. Ну в общем, все в таком духе. Нормально ругаться он не умеет. Я помалкивала себе и слушала. Потом опять улеглась на коечку, Зильбер велел еще остаться, капельницу поставил. Да я бы и сама не пошла сейчас на занятия или в патруль – еще хреново себя чувствую, что уж говорить, работу еле выдержала, это прямо подвиг какой-то был с моей стороны. Подвиг, чтобы не сдохнуть. Если бы Зильбер отпустил, я бы снова домой пошла.

Лежала я, закрыв здоровый глаз, и лезли мне в голову тоскливые мысли. Про глаз, конечно. Че-то вдруг так жалко его стало! Только теперь по-настоящему осознала потерю. Даже не потому, что неудобно – я уже привыкла к суженному полю зрения, вроде так и надо. Конечно, будет мешать, особенно в патруле, в бою. Но меня даже не это дергало. Просто думаешь, вот мне восемнадцать лет, и глаза уже нет. Как будто уже и помру скоро. В общем, пугала близость смерти. Хотя казалось бы, чего тут такого, ну помрешь? Сколько людей вокруг помирает, вот хотя бы Лизка сегодня – и ведь не в ГСО, не в бою, даже не от дружков пострадала. И не от болезни, как большинство, не от голода. Могла бы жить и жить, нормальная здоровая баба. Но нет, связалась с таким мужиком. Я, наверное, с мужиками вообще связываться не буду – да и с кем? Большинство у нас либо старики, либо пацаны младше меня, либо уже заняты, на хороших-то парней очередь стоит. А я теперь еще и без глаза. И вообще до сих пор единственный, кто мне реально нравился – был Ворон. Ворон даже не женат и без подруги, у него была подруга, но убили. Но где я – и где Ворон? Будь я хоть красавица, ну ладно, а так чего?

Нет, не уродство мое и даже не смерть меня пугали. А бессмысленность жизни какая-то. Вот лежу и думаю – что толку? Одного глаза у меня уже нет. Как будто один шаг к смерти сделан. Ну вот проживу еще может пять, а может, даже тридцать лет. Да хоть семьдесят. По сути это ведь совсем немного! Как искорка сверкнула из вечной тьмы – и в темноту канет. А зачем ей вообще появляться, этой искорке? Получается, ради мучений только. Да еще, ведь вот какая засада, мучения свои мы осознаем и страдаем от бессмыслицы. Животные, они хоть не понимают вот все это – про искорку, что помрут скоро. А мы еще и мыслим.

Такая тоска взяла, я аж чуть не завыла. Но тут открылась дверь, и вошла Иволга. Придвинула стул, села рядом с койкой.

– Привет!

– Привет, – я открыла здоровый глаз. Сейчас, наверное, ругать будет. Хотя взысканиями у нас обычно Ворон занимался.

Но Иволга ругаться не стала.

– Маус, – сказала она, – ты говорила, у тебя дома ребенок. Когда ты здесь – ребенок один сидит, что ли?

– Ну она не такая уж маленькая! Восемь лет уже.

– Вот и я о том, – произнесла Иволга, – это сестра твоя? Родственница?

– Да нет. Соседку убили, это ее дочка. Ну что я ее, брошу, что ли?

– Понятно, – Иволга кивнула, – так может, ты ее с собой сюда будешь брать? Вообще это нам как-то наладить нужно. На следующем собрании обсудим. У многих и свои дети есть. ГСО должно помогать бойцам. А то вы выкладываетесь, жизни отдаете, а взамен – ничего. Ты как думаешь?

А я уже радостно обдумывала эту идею. Тоску как рукой сняло.

– А что? Дана не помешает, – заверила я, – она девка толковая. Она и хозработы может выполнять понемножку. И сидит тихо, если что.

– Ну вот и бери ее с собой, – подытожила Иволга, – скажешь, что по моему личному распоряжению. А на собрании обсудим дальнейшее.

Дану привели в тот же день. Ко мне зашли мои ребята, и я попросила их сбегать за девочкой. Вызвались Мерлин с Настей. Вот никак к ней позывной не приклеивается, все Настей почему-то называю. Вышли они, взявшись за руки, и у меня подозрение возникло. Я спросила у Чумы.

– У них что, типа любовь, что ли?

Чума дернула плечом.

– Да кто их знает. Похоже на то.

Айгуль-Леди заулыбалась.

– Пусть гуляют ребятки. Молодые, счастливые.

У меня даже комок к горлу подкатил. На два или три года моложе меня, но да, молодые еще. Счастливые. Я к ним почему-то как к Дане отношусь уже.

Дану привели. Она робко села на соседнюю свободную койку – Зильбер разрешил ее занять, если к ночи других раненых не будет.

– Тебе что, страшно? – спросила я. Как-то она вся скукожилась.

– Не знаю, – ответила Дана, – тут все с ружьями ходят. Все такие… – она поежилась.

– Да хорошие тут все, – заверила я ее, – ты не бойся. С ружьями – это не значит, что обязательно злые люди. Я вот тоже с ружьем хожу.

Дана подошла ко мне. Потрогала повязку.

– Маш… а у тебя что с глазиком?

– Глазик поранен, – сказала я, – ты не волнуйся, это не страшно. Главное, что я жива, и ты жива. Правильно?

Девочка робко кивнула.

К ночи все утихомирилось. Я поспала днем, потом поспала немного еще и проснулась, когда прибор на столе у Зильбера показывал час ночи. И больше сон ко мне не шел. Глаз болел, но не сильно, привычно уже. Я лежала и думала о разном, и вроде мысли не такие уже мрачные, но заснуть не получалось.

Что-то шевельнулось во тьме. Я повернула голову и увидела, что Дана сидит на своей койке, свесив ноги.

– Ты чего не спишь? – поинтересовалась я.

– Не хочется.

– Полнолуние, наверное, – предположила я. Через окно лился яркий лунный свет. Удивительно ясная ночь. Помню, я так удивлялась, когда после Бомбы на небе первый раз появилась Луна. Несколько лет ее вообще не было видно – так, иногда тусклое свечение какое-то.

Я встала, подошла к окну. Дана тоже слезла с койки. Встала рядом со мной. Отсюда, хоть помещение и полуподвальное, был хорошо виден двор. Плац, полоса препятствий за ним, сарай, где у нас дрова хранятся. С вечера выпал снежок, так что все сияло – снизу белизной, сверху ясным лунным потоком.

– Хорошо на улице, – пробормотала Дана.

– Завтра пойдешь погуляешь, – сказала я, – можно у сарая там горку залить. Покатаешься. Ты ведь уже не боишься наших?

– Не, – помотала головой Дана, – мне один дядя куколку подарил.

Она достала из кармана целлулоидного пупсика без руки.

– Хорошая куколка, – согласилась я, – только руки нету.

– Ну и что, – Дана с упреком взглянула на меня, и я снова поразилась, какие у нее выразительные глаза – большие, бледно-зеленые, – мало ли у кого руки нету. У Тарика вон ноги нету.

– Да, – согласилась я, – а у меня глаза.

– Моей куколке осколком руку оторвало, – сообщила Дана.

– А имя ты ей уже придумала?

– Да, – девочка кивнула, – ее будут звать Лада.

Я удивилась и хотела уже спросить, откуда такое имя, но во дворе что-то зашевелилось, и я машинально приникла здоровым глазом к стеклу.

В следующую секунду я прыгнула к стулу, где лежала моя одежда, схватила ремень с кобурой и, застегивая его, бросилась к двери. Через двор перебежками двигался кто-то незнакомый. Открывая дверь, я выхватила «Удав». Выскочила на снег, плевать, что в тапках, мороз сразу обжег, но плевать… Прямо передо мной незнакомый мужик юркнул между сараем и углом здания. Я даже рассмотреть его успела за долю секунды – мозг только отметил «не наш» – и крикнула «стой!» Но было поздно. Я понеслась вовсю, но добежав до угла, увидела лишь, как темная тень шарахнулась в кусты перед забором. Куда это он, интересно? Забор у нас хороший и сверху колючка.

– Стой! – я вскинула пистолет, выстрелила наобум. Сейчас бы пулю с самонаведением, но ее, конечно, нет. Пока я бежала до кустарника, все затихло.

Искать даже не нужно – снег все отлично выдает. Из кустов мужик побежал к забору, вон цепочка следов, а здесь…

Странно, ведь забор мы вроде тщательно проверяем. Я осмотрела выломанные доски. Аккуратно их сдвинули, ничего не скажешь. Я выглянула в дыру – следы уходили вдаль, и никого на улице уже не было. Поздно.

– Что случилось?

Ворон тоже не успел одеться – на нем была тельняшка и исподние штаны, но в руках он держал гауссовку. Выскочил, значит, на стрельбу.

Я рассказала. Ворон подошел к забору, покачал доски.

– Вот засранцы, – пробормотал он.

– Не понимаю, как умудрился-то влезть, – буркнула я.

– Это не снаружи влезли, – вдруг произнес Ворон, – смотри сюда. Гвоздь вытащили с внутренней стороны.

Я посмотрела единственным глазом на командира.

– То есть… это изнутри, что ли, кто-то впустил?

– Да, – Ворон повернулся, пошел прочь. Крикнул не оборачиваясь, – иди в здание, Маус! Замерзнешь!

Я догнала его.

– Неужели дружки зашевелились? Разведку у нас делают?

– Боюсь, что да. Я сейчас переоденусь да забью дырку. А ты иди спать, ё-моё, тебя лечиться положили, а не территорию охранять!

– Есть идти спать, – ответила я, – но это что же – они сами наступление на нас планируют?

– Не думаю, – качнул головой Ворон, – трусы они. Но меры мы примем. Спасибо, кстати, за бдительность.

Он пожал мне руку своей теплой, сильной ладонью. На углу мы разошлись. Я и вправду жутко замерзла и побежала, как ошпаренная, к госпиталю.

Пробежала оружейку, и тут снова тревога бросила меня к стене, а «Удав» скакнул в руку. Но через секунду я расслабилась и оторвалась от стены.

– Пуля, ты, что ли?

Девушка осторожно пробиралась вдоль здания. Увидев меня, замерла и будто потеряла дар речи. Потом опомнилась.

– А, Маус… ты чего шарахаешься?

– А ты чего? Пальбу не слышала?

– Не-а, – мотнула головой Пуля, и я удивилась. Ворон от моего выстрела проснулся. А она – якобы не слышала. Впрочем, она не Ворон, конечно.

Я сильнее сжала рукоятку «Удава».

– Пуля. У нас тут разведка от дружков работает. А ты по ночам ходишь. Ты бы лучше сказала – куда, откуда?

Пуля жалко улыбнулась.

– Ну… ты же знаешь… Ким сегодня ночью опять на воротах.

Я вспомнила раскосого новенького парня, с которым застукала Пулю вчера.

– Доиграешься ты, Пуля, – буркнула я и убрала оружие. Пуля дерзко глянула мне вслед.

– И тебе мужика бы не помешало найти, да кому ты такая страшная нужна!

Я не удостоила ее ответом и нырнула в дверь. Дана уже, конечно, перепугалась до смерти, и мне пришлось ее долго успокаивать и рассказывать сказку про летучий корабль, как все мы сели на него и полетели в космос, и нашли зеленую планету, где всегда тепло, и полно еды. И стали там жить-поживать и добра наживать. Но так меня мучила усталость, и болела башка, что я прилегла рядом с Даной и вместе с ней так и заснула, и дрыхла до самого утра.

6

Мое отделение сидело тихо. Я сама во время разведки нанесла на карту это укрытие – удобную зеленку в овраге меж домами. Этот овраг, наверное, еще с довоенных времен сохранился.

Холод пробирал, конечно, но мои не шевелились. И вокруг никого не было. Час назад в овраг зачем-то спустился пьяный дружок, Чума утихомирила его коротким ударом по башке, и отправила на тот свет – ножом под ребра. Мы долго сидели, стуча зубами, ожидая, что пьяного придут искать – но никто не явился. Пока все шло хорошо.

И пройти внутрь Дождева у нас удачно получилось. Это Иволга приказала, чтобы несколько лучших отделений заранее заняли позиции в тылу врага, и потом – одновременный удар. В идеале вообще бы тут половину ГСО накопить стоило, но это даже пьяные дружки заметят. Мы пробирались потихоньку, то по одному, то соединяясь вместе. Настюха чуть не заблудилась, пришлось Мерлина посылать ее искать. Сейчас они сидели рядышком и, не скрываясь, держались за руки. Голубки. Айгуль смотрела на них с материнской улыбкой. Чума застыла неподвижно, скорчившись в клубок, как и я – так меньше мерзнешь. Сегодня не очень холодно, и висит туман. Повезло. Но все равно ниже нуля, и этак погода нас доконает раньше, чем бой начнется. Хоть мы и намотали на себя все, что можно и нельзя.

Я не знала, что лучше – чтобы скорее началось… или чтобы не начиналось никогда. Страшно. Даже не того, что убьют или покалечат… а вот – получится или нет? Ворон нам поставил задачу, взять большую казарму, ту, что справа. Нам – впятером. А там человек пятьдесят, не меньше. Соотношение один к десяти, это же смешно, и там здоровые мужики, и все они умеют с оружием обращаться. Конечно, на нашей стороне неожиданность, и планы, как все это провернуть, у меня-таки есть. Но сработают ли эти планы? Я посмотрела на Леди, сжимающую в руках РПГ «Баркас». На этот старый, но отличный гранатомет я делала ставку, да еще на пульт, который крепко сжимала перчатками.

Пульт от АМР – автоматического минного раскладчика, саму машинку я замаскировала около забора – там доски выломаны, и АМР легко пройдет во двор. Потом мне нужно пару минут, чтобы дистанционно установить мины, и несколько секунд на взрыв. Самое главное – сделать все вовремя. Дальше наша задача – убивать тех, кто по каким-то причинам выживет после взрыва.

Если все пойдет благополучно.

Начинаем вместе с артподготовкой. У нас есть две гаубицы, Ворон в этом разбирается, два расчета подготовлены и поставлены со стороны леса, с востока. Немного, но и они хоть что-то смогут уничтожить. По началу артподготовки я запускаю АМР, и маленький робот раскладывает мины по периметру здания. Он трудноуязвим, и даже если дружки его заметят… уничтожить его можно только вместе с минами, а их восемь штук, рванет на месте – мало не покажется. Но для эффективного разрушения мне нужно все-таки распределить мины вокруг здания. Далее взрыв. Далее мы вылезаем из укрытия и работаем – Леди с РПГ в основном по крупным целям, мы добиваем дружков. План вроде должен сработать. Я прикидывала, не упущено ли что-нибудь. В это же время еще семь отделений, заранее накопленных в тылу, проводят ту же операцию и уничтожают живую силу противника, причем два отделения нацелены на особняк самого Горбатого, с семьей и близкими дружками. Элиту, в общем, как бы Яра выразилась. И только после этого всего основная ударная сила ГСО войдет в Дождево…

Все вроде должно сработать нормально. Но очень страшно почему-то.

Я посмотрела на своих – Настюха заметно дрожала.

– Ты чего? – спросила я, – холодно?

Она молча кивнула. Может, холодно. А может, боится так. Мерлин крепче обхватил ее. Чума хладнокровно проверяла крепления «Ратника», экзоскелет я решила выдать ей, из всех нас Чума – лучший убийца. Лучшая.

– Не боись, – сказала я, не знаю, для себя или для Насти, – все нормально будет.

И снова стала проверять в голове пункты плана.

План, конечно, не удался.

Около полуночи Чума негромко сказала.

– Почему не начинает арта?

И в самом деле – и меня уже терзало беспокойство, по идее, гаубицы должны начать работать, уже четверть часа как. Что-то случилось? Но что делать – начинать без сигнала – самоубийство. Связью пользоваться нельзя. Но что делать-то? Я все же попыталась по радио связаться со штабом – все глухо. Что случилось, штаб уничтожен, что ли?

И тут высоко в небо взлетела красная ракета. Потом еще и еще одна. И словно стукнуло меня что-то – это оно!

– Поехали, – произнесла я кодовое слово. Мои ребята стали переглядываться, а я в зловещей тишине (а должен быть уже грохот и свист снарядов) включила пульт АМР. Молча мои бойцы стали вылезать из оврага и рассредоточиваться, как было условлено. Поднялась и я наверх. Моему роботу по расчетам потребуется минут пять, чтобы установить все мины. Если никто не помешает – но у дружков же бдительности особой нет, они себя в полной безопасности чувствуют.

Сначала взрыв раздался издали. Один взрыв, потом другой. Затем сработал мой таймер, и я сорвала главный рычажок пульта. Тут же залегла – и вовремя – грохот был оглушительным. А через несколько секунд на нас стал падать тяжелый дождь. Мы вжались в землю, и кусты немного защищали – но судя по ощущениям, на нас валились доски, камни, какая-то земляная мелочь, меня сильно шарахнуло чем-то тяжелым по шлему.

Мы молча пережидали взрыв. Там, снаружи, сейчас ад – восемь мин по периметру, здание на воздух взлетело, камни, кирпичи, земля, воздух с землей перемешался. Потом настала тишина. Вроде бы, ничего сверху не барабанит, надо вылезать, но тут шарахнуло еще раз. Наверное, в здании тоже какой-то боезапас был, и вот рвануло. Этого мы ждали. Я ровно дышала в темную ямку под собой. Ничего, ничего, сейчас. По правде сказать, вставать вообще не хотелось…

Я включила рацию.

– Отделение, я первый, проверка связи, как слышно?

Теперь можно радио использовать. Бойцы мои ответили нестройно один за другим, слышно, мол. Тогда я вызвала Ворона.

– Восток, я двадцать второй, как слышно?

– Двадцать второй, я Восток, работаем по плану, – отозвался глуховато голос Ворона у меня в ушах. Я едва не подпрыгнула от счастья. Все нормально работает! Арта почему-то отказала, хрен знает, но в остальном – все нормально. По плану. И снаружи вроде бы затихло.

– Внимание всем! Пошли!

Я несколько секунд пробивала выход под обломками, которые на нас навалило. И вот морозный ночной воздух ударил в лицо. Я выбралась. Полсекунды на оценку ситуации. Только что перед нами было темное двухэтажное здание за забором, а теперь – каменные развалины, свалка, обломки черт-те-чего, и среди всей этой свалки мечутся перепуганные дружки, валяются раненые. Ад в натуре, все отлично вышло.

– Вперед!

Чума в экзоскелете, как огромное насекомое, скачками понеслась влево вдоль остатков забора. Леди за ней. Я побежала вправо, за мной рванулись Мерлин с Вегой. Автомат сам лег в руки. Через пару десятков метров на меня из-за кучи досок выскочили двое дружков, затрещали выстрелы, но и мой палец уже надавил на спуск. В отличие от меня, эти двое броников на себе не имели, я перепрыгнула через трупы и побежала дальше. Вот хорошее укрытие – бетонный блок, вырванный из здания, ткнулся в землю. Я обернулась.

– Вега, здесь!

Нам надо рассредоточиться вокруг воронки. Здесь уже может залечь Настюха и отстреливать дружков, а мы поищем места подальше, такая у меня была мысль. Но вышло не так. Мерлин и девчонка бежали почти рядом, неправильно, но что с них взять – и тут со двора обильно затрещали очереди, дружки опомнились и начали стрелять. В тепловизор я видела красные тени ниже уровня земли – залегли, стало быть, в воронку, и их с нашей стороны не меньше десятка.

– Ложись!

Я сама метнулась под какие-то доски, Мерлин – за бетонный блок, который я Насте присмотрела, а Настя… Она остановилась, как-то нелепо покачнулась, и вдруг стала распадаться, разлетаться – одна рука отдельно в сторону полетела, еще какие-то обрывки – в другую.

Не успела девочка. Дьявол! Плохая реакция у нее. Я переставила на гранатометный модуль и накрыла дружков в воронке плотным огнем. Через несколько секунд все было кончено. Мерлин замер за блоком, но вроде бы и он ведь стрелял…

– Мерлин! Жив?

– Да, – глухо раздалось в ушах.

– Держи позицию, – я побежала дальше. Настюха все… Все Настюха, значит. Не будет ее больше. С той стороны гремели автоматы, Леди методично отстреливала выживших дружков, за Чуму вообще можно не бояться. А вот и позиция для меня – высокий дуб, который, наверное, еще царя видел и чуть ли не единственный в городе ядерную войну пережил. Я его еще до боя присмотрела, и он пережил и наш взрыв.

Я подбежала к дереву и стала карабкаться на морщинистый ствол. Подо мной гремело и трещало – сущий ад, и было очень страшно, но переживать, реально, некогда.

Я сжимала зубы, чтобы не бояться, и лезла наверх. Надо было найти удобную позицию на дереве и оттуда вести огонь. Вот только почему молчит радио? Я прислушалась. Кроме нашего локального ада, гремело, похоже, повсюду. Бой идет, как запланировано.

Ну а радио, наверное, скоро опять починят.

Ствол и ветки подо мной содрогнулись, и одновременно по ушам хлестнул гулкий удар. Я вцепилась в ветку, как обезьяна, переждала. Все, пошли! Вот и удобная развилка. Я легла в нее, зацепилась ногами и стала прилаживать автомат.

Поехали!

Со слухом было не очень хорошо до сих пор. Иногда в ушах раздавался низкий гул, и тогда я вообще не могла разобрать разговоров вокруг. Ну приехали! Мало мне проблем со зрением. До врача я пока не добралась – Зильбер завален работой.

Но и работать на разборе не могла. Завтра мне на завод, там я должна как-то выдержать. А сейчас – не могу. Надо присесть где-нибудь.

– Маус!

Ворон помахал мне рукой. Лицо у него было озабоченное, без обычной улыбки. Я остановилась, поджидая его.

– Маус, пойдем-ка, присядем.

Мы пошли через двор. Слева от нас тянулась страшная темная полоса – это были убитые, уложенные прямо на снег. А на что их укладывать? Наверное, проведут церемонию или что-то в этом роде. Чтобы попрощаться.

Справа народ бегал туда-сюда с разными штуками в руках. Трофеи сложили под брезент на дворе, и вот сегодня все занимались разборкой. Не поймешь, как оценивать итоги боя. С одной стороны, цели мы достигли. Сделали, что хотели: дружина Горбатого практически уничтожена. Кто не убит, те разбежались. Жить им больше негде, Дождево мы теперь патрулировать будем. Но особенный энтузиазм вызвала у нас добыча. Пожалуй, теперь от копарей мы не зависим, по крайней мере, до весны. Запасы консервов, сухарей, муки, овощей, да много чего еще. Бандиты жрали от пуза, даже червей не заготавливали на зиму – им хватало нормальных продуктов. Самогон и прочее спиртное Ворон распорядился сложить отдельно в подвале и пригрозил за воровство страшными карами. Со спиртным у нас строго. Но самогон – это городская валюта, на него можно много чего купить. Но главное, что мы у них поперли – это оружие. Богатство – глаза разбегаются. Ну и боезапас огромный, и всяческая экипировка. Я лично поменяла броник и пистолет, мой «Удав» разболтался совсем, да и китайский QSZ-112 просто лучше по куче параметров. В общем, хорошо. Плохо только, что сам Горбатый успел сбежать, но и это не трагедия.

А с другой стороны – все плохо.

Наши гаубицы, оказывается, были уничтожены еще до начала боя. Связь и электронные приборы бандюки заглушили – оттого планшет и не действовал.

И народу полегло… моему отделению еще повезло. Хотя Настю убило, а Мерлина зацепило в ногу. А некоторые отделения выбило начисто. Я избегала смотреть на ряд трупов – и ведь это еще те, кого нашли, вынесли, от кого хоть что-то осталось. Ворон вдруг взял меня за руку.

– Маус…

– Много полегло, – сказала я хрипло.

– Да. Об этом я и хотел поговорить. Пойдем в тепло.

Мы сели за стол в учебке, сейчас она пустовала. Темные глаза Ворона глянули на меня в упор.

– Маус. Ты как вообще? Нормально?

Звуки все еще доносились до меня как сквозь пелену. Но я мотнула головой.

– Нормально.

– Тебя-то не зацепило? А то я тебя знаю…

– Да нет, хорошо все.

– А как голова? Глаз?

– Все прошло.

Мне захотелось спросить, не ранен ли он сам. Как-то держится странно. И лицо напряженное, как будто боль терпит. Но спросить было неловко.

– Маус, – Ворон резко выдохнул, – я вот о чем хотел поговорить. Горбатый знал об атаке.

– Да? – в моей голове закрутились разные мысли, и наконец я кивнула, – Ну да…

Иначе это никак не объяснить. Иначе мы бы столько не потеряли.

– Помнишь того шпиона? Он ведь так и ушел.

– Но он же не мог узнать… откуда? – возразила я, – он мог посмотреть, какое у нас вооружение, численность. А кто бы ему рассказал насчет планов?

– Но кто-то открыл ему проход, помнишь? Открыли изнутри. И видимо, тот, кто открыл изнутри, имел связь с Горбатым. И за какие-то подачки, или не знаю почему, видимо, выдал дату атаки. И расположение арты. И то, что вообще будут диверсионные группы. Ведь половину этих групп вскрыли сразу, тебе еще повезло, вас не нашли.

Я хотела сказать, что не повезло, а маскироваться надо уметь. У нас дружки тоже вокруг дома шарили. Но ничего не сказала.

– Это в общем чудо, что нам все равно удалось. Даже не чудо, а то, что люди у нас хорошие. Вроде тебя. Иволга догадалась использовать ракетницу, вы догадались, что это значит. Иначе ничего бы не вышло. Но ты же видишь, – он кивнул на двор.

Я задумалась. Было ясно, почему он говорит со мной об этом. Уж не по личному же глубокому расположению.

– Не знаю, Ворон. В ту ночь я видела на дворе Пулю. Но…

– Пулю, значит, – он задумался.

– Но я не думаю, что… понимаешь, у Пули, у нее роман с парнем одним из ее же отделения. А он часовым был. Я их уже как-то в караулке застукала. Ну и в эту ночь тоже так. Трахались они просто. Она шла оттуда как раз.

– Что за парень, ты знаешь?

– Да, конечно. Это Ким. Кореец из ее отделения.

Ворон кивнул.

– Спасибо.

– Пуля навряд ли, – повторила я, – а так даже не представляю. В голове не укладывается. И потом, Ворон, это же кто угодно мог быть. Люди ходят по городу, откуда мы знаем, у кого и с кем связи. Может, у кого-то брат или отец в дружине…

– Да, это так. Надо все проверить. Спасибо, Маус.

Он положил руку мне на плечо, и мне стало вдруг так хорошо. Как в старые времена, когда мне было четырнадцать. Когда Ворон посмотрит, улыбнется, и весь день ходишь счастливая.

– Спасибо, – повторил он, – если бы не ты и такие же умные ребята, мы бы сейчас были в полной жопе, это честно, Маус.

Дане я велела сидеть дома, потому что мало ли как закончится бой. И действительно – сейчас в этом бардаке и посреди этого крематория с замерзшими убитыми только Даны не хватает. В конце концов, если меня убьют, но уцелеет кто-то из командования или моих друзей, Дану не оставят одну. Она теперь это знала.

Но я сказала, что вернусь во вторник вечером. После работы. И она послушно дожидалась меня дома.

Одно было хорошо, на работе уши будто разложило. Все-таки контузия временной оказалась, и то хлеб. Голова, правда, начала болеть, но в последнее время это уже в порядке вещей. А вот слышать я стала нормально.

Яра взглянула на меня с интересом.

– В городе ходят слухи, дружину Горбатого разбили. Это правда?

– По-моему, тут не только слухи, – пробормотала я, – грохоту было до самого Ёбурга, нет?

– Да, бой был хорошо слышен, – согласилась Яра, – так что, правда это?

– Ну да, – кивнула я, – Горбатого больше нет.

Яра едва заметно усмехнулась.

– Ладно. Иди снег разгреби на заднем дворе, сейчас поставка приедет.

Я работала до вечера, но раннего – еще даже не стемнело. Взяла на талон хлеба и шоколада – мы заслужили. И пошла домой. Усталость валила с ног, и я думала о том, что все кончилось. Все! Долбанный бой. Трупы во дворе Танки. Работа эта идиотская. Сейчас приду домой, сядем с Даной. Сварим кашу, откроем банку тушенки, хлеб опять же свежий. Поедим шоколада. Нажремся! От пуза, чтобы встать было трудно. С утра я съела в Танке небольшую миску каши, у нас теперь, наверное, всегда будут варить на всех, так что с голоду не помрем. Но сейчас у меня было привычное состояние полуголода, когда кишки присохли к позвоночнику, и уже начинает пошатывать. Нормальное в принципе состояние.

Зажжем свечи, поедим. Я расскажу Дане сказку… может, про бой расскажу, но чтобы не страшно. Про то, как мы всех разгромили и добычу потом собирали всю ночь. Потом она попросит про «старую жизнь», и я ей тоже что-нибудь расскажу… например, я еще про зимние игры не рассказывала. Как мы в детстве на санках катались. Горки ледяные заливали. Еще вот что надо рассказать – про Новый Год. Интересно, она с матерью вообще праздновала? Надо ей будет подарок придумать какой-то. Мне бабушка раньше дарила. А Дане я расскажу, что Дед Мороз ночью приходил. Если она знает, кто такой Дед Мороз…

И вдруг такая мысль у меня родилась – как же хорошо, что я тогда Дану к себе взяла!

А ведь не хотела, думала, что мать меня бы изругала за это.

А не было бы Даны – я бы сейчас дома сидела одна. И поговорить не с кем. И обнять некого. А Дана… у меня вдруг сердце захолодело. Дана сейчас лежала бы трупиком под камнями. Хотя может и скелета не осталось бы – крысы едят целиком.

Получается, что я ей стала вроде матери, подумала я. Только не так, как моя. Я для Даны – такая мать, какую хотела бы себе. Чтобы обнимала, кормила вкусненьким и рассказывала что-нибудь хорошее. Чтобы не била, прощала, называла лапочкой или еще как-нибудь.

И получается, что быть такой матерью – это примерно так же хорошо, как иметь такую мать самой. Хотя как я могу сравнивать – ведь на месте Даны я не была, и нормальной матери у меня никогда не было. Но ведь вот есть же откуда-то представление, идея такая – какой должна быть нормальная мать? В книгах я об этом не читала.

В таких мыслях я дошла до дома.

Уже за несколько сотен метров почуяла неладное. Что-то не так, а что – не пойму. Как-то тихо было вокруг дома.

В темноте ничего не разглядишь. Может, изменилась местность, но я особенно ничего не видела. Только ускорила шаг.

Ни шевеления, ни горячего дыхания в подъезде. На площадке я едва не споткнулась о темное тело. Бедная Кара лежала вытянувшись, закрывая проход к ступенькам. Я наклонилась к собаке. Пощупала рукой – тело окоченевшее уже. Сдохла? Собаки обычно куда-то забиваются, чтобы умереть, например, от болезни. Конечно, я не знаю точно, мало собак в жизни видела. Но вроде бы это так.

Я стиснула зубы. Спокойно. Нужен свет. Гробовая тишина в подъезде, все как вымерли. Я достала 112-й и включила подсветку.

Морда собаки была оскалена, карий глаз широко открыт. Вся грудная клетка разворочена прямым попаданием, кровь блестела на рыжей шерсти.

Так, серьезные люди побывали. Я переступила через собачий труп и стала подниматься, не убирая пистолета.

Наша дверь была снесена начисто. Валялась на полу.

– Дана, – позвала я дрожащим голосом. Никто не ответил. Тогда я вошла внутрь.

Вся наша мебелишка, сбитая как попало из ящиков и досок, была разметана и раскидана по квартире. Сундук вскрыт. И совершенно пуст, припасы подобрали начисто. Но даже это мало тронуло меня – так, сердце только екнуло.

Даны не было и следа. В обеих комнатах – и в теплой, и в холодной. В углу валялись раскиданные веером изрисованные листы бумаги и цветные карандаши. Я дрожащими руками подняла листки.

Бросилась вон из квартиры, стала стучать в соседскую дверь. Никакой реакции.

– Откройте! – я замолотила ногой по жести, – откройте! Это я, соседка ваша! Скажите хоть, что случилось!

Молчание. Потом тихий стариковский голосок из-за железной двери:

– Шла бы ты отсюда. Сама не уйдешь – мы квартиру подожжем. Из-за тебя проблемы одни.

– Да что случилось-то? – крикнула я, – где девочка?

– Дружки приходили, – вступил крикливый бабий голос из-за соседней двери, – и нам досталось из-за тебя! Вали отсюда лучше! И не возвращайся. Нам тут такие не нужны! Путаешься с дружками, блядища, а нам отвечать! Катись подальше отсюда!

Я почувствовала, что сил уже нет никаких. Даже стоять не могу. Отошла и села на ступеньку. Головой прислонилась к стене. Выключила подсветку 112-го – зачем мне теперь свет.

Потом я встала, вышла из подъезда и побрела в сторону Танки.

– Оставайся здесь, – сказал Ворон, – иди поешь, там что-то еще должно было остаться. Спать сегодня можешь тут у меня. Я тебе спальник дам.

Ворон давно уже живет на базе. А где ему еще жить?

– Не у тебя одной такие проблемы, – сказал он, – сегодня все выяснилось. Чингиз… У него мать убили, а жену и детей вроде забрали куда-то. Тоже исчезли начисто. У Беса разорили квартиру. Еще у пятерых так. Родню – кого убили, кто исчез…

Я замерла. А ведь до сих пор у меня была еще спасительная мысль – может, Дана в приюте. Может, не дождалась меня, убежала – и в приют… Хотя я понимала, что Дана уж скорее в Танку придет, чем туда. Но мысль эта меня грела. Думала, завтра в приют схожу, сейчас-то не пустят.

Я сейчас только о Дане могла думать. Больше ни о чем.

– Та сволочь, что связалась с Горбатым, – продолжал Ворон, – это был кто-то, кто знает все ваши адреса. Кто где живет. Понимаешь? И добро еще, если эта сволочь была одна.

Он взял меня за плечи.

– Не спи, Маус. Иди поешь. Пойдем.

Потянул меня к двери.

– Поесть надо. Я тебя не хочу потерять, Маус. Мы все сделаем, чтобы твою девчонку найти. Она жива, поверь.

Я взглянула на него с огромной надеждой. Надежда, наверное, прямо выплеснулась из моего глаза. Ворон кивнул.

– Мы сделаем все, Маус. Для тебя, для родных Чингиза и других. Я уверен, ваши родные живы, в рабстве, наверное, но живы. Не сомневайся. Это наша приоритетная теперь задача. Иди поешь.

Когда мы вышли, он отпустил меня и добавил.

– Мы арестовали уже Пулю. Мы все выясним, Маус.

Мы, восемь человек, теперь перешли жить на базу. Все, у кого обозленные дружки разорили квартиры, убили и забрали близких. И еще некоторые, кому деваться некуда. Собственно, в Танке вовсе не плохо жить.

Помещений хватило бы на всё ГСО, чтобы разместиться с удобствами. Но из-за отопления мы все поселились в одной комнатке, где поставили буржуйку. Ворон, как уже говорилось, давно жил в подвальной комнатушке, а Зильбер – в госпитале, с тех пор, как его жена в городе умерла. Только Иволга имела угол где-то в городе, недалеко от Завода.

Мне достался деревянный щит для тепла и хороший полярный спальник. К утру, конечно, все промерзает, вылезать стремно – но ведь и дома то же самое, холод, пока не протопишь. А здесь главное – ты не одна. Нет такого ощущения каждый день, будто борешься против всего мира. Тут мы вместе. Продукты у нас теперь были, даже на зиму, говорят, хватит на всех, если аккуратно делить. Двоих поставили работать кладовщиками.

Через пару дней за Танкой, где и так большая воронка была, выкопали яму. Ну как выкопали? Фугас заложили и взорвали, вот и вся работа. Переносили в яму заледеневшие трупы. Весь личный состав вокруг построили. У меня слезы катились. Настюху было жалко, конечно. Старых тоже погибло много, и я все вспоминала разные случаи. Как с Кузей семечки нашли и щелкали всем отделением. А теперь Кузя вон в яме лежит замерзший. Как с Чёрным в патруле были и нарвались на людей Горбатого. Еле ушли. Теперь Чёрного по кусочкам собрали, и то не все кусочки в сохранности оказались. Как меня Багира краситься учила – так и не научила, да и откуда мне брать косметику, смешно даже. По ассоциации вспомнила еще Фантомаса, хотя Фантомас уж давно погиб. Мой первый и единственный, наверное, на всю жизнь мужчина. Потому что больше я уже этим заниматься не буду. Но попробовать-то надо было, нет? Мне тогда было пятнадцать, ему семнадцать. Не сказать, что это было прямо зашибись как здорово, но я теперь хоть знаю, как это бывает.

Но больше я плакала из-за Даны. Вообще я давно не плакала, даже не помню, когда такое было. Но тут такая атмосфера… все что-то стояли и прямо горем исходили. И вот из-за этого я, наверное, плакала – что не одна. А ещё я думала о Пуле. Нет, не могла она связаться с Горбатым. Но кто тогда? Ведь о ком ни подумаешь… нет, люди все разные. Есть и сволочи. С Пулей я не дружила, но ведь это Пуля. В патруле много раз были вместе. Жизнь друг другу спасали. Она, конечно, язва та ещё, но ведь своя. И все у нас – свои. И как теперь жить, когда точно знаешь, что это не так?

Яму слегка лопатами засыпали. Потом Ворон речь произнес. Хорошую такую речь, короткую – что мы за погибших отомстим, что они всегда останутся с нами. И все в таком духе. Потом вышла Иволга.

– Товарищи! – ее голос был необычно низким, – сегодня мы хороним наших друзей. Все они – герои, которые погибли за нас с вами. За простых людей в городе Кузине. Не думайте, что они мертвы, что их не будет. Умирают все. Но они, эти наши ребята – будут жить вечно. Потому что вечной будет память о них. Мы, ГСО – единственные, кто пытается противостоять бандитизму, бесчеловечности, ненависти. Мы защищаем простых людей, рабочих. У Новограда, у богатых, у менеджеров – есть охрана. У рабочих и безработных в городе – нет никого, кроме нас. И эти ребята, которые здесь лежат, отдали все, что у них было, за общее благо – отдали свои жизни! Они погибли за человечество! И человечество их никогда не забудет.

Эти слова были пронзительными. Комок застрял у меня в горле, и я во все глаза смотрела на Иволгу.

Ворон – он хороший, лучше его нет. Но даже он никогда не придумал бы таких слов. За человечество. Какое, к чертям, человечество? Но ведь это же правда.

– Мы забыли об этом, – продолжала Иволга, – но во все времена те, кто выходил сражаться за простой народ, несли красное знамя. Это цвет крови тех, кто отдал свою жизнь за народ, как наши товарищи. Это знамя…

Она подняла над головой свёрток, что незаметно держала в руке. Полотнище развернулось на ветру – ярко-алое в сером ноябрьском небе.

– Мы поставим его здесь, на могиле. В знак того, что они погибли не просто так…

Она воткнула древко в приготовленное, видно, заранее отверстие.

– Городская Самооборона! Смирно! Готовься! Залпом! Пли!

АККМ дрогнул в моих руках тяжелой отдачей. Уши снова заложило. Ещё один выстрел. Ещё. Как это правильно – стрелять в такой ситуации, в грохоте растворяется боль.

Общее собрание было внеплановым. Народу явилось не так много – день будний, рабочие все на заводе, остальные – в патрулях, в нарядах. Но Ворон, видимо, не мог ждать до воскресенья.

Пулю привели дежурные – Гера и Тик. Тик китаец, ему лет пятнадцать всего, как моему Мерлину. Пуля держалась безразлично, села на скамью впереди с таким видом, что мол, отвяжитесь от меня все, плевать мне. Руки сложила на пузе, ногу на ногу. А как ей ещё держаться? Я представила себя на её месте…

Нет, не могу. Вот хоть убей – не представляю. Никак не могу представить, что я сознательно вот так с кем-то договорилась и подставила остальных. Зная, что их убьют.

Я рассматривала Пулю с удивлением. Красивая же девка, кстати. Правильно она сказала – такие, как я, никому не нужны, а вот она… кровь с молоком. Светлые волосы вьются по плечам. Даже ссадина на губе её особо не портит.

Кажется, что сейчас она подмигнет, встанет и скажет – слышь, Маус, у меня в патруле сегодня человека не хватает, пойдёшь?

Какой патруль… Всё кончено. Самое ужасное в предательстве – это то, что перестаёшь вообще понимать мир. Вот у тебя была какая-то картина происходящего, ты думал, что всё вот так и эдак, и близкие люди тоже как-то похоже думают. И вдруг выясняется, что один из этих близких видел эту ситуацию совершенно иначе. И молчал, главное. А потом вдруг раз – и предал. В мозгу как будто плотина размывается – как так может быть?

Ворон встал рядом с Пулей, очень бледный и с тоскливым лицом.

– Товарищи, – начал он, и голос был тоже необычный, будто больной, – у нас случилось горе. То, что многие в атаке на Дождево погибли – это одно. Они знали на что идут. Каждый из нас мог погибнуть. Но есть худшее. Многие из мертвых могли бы сейчас жить. И атака могла быть гораздо удачнее, если бы… Если бы еще до того одна… одна тварь из наших же рядов не договорилась с противником. Не сдала место расположения наших орудий, наши планы… хорошо ещё, что знала она не так много – но и этого хватило.

Он замолчал. Видно было, что на душе у него мерзко. Иволга, сидящая с краю трибуны, пошевелилась. Но Ворон продолжил, повернувшись к Пуле.

– Следствие выяснило, что во всём этом виновата одна из наших бойцов. Она оказалась предателем. За несколько дней до атаки в расположение Танки проник лазутчик, я лично осматривал двор – этот шпион мог проникнуть лишь в том случае, если кто-то открыл бы ему щель в заборе. И в эту ночь на дворе Танки видели Пулю. Видела её Маус. Маус, надо сказать, сомневалась в виновности Пули и высказала предположение, что Пуля попросту нарушает дисциплину, устраивая свидания с часовым на воротах, это наш молодой боец, из подразделения Пули, зовут его Ким. Я поговорил с Кимом и установил, что в ту ночь он на воротах не дежурил. Его вообще не было на территории, он в городе ночевал. Следовательно, предположение Маус было неверным. Это уже было для нас основанием арестовать Пулю.

Пуля переложила ноги – левую на правую, и демонстративно вздохнула.

– Мы отрабатывали и другие версии. Но к сожалению – говорю, к сожалению, потому что мне больно осознавать правду! – они не привели ни к чему. Пуля поначалу полностью отрицала свою виновность. Но во время атаки на Дождево, как вы знаете, было захвачено несколько пленных. Один из них показал, что у Пули был сговор с самим Горбатым. Выяснилось также, почему она решила нас предать. В случае провала атаки – а такая вероятность была велика! – Пуля получала от Горбатого личные апартаменты в Дождево и значительное материальное вознаграждение. В результате очной ставки Пули и пленного Пуля призналась в содеянном. Предательство произошло ещё в октябре. Вы помните, тогда во время одного из патрулей Пуля и двое товарищей из её отделения были захвачены людьми Горбатого в плен. Оба товарища погибли. Пуля привлекла внимание самого Горбатого. Можно понять человека, который не выдержал пыток. Но это был другой случай. С Пулей Горбатый договорился. Она сделала сознательный выбор, соблазнившись обеспеченным существованием. С тех пор она регулярно поставляла информацию дружине Горбатого. Из-за неё погибли десятки наших друзей. Она раскрыла имена и места проживания тех бойцов, которых знала лично, в результате были разорены их дома и убиты или похищены близкие…

Мое сердце застыло. Вот оно, значит, как. Значит, и Дана пропала из-за неё… Вокруг поднимался неясный шум, глаза сверкали, сжимались кулаки. А Пуля сидела впереди всё так же, безразлично, скрестив руки на груди и глядя на нас с презрением.

А что ей ещё оставалось делать? Впрочем, не знаю. Ведь я просто не могу её понять – это не человек, это тварь. Вроде мутов. Любого человека – даже вроде моей матери – я понять могу. Её – нет.

– Ситуация ясна. Задавайте вопросы, – устало сказал Ворон. Иволга поднялась.

– Пуля, послушай… зачем ты это сделала?

Пуля уставилась на нее, голос Иволги был мягким и как будто даже сочувствующим. Мне показалось, что в глазах Пули блеснула надежда.

– У меня мать больная, – хрипло сказала она, – брата убили в прошлом году. Сестре десять лет. Матери питание нужно, лекарства… она умрет.

– Сука! – крикнули из зала, – у всех матери!

– У Чёрного трое детей осталось!

– Мы из-за тебя дохнуть должны, да?

Дальше я не могла ничего разобрать, заорали все сразу. Пока Ворон не треснул по столу и не крикнул «тихо!»

Я снова посмотрела на Пулю – она закрыла лицо руками. Видно, даже ей это было слишком – вся ненависть, которая на нее обрушилась.

– Пуля, ты ещё что-нибудь хочешь сказать? – ясным голосом спросил Ворон. Она помотала головой. Оторвала от лица руки.

– Убейте меня, – пробормотала она, – я понимаю. Убейте.

Мне стало неприятно. Я ненавидела эту тварь, да, это не человек, но смотреть на её мучения все равно было тяжело.

Ворон кивнул.

– Какие будут предложения? – спросил он, – По военным уставам, хоть мы ими и пользуемся лишь частично, тут всё ясно, и думать не нужно. Но у нас нет суда. Нет трибунала. Иволга и предложила, чтобы мы… ну все вместе всё это решили. Что мы сделаем с Пулей за предательство?

– Смерть! – крикнул рядом со мной Мерлин. Он здорово изменился после смерти Настюхи – побледнел, похудел и вообще перестал улыбаться.

– Расстрелять!

– Повесить!

Ворон поднял руку. Все стихли.

– Поступило предложение – смертная казнь. Кто за – поднимите руки!

Потом осмотрел вскинутый лес рук и кивнул.

– Единогласно. Караул, уведите арестованную.

Пулю расстреляли на заднем дворе. Минимум участников – двое караульных и сам Ворон. Говорят, все произошло просто – Ворон подошел, приставил «Удав» к затылку Пуле и без промедления выстрелил. Я сама не видела, но слышала выстрел. Ждала, сидя на поленнице, накрытой брезентом, стряхнув с брезента снег. Двое караульных вышли, пошатываясь, словно пьяные. За ними – Ворон, такой же, как обычно, ничего особенного. Я спрыгнула с поленницы, подошла к нему. Черные глаза уставились на меня, и мне почудилось в них странное – благодарность, что ли.

– Маус… – он засунул «Удав» в кобуру, – ты тут ждешь?

– Да, – мы медленно пошли с ним со двора, – Ворон, а зачем ты сам-то? Ну сделал это?

– А зачем кому-то ещё руки пачкать, – буркнул он, – грязное ведь это дело, Маус, нет?

И я подумала, что да. Вроде бы смерть на каждом шагу вокруг, в смерти ничего особенного нет. И мы часто убиваем дружков. И всё равно вот такая казнь кажется грязным делом. Почему? Не знаю. Ведь это правильно.

– А тебе зачем пачкать? – спросила я.

– Я уже такое делал, – буркнул он. И мне вдруг стало его жалко. Делал он… каждый из нас делал что-нибудь этакое. Ерунда это. У меня бы тоже рука не дрогнула Пулю пристрелить, за Дану-то. Просто он за нас всех отвечает. Чувствует себя в ответе. За то, что Пуля предала. За то, что люди погибли из-за нее.

– Ворон, – сказала я, – я муки вчера с работы принесла, мы блинов сделали. Пошли чай пить, а?

7

Через пару дней пришла Айгуль, и мы с ней и Чумой, как и планировалось, отправились в швейную мастерскую Морозовой.

Располагалась мастерская на Бродвее. До войны это место еще так прозвали – там была пешеходная зона большая. Не помню, как эта улица на самом деле называлась, но все говорили – Бродвей. Там было много магазинов, я даже помню, как мать мне ботинки покупала, мороженое там в киосках было. Стояли высотные здания – офисы вроде. Но теперь Бродвей – совсем другое дело. По центру там прошел разлом, и домики двухэтажные в него как бы съехали, и теперь Бродвей – глубокий овраг, из стен которого растут развалины и даже целые дома. В середине торчит остов, его еще Башней называют – раньше была шестнадцатиэтажка. Весной, когда снег тает, по Бродвею речка течет, впадает в нашу Кузинку – этот ручей так и называют Бродвейка. Сейчас, конечно, замерзло все, изо льда по склонам оврага, над головой причудливо торчат дома, наклоненные под 45, а то и 90 градусов. Мы прямо по льду и пошли. Нет, не скользко – лед покрыт толстым слоем снега, и по нему уже тропинка протоптана народная.

Сначала на Бродвее никто не жил – как там жить-то? Но в последние годы на берегу оврага и речки стали строить новые дома. Вот натурально – новые, хотя для этого старые разбирали на кирпичи. Домов было немного – всего горстка. Строили их в основном дружки, под себя и дружину. Но вот, оказывается, в одном из домов располагалась швейная мастерская. Айгуль объяснила:

– Эта Морозова, она перед войной в Дождево жила. Муж ее шишкой был в городе. У них денег было завались, дома, машины, всё, что хочешь. И не только в Кузине, а и в Москве, и за границей где-то. Когда война началась, мужа, конечно, в армию не забрали, какое там. Они сразу в деревню подальше уехали, еще до Бомбы, продуктами запаслись, барахлом, целое бомбоубежище там для себя построили, набили запасами. И все равно потом мужа убили, из троих детей только одна девочка выжила, Верка. А сама Морозова сюда вот приехала, когда пальба закончилась. У нее все еще запасов полно осталось, она еще в деревне охрану нанимала себе. Здесь мастерскую открыла…

Я полюбопытствовала, сколько там платят швеям. Айгуль сказала, что только едой дают. А еду Морозова закупает на Заводе и у копарей в обмен на продукцию – пошитые вещи. Ткани ей привозят откуда-то.

– И много еды дают на неделю, допустим?

Айгуль стала отвечать, и по всему выходило, что в мастерской работать невыгодно – хуже, чем на Заводе. Платят чуть больше, чем мне за мои четверть ставки. То есть жизнь так, впроголодь – крупа, мука, на праздник – банка тушенки, ну и дары природы, конечно. А заставляли их вкалывать целыми днями, ничего другого, выходит, кроме швейной машинки, и не видишь. Единственное, когда заказов мало – у них простои бывали. Но тогда и еды не давали никакой.

– Словом, как везде – подытожила я, – либо у тебя время есть, чтобы жить, но нет еды, и ты дохнешь. Либо есть еда, но жизни тоже никакой нет, одна пахота.

– Ну а как ты хотела, – пожала плечами Айгуль, – по-другому в жизни не бывает. Все так.

У зимнего времени есть свои преимущества. Да, холодно, голодно. Но зато безопаснее. Летом по городу, а уж тем более – по лесу – идешь, как по минному полю. Могут мутокрысы пойти. Может шествие железных муравьев, а это кошмар. Может и гадюка встретиться, да и еще насекомые разные бывают, и на растения надо смотреть – не дай бог, крапива! Сразу ногу можно потерять.

Зимой убивает холод и голод, но вот ходить спокойнее. Самое опасное – люди, но на этот случай у нас при себе оружие. Как в патруле, на патруль вот так прямо никто не нападет.

И потом, зимой красиво!

Я ступала по снегу и задыхалась от этой безумной красоты. Выглядело все как на картине шизофреника. Тропинка вилась через пушистую нетронутую белизну, а над нами с обеих сторон торчали ледяные глыбы, намерзшие вокруг развалин на косых стенах гигантского оврага. Это заледеневшие остовы бывших зданий. Глыбы разной формы, увешанные гроздьями сосулек, припорошенные снегом, будто ледяной городок, какие строили до войны на Площади. Казалось, мы попали в сказку про Снежную Королеву. И главное – выглянуло солнце, и лучи причудливо играли в ледяных линзах, и потому все эти ледовые скульптуры переливались, сияли, светились. Как будто мы на другой планете. В другом мире, где всегда вот так светло и прекрасно. Если приглядеться, видны были дома внутри ледовых глыб, почти нетронутые, темные, с глазницами окон. Как будто замерзшие трупы.

Айгуль остановилась. Здесь во льду были вырублены ступеньки, ведущие наверх, и рядом – ровная, наискосок бегущая полоска чистого льда. Прямо по этой полоске на нас неслись санки, я отпрыгнула. Ребенок на санках – довольно большой – радостно завизжал. Санки наткнулись на противоположную стенку оврага, закатились чуть наверх, вниз и остановились. Девочка слезла, взяла в руки веревочку и смело направилась к нам.

– Это Верка, – заметила Айгуль, – дочь хозяйки.

Мы сочли за лучшее подождать. Вера подошла к нам. Она была немного старше Даны, а по виду – почти подросток, крепкая, плотная девочка в шубке вроде из настоящего песца и такой же шапке, завязанной под подбородком, на шею намотан белый шарф, прикрывающий рот. У Верки было симпатичное круглое личико, серые глаза глядели смело.

– Вы к маме? – спросила она. И видно, узнала Айгуль.

– Да, Верочка, – мягко сказала Леда, – мама дома?

– А где ж ей ещё быть! А чего вы с ружьями?

– Мы из ГСО, – объяснила я, – у нас заказ есть в вашу мастерскую.

– Ну не знаю, – по-взрослому заявила Вера, – у нас сейчас заказов хватает. А платить-то у вас есть чем?

– Есть, – ответила я, – не волнуйся. Давай мы с твоей мамой лучше все обсудим.

– Да пожалуйста, – девочка подхватила санки и стала карабкаться по ступенькам. Мы за ней.

Дом был одноэтажный, но длинный. Сложен из разномастных кирпичей, явно набранных из развалин. Площадка перед домом была расчищена, и под окном стоял черный китайский «Хавал» -внедорожник, прикрытый брезентом.

– Я сюда и не заходила никогда, – заметила Леди тихо, – вход для работниц там, слева… большинство там и живёт, шесть девушек в комнатке на три метра.

Верка шмыгнула вперед нас на крыльцо, постучала. Выпалила, когда дверь открылась.

– Мама, мама, тут из ГСО пришли. С заказом, говорят! И Айгуль тут с ними.

Дверь распахнулась шире. Верка была похожа на мать – та тоже оказалась статной, плотной бабой, белокурые волосы аккуратно уложены. Первым делом Морозова глянула на Леди. Я прямо ощутила, как Айгуль вздрогнула. Она ведь боялась сюда идти. Я широко улыбнулась.

– Здравствуйте, госпожа Морозова! У нас к вам дело. Разрешите войти?

Мебель была, конечно, старой, понатасканной из развалин – как у всех, но добротные доски на полу, плетёные половики. От русской печи между кухней и гостиной валил жар, куртки мы поснимали в прихожей. Сели у круглого стола, Морозова принесла планшет, видно, для записей. Я разглядывала большую фотографию в рамке над стареньким диваном. Там был изображен совсем другой мир. На фото – семья: сама Светлана Морозова, еще молодая, немного полная, и муж, не то, что красавец, с лысиной и солидным брюшком, на руках у них – младенец-девочка в розовом платьице. Рядом два мальчика в трусиках. Муж стоял в одних синих плавках, а Морозова – в бикини. За ними сияло ослепительно голубое небо, расстилалась морская гладь, песочек белый, почти как снег. В море виднелись купальщики.

Меня словно ударило – редко-редко удаётся увидеть старые фотографии или фильмы. И все не могу привыкнуть к этому: вот такая у них была жизнь… Вот так они жили раньше. И я вроде тоже, но уже не помню, и это жаль – мне и пожить толком не удалось. Как же они не понимали, что живут в лучшем из времён? Хотя понимали, наверное… Как они могли разрушить всё это, уничтожить? Больше на всей Земле, наверное, нельзя купаться в море, и вряд ли кто рискнет вот так раздетым выйти и позагорать. Да и синее небо мы увидели снова всего несколько лет назад.

Всегда, как я думаю об этом – горечь бьет в сердце, будто перечный газ. Я завидую тем, кто старше – у них сохранилась память о том, счастливом времени. У меня её очень мало. Но еще хуже тем, кто младше меня – они вообще ничего не помнят. Они не помнят нормальной еды, игрушек, мультиков, деда мороза на площади, цирка… У них этого никогда не было, и возможно, никогда уже и не будет. Хотя… Я покосилась на Верочку, которая вновь вошла в комнату. У некоторых детей не так уж всё плохо. Верочка крутила в руках куклу и уселась на диван как бы невзначай. Видимо, ей хотелось присутствовать на переговорах, и она опасалась, что мать её выгонит.

Просто на редкость деловая девочка.

Морозова провела по экрану пальцем, экран засветился.

– Так какое же у вас дело ко мне, дамы?

– Мы здесь по поручению командования ГСО. Нам нужно пошить форму. Ткань есть. Если получится, то комплектов двести, – начала я. Глаза предпринимательницы округлились.

– Вот как? А платить вы чем собираетесь? Имейте в виду, ваше оружие меня мало волнует, с крышей у меня все в порядке.

Я усмехнулась. Хотелось напомнить даме, что одну такую «крышу» мы уже уничтожили начисто, хоть и дорогой ценой. Но мы не для того здесь.

– Конечно, мы заплатим. О цене мы и пришли договариваться…

Через полчаса мы наконец сошлись в цене, и я подписала пальцем договор на экране. Иволга с Вороном подсказали мне граничные условия, до которых следовало договариваться, и в них мы уложились с запасом. Морозова взялась сшить и пять десятков зимних курток и штанов – подкладка у нее даже была своя, и двести комплектов летней формы. За каждый зимний комплект она получала две бутылки водки и банку тушенки, за летний – поллитра спиртного, кило муки и сто граммов шоколада. Половину всего этого мы должны были выплатить прямо сейчас, заранее. Видимо, её это полностью устраивало, так как настроение дамы заметно улучшилось. Она глянула на Леду.

– Ну а ты, Айгуль, на работу выйдешь? Работа, как видишь, есть. Или тебе теперь некогда, ты же у нас в ГСО.

– Я с удовольствием выйду на работу, если позовёте, – быстро ответила Айгуль.

Мы вышли на крыльцо, удивительно солнечный сегодня день. Все никак не перестану удивляться солнцу. Свет, отраженный в тысячах кристаллов льда, в сверкающем белом снеге, ослепил мой глаз. Девочка Вера сунула ноги в валенки и вышла вслед за нами.

– Можно было ещё сторговаться, – заметила Чума. Я пожала плечами.

– Что ж ты молчала?

– Умная мысля приходит опосля. Потому же, почему и ты.

Мы спустились по ступенькам. Я обернулась к девочке. Эх, где моя маленькая Дана? Почему-то не верится, что её больше нет. Не могу вот этого представить, хотя это и наиболее реальный вариант.

– У вас всё равно ничего не выйдет, – вдруг сказала девочка Вера. Чума прищурилась.

– Это почему?

– Потому что вы нищие, – заявил ребенок. Транслирует, наверное, мамашино мировоззрение.

– Ишь какая богатая, – усмехнулась Чума, – и откуда такие берутся?

– Да уж мы побогаче вас, – храбро сказала Верочка.

– Вот и молодцы, – пробормотала я, и мы двинулись в обратный путь, не попрощавшись.

– Наглая девка, – буркнула Чума. Айгуль обернулась к нам, её смуглое лицо, отороченное плотным капюшоном, показалось мне совсем молодым.

– Девица та ещё, – сказала она, – вся в мать. Придет иногда к нам в мастерскую и ну указания давать. А мы боимся – вдруг матери нажалуется, можно и с работы вылететь.

– Дак наследная принцесса, – фыркнула Чума. Обернулась на дом Морозовой.

– Ненавижу всех этих куркулей. Люди на нее вкалывают за паек, на котором все равно ноги протянешь. Сволочь жирная! И между прочим, она держится только потому, что с дружками связана. Повыбьем дружков – и всё…

– Ничего не всё, – возразила я, – у нее Новоград заказы делает. Им же тоже что-то носить нужно, форма для охраны, мало ли что. Сделают ей крышу. Или вообще туда переедет.

– Сволочь-то она сволочь, – заметила Айгуль, – но против неё особо не попрешь. Хваткая баба. Я вот рада, что в ГСО что-то налаживается у нас. А то живёшь в вечном страхе – вдруг работы не будет…

– Ладно, пошли! – распорядилась я, – а то замерзнем стоять тут!

И мы заторопились по речной дорожке. Я думала о том, что Айгуль права – наша жизнь с некоторых пор сильно изменилась. Всего пару месяцев назад я думала о том, как выжить зимой в одиночку. Когда нас ограбили и мать убили, казалось – все кончено. Паника подступала, мне зимы одной и без запасов никак не пережить. Я боролась с этой паникой, но она же никуда не девалась, все время оставалась во мне.

А теперь и мои последние запасы украли, а я ничего не боюсь. И жить мне есть где – в казарме. И пропитания, я уверена, хватит у нас – половина патрулей теперь охраняет копарские поселки, и за это нам не только муку, но даже капусту с морковкой дают, так что и цинга уже не грозит. А вся разница в том, что я не одна теперь. Мы вместе. Нас пока ещё маловато, не хватает людей в патрули, теперь ведь и Дождево надо караулить. Но и это должно скоро измениться к лучшему.

Вскоре Мерлин ушёл из нашего отделения. Пришел однажды и объявил, что командование посылает его на ответственное задание, и к нам он если и вернётся, то не скоро. Глаза его при этом как-то странно блестели. Выяснять, что за задание – было бесполезно, раз уж Иволга с Вороном что-то делают тайно, значит, так надо. И Мерлин исчез из Танки вовсе. Не только он – на таинственное задание послали ещё пятерых, все парни или мужики в возрасте, жещнин не было. Подумав, я начала догадываться, что это за задание, но вопросов по-прежнему не задавала. А в отделении моём – одно название, а не отделение! – осталось всего три человека, включая меня саму. Но это быстро изменилось.

В воскресенье начался смотр новичков. Штурм Дождева принёс нам что-то вроде популярности: народ к нам внезапно повалил. Ну не то, чтобы толпами, но каждый день приходило по нескольку человек. И были среди них и вполне здоровые мужики, и не так уж мало. Иволга всех заворачивала и назначала время на воскресенье – чтобы и рабочие с завода могли подойти.

Они стояли напротив нас, нестройная толпа – с измученными лицами, кто в чем – в валенках, в разбитых сапогах, обмотанных тряпьём, в рваных ботинках, одеты по большей части в ватники. И наконец-то я чувствовала что-то похожее на радость, первый раз с тех пор, как пропала Дана – теперь нас будет много. Это ещё не все, придут и ещё люди. Какая всё-таки Иволга молодец! Она стояла вместе с Вороном, оба в зимнем городском камуфляже, и на нее даже посмотреть было приятно – такая она стройная, сильная, крепкая, и даже не думаешь, что ведь немолодая уже. Здорово, что она додумалась брать Дождево. Решилась. По сути мы до того просто тихо загнивали – как-то выживали сами по себе, никакого развития. И то, что теперь кое-кто, как я, может жить в казарме, и что питание на всех готовят – это все тоже по её идее. Хотя мы это обсуждали и решили на собрании. Но ведь и собрания тоже придумала Иволга.

Ворон выступил вперед и коротко сказал, что сейчас новобранцы будут распределены по взводам и отделениям, и каждое отделение со своим командиром пойдет в установленном порядке получать оружие и экипировку. Дальше – на наше, командиров, усмотрение.

На сей раз привычная процедура отбора новеньких была заменена армейским, очевидно, методом (откуда мне знать, в армии я сроду не была). Каждому из нас, сержантов – хотя ведь и называли нас так до сих пор условно – придавали человек шесть-семь, дополняя наши старые отделения. Собрание на эту тему состоялось позавчера, все ГСО поделили на четыре роты, и каждую – на три взвода, командиров назначили из тех, кто постарше и был раньше в армии. Мое отделение попало в первый взвод, под командование к Спартаку – старый казах, по-русски он говорил довольно чисто, бывший солдат, лет где-то шестьдесят, но возраст ему не мешал бегать и воевать.

А одного новенького, кстати, сразу назначили ротным. Вроде бы он тоже бывший армеец. Как Иволга – пришёл и сразу командовать. Но в отличие от Иволги, он мне не очень-то понравился: командовать явно любил, громадный мордатый мужик, лысый, но с бородой, и голос зычный. Позывной у него был Кавказ.

И мне в этот раз самой не пришлось выбирать людей в отделение. В свою очередь я взяла тех, кого мне ирикомандировали, и повела в угол двора, чтобы пока познакомиться – пока подойдёт наш черед идти в оружейку.

Чуму теперь назначили тоже сержантом и пока моим заместителем. Она уселась на брезент рядом со мной, остальные – кто куда расселись или стояли рядом. Трое парней, один мужик лет пятидесяти, три женщины постарше нас, но помоложе Леди. Ну и мои – Леди и Чума.

– Давайте знакомиться, – предложила я, – меня зовут Маус. Я сержант, в ГСО шестой год. Работала на заводе, сейчас тоже ещё работаю немного, кладовщицей.

Они стали по очереди говорить о себе. Старшего из всех звали Север, до войны он был учителем – довольно хлипкий на вид, вряд ли он будет хорошим бойцом. Еще двое были совсем пацаны, возраста Мерлина, и, как все дети войны, тоже на вид не богатыри. Один был славянской внешности, с позывным Волк, другой – азиатской (оказалось, что башкир), назвал он себя почему-то Майк. Следующий парень, постарше, внушал больше надежд, выглядел хорошо, высокий, хотя и тощий.

– Меня зовут Апрель, – сообщил он, – я сначала на заводе работал, а потом меня в охрану взяли… там я недолго продержался, сам ушел.

– А чего так? – удивилась я. Охранникам завода и Новограда платили побольше, чем рабочим. Можно жить припеваючи.

Апрель сморщился.

– Сволочи, – высказался он, – хуже дружков. Ну их нах.

Чума одобрительно кивнула.

Из женщин одна, плотная блондинка, растила троих детей в одиночку, но теперь дети уже были постарше. Назвалась Марго – может, позывной, а может, по жизни Маргаритой звали. Две другие были моложе, китаянка по имени Линь (я не стала спрашивать, имя это или позывной, о необходимости кличек все и сами знают), и русоволосая сероглазая Рысь. Боевого опыта ни у кого, кроме Апреля, не было. Я слегка проинструктировала их насчет выбора оружия. Но все равно, когда нас пустили в оружейку, пришлось каждому помогать.

После этого мы провели первое занятие на местности, я убедилась, что у половины отделения с физподготовкой слабо. Да и откуда бы? Волк вообще все время кашлял, покрылся бледностью, и я решила, что надо будет отправить его к Зильберу на обследование. Вечером на всю ГСО сварили хороший ужин – пирогов напекли с рыбой (некоторые у нас решаются удить в Кузинке, смелые люди, а вот на озеро даже зимой никто не ходит, хоть оно и не замерзает толком – а может, именно поэтому). Еще была уха и каша. Набились все в актовый зал Танки, расселись кто где. Мы с Чумой нашли угол, сели на полу и стали наворачивать.

– Слышь, – сказала я, – разделим отделение на две части, одну ты тренируешь, другую я.

– Точно – согласилась Чума, – а то некоторые у нас пальцем ткни – рассыплются.

Я подумала.

– В первое отделение возьмем Леду, Апреля, Майка… ну и Линь можно. Во второе всех остальных. Ты будешь работать с первым.

Чума сморщилась.

– Ты уверена?

– Угу, – кивнула я, – ты новеньких мне загонишь на хрен.

– А тебе их жалко будет.

– Да прямо, – возразила я, – вас мне вроде не жалко было?

– Да, было нормально, – согласилась Чума, – вообще не подумаешь, что мы здесь два месяца всего.

– Настюхе времени не хватило. Она совсем не подготовлена была. А Мерлин и Леди – они и сразу были ничего так. Не говоря о тебе.

Чума пожала плечами.

– А откуда вроде бы? Так же выживали как все. Нигде я ничему не училась.

– Выживать тоже сил надо много. А у тебя злость есть. Это хорошо. Вот у Апреля вроде тоже, это видно.

– Да. Интересно, с чего он с охраны ушел…

Мы замолкли и прислушались. Откуда-то со стороны трибуны доносилась музыка. Кто-то играл на гитаре.

Я так редко в жизни слышала музыку, что даже простое треньканье на одной струне для меня – как волшебство. Я посмотрела на Чуму, мы молча встали и пошли к трибуне. Надо же! Сидя на краешке, поджав под себя ноги, на древней гитаре играл наш перспективный новичок – Апрель. Симпатичный ведь парень, подумала я вдруг. Волосы у него были слегка кудрявые, пепельные, лицо узкое. Играл он, наверное, не как профессионал, так, перебирал струны. Но это совсем неважно было, тем более, что в ритм он попадал, и все получалось красиво. Гармонично.

Когда он с нами тренировался, казался мне обычным новичком, хотя и довольно неплохо подготовленным. Видела я таких десятки. А тут за гитарой он выглядел как командир – наверное, потому, что все с открытыми ртами вокруг стояли и слушали переборы. А потом он еще и запел. И голос у него оказался сильный, и пел он правильно – это-то я понять могу, слух у меня вроде есть. А слова были такие, что сразу взяли за душу.

Ой, не спеши ты нас хоронить,

А у нас еще здесь дела!

У нас дома детей мал-мала,

Да и просто хотелось пожить[1].

В зале установилась мертвая тишина, все поднимались на ноги и слушали. Когда в последний раз я слышала музыку? В нашем цеху у одного мужика был свой комм, и он гонял какую-то музыку с английскими словами через усилитель, но потом ему запретили. Хотя и слышно было еле-еле – цех у нас тихий, но все равно шум есть.

Ой не спеши ты нам в спину стрелять,

А это никогда не поздно успеть,

А лучше дай нам дотанцевать,

А лучше дай нам песню допеть.

Парень пел дальше, и вдруг я почувствовала странное, защипало мой единственный глаз, и щека вдруг стала мокрой. Я сердито потерла глаз пальцами. Апрель отставил гитару и застенчиво улыбнулся.

Посиделки с Апрелем вошли в традицию. Не каждый день, конечно – времени не хватало, но раза два, три в неделю мы собирались вечером и слушали гитару. Апрель знал непонятно откуда очень много разных песен. Некоторые мы уже выучили и с воодушевлением подтягивали.

А вообще было некогда. Я ходила в патруль ежедневно – то в Дождево, то в охрану к копарям. Раза два в неделю случались стычки, особенно страшно было охранять поселки, там лесники в основном орудуют. Однажды я застрелила мута, лесники разбежались, а мы потом хотели прихватить тушу, все ж животное, мясо какое-то. Но так и не решились. Мут был громадный, с мелкого быка размером, но сам – хищник. Иволга сказала, что видимо, мутированный волк. Мы фото сделали. Не знаю, не знаю! Пасть – как у акулы, здоровенная, три ряда зубов, а тело все будто из ребер состоит. Башка огромная. В общем, такое было страшилище, что мы даже на мясо его не решились взять, как посмотришь – руки слабеют. Да и какое там мясо, кости одни.

Кроме патруля, ежедневно были еще занятия – я проводила с теми, кто мог прийти. Два раза в неделю мы занимались тактикой и разными другими штуками со Спартаком, он все же бывший солдат. Или Иволга нам что-нибудь рассказывала про РХБ-защиту. И кроме всего этого, работали по хозяйству – надо было возить продукты от копарей, распределять их, готовить, чистить котлы, чистить дворы от снега, строить, убирать в помещениях, стирать, топить, да много всего. Но все это у нас было хорошо организовано, наряды распределялись, так что мне приходилось делать то одно, то другое – но было это не трудно. И даже учитывая то, что три раза в неделю я проводила полдня на работе, все равно время у меня еще оставалось. Чума тоже переселилась в Танку, мы много с ней болтали, по вечерам пели с Апрелем, Зильбер давал мне книги почитать – у него было немножко книг, и было это очень интересно. В книгах рассказывалось про старую жизнь, какой она была до войны. Получается, была разной. Но по большей части мне было трудно понять, из-за чего переживали тогда люди – жизнь у них была совершенно другая, нормальная была жизнь, счастливая, а они из-за пустяков каких-то на стенку лезли.

Например, дал мне Зильбер книжку с рассказами о том, как страдали люди в лагерях в старом Советском Союзе. Какой-то Шаламов написал. В предисловии было сказано, что мол, описал ужас. Я и ждала ужасов, но их там не оказалось. Рассказы про жизнь. Работа у них была у всех в этих лагерях. Никого без работы не оставляли. Паек давали каждый день. Как я поняла, конечно, трудно было. Кто-то умирал, но чаще умирали по глупости какой-то. Или по случаю, например, болезнь. Но умирали все равно меньше, чем у нас! Работа тяжелая, да. Ну так и у нас на Заводе тяжело, но почему-то все на работу рвутся при этом. А у них гарантия, что не выкинут, и не сдохнешь просто так. И ведь нам за работу тоже продуктов дают совсем немного, да ещё семью надо кормить. Да, холодно опять же у них, Сибирь, север. Но всё равно не так холодно, как было у нас после Бомбы несколько лет. Когда вообще на улицу если выйдешь – умрёшь минут за пять, а иногда бывало так, что замерзали за несколько секунд. То есть конечно, не сахар у них была жизнь в лагерях, но уж с таким надрывом, так трогательно он об этом писал, что одно недоумение оставалось. Хотя я позже поняла, почему надрыв такой. Они все там были счастливы, потому что думали о другом, замечательном мире и даже надеялись туда вернуться. Они знали, что есть где-то рядом большие светлые города, где тепло и сыто, и что их семьи там в безопасности и довольстве. Эта мысль, с одной стороны, вызывала у них печаль и даже терзала – но с другой, они сами не понимали, какое это счастье, и в какое чудесное время они живут.

Для меня книжки были – как и музыка, удивительное что-то, как будто переносишься совсем в другой мир, и забываешь обо всём, что вокруг.

А особенно мне понравились стихи Пушкина, тем более, что я их в детстве до войны ещё читала и немного помнила. «Кто при звездах и при луне так быстро едет на коне?» Я стала эти стихи запоминать и всё твердила про себя, когда в патруле скучно было, или, например, перед сном.

Всё это искусство – стихи, рассказы, песни – это волшебство на самом деле. Оно с нами что-то делает изнутри. Мать бы сказала, что это глупости, конечно, всё, что нельзя съесть или надеть на себя – все у нее была глупость. А вот я так не думаю. Все это нужно людям.

8

Мы на собрании решили, что будем приводить в порядок второй корпус. Топить там сейчас нечем, но летом он нам пригодится. А сейчас пока его можно под склад использовать, оружейку туда перетащить. Мы с Чумой и Чингизом целое утро работали в наряде – очищали от барахла подвалы. Совсем негодные доски и всё, что горит – на растопку. Кое-что попадало в мусор. Но встречались и ценные вещи – например, целый стол, куски мешковины, старая обувь, книги, железки разные. Под лестницей образовалось две кучи – одна на растопку, а другая на разбор. Мусор мы весь выволокли и сбросили в яму на заднем дворе. Хотя мороз стоял под тридцатку, работали в свитерах – от темпа работы было жарко. Наконец Чингиз взглянул на кучи и сказал.

– Харэ пахать. Скоро обед уже, а мне лично сегодня в Дождево.

В самом деле, задание было выполнено с избытком, мы очистили три подвальных помещения. Накинули ватники – зимняя форма у нас уже теперь была, но на работу мы её не носили – и пошли потихоньку к первому корпусу. Солнца, как обычно, не было, небо – серая пелена, а внизу все бело от снега. Я думала о том, что вот вроде бы и работаем много, а жизнь все равно у меня стала гораздо лучше. Тоже вроде бы всё время уходит на выживание. Но когда мы вместе, то все это как-то веселее. И уверенности больше, что выживем.

– Со вчерашней разведки что-нибудь известно? – спросил меня Чингиз. Я помотала головой.

– Ничего не нашли.

Чингиз нахмурился. Как и обещал Ворон, теперь мы регулярно проводили разведку – как людей посылали, так и беспилотники – в поисках наших пропавших близких. Я сама два раза ходила. Вчера снова посылали народ, на сей раз в Заречье. Но и они вернулись ни с чем.

– Я бы на вашем месте особо не рассчитывала ни на что, – заметила Чума, – дружки есть дружки. Это чудо должно случиться, чтобы…

Она не договорила. И так было ясно – чудо, если Дана и семья Чингиза еще живы.

– А иначе вообще смысла нет, – мрачно сказал Чингиз, – на фига вообще жить, если они…

– Жить всегда стоит, – ответила Чума. Я коротко взглянула на нее. Чего ей стоило это понимание? Ведь вряд ли сильно хочется жить, когда ты в руках у дружков. Страшно подумать, превратиться в игрушку для них. Совсем это несовместимо с Чумой, которую я знаю. Но ведь тогда она ещё не стала Чумой. Только потом, после всего, что с ней сделали. Тут одно из двух – либо сдохнешь, либо станешь вот такой.

– Если бы их хотели убить, – сказала я, – то убили бы. И трупы бы оставили на видном месте. А так – надежда есть.

Мы вошли в коридор, и Чингиз свернул к жилым помещениям, а мы с Чумой пошли дальше, мне ещё надо к Зильберу было зайти, спросить, что за болезнь у Волка. Из бюро доносился какой-то шум. Я заглянула туда. Работал древний принтер. Мы электричество обычно экономили, так что меня это удивило. Но у принтера стояла Иволга, сжимая в руке пачку каких-то распечаток.

– А, здорово, Маус! Привет, Чума! – улыбнулась она. Мы подошли ближе.

– А это что такое? – поинтересовалась я. Иволга протянула нам по распечатке.

– Я хочу это отнести на завод. Там уже говорила с некоторыми людьми из цехов. Сама-то я в лаборатории работаю, но важно, чтобы это все прочитали.

Я сначала вытаращилась на Иволгу. Что это за дела она затеяла? А потом опустила глаз и прочитала листок.

«Товарищи рабочие!

Каждый день, от рассвета до заката, или всю ночь каждый из нас вкалывает, чтобы не умереть с голоду. Из наших рук выходят коммы, системы наведения, точные электронные приборы, и все это хозяева везут на юг, на восток, чтобы продать за настоящие деньги, и купить одним только себе все больше и больше машин, предметов роскоши, хорошей еды, чтобы закабалить нас ещё больше. Чтобы самим жить ещё лучше, а нас запугать с помощью купленного оружия и оплаченных охранников, чтобы мы и пикнуть не смели. Их дети объедаются сладостями и пирогами, играют в роскошные игрушки – а наши умирают от болезней и голода. Справедливо ли это?

Та плата талонами, которую они нам дают, не составляет и десятой доли той стоимости, что мы производим для них. Уже тысячу раз наш труд окупил все машины, цеха и всю нашу получку. Да и купили они эти здания и машины на деньги, награбленные у народа. Справедливо ли это?

И даже эту мизерную плату нам не дают полностью. То задерживают получку. То на склад не подвозят необходимых нам продуктов. То за любую ерунду могут дать штраф и лишить нас талонов, а это каждый раз – угроза голодной смерти нашим детям и близким. Справедливо ли это?

Даже летом, даже прямо в цехах люди умирают от истощения и болезней. И эти хозяева не удосужились хотя бы прислать на завод врача, да хотя бы фельдшера. Мы для них – хуже скота, о котором все-таки хоть заботятся и лечат. Справедливо ли это?

И после работы мы не можем отдохнуть, не можем быть спокойны за себя и свои семьи. В городе – разгул преступности, дружки воруют, грабят и убивают, наши дочери и жены постоянно под угрозой насилия. Наш скудный заработок в любой момент может отнять сытый вооруженный бандит. Разве наши хозяева хоть как-то позаботились о безопасности в городе? Нет. Единственные, кто противостоит бандитизму – Городская Самооборона. В которой состоят и многие из рабочих.

Нет, товарищи, всё это несправедливо и неправильно. Но мы не будем ныть и стонать. Потому что выход есть! Мы сами организовали ГСО, и вот ГСО уже разбила самую крупную дружину в городе, уничтожила Горбатого, и стало легче жить. Так же вместе мы можем справиться и с другими бандитами – хозяевами Завода. В старые времена, чтобы добиться улучшений и повышения зарплаты, рабочие объявляли забастовку – прекращали трудиться, пока хозяева не пойдут на уступки. Сделайте это, и они будут вынуждены согласиться на всё. Они дадут вам не по тридцать, а по сто и более талонов в месяц каждому. На Заводе должен появиться медицинский кабинет, где будут лечить и ваших детей. Смены должны быть сокращены, как раньше, до войны – должен быть восьмичасовой рабочий день! Добивайтесь этого, товарищи, не будьте рабами!

Победа будет за нами!»

Мы с Чумой посмотрели сначала друг на друга, прочитав этот листок, а затем на Иволгу. Не знаю уж, почему, но написанное в листке очень мне понравилось. Это было не просто правильно – уж конечно, правильно все. Это давало какую-то надежду. Еще даже не знаю – на что. Но в этот миг мне показалось, что Иволга знает гораздо больше нас всех, и что если просто идти за ней и делать, что она скажет – то все будет просто отлично.

А Чума сказала.

– Зачем это надо? Ты же нарвешься, и тебя уволят.

– Я постараюсь не делать это открыто, – возразила Иволга, – да и если уволят – не трагедия.

– Могут и убить, – Чума явно была недовольна, – а потом, главное, натравят охрану на ГСО… охрана – даже не Горбатый… ты не представляешь, что у них есть. С ними нам не справиться.

В словах Чумы тоже был свой резон. Я подумала, что все это наше копошение – дружки эти все, считающие себя круче варёных яиц, мы сами – это всё вообще ничто по сравнению с тем, что творится в большом мире, у Серьёзных Людей. Тех, кто, например, по какой-то причине стал хозяевами Завода. Во время войны такое оружие и такие штуки разработали, какие нам ещё и не снились. Да что там – один только факт, что у каждого охранника гауссовка, и батареи они легко меняют, и патронов сколько хочешь! Одно это уже дает им огромное преимущество. А еще у них артиллерия есть, вертолёты, может, и самолёты есть. Шарахнут парой ракет по Танке – вот и конец всей ГСО.

Но почему-то эта мысль не волновала меня так сильно, как Чуму.

Иволга повернулась к моей подруге и серьезно сказала:

– Поэтому я и не пишу от имени ГСО. К тому же вы не давали мне своего согласия, и я не имею права от вашего имени говорить. А в целом, Чума, ты неправа. Да, их силы превосходят наши. Но и Горбатый был нас сильнее. А у нас другого выхода нет: нам надо двигаться вперед, или мы умрём. Понимаешь? Надо становиться еще сильнее, надо расти. В итоге нам нужен контроль над заводом. Если мы этого не будем делать, а будем тихо сидеть и есть кашу с червями, поглаживая пузо – нас сомнут рано или поздно.

На меня она и не смотрела. Наверное, потому, что я ничего не возражала, а только слушала. И в словах Иволги тоже была своя правда. Ведь когда я снова пришла в ГСО – там за два года моего отсутствия все только ухудшилось. Повыбило многих, другие поумирали, а новые не приходили. Оружия и боеприпасов стало меньше. Руки у людей как-то опустились – и лишь с приходом Иволги все снова пошло на лад. Потому что она перед нами задачу поставила. Перспектива какая-то появилась. И снова возникла эта мысль – Иволга знает, что делать.

– Как знаешь, – буркнула Чума, и мы двинулись дальше по коридору. Но тут я остановилась.

– Подожди минутку!

Я вернулась к Иволге, которая паковала листовки в несколько чёрных пластиковых мешочков.

– Иволга, слышь… Я ведь на складе работаю. Завтра рабочий день. Ты мне дай листовки, я тоже буду их того… народу раздавать.

На лице Иволги возникла мимолетная улыбка.

– Конечно, Маус. Только осторожнее. Ты народ на Заводе знаешь, смотри, кому можно давать, кому нет. Чтобы начальство не пронюхало.

И она всунула мне один из пластиковых мешочков, плотно набитый бумагой.

Не то, чтобы я хорошо знала народ на Заводе. Только в моем старом цеху – там да, а так всех же не упомнишь. Но мне давно кажется, что есть у меня на людей чуйка. Как раздавать листовки, я придумала заранее: заказы мы складываем в полиэтиленовые пакеты, которые рабочие с собой приносят, и вот некоторым в пакет я вместе с заказом совала и листовку. Приблатненным, тем, кто с начальством близок – конечно, нет. Пропускала я и тех, кто особо любил демонстрировать, какой он хороший работник, как за дело болеет – и других мог подставить, нажаловаться. Таких иногда видно уже по выражению лица, по осанке. Но большинство-то людей нормальные – и вот им я листовки вкладывала. Правда, подозревала, что некоторые из молодежи и читать не умеют – но они могли бы попросить кого-то из знакомых им прочитать.

Про некоторых даже сразу возникала мысль, что на них можно рассчитывать – они не просто нормальные, но еще и в авторитете у других, так что если они среагируют, может, даже уговорят других эту самую забастовку начать. А здорово было бы! Даже сама мысль, что сволочи хозяева, которые на Завод в черных МГ12 приезжают, хоть немного в своей железобетонной уверенности поколеблются, поймут: не могут они больше безнаказанно творить что хотят… эта мысль наполняла меня радостью, наверное, такой же, как у Чумы, когда та убивала дружков.

Что поделаешь, я на Заводе два года отпахала. У меня теперь эта ненависть тоже в крови.

Конечно, надо было действовать аккуратно, чтобы не заметила Яра. Что-то мне подсказывало, что листовки ей не понравятся. Хотя закладывать она меня, возможно, и не побежит. В этот день в обеденный перерыв была большая раздача —получка как раз, так что довольно быстро я все листовки пристроила. В какой-то момент меня начал страх мучить. Я выдала листовку одной наладчице, а потом засомневалась – стоило ли. Я и имени этой тетки не помню, но мне запомнилось, как она двух молоденьких девчонок ругала, что-то они не так сделали со станком. А может, она из «патриотов» которые из кожи вон лезут, лишь бы показать, какие они правильные и все знают и умеют, и может, надеются в мастера выбиться.

Ничего, сказала я себе, ну узнают – выгонят с работы. И что? Много я здесь зарабатываю? С голоду ведь все равно теперь не помру.

И тут меня пронзила другая мысль: да ведь не просто выгонят. А, скорее всего, заберут в охрану и спросят, что это такое. Конечно, я буду отпираться, мол, ничего не знаю, первый раз вижу. И доказать они не смогут, что это я была. Но кто же, вот идиотка-то, будет что-то доказывать?

Если у них подозрение возникнет, что это мои листовки, они просто заберут меня и будут бить, например, шокерами, пока не получат результатов. Или еще чего-нибудь похуже сотворят, даже воображать не хочется. А еще, Иволга рассказывала, сейчас машины такие придумали, которые практически мысли могут читать. Тут уже делай что хочешь, терпи любую боль – все равно они от тебя информацию получат. И про ГСО им все станет ясно, так что они на нас первыми нападут.

Эта мысль сначала меня жутко перепугала, а потом я придумала выход. Если меня возьмут, я сочиню историю, откуда эти листовки, сделаю вид, что испугалась пыток, и быстро все расскажу. Я даже придумала историю в подробностях, мол, есть такая организация, кто где живет и имена я не знаю, а принтер достали у Семенова в школе – Семенова подставлять не хочется, но где еще в городе принтер свободный есть?

Только если у них есть машины, которые мысли читают, это в самом деле совсем не поможет.

Обеденный перерыв миновал, и размышляя таким образом, я подмела склад и протерла окно раздачи. Яра что-то писала на планшете, сидя за столом.

Я подошла к ней.

– Все закончила. Можно мне домой идти?

Яра глянула на меня.

– Кстати, Маша… Новый Год приближается. Сегодня в Новограде вечеринка, у моих учеников тоже. Меня пригласили, и я могу кого-нибудь с собой взять. Может, ты бы хотела сходить?

Ядрена мать, кто откажется от такой возможности? Я сбегала в Танку предупредить, что не выйду сегодня в патруль – ничего страшного, Чума сходит вне очереди, а я за нее завтра с утра. И снова вернулась на работу, досидела с Ярой до темноты, а затем мы с ней отправились в Новоград. Не пешком, конечно – дошли до заводской стоянки, а там какой-то менеджер в приличном пальто и шляпе рукой нам машет.

– Садитесь, пожалуйста.

И открывает перед нами заднюю дверку черного китайского Короса. Почему-то в моде у них черные машины. Я в такой никогда и не ездила. Внутри Корос оказался весь обит коричневой кожей, мягкое все, удобное. Яра просунула сначала свою здоровую ногу, потом втянула деревяшку. Я плюхнулась на сиденье рядом с ней.

– Пристегнуться надо, – Яра показала мне, как.

В машине было тепло! Хотя еще и мотор не заведен даже. Да что там говорить, внутри такой машины я сидела впервые в жизни, и со всех сторон меня окружил ни разу не испытанный комфорт. Тепло. Заднице мягонько. Пахнет приятно. Авто тронулось с места, и я почти этого не заметила, от кайфа голову вскружило. А тут еще зазвучала музыка. Это тебе не гитарное бренчанье Апреля, и не гармошка – у нас один играл на гармошке, погиб потом. Это была настоящая музыка по радио, веселая такая, быстрая, играли сразу много инструментов. Так что пока ехали, я впала в ступор. Да и на что смотреть вокруг – дорогу в Новоград я и так знаю.

Подъехали к блок-посту на входе. Оружие у охранников было нормальное – гауссовки, как я и предполагала, за спиной, а в кобурах китайские QSZ104 с незнакомыми мне насадками. Надо полагать, у всей Охраны оружие однотипное, ведь если разнотипное, как у нас, вынужденно – то это холера, с боезапасом всегда проблемы. Еще у них висели дубинки-шокеры, наручники, у одного – пистолет очень странной формы, как я догадываюсь, что-то нелетальное. Я очертания на всякий случай запомнила, надо потом у Ворона спросить. Пока я все это разглядывала, охранники проверили документы у водителя, затем сканерами машину, заглянули внутрь и разрешили нам въезд. Я думала, на том все и кончится – но как бы не так. Наш менеджер – не знаю, как его зовут – спокойненько взял портфель и отправился к зданиям, а нас – водителя, Яру и меня – заставили выстроиться и по очереди прошарили еще раз сканерами и посветили в глаза – идентификация по радужке, это я знаю. У меня еще взяли кровь на анализ, заставив сунуть палец в какой-то ящик.

– Имя? – спросил охранник.

– Мария Кузнецова, – мне стало ясно, что сейчас меня внесут в здешнюю базу данных. И это мне не понравилось. Но не бежать же теперь?

– Возраст?

– Восемнадцать лет.

– Род занятий?

– Кладовщица, – я покосилась на Яру. Та ничего не сказала. Щелкнула фотовспышка. Так, теперь меня уже точно зафиксировали и сохранили для потомства. Наконец проверки закончились, и я вслед за Ярой зашагала к зданиям Новограда, жадно глазея вокруг.

Здесь было на что глянуть! Мы попали в совершенно иной мир. Фантастический. Он был даже несводим к довоенным воспоминаниям – да и помню-то я уже немного. Это было так, как будто мы перенеслись разом на другую планету. В чистый и светлый мир счастливого будущего.

Снег был тщательно убран, на тротуарах – ни следа. Да и сделаны тротуары из странного пружинящего материала, который, похоже, и не покрывается снегом или льдом. Материал был разноцветным – темно-алые полосы переходили в желтые и синие. На газонах вокруг снег лежал, но в нем были разбросаны черные круги почвы, а в них внезапно росли живые пальмы, цветы, кустарники. Очевидно, они подогревались снизу. Все это было невероятно красиво – и эти газоны и мостовые тянулись, кажется, на километры вокруг. И здания. Высотных домов здесь не было – особняки по два-три этажа, каждый – архитектурная достопримечательность. Строения были окружены заснеженными садами, фигурными оградами. Мы шли по уютному городку-игрушечке, и казалось невероятным, что всего в пятистах метрах отсюда – развалины, воронки от снарядов, непроходимые завалы и мусорки, копнушки и разрушенные дома. А здесь стояла благостная тишина, здесь, кажется, уже пятьсот лет цвели мир и благодать.

Только вот людей почти не было видно. У одного особняка на детской площадке – разноцветные ледяные фигуры, деревянная горка – играли двое детишек в натуральных лисьих шубках, катаясь на автоматических санках-самоходах в виде дракончиков. За детьми присматривала женщина, как видно, из города – одета в валенки, овчинный тулуп и платок.

Мы свернули к соседнему дому. Стоянка была заполнена новенькими автомобилями. Мы с Ярой поднялись на крыльцо – она прихрамывая на деревянную ногу, я с одним глазом. Прошли рамку (оружие я в Танке оставила), миновали еще одного охранника в коридоре. Далее дорогу нам преградила пышная туша, затянутая в черное платье.

– Стойте! Куда!

Мне стало неловко – мы приперлись в этот роскошный дом, а нас тут, может быть, вовсе и не ждут.

– Я преподаватель русского и английского, – спокойно произнесла Яра, – я приглашена. А эта девочка со мной. Поинтересуйтесь у господина Голицына.

– Я вас прекрасно узнала, – с презрением произнесла дама в черном, – ну что ж, сейчас выясним…

Она включила комм на запястье – тут они все носят коммы, и что-то забормотала в невидимый микрофон. Голицын – менеджер, что нас привез – появился за ее спиной.

– Ярослава! Да проходите же, что вы так медленно. Да, да, я разрешаю, – это уже экономке в черном.

И он тут же снова исчез. Экономка распорядилась:

– Ладно, значит так, Ярослава, вы можете пройти в детскую залу, поздороваться с детьми. А ты, – сказала она мне, – иди сразу на кухню, вон туда. Там вам дадут поесть, и там можно посидеть.

– Маша пойдет со мной, – с нажимом произнесла Ярослава, и я двинулась вслед за ней, бросив на экономку мимолетный взгляд.

В доме волшебство продолжалось. Здесь все было так, как будто не только войны никогда не было – вообще в мире не было горя, нищеты, смерти. Просторный холл, лестница, увитая еловыми ветвями и гирляндами, сквозь стеклянные двери видна гигантская елка в зале. Натертый паркет сверкал, новогодние гирлянды вились по стенам. Светильники отражались в зеркалах, многократно усиливая блеск и сияние. Но самое удивительное – обитатели дома. На заводе наш высший менеджмент тоже, конечно, состоял из небожителей, но здесь… Это были совсем другие люди. У них были чистые, хорошие лица, они так заразительно смеялись, так легко болтали и двигались, словно были бесплотными. Они казались мне ангелами. А как прекрасно эти люди были одеты! Как ладно скроены мужские костюмы – с иголочки, как сверкали начищенные туфли, а женщины грациозно летали на высоких шпильках, в пастельных вечерних платьях, их бриллианты сверкали ярче глаз.

Клянусь всем, что мне дорого, я в тот момент совсем не испытывала ненависти или зависти. Один только восторг – оттого, как прекрасно все вокруг. Конечно, мы с Ярой выглядели тут инородными телами. Даже не из-за одежды: Яра была одета в старый, но относительно приличный брючный костюм, ватник она сняла в коридоре. Я не стала снимать камуфляжную куртку – на работу я ходила в форме, больше-то не в чем. Да, в куртке было жарковато, но под ней у меня страшненький рваный свитер с заплатами, а камуфляж всегда смотрится прилично.

Одежда еще ладно… Но весь наш вид совершенно не соответствовал окружающим – у Яры нет ноги, у меня глаза; она уже вся морщинистая, с плохой кожей и гнилыми зубами, я хоть и молодая, но очень тощая, с кожей, задубевшей от мороза, со шрамами и черной повязкой наискосок, красные костяшки пальцев, растресканные губы. Местных обитателей вообще легко отличить от обычных людей: вот няня, которая на улице за детьми присматривала – тоже была из города, и одежда кое-как собрана из разного старья, и лицо измученное, испитое, и нигде ни грамма жирка. А здешние отличались прелестной округлостью, их гладкая кожа сияла, волосы уложены в аккуратные прически. Эльфы, да и только! Они казались существами с другой планеты. Из другого мира, чистого и светлого.

Но я забыла о себе, забыла о том, как выгляжу – я только глазела по сторонам. Робко поднялась вслед за Ярой по сверкающей лестнице. Теперь мы оказались в «детской зале». Здесь в самом деле играли дети – человек шесть. Двое совсем малыши, трое где-то от семи до десяти лет – два мальчика и девочка, и еще один подросток, лет пятнадцати. Как Мерлин, укололо меня. Где-то сейчас Мерлин, какое задание он выполняет? Этот мальчик, впрочем, был совсем не похож на Мерлина – высокий, тонкий, он сидел за игровой консолью и гонял на экране жутких монстров. Ярослава поздоровалась, подросток скосил на нее нехотя темные глаза и ничего не ответил. Яру это совершенно не смутило.

Мальчики стояли за спиной старшего – брата, что ли? – и смотрели, как он играет. А девочка… у меня вдруг защемило сердце. Нет, и она не была похожа на Дану, разве что возрастом. Она была блондинкой и не то, что полной – но с пухлыми щечками, с той же приятной глазу детской округлостью лица. Которой наши, городские дети, были совсем лишены – наши не детей напоминали, а большеглазых маленьких старичков. Девочка валялась на разноцветном диване, забросив ножки на спинку и ела что-то странное и хрустящее из большого красного пакета.

Двое маленьких возились в игровом углу – девчушка раскачивалась на роботе-лошадке, а мальчуган с криками запускал машинки по всему залу – они летели, стукались о стену и отскакивали, очевидно, это забавляло малыша.

– Здравствуйте, дети! – громко и с достоинством произнесла Ярослава. Девочка на диване (я снова подумала о Дане, и в сердце у меня закололо) задвигала ножками, села и, запустив руку в пакет, вытащила целую горсть незнакомой хрустящей еды.

– У нас сегодня праздник! – капризно воскликнула она, – я не хочу учиться!

– Я и не собираюсь сегодня проводить занятия, – ответила Яра, – я и моя коллега Маша приглашены на праздник.

Подросток оторвался от игровой консоли, глянул на нас мельком.

– Не понимаю, – буркнул он, – отцу делать, что ли, нечего? Хватит того, что вас вообще пускают в наш дом. Еще и приглашать на вечера…

Вот тут у меня внутри стало что-то подниматься нехорошее. Обида за Яру. Она же, ёж твою мать, учитель этого борова! Он же ей благодарен должен быть! Но Яра лишь спокойно улыбнулась и ответила.

– Этот вопрос, Глеб, вы можете обсудить с вашим отцом.

Я посмотрела на собственные сжатые кулаки, торчащие длинные костяшки пальцев. Яра себе такой роскоши – собственное достоинство – позволить не может. Если она не понравится детям, ее уберут. Заменят на другую – в ее поколении много образованных людей, их нетрудно найти в городе.

– Может, в кухню пойдем? – спросила я. Яра кивнула мне.

– Ты иди, Маша. Я еще немного побуду наверху.

Кухню я нашла без особого труда. Женщины, работавшие здесь, выглядели не так ухоженно, как дамы наверху, но и не так страшно, как городские. Видно было, что они, по крайней мере, всегда досыта едят. Одежда – белая или синяя униформа, соответственно – кухарки или прислуга.

Мне тут же дали еды, и я не выдержала жара и повесила камуфляжку на стул. Затем я села и воздала должное питанию. Самое главное – не обожраться! Большинство блюд я видела первый раз в жизни и не всегда догадывалась, что это такое. Я съела поджаристую куриную ногу, потом гору нежного картофельного пюре, две горы сочных салатов. Черт возьми, невероятное переживание! Вкус настоящего мяса я давно уже не помнила, хотя в детстве наверняка что-то такое ела. Потом мне дали апельсин. Я знала, конечно, что это такое. Но вкуса не помнила совершенно. Он оказался фантастическим! Я съела этот апельсин очень быстро и вместе с кожурой. Повариха Ксюша расхохоталась и дала мне еще один апельсин. Его я ела уже медленно.

Ксюша занялась своими делами. А я увидела, как из комнат несут подносы с грязными тарелками. Не просто грязными – на тарелках лежали недоеденные блюда. Иногда почти целые куски настоящего мяса! Или рыбы. Картофель, рис, салаты, даже огромные водяные твари, похожие на раков – мутанты, наверное. Колбасы, ветчина, сыр. Все это пока складывали рядом с мойкой. Я воровато огляделась. Конечно, съесть все это для меня совершенно нереально. Мой живот был туго набит, больше не влезет ни крошки. Но не могла я остаться равнодушной – ведь они же реально все это выбросят! Я шмыгнула к столу с грязными подносами и стала набирать куски мяса, сколько получится, и совать все это в карманы камуфляжки. Благо, хороших карманов в куртках полно. Да мы сегодня все обожремся в Танке! Я опомнилась, лишь ощутив на себе чей-то взгляд, вздрогнула, отпрыгнула машинально в сторону… но это была всего лишь Яра, которая стояла в дверях с большой тарелкой и смотрела на меня с непонятным выражением, чуть улыбаясь.

Я отошла от подносов, села за стол. Яра уселась напротив меня со своим блюдом – на нем были художественно разложены яства, и стала кушать, умело пользуясь ножом и вилкой. Мне подумалось, что Яра наверняка часто имеет возможность питаться здесь. После занятий со здешними детишками, вероятно, ее кормят. Неплохо она устроилась. Надо бы еще раз спросить за Иволгу. Может, детям нужен и преподаватель биологии?

Мой организм осовел и отказывался двигаться, соображать, вообще что-то делать. Он весь был занят пищеварением. Такого я не испытывала много лет. Я застыла, как глыба – ощущение блаженное, но в то же время изнутри меня грызла тревога: случись что, я не смогу сейчас даже защитить себя.

Впрочем, что может случиться со мной здесь? Дружков ведь и близко к Новограду не подпустят.

Яра все-таки умный человек, подумала я. Сумела неплохо устроиться. И раньше у нее было образование, и сейчас она сумела правильно его применить. Я ведь знаю и других образованных – Зильбер, скажем, или Семенов, ну эти просто стараются для людей что-то сделать. Зильбер у нас работает, Семенов детей собрал и школу с нуля сделал. А есть и такие, кому образование совсем без толку. Например, говорят, наш Медведь был когда-то ученым, математиком, вроде. Или вот у нас соседка была Галя, мать говорила, что до войны та работала юристом (даже не знаю точно, что это такое) – но в наше время перебивалась точно так же, как мы с матерью.

А Яра сумела применить свои знания. И место кладовщицы получила, и вот репетитором работает. А там, где богатство, рядом всегда можно прокормиться.

Но все же унизительно, что даже ей еду дают на кухне. Мне-то ладно, кто я такая? А она учительница их детей. Почему они с ней так обращаются? И дети эти наглые… Ей ведь, наверное, должно быть обидно.

– Вам не обидно? – спросила я, – ну что вас за общий стол не пускают. И дети такие…

Яра пожала плечами.

– Думала, ты умнее, – она аккуратно воспользовалась салфеткой, – если хочешь жить – стоит ли обращать внимания на такие мелочи?

– Вы же знаете гораздо больше их. И умеете, – возразила я.

– Жизнь – несправедливая вещь, – согласилась Яра, – раньше люди об этом часто забывали. Стремились к справедливости: но справедливость – понятие абстрактное. Справедливости нет. Есть борьба за существование.

Ела она все-таки очень быстро. Хотя и пыталась сделать вид, что еда для нее ничего не значит. Вошли две кухонные работницы, стали выбрасывать еду с тарелок в большой чан и складывать тарелки в большую посудомоечную машину. Эти работницы тоже выглядели как нечто среднее между городскими – и жителями Новограда. Слегка округлые, в чистых белых спецовках, а не высохшие скелеты. Ядрена вошь, я только теперь начала понимать, что мы живем как-то неправильно. Что мы вообще уже на людей-то не похожи.

– Ты раньше здесь не была? – Яра отодвинула опустевшую тарелку. Как видно, на сытый желудок у нее проснулось желание поговорить. Я помотала головой.

– Нет, в первый раз. Скажите, а до войны все так жили?

Яра улыбнулась.

– Нет, и до войны все жили по-разному. В больших городах, конечно, было поприличнее. Ели досыта. Но так, чтобы особняк, прислуга, роскошь – это было у очень немногих. А в деревнях и маленьких городах некоторые совсем плохо жили. Хотя, конечно, не так плохо, как сейчас.

– Всё равно, – сказала я, – хоть ели досыта. И в тепле. Почему же война вообще началась, если так?

– Да видишь ли, Маша, никто ведь не думал, что будет большая война. Не верил никто. Да, у многих государств было ядерное оружие – ну и что? Думали, оно только для того, чтобы пугать друг друга. Все же понимали, что будет, если начать большую войну, на компьютерах все было просчитано. И элита понимала – не дураки. Думаешь, те, у кого сейчас власть, очень счастливы? Ведь теперь и земная экология полетела ко всем чертям…

– Что полетело?

– Окружающая среда. Природа.

– Не понимаю, – произнесла я, оглядываясь по сторонам – может, еще что-нибудь заныкать в карман? – если они не хотели… элита, как вы говорите… почему же так все случилось?

– А началось потихоньку. Много лет сначала шло противостояние в небольших странах – Сирии, например, Украине, Йемене, Афганистане, ну и так далее. Временами какую-нибудь страну бомбили и уничтожали ее правительство. На самом деле это воевали между собой великие державы. Нарастало экономическое и военное противостояние. В основном, между США и Китаем, ну и другие там под ногами путались. А потом случилось так, что вся Европа заполыхала. Началось с войны с Ираном… ну и дальше пошло-поехало. Европа, Россия, Ближний Восток, Центральная Америка, Африка, Индия с Пакистаном… да везде. Тактические ядерные заряды в какой-то момент показались кому-то меньшим злом. Ну и пошло-поехало. Потом еще «чистую бомбу» изобрели, термоядерную с плазменным запалом, и решили, что теперь можно.

Яра вздохнула.

– Война – это как джинн, выпущенный из бутылки. Все надеются, что смогут джинна контролировать, а ведь это по сути невозможно – рано или поздно он начнет разрушать дворцы. Да, изначально этого никто не хотел… Даже Гитлер, начиная войну, не ставил цели уничтожить десятки миллионов людей. Включая немцев, кстати.

Я открыла рот, чтобы спросить, кто такой Гитлер, и тут же устыдилась. Мы это в школе изучали, но я забыла уже. Вторая мировая война, все дела. У нас теперь уже была третья. И умерли наверное, не десятки миллионов, а гораздо больше. А Яра все вспоминает какого-то Гитлера.

Повариха вошла в кухню. Бросила на нас взгляд.

– Чего сидите? Эй, – она повернулась ко мне, – а ты из ГСО, что ли?

Я подумала и кивнула. Чего уж тут скрывать, раз она меня узнала. Да и что в этом криминального?

– Видела я тебя в патруле, – сообщила повариха, – кстати, ваши мою племянницу спасли. Дружки уж было ее схватили… Слышь, а давай я тебе с собой пирогов дам? Накормишь там своих.

Помимо мяса, набитого в карманы, я принесла в казарму еще баул с пирогами – тут были и мясные, и с капустой, и особенно вкусные, сладкие, с яблоками. Часть пирогов я припрятала, чтобы раздать своему отделению – о ребятах тоже позаботиться надо. Остальное тщательно разделили на четырнадцать рож – я в ужине не участвовала, и так обожралась сегодня. Взяла только кусочек яблочного пирога, очень уж он вкусный. Еда исчезла почти мгновенно.

– Маус, ну а как там вообще? – оказывается, в Новограде из наших не бывал никто. Я стала рассказывать. Слушали все внимательно.

– А говорят, у них вертолетная площадка там где-то, – заметила Чума.

– Да, но я не видела. Нас же не везде водили.

– Там не только площадка, там вообще аэродром должен быть, – вставил Митяй.

– Я не видела. Не на разведку же ходила! – огрызнулась я, – мы только и были в этом доме, и все. Потом нас охранник до ворот проводил. Чистенько все, даже снега нет. Электричество, все окна сияют. Красота. Такое ощущение, будто войны не было.

– Сволочи, – буркнула Чума, – ненавижу. Взорвать бы их к чертовой матери!

Я с удивлением покосилась на нее. Вот странно – я никакой ненависти к Новограду не испытывала.

Хотя если вспомнить листовку, которую написала Иволга – и она тоже права! – все это их благополучие – за счет нашей нищеты, и они делают деньги, потому что мы надрываемся на работе и дохнем без работы. То есть это все так, конечно. Но почему-то не было ненависти. Наоборот, приятно сознавать, что где-то рядом есть счастливая жизнь. Что хоть кто-то питается нормальной, вкусной едой каждый день, спит в теплой постели, хорошо одевается, кино, наверное, смотрит. Дети играют, а не лазают по свалкам в поисках еды. Пусть эта жизнь не для нас, но хоть для них она существует. Взорвать их? Ну и вообще никто тогда нормально жить не будет.

Наверное, у Чумы все-таки мозги сдвинуты. Она уже только ненавидеть и умеет. Вообще ненавидит весь мир.

– Да уж, вот из-за таких богатеньких и война началась, – задумчиво начал Чингиз. В этот момент дверь открылась.

– Чингиз, Гера, Конь, Митяй, Маус, Чума, Бес – на выход. Срочное совещание, – произнесла Иволга, возникшая в дверном проеме.

Мы расселись у железных столов в учебном помещении. Этим столам повезло – их не пустили на растопку, были бы деревянные – давно бы сгорели в печках.

– Информация для командиров отделений, – Ворон бросил взгляд на Чуму, – и их заместителей. Не для всех. К сожалению, вы понимаете, теперь мы должны соблюдать секретность. Даже не все командиры получат эту информацию. Чтобы не вышло, как в прошлый раз.

Иволга молча сидела на краешке железного стола, болтая ногой. Чуть поодаль громоздился огромный лысый Кавказ – он тоже поселился в Танке, но жил, как и Ворон, в отдельном помещении. Видимо, его тоже отдельно пригласили.

– Словом, дело обстоит так. У нас есть агентура, внедренная в некоторых дружинах. И вот по донесениям этой агентуры, сейчас удобный момент нанести удар. Конкретно по дружине Мертвеца. Есть сообщения, что с ней связан Горбатый. Удар мы планируем на новогоднюю ночь – будут праздновать, хороший фактор неожиданности. Вопросы есть?

– Есть! – вскочила Гера, – наши отделения не готовы. Только что набрали людей! Они стрелять толком не умеют.

– У вас еще неделя на подготовку, – ровно сказал Ворон, – кого брать нельзя – исключите сами. Возьмем не всех. Район у Мертвеца маленький, работы мало. Это не Дождево. Да. Артподготовки не будет.

У меня чесался язык спросить «почему», ведь теперь у нас есть кое-что, гаубицы там 152-е, одна «Нона» -СВК, пара «тюльпанов» – захватили в Дождево. Но я ничего не спросила, потому что в этот момент прорезался зычный голос Кавказа.

– А почему такая спешка? Нельзя разве спокойно подготовиться?

Ворон взглянул на него.

– Мы решили не говорить о подробностях, в том числе и о сроках операции. Полная секретность. Я понимаю, это неприятно, – добавил он, – мы тут вроде все свои. Но вы помните, как было в прошлый раз.

– Не понимаю, – сообщил Кавказ недовольно, – подробности-то операции мы обязаны знать?

Чингиз и Бес что-то забормотали. Они смотрели на Кавказа одобрительно. Даже преданно. До сих пор у нас так смотрели только на Иволгу и Ворона. Ну что ж, оно понятно, Кавказ – человек авторитетный.

– Непосредственно перед выходом, – настойчиво сказал Ворон, – и только тем, кого это непосредственно касается.

Мы молчали. Да, неприятно все это – молчать, скрывать, не доверять. И нам Иволга с Вороном, выходит, доверяют не до конца. Но мы же помним, как было с Пулей. Кто мог вообще подумать – Пуля, такая храбрая, такая преданная вроде девчонка.

– Своим людям, – вступила Иволга, – сообщайте, что планируются большие учения. Надо интенсивно подготовиться к ним. Конечно, командиры взводов все в курсе. Об атаке мы объявим перед самим выходом. Все, товарищи, вольно! Разойдись!

9

29-го у меня была последняя перед Новым Годом смена. Мне показалось, что поход в Новоград сблизил нас с Ярой. Она стала охотнее со мной болтать. Разумеется, работы от этого меньше не стало.

Перед большим перерывом мы с ней уселись вдвоем распределять по коробкам «новогодние наборы». В следующие дни ей предстояло все эти наборы раздать, а сейчас надо хотя бы подготовить все. В «набор», по инструкции, входили: плитка шоколада граммов на сто, десять галет, банка рыбных консервов, баночка зеленого горошка, четыре крупных куска рафинада, мешочек муки, мешочек риса. Если все за один раз съесть в одно рыло – можно обожраться. Но рабочие же домой понесут, а там семья. Но все равно здорово, подарок на праздник получится. Дети-то как обрадуются.

Я складывала в коробки рис, муку и консервы, передавала Яре, а та дополняла остальное и выставляла коробки на стол, чтобы потом перенести их в угол, уже забитый до отказа. Работа несложная.

– В прошлые годы я и не помню, чтобы нам такие подарки делали, – заметила я. Яра кивнула.

– Постепенно всё становится лучше и лучше.

Я с удивлением посмотрела на нее.

– Вы же говорили, что мы все вымрем.

– Вы – да, – Яра кивнула, – ну и ты тоже, если не будешь вести себя по-умному.

– А по-умному – это как? – я протянула ей очередную коробку.

– Например, не выпендриваться, – сказала она, – учиться. Стараться стать полезной. Ты же видела, как люди в Новограде живут.

– А вы надеетесь, что они вас так и будут кормить?

Яра пожала плечами.

– Пока я им нужна – да. Просто так в этой жизни никто никому ничего не должен. А вот если продемонстрировать свою полезность. Да, Маша, мне уже давно не угрожает голод. Я получаю медицинскую помощь. У меня неплохое жилье. И я уверена, получу и биопротез, как только появится возможность. В этом есть что-то плохое?

Я подумала. Мне вспомнилась Чума «ненавижу их». Может, Чума все-таки больная…

– Не знаю, Ярослава. Для меня это все… противно как-то. За объедки унижаться. Чем они лучше других – тех, что дохнут в городе?

Яра вздохнула. Взяла стопку коробок, перенесла в угол.

– Маша, в тебе говорит гордыня, ничего более. Классовая ненависть. А на самом деле у человечества нет никакой надежды, кроме вот этой элиты. Да, я понимаю, они тебе неприятны. Но понимаешь, если не они – мы так и будем копошиться в земле, и как сказал давно уже один ученый, оружием четвертой мировой войны будет каменный топор. На что был похож ваш Кузин, пока сюда не приехали предприниматели восстанавливать производство? Просто могильник, в котором еще копошились пока живые – пока! А они вложили деньги и восстановили завод, дали людям работу. Организовали производство. И это происходит не только в Кузине – по всему миру. Элиты, конечно, поменялись – пришли новые, энергичные, они создают повсюду заводы, строят новые и восстанавливают старые, прокладывают дороги, строят самолеты и машины. Создают рабочие места. Да, их дети могут выглядеть как заносчивые поросята, да и сами они – не из Гарварда вышли. Но главное, что они организуют, строят, создают нашу цивилизацию снова с нуля. Может, и с экологией что-нибудь придумают, оплатят работу ученых. Рано или поздно им потребуются ученые, сфера услуг, образование, медицина. И так, глядишь, лет через сто у нас опять будет такая же цивилизация, как и до войны. Цветущая, счастливая. Так оно всегда работало, Маш, и дальше так же будет работать.

Я подумала.

– Это все, конечно, здорово. Эти ваши элиты… они все построят… вернее, не они, а мы под их руководством. Потом будет цивилизация. А потом они между собой все опять перессорятся, и опять – война, так, что ли?

На лбу Яры залегла поперечная складка.

– Ишь ты, футуролог юный. Далеко в будущее заглядываешь. Может, и не будет больше войны! Может, элиты сумеют договориться. В любом случае, других возможностей нет! Это наша цивилизация. Нравится она тебе или нет.

– Не нравится, – я помотала головой. Горошек у меня кончился. Я пошла в соседнюю кладовку и принесла еще ящик.

– Не нравится мне это, Ярослава. И если дальше будет только вот так же все – то и гори эта цивилизация синим пламенем. Я лучше сдохну, чем буду пресмыкаться перед этой… элитой. И цивилизация пусть лучше погибнет, чем так же вот дальше существовать. А почему нас должно волновать, будет ли эта их, элитная цивилизация дальше жить или нет? Нам-то все равно в ней всегда будет плохо!

– Но ведь будет прогресс, – возразила Яра, – видишь сама – в прошлые года вон не давали новогодних наборов. А теперь дали. Тут какие-то сволочи на заводе листовки распространяли… мол, надо бастовать, надо требовать. Вот теперь рабочие поймут, что ничего этого не надо, а надо спокойно трудиться, и тебе и так все дадут.

Я хмыкнула.

– Так может, и эти наборы нам дали потому, что листовки, а, Яра? Может, они просто немножечко испугались?

Яра хотела было ответить, но тут в ставни снаружи застучали. Начался большой перерыв, и многие ломанулись к складу, чтобы затовариться загодя и не ждать конца смены.

Я раздавала наборы и продукты по талонам, а сердце так и билось в грудную клетку. Мне казалось, я поняла что-то важное. Перешагнула какую-то грань – когда сказала Яре, что мне плевать, будет ли жить эта цивилизация. Может, и будет. Может, и прогресс будет, и в итоге даже рабочие заживут не так уж плохо. Но – лишь до тех пор, пока власть имущим, этой самой элите не придет в голову, что пора бы переделить сферы влияния. Эти элиты – они ведь то же самое, что и дружины, а дружинников мы все хорошо знаем. Время от времени они все равно устраивают кровавые разборки друг с другом. Выходит, все мы – заложники этих элит, и живем, пока им не захочется снова силами помериться. В надежде, что ну а вдруг не захочется! До войны люди, поди, тоже думали, что теперь-то все будет не так! Теперь, мол, элиты поумнели. Теперь боятся ядерной катастрофы. Хрена лысого с горы они боятся!

Нет, Яра, прости, но не нужна мне такая цивилизация.

И никому из нас, простых работяг и безработных, она не нужна.

Из своего отделения я отобрала в бой только людей Чумы – Апреля, Линь, Леди, Майка. Остальные торчали в Танке или сидели по домам. Так же поступили и другие командиры: брать вообще неподготовленных – это все равно что сразу их убить.

Мое маленькое полуотделение выстроилось передо мной. Как и в прошлый раз, мы должны были выдвигаться небольшими группами, а в район боевых действий – Частный Сектор, неподалеку от Обувной Фабрики – внедрили заранее диверсантов.

Было десять часов вечера. Пять человек с любопытством глядели на меня.

– Товарищи! – начала я, копируя бессознательно Иволгу, – сегодня ночью у нас будет боевая задача. По донесениям нашей агентуры сейчас особенно уязвима дружина Мертвеца. Мы нанесем удар сегодня ночью, когда враг занят празднованием и потерял бдительность. Сейчас выдвигаемся в район Частного Сектора. Передвигаемся в штатном порядке, как в патруле, свободно. Вопросы есть?

Нерешительно зашевелилась Линь.

– Товарищ командир… Маус, – просительно начала она, – но почему именно Мертвец? Про него же рассказывают…

Я мысленно испустила тяжелый вздох. Повернулась к молодому бойцу.

– Слушай, Линь… Все, что рассказывают – антинаучная чепуха. И тем более, раз рассказывают, надо его разбить, и тогда с остальными справиться легче будет. Про них же не рассказывают. В общем, у нас все добровольцы. Боишься – иди домой.

На самом деле меня тоже мучил страх. Не такой, как тогда, перед атакой на Дождево. Там было понятно, чего бояться – пуль, огня, все как обычно. А тут вообще неизвестно, что будет! Это Иволга сказала про «антинаучную чепуху». Только и Иволга ведь не знает всего.

Про Мертвеца в самом деле говорят, что он давно умер. Был такой мужик, из дружинников, в разборках между бандами погиб. А потом ночью встал, вылез из груды тел и пошел по городу голый (одежду с него успели снять), с зияющей дырой в груди. Говорят, он ничего не ест и никогда не спит. Прибились к нему самые отмороженные, по одним слухам – добровольно, а по другим – потому что он гипнотизирует: как посмотрит на тебя тяжелым взглядом, так ты идешь за ним, будто пес на поводке. Взгляд у него особый, говорят, страшный – как у зомби.

Говорят, он уже давно мог бы весь город захватить. Но только незачем ему. Ведь ни еды, ни баб ему не нужно. Дружина – только для того, чтобы к нему остальные не лезли. Говорят, он питается энергией. Захватывают живых людей, привязывают (некоторые еще рассказывают про пытки разные, ну чтобы энергию было удобнее получать), и он из них жизнь высасывает. Говорят, у него связь с тем миром. Так что при желании он одним взглядом убивать может – в тот мир отправлять. И сам ходит туда-сюда постоянно.

В общем, много чего еще говорят про Мертвеца, но Иволга сказала, что все это – вранье и антинаучные выдумки. И все-таки в глубине души я рада, что не наша это задача – самого Мертвеца захватывать.

– Маус!

Я обернулась. Это был один из младших бойцов, я подозреваю, что ему и четырнадцати нет, а может, даже и тринадцати. Пацан мелкий. Но живет он теперь в Танке, потому что мать умерла, и деваться некуда. Позывной Бэтмен.

– Маус, – подбежал он запыхавшись, – от Иволги сообщение. Передавай командование Чуме, а тебя забирают в ударную спецгруппу. Иди сейчас к оружейке, там спецгруппа собирается.

Я повернулась к своим и мысленно вздохнула.

Вот и порадовалась, что не мне самой придется на Мертвеца идти.

Почему этот район называется Частный Сектор – не знаю. Тут дома в основном одноэтажные, где каменные, где вообще деревянные избушки. До войны здесь так все и было, и война мало что поменяла. Оно и понятно: одно дело снести небоскреб, другое – кучу маленьких избушек, разбросанных по холму.

Мы засели в небольшом овраге. Иволга и Ворон, оба они были в спецгруппе, и еще несколько лучших – Чингиз был, китайский спецназовец Роки, двое бывших солдат, хоть и в возрасте, но очень крепких – Енисей (он же Есь) и Мотя (от какого вычурного позывного произошла эта кличка, я даже не знаю). И еще шестеро самых опытных, включая меня. Иволга с Вороном, конечно, руководили всей операцией по общей связи, но на этот раз сами вошли в ударную группу. Наша цель – захватить дом самого Мертвеца. Честно говоря, я струхнула – выходит, есть правда в этих слухах, раз на Мертвеца такую группу собрали. Но я ничего не сказала. Мало ли…

Иволга с Вороном тихо переговаривались. На их глаза были опущены очки, и они следили за ходом всей операции. Пока все было тихо.

– Полночь, – негромко произнес Есь, – мысленно чокаемся!

Я лишь вздохнула. Праздников в нашей жизни мало, но Новый Год мы раньше отмечали. Еще поговорка такая есть: как Новый Год встретишь, так его и проведешь. Выходит, проведем весь год в боевых операциях… не так уж плохо, конечно. Но обидно… Мотя воспроизвел странные звуки, как будто часы бьют ритмично: та-да-та-да-та-таа… та-да-та-да-та-таа… бом.. бом… Они с Есем переглянулись и заусмехались. Ворон зыркнул на них, и солдаты заткнулись. Это было что-то из их прошлой жизни, довоенной – я даже не поняла, что.

– Начинаем, – негромко произнесла Иволга. И подала команду в микрофон. На сей раз наша связь была в порядке. Через несколько минут началось…

Я невольно вздрогнула от грохота. Сейчас активизировались диверсантские группы, и со всех сторон в район стали входить бойцы. И мои там, с северной стороны, Чума их ведет. Вокруг слышался грохот, треск, свист, разрывы. Все это было так невыносимо, что казалось – не выдержать и нескольких минут. Мне захотелось вскочить и бежать… Но трогаться пока было нельзя. Мы выжидали. Иволга с Вороном напряженно смотрели в планшеты, временами Иволга подавала команды.

Я представляла, что сейчас творится в Частном Секторе – сущий ад; дружки выскакивают из домов, тут же попадают под перекрестный огонь со всех сторон, кому-то удается убежать, но Сектор охраняется по периметру. Кавказ был, кстати, не очень доволен, что его роте дали такое непочетное поручение – всего лишь занять позиции с востока, занять полосу домиков и не пропускать тех, кто пытается убежать. Чем больше дружков удастся истребить, тем лучше, иначе они снова собьются вместе. Кавказ, видно, иначе представлял свое участие в операции.

– Пошли! – Иволга поднялась во весь рост.

Порядок движения мы заранее обговорили. Я шла справа от Иволги и Ворона, прикрывая их, с АК наперевес. Пару раз мне чудилось шевеление в кустах, и я палила короткими очередями. Но в целом мы шли спокойно, хотя вокруг все и грохотало – шел бой, но полоса для нас была расчищена.

Нашей целью был большой каменный двухэтажный дом в центре сектора. Там тоже посадили диверсантов, но они дом не разрушили, их цель была одна – никого не выпустить. И судя по всему, засевшие в доме не собирались убегать: да и куда бежать, когда вокруг – сплошной ад? Очевидно, это была резиденция самого Мертвеца. Почему ее не взорвали к чертовой бабушке, как это сделали с домом Горбатого в Дождево? Понятия не имею.

Дом высился перед нами темной, угрожающей стеной. Мы рассредоточились, как было условлено.

– Пошли! – негромко скомандовала Иволга. Роки, Чингиз и Мотя бросились вперед – вскрывать дверь. Я заняла позицию справа, поводя стволом, прикрывая их. Какой-то звук сзади привлек мое внимание, я взглянула на дом и остолбенела.

В окне первого этажа, забранном решеткой, я увидела личико Даны!

Она изо всех сил стучала в стекло – видно, хотела привлечь мое внимание. Мое сердце заколотилось. Я показала Дане автомат – мол, держись, сейчас зайдем.

Кажется, понятно, почему здание не стали разрушать. И почему артподготовки не было. Мое сердце билось освобожденно. Жива! Дана жива. Моя девочка, моя почти что, можно сказать, сестренка. На дочку она не тянет по ворасту. Сейчас, маленькая, сейчас мы тебя оттуда вытащим. Может, и дети Чингиза там?

Дверь рухнула. Я бросилась вслед за Роки в образованный темный проем. И сразу – налево в коридор. Какой-то мужик с ревом – на меня, я – в сторону и сразу очередь, мужик валится. Я выхватываю из его руки нож – хороший самодельный клинок, сую за пояс – пригодится, бегу по коридору, не опуская ствола. Грохот пальбы, я прижимаюсь к стене. Стреляю вперед, вслепую. Надеюсь, Дана и кто там еще есть – догадаются залечь. Впереди вроде бы тихо. Дверь – та или не та? Заперта. Я стреляю в замок, дверь отлетает. Заглядываю в помещение – вроде кухня. Никого. Еще одна дверь ведет в соседнюю комнату. Вернуться в коридор или проверить дверь? Я выглядываю в коридор – вроде пусто, и еще две двери до конца. На выходе стоит Мотя, поводя стволом.

Остальные, дело ясное, штурмуют второй этаж. Я взяла себе самый короткий коридорчик. И мне надо его зачистить. И сначала я все же проверю кухню целиком. Скорее всего, там кладовка. Я осторожно, осматриваясь, нырнула в помещение. За углами никого не оказалось. Вообще никого. Дверь. Заперта на висячий замок. Я выхватила «112-й», отстрелила замок. Открыла дверь.

– Выходи! Руки за голову! Оружие на пол!

Никакой реакции. Я заглянула аккуратно.

Маленькое, очень маленькое помещение. Кладовка – но пустая. Ничего нет, только узкое окно с решеткой на улицу. И на полу в этой кладовке сидели дети. Человек десять-пятнадцать. Нет, не только дети – были две или три девчонки уже почти взрослые. Остальные – лет от шести до двенадцати. Воздух был очень затхлый – чем они тут дышали? На полу почти места не было, лежать негде, только сидеть.

Девочка встала, робко подошла ко мне. Под шлемом мое лицо плохо видно.

– Дана, – тихо сказала я.

– Маша! – она вцепилась в меня, обняла за пояс.

– Дана, оставайся здесь пока! Всем сидеть! – приказала я детям, которые уже начинали подниматься, – мы вас выведем, когда бой кончится.

– Я с тобой, – Дана отпустила меня, но вцепилась ручкой в петлю броника.

Дискутировать было некогда. Я произнесла в микрофон.

– Шестой на связи… Первый этаж, первая дверь налево… здесь дети. Повторяю, найдены дети.

– Шестой, слышу тебя, – раздался в ушах голос Иволги, – охраняй детей, сейчас пришлем кого-то на замену, ты поднимешься на второй этаж.

– Второй, коридор еще не зачищен.

– Шестой, ясно. Выполняй приказ.

Я перевела дух и посмотрела наконец на пленных детей. Выглядели они неважно. Неужели их держали здесь, в этой кладовке? И зачем, с какой целью? Я вспомнила Чуму. Но Чума была хоть относительно взрослая! Неужели они сделали что-то с Даной? Я с ужасом посмотрела на девочку, которая изо всех сил держалась за мой броник, не желая отпускать меня ни на секунду. Вроде, выглядит как обычно, только еще бледнее и худее, чем всегда. Говорить с ней сейчас нельзя – вот-вот придет смена…

– Маус! Дуй наверх, коридор мы зачистим, – это оказался Мотя. Он увидел детей и издал какой-то сдавленный звук.

– Я с тобой, – прошептала Дана. Я принялась отдирать ее руку от себя, но это было не так-то просто.

– Дан, ладно, ты со мной. Только отпусти и иди сама, хорошо?

В коридоре раздавались очереди – кто-то зачищал помещения. Я взбежала наверх по скрипучей деревянной лестнице. Увидела Ворона.

– Маус, за мной! Прикрой.

Он выбил ногой дверь, оттуда раздался страшный грохот – били в несколько автоматов. Так-то можно туда гранату, конечно, но вдруг там тоже пленные есть? Раздался звон выбитого стекла, потом грохот со двора: кто-то выпрыгнул в окно, спасаясь, но на дворе уже ждали наши. Ворон крикнул в помещение, чтобы выходили по одному, оружие на пол, мы, мол, жизни сохраним (думая о Дане у меня за спиной, я не была в этом уверена).

– У нас тут ваш пацан! – крикнули из комнаты, – будете стрелять – убьем!

– Мы не стреляем, – ответил Ворон, – выходите! Жизнь сохраним.

– Оружие. И свободу!

– Оружие сдадите. Выведем вас наружу, там отдадим, – сообщил Ворон, – нашего человека вернете.

Они поторговались еще в том же духе. Мне хотелось взять Дану за руку – девочка вжалась в стенку за моей спиной. Погладить ее по голове хотя бы. Но нельзя отвлекаться. Я думала о том, что мы хорошо отпраздновали Новый Год. Как будто гора с плеч у меня свалилась, как, оказывается, на меня давило все это время горе – потеря Даны. Надо же, а когда мать убили, мне вообще пофиг было. А тут – прямо жизнь стала непереносимым грузом. Но теперь Дана со мной. Теперь все будет хорошо… В дверях появился один из дружков, бросил на пол автомат, руки поднял. Ворон повел стволом:

– Выходи. Лицом к стене.

За ним появился второй, потом третий. Я пристально наблюдала за дружками, держа их на прицеле.

– А где наш человек? – спросил Ворон.

– В комнате валяется, – буркнул один из дружков. Естественным движением было бы заглянуть и проверить, но мы этого, конечно, не сделали. Следовательно, наш пленный, если он у них был, «валялся» уже в таком состоянии, что как заложника они его использовать не могли, только на руках нести, а это неудобно. Ворон подошел к дружкам, для проверки, но тут крайний из них извернулся и мгновенно выстрелил. Ворон отшатнулся в сторону, а я тут же дала очередь. Из коридора подскочил Есь.

– Что у вас?

– Все нормально, – буркнул Ворон, опираясь на стенку и зажимая одной рукой другую, – забери вниз этих двоих.

Третий дружок, срезанный моей очередью, ткнулся носом в пол, из-под него расплывалась большая темная лужа. Есь заматерился, приказывая оставшимся идти вниз. Я взглянула на Ворона.

– Ты как?

– Ерунда. Пошли внутрь.

Со всеми предосторожностями я просунулась внутрь помещения. Оно уже было пусто – лишь один человек, как и сообщили дружки, лежал на полу.

– Чисто, – произнесла я, и мы вошли в комнату. Во всех углах действительно было чисто – стояла мебельная рухлядь, но людей не было. Я взглянула на лежащего и едва сдержала крик, вырвался лишь сдавленный звук. Я узнала пленного.

Это был Мерлин. Но черт возьми, в каком виде! Лицо почти неузнаваемо из-за кровоподтеков. Голое тело скрючено и настолько изуродовано, что ничего целого, кажется, не осталось. Я посмотрела на Ворона – его лицо будто окаменело.

Присела к Мерлину и пощупала пульс на шее. Бесполезняк. Умер он недавно, еще не закоченел, но из-под век виднелась белая полоска. Я приподняла веко, глаз был неподвижен и мертв.

– Накрой его чем-нибудь, – тихо сказал Ворон. Я осмотрелась по сторонам, нашла только штору на окне. Шикарно жили, со шторами. Я рванула ткань, содрав ее вместе с гардиной, и аккуратно накрыла Мерлина с головой.

– Он был разведчиком, внедрился к ним, – прошептал Ворон, – это и было его задание. Он и сообщил, что здесь держат заложников. А потом, как видно, раскрыли… А он ведь знал, что атака сегодня. Если бы сказал, если бы они его раскололи сейчас, мы бы все погибли…

Ворон замолчал. Потом стал медленно заваливаться. Ухватился за стенку, застонал. Я бросилась к нему.

– Ты же ранен, Ворон. Давай я…

– Давай, – он сел на железный стул. Я помогла ему стащить броник. Наплечник у него слева был уже покоцанный, рваный внизу, туда и попала пуля. Застряла в руке, ничего страшного. Кровотечение было сильное, залило все, но бежала кровь довольно медленно. Я вскрыла пакет. Первым делом воткнула промедол в другую руку. Потом наложила подушку на рану и стала туго перевязывать. Дана забилась в угол и сидела тихонько. Мои руки касались Ворона, я старалась делать все аккуратно, но временами он морщился и шипел от боли.

– Извини… извини, – повторяла я. Вдруг мелькнула странная мысль – вот я же была в него влюблена… я, тринадцатилетняя сопля. И вот я его перевязываю, касаюсь осторожно его плеча, груди. Можно в принципе даже погладить по плечу, и ничего особенного. Тогда ведь я мечтала о чем-то подобном. И вот… мы с ним в одной операции, он сам взял меня в спецгруппу, просто потому, что я хороший боец, и мы вместе работали, и теперь вот не кто-то, а я перевязываю его. Ну не дура ли? Все в моей голове перемешалось – Ворон, Дана, несчастный погибший Мерлин… погибший как герой, кстати говоря. Вот, оказывается, где он пропадал.

Я помогла Ворону снова одеться. Надеюсь, повязка окажется достаточной, чтобы остановить кровь. Между тем снаружи все заканчивалось.

– Первый, – послышалось в наушнике, – можешь кого-то послать в правый коридор, третья дверь?

– Могу, сейчас, – Ворон посмотрел на меня, – Маус, иди. Я займусь дальше зачисткой.

Я пробежала по коридору и оказалась у третьей двери, уже распахнутой. Сердце вдруг бешено заколотилось в стрессе. Я будто предчувствовала, что предстоит.

Иволга и Роки стояли у выхода, выставив стволы.

– Сюда, – мотнула головой Иволга, и я вошла. В комнате было чисто – никого, значит, только мебель, порушенная стрельбой. А вот дальше шла запертая дверь. Железная.

– Мертвец там, – тихо пояснила Иволга, – на нем жучок, Мерлин поставил. Он там. Не один. Будем брать его втроем.

Признаюсь честно, тут мне захотелось бросить автомат и заорать, что я не буду. Не хочу, и вообще домой пошла. Как оказывается панически я боялась Мертвеца этого. Пусть даже только десятая часть того, что о нем говорят – правда. Ведь дыма без огня не бывает! Не может он быть обыкновенным человеком! Он мут, это точно… Хотя как он может быть мутом – ведь люди, которые родились до войны, не могут мутировать, они взрослые уже! Иволга же объясняла насчет этого – я не помню, почему так, но помню, что взрослые не мутируют.

Но на пустом месте слухов не бывает! Я словно приросла к полу. А Иволга показала мне в угол, я туда и встала, изнывая мысленно от нежелания находиться рядом с этой железной дверью.. и ведь идти еще туда придется.

Мы сдвинули щитки на лица. Роки отошел, поднял свой «Метал-Шторм» и пальнул гранатой. Я зажмурила глаз и сглотнула, но уши заложило все равно. Пыль еще не осела, но Иволга скомандовала:

– Вперед!

И я по стенке, вслед за Роки бросилась к пылящему пролому. Сквозь щиток здоровым глазом я еле различала очертания предметов… вот убитый справа от меня, голову придавило куском стены. А вот чуть поодаль кресло, и в нем безмятежно, положив ногу на ногу, расселся мужик – в бронике, меховом жилете и джинсах.

Мы застыли на месте – так, словно Мертвец целил в нас из пушки. Но у него и ствола не было, даже пистолета завалящего. Он просто сидел и смотрел, и под этим взглядом я с ужасом чувствовала, что сфинктеры внизу расслабляются, и что-то мокрое течет по ноге.

И что еще хуже – Иволга и Роки тоже не двигались. Правда, и автоматов никто из нас не опускал.

Пыль улеглась, и я видела его лицо ясно, и было это так страшно, что обосраться! Глаза. Теперь понятно, почему он Мертвец. Сначала мне показалось. что глаз просто нет, что там глазницы пустые. Но потом дошло, что все-таки есть глаза… только они похожи на бездну. Такие сплошь черные, без белков, будто дыры, которые всасывают и уничтожают весь свет, который на них падает.

Не понимаю, что мне мешало – наверное, то, что никто в комнате не двигался. Что-то мешало всем. И нарастало в воздухе напряжение. Это было так, будто слышишь издали свист ракеты и ждешь – вот упадет, разорвется. И еще знаешь, что боеголовка там ядерная. И весь вопрос в том, сразу ли после вспышки наступит вечная тьма, или же ты еще пройдешь невообразимые муки, обожженный, переломанный, прежде чем сдохнуть. Вот такое висело в воздухе – страшно до такой степени, что руки ослабели, и мне стоило больших усилий удерживать АК. Казалось, сам воздух почернел и сгустился. Я скосила глаза на Роки, спецназовца, стоявшего рядом, и увидела, что руки его дрожат.

Мертвец встал. Шагнул к нам.

И тогда шевельнулась Иволга. Она сделала шаг вперед, перехватила автомат и прикладом сильно ударила бандита в грудь. Тот не успел закрыться.

Странный удар, зачем это она? Мертвец покачнулся назад, на ногах устоял – но отчего-то страшное напряжение спало. Стало гораздо легче. Вернулись краски, звуки, да черт возьми, что это с нами? Нормальная комната, валяются трое перебитых дружков, и стоит, качаясь, Мертвец – он совем не старый, как мне показалось, а наоборот, очень молодой. На вид не старше меня. И на груди у него странный горб. Почему-то я раньше этот горб не видела. А сам Мертвец хлипкий, тонкий – соплей перешибить можно.

– Мертвец, – тихо сказала Иволга, – тебе сколько лет?

Он посмотрел на нее.

– Двенадцать, – и повторил, – было двенадцать.

Это было так же дико, как предыдущий страх, который заставил нас обмочить штаны. Но в этой комнате мы уже верили всему. Непослушными пальцами Мертвец стал расстегивать куртку над горбом.

– А-ах! – мы с Роки отшатнулись и вздрогнули. Хотя я подобное уже видела – у соседки одной ребенок родился с чем-то похожим, а просто больших опухолей я видела много. Мертвец был мут. Горб его был никакой не горб – у него из груди рос еще один человек. Сиамский близнец, так это называется. Не человек, а бесформенная опухоль, но на верхушке этой опухоли сформировалось что-то вроде головы, даже немного с волосами, а под ней – скукоженное лицо. Глаза – такие же черные, как у самого Мертвеца. Второе лицо в груди, запасные глаза. Теперь эти глаза были мутные, а недоразвитый рот кривился в неслышном крике. У «брата» Мертвеца не было горла, чтобы кричать. Иволга подошла к нему, взяла Мертвеца без всякого страха за одно плечо, и второй рукой стала ощупывать уродство на груди.

– Интересная мутация, – бормотала она, – ну организменная опухоль, ладно. А вот… – и дальше она пошла сыпать словами, которых я не понимала вообще.

– Я не мут, – отчетливо сказал Мертвец. Он вообще-то был ростом со взрослого мужика, и выглядел, как взрослый, хотя и молодой – но сейчас мне на самом деле показалось, что ему двенадцать лет, – Я не мут, это он – мут.

– Это я уже поняла, – произнесла Иволга, – Инфразвук?

– Страх. Он излучал страх. Он умирает. Я умираю, – с легким удивлеинем сказал Мертвец, и ноги его подкосились. Глаза на груди заплыли дымкой и закрылись. Мертвец упал. Иволга присела рядом с ним на корточки. Роки встал у двери, охраняя помещение, а я приблизилась к лежащему и к Иволге.

– Интересно, – с ноткой сожаления произнесла Иволга, ощупывая «брата» Мертвеца, росшего из его груди, – похоже, тут второй мозг… надо забрать к нам и вскрыть, Зильбер поможет. И этот мозг – мутированный. Тут не один инфразвук, они что-то еще излучали, но что – неясно. Живое психотронное оружие. И ускоренное развитие. Очень интересно. Жаль…

Она посмотрела на лицо Мертвеца. Он часто и тяжело дышал.

– Где Горбатый? – спросила она. Настоящий дружинник сроду бы ничего не ответил, матерился бы сейчас. Но перед нами умирал пацан, подросток. И ему было страшно.

– Горбатого нету здесь. Он сейчас в бу-бу-бу, – я не разобрала бормотания Мертвеца.

– Какого рожна ты пошел в дружки? – с досадой спросила Иволга, – тебе к медикам надо. У тебя сокращенная ожидаемая продолжительность жизни, они бы что-нибудь придумали. Помогли бы. Твой брат – ты с ним мог разговаривать?

– Не словами, – ответил Мертвец сквозь хриплые тяжелые вдохи.

– Многого ты добился?

– Они… меня… заставляли, – Мертвец с трудом выдавливал из себя каждое слово, – я мог… заставить слушаться. Без оружия. А меня… тоже заставляли работать на них… били Кита шокером…

– Кит – это он? – Иволга потрогала умирающую опухоль-человека на груди Мертвеца.

– Боль… у нас была одна… потом я понял… что могу и их подчинить… Я их подчинил… стал сильным… никто не смел…

– На силу всегда найдется другая, еще сильнее, – негромко ответила Иволга, – эх ты… что же ты так.

– Я.. умираю? – с детским удивлением спросил Мертвец. И умер. Иволга наклонилась, закрыла ему глаза. Повернулась к нам.

– Роки, распорядись, чтобы труп забрали к нам, я хочу его исследовать. Это очень важно. Маус, за мной.

Дом уже был зачищен. Мы спустились вниз. Мимо нас Есь и Конь пронесли искалеченное тело Мерлина, завернутое в штору. Его несли осторожно, как будто он был вовсе не мертв, а только ранен.

Дана выскочила на крыльцо, увидела меня, бросилась, обняла. Я прижала ее к себе.

– Иди, детка, присядь вон туда, где остальные. У меня еще тут работа есть, а потом мы пойдем домой.

Дружок был распластан на полу, и сразу ясно, почему – слева бедренный сустав был будто срезан, чисто, как пилой. Видно, из гауссовки палили, там у пули такая энергия, что и сразу руку оторвать может. Голый торс и лицо были перемазаны кровью, а штаны до колена спущены.

Мотя несколько раз с силой пнул бандита по ребрам.

– Стой, – тихо сказал бледный Ворон. Подошел ближе, держа раненую руку на перевязи. Наклонился над пленным.

– Спрашиваю в последний раз: где оружие?

Пленный тихо заматерился. Мотя поднял резиновую дубинку – которой, как видно, дружка только что лупасили.

– Мало получил, сволочь?

– Нет, – Ворон левой рукой остановил бойца, – бесполезно. Подожди.

Он поставил ботинок на бедро пленного, рядом с раной. Тихонько нажал. Дружок заорал так оглушительно, что у меня уши заложило. В коридоре что-то звякнуло, я перехватила ствол и выглянула осторожно. Нет, никого. Я выглядывала немного дольше, чем это требовалось. Крик стих. Я перевела дыхание. Ворон наклонился.

– Ну? Хорошо подумал?

– Во дворе… сарайка там, – хрипел дружок, – там под сеном люк…

Ворон повернулся к Роки, кивнул. Тот кивнул в ответ и быстро вышел.

– Ладно, – Ворон продолжал допрос, – с этим понятно, если не врешь. Дети. Что вы делали с детьми?

Дружок молчал. Ворон ткнул носком в рану – я заранее сморщилась, ожидая крика. Хотелось заткнуть уши. На этот раз дружок кричал недолго, перейдя на оханье и стоны.

– Говори, – велел Ворон.

– Я не виноват, – прохрипел пленный, – это не я.

– В чем не виноват?

– Это запас был. Так Мертвец приказал. Ну и другие там, кто командовал… я ни при чем.

– Запас чего? – отчетливо спросил Ворон.

– Еды. Мяса. Зима же.

Тут мне плохо стало уже от другого – я поняла смысл того, что говорил пленный. Чуть не стошнило. Как же вовремя мы атаковали Мертвеца… как хорошо, что Мерлин спас детей. Дану спас.

Мотя не выдержал, хлестнул пленного дубинкой – по ребрам, животу, по ране… тот закричал и забился. Ворон молчал, не останавливая бойца. Мотя остановился сам.

– Я не виноват, – прошептал пленный.

Не виноват, как же… можно подумать, и не ел человечинку. Мягкую, косточки детские, наверное, хрупкие, легко перекусывать. Я посмотрела в лицо Ворона – оно совершенно застыло. Как маска. Ворон быстро выхватил левой рукой «Удав», короткий выстрел в голову – и пленный замер навсегда.

Такое ощущение, что Ворон сам с собой боролся – иначе замучил бы дружка, повесил на проволоке или еще что-нибудь, а ведь этот рядовой, наверное, и в самом деле не так уж виноват. Главные-то уже мертвы или ушли. Вот и пальнул, чтобы не было искушения.

– Пошли, – Ворон шагнул к выходу, – операция закончена, оружие нашли. Возвращаемся на базу.

Мерлина похоронили с почестями, дали отдельный залп. Положили в отдельную могилу. Ворон рассказал перед строем, какой подвиг совершил Мерлин. У нас, к сожалению, не было ни одной его фотографии. Поэтому над могилой просто поставили большой камень, и на него Иволга налепила красную звездочку, вырезанную из пластмассы.

Кроме Мерлина, при штурме погибших было всего двое и еще несколько раненых. На этот раз у нас все обошлось хорошо. Взяли неплохую добычу, а главное – освободили детей. Там были и четверо детей Чингиза, и другие – не наши, у некоторых нашлись родители, а еще пятеро детей от восьми до двенадцати лет остались жить в Танке. И Дана, конечно, тоже – вместе со мной. Их пристроили к делу. Среди наших бойцов оказалась бывшая учительница, она стала заниматься с детьми по школьной программе, мой Север с ними занимался, и Иволга тоже вела уроки. Дети убирали снег, дежурили по кухне, кто постарше – изучали и военное дело.

Мы тоже весь день были заняты – то в патруль, то хозяйством занимаемся, то тренируемся. Я стала ходить на лекции к Иволге по РХБ-защите. Во время этих лекций Иволга рассказывала не только про разные виды оружия массового поражения, и как от них защищаться. Хотя про это тоже. Она и про биологию многое говорила, биолог же. И не только про биологию. Иногда мы засиживались после лекции подолгу, и трепались обо всем – она рассказывала, как люди раньше жили (а наши, кто постарше, ее дополняли или спорили), как вообще-то надо было бы жить.

– Богатых и бедных не должно быть, – говорила она, – вообще это ненормально, когда вот Завод кому-то принадлежит, и кто-то с него прибыль в частные руки получает. Прибыль – это хорошо, но она должна принадлежать обществу. Общество должно ее так распределить, чтобы накормить всех детей, да и взрослых тоже, ну и какую-то часть пустить на строительство, на развитие производства.

– А как общество решать будет? – спросил Мотя с какой-то издевкой, как мне показалось, – поди выберет каких-нибудь чиновников, а они еще хуже окажутся, чем эти хозяева.

– Куда уж хуже-то, – буркнула Чума.

– Это наша проблема, – кивнула Иволга, – смотреть, чтобы эти выборные люди сами нам на шею не сели. Если что – сменять.

– Это ты нам про коммунизм рассказываешь, – вставил из угла Бес, – плавали, знаем. Я постарше тебя буду… сам коммунизм помню плохо, конечно, но родители говорили. Ничего хорошего!

Иволга усмехнулась.

– Ваше время прошло, Бес. Прошлое – это прошлое. Те, кто его изучали – ошибки учтут, второй раз на те же грабли не наступят. А нам теперь предстоит новое строить. И исходить при этом из реальности, а не твоих расплывчатых представлений о том, что когда-то там было. Эти ребята уже не знают, что там когда было. Да и что ты им расскажешь? Про репрессии, да? Или, может, про очереди за дефицитной колбасой?

Бес потерянно смотрел на нее.

– Все кончилось, Бес. Странно, что ты этого не понял. Все ваши старые представления – коммунизм, совок, сталинизм, троцкизм, неэффективная экономика, что там еще у вас было – всего этого больше нет. Этим ребятам было не до того. Кто постарше – воевал, кто помоложе – пытался выжить. Система твоего эффективного строя очередной раз – не первый уже, кстати – накрылась медным тазом. Она рухнула, эта система – под грузом собственных кризисов, собственных противоречий. Рухнула – и погребла миллиарды людей. Только это не гибель. Это – перезагрузка. И все твои представления, которые ты с детства смутно помнишь, все, что тебе внушали – все это ненужные файлы, которые при перезагрузке погибли. Их не будет, Бес, все. Мы с чистого листа загружаемся заново. С нового диска. И теперь от нас зависит, какой загрузочный диск мы поставим, и рухнет ли система заново – или человечество наконец сможет расти и развиваться.

Я половину не поняла из речи Иволги. Только приблизительно: мол, все старое рухнуло, разрушилось. И теперь у нас перезагрузка. Ну ладно. Про что Бес говорил, тоже неясно, но и неважно, наверное. Я подняла руку.

– Маус?

– А мне вот один человек… одна коллега… она говорила, что мол, все нормально будет, надо только подождать. Ну может, еще люди поумирают, конечно, но кто умнее – тот выживет. А так… хозяева Завода – они, может, сволочи, но они производство развивают. И в других местах его тоже развивают. Дороги строят, все такое. И со временем и рабочим начнут нормально платить, так что все жить будут нормально, как раньше.

– А ты что ей на это сказала? – спросила Иволга с любопытством.

– А я сказала, что не хочу жить в такой системе, где одни перед другими пресмыкаются. И что раньше навряд ли было нормально, раз все так закончилось. Эти хозяева – они как дружки. А дружины же постоянно между собой воюют за территории. Они по-другому не могут. Так и эти… хозяева. И даже если нормальная жизнь для всех наступит, то потом они снова начнут войну. Ну и зачем все время на грабли наступать? Да ну их! И потом… – я помолчала. Не знаю, как это выразить! Но очень уж противно было в доме богачей, где нас с Ярой на кухне кормили, – просто унижаться перед этими хозяевами жизни противно. Не хочется.

Иволга непривычно широко улыбнулась.

– Маус, ты… Ты молодец, Маус. Ты права: есть такая теория… наука такая, которая объясняет, почему и как общество развивается. Вот она и говорит, что войны при строе таких хозяев неизбежны. И объясняет даже, почему. Не потому даже, что люди плохие, как дружки. А экономически войны неизбежны. Но это я потом как-нибудь объясню. А про их систему – все верно. Мы и не будем жить в их системе. Мы построим собственную. Свою.

– Чепуха какая-то, – донеслось с третьего ряда. Я обернулась – это был Косинус; долговязый белобрысый мужик неопределенного возраста. Он у нас из последнего набора, но с армейским опытом, так что – ценный кадр. Работал на Заводе, притом не подними-поставь, как я, а оператором автоматической линии. Но недавно потерял работу. Что его позывной означает, я не знаю, что-то из артиллерийских терминов, кажется.

– Ерунду ведь ты несешь, – пояснил Косинус, – ну сама подумай – чего мы можем построить?

Я подумала, что Косинус, пожалуй, прав по сути. Чепуху ведь Иволга несет. Ну ладно, там разбить дружков, город контролировать – может, это нам и удастся. Хотя может, и нет – Горбатый еще жив, и он нам будет мстить, армию соберет к лету. Но за это еще можно побороться. Но все равно – кто мы такие? В лучшем случае, еще одна дружина. Конечно, мы хорошие – мы детей не едим, девушек у нас не насилуют, вообще мы народ защищаем от бандитов, притом бесплатно – себе на еду сами зарабатываем. В общем, мы хорошая дружина. Но все равно – та же дружина. Банда. Городские нас любят, когда мы их защищаем, но бывает и наоборот. Я вспомнила, как меня выгоняли из разоренной квартиры – иди, мол, отсюда, из-за тебя и нам досталось.

И что мы можем построить? Мы – против всего мира. Против охраны и хозяев Новограда, против огромной массы дружков, и против еще большей массы рабочих, безработных, копарей – которым все пофигу, которые хотят только, чтобы их не трогали, и чтобы им вот лично выжить и стать побогаче. Никому ничего не надо. Что Иволга собралась строить?

Но почему-то слушать ее было приятно. Радостно как-то. А Косинуса – противно.

– Там будет видно, – миролюбиво сказала Иволга, – история покажет, кто из нас прав.

После занятия я разыскала Дану, у нее тоже как раз урок кончился, и она побежала ко мне и обхватила за живот – докуда доставала. Я погладила ее по рыжей голове.

– Ты сегодня дома будешь? – спросила она. Я вздохнула.

– Ты же знаешь, в патруль мне сегодня. Пойдем пообедаем.

Обед у нас теперь готовили и разливали в столовой, там отопления не было, но от приготовления пищи, от печек шел жар, так что было вполне терпимо. Мы прошли вдоль корпуса, завернули за угол. Возле дверей в столовую стоял Кавказ, огромный, в пыжиковой шапке, а вокруг него, как всегда – небольшая толпа народу. И все, как обычно, смотрели ему в рот. Бывают же вот такие люди… нет, Ворон тоже хороший руководитель. Но он какой-то… прохладный и спокойный по ощущениям. А вот Кавказ – он будто давит, и в то же время не заметить его невозможно. И когда он говорит, никто не может перебить – тут и фигура, и зычный голос. И даже рост – выше всех. Гигант человек! Прирожденный лидер.

Его как раз о чем-то спросили, он энергично кивнул и тут же включил свой громовой голос – будто встроенный в гортань матюгальник.

– Четвертая рота, слышите? Сегодня собираемся вечером на занятие по тактике. Во второй казарме!

Его еще о чем-то спросили, я не услышала. Кавказ ответил громко.

– Да, конечно. Можно приводить всех желающих!

Мне стало неприятно, хотя не пойму – отчего. Хороший ротный. Дополнительные занятия для своих проводит. Спартак, его теперь повысили до ротного, тоже с нами проводит отдельные занятия, и каждый командир старается для своих выбить помещение, оружие, cнаряжение, в общем, все получше. Что здесь не так? Вроде все нормально. Я выбросила эти мысли из головы, и мы вместе с Даной вошли в столовую. Народу было немного. В углу на стуле сидел Апрель и наигрывал на гитаре. Он часто здесь играл – у кухни банально тепло, опять же, здесь светло днем и место есть. Пара бойцов расселись вокруг него, как обычно, и тихо слушали.

Мы подошли к раздаче, взяли из ящика две алюминивые миски и ложки. Китаец из второй роты, не помню, как его, разлил нам по мискам похлебку.

– Хлеб уже получали сегодня?

– Я нет, – тихонько сказала Дана.

– Я тоже нет. Давай кусок.

Раздатчик протянул нам по бруску плотно спеченного хлеба, поставил крестики на тыльной стороне ладони. До завтра как раз они сойдут.

Мы уселись неподалеку от Апреля. Похлебка была с консервированными червями, так что я предпочла ее есть прямо с хлебом. Транжирство, конечно. Все-таки избаловала меня работа на заводе – привыкла я есть вкусно. Раньше, бывало проглотишь суп из червяков, съешь необходимый белок, а потом сверху хлебом заполируешь. Если хлеб, конечно, есть. Но если хлебать суп вприкуску с хлебом – получается вкуснее. Только меньше, чем хотелось бы… Но это уж всегда так, ничего не поделаешь. Я покосилась на Дану, отломила от своего куска и положила ей на край миски. Пусть ест, ей расти надо. Дана с упреком глянула на меня, но ничего не сказала.

Аккорды стали ритмичными. Я повернулась к Апрелю, тот явно собирался что-то петь. Я со вздохом проглотила последние ложки резко воняющей жидкости. Апрель запел, а голос у него красивый, низкий и сильный. Эту песню я еще ни разу не слышала.

Почему все не так?[2]

Вроде все как всегда:

То же небо – опять голубое,

Тот же лес, тот же воздух, и та же вода,

Только он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять,

Кто же прав был из нас

В наших спорах без сна и покоя,

Мне не стало хватать его только сейчас,

Когда он не вернулся из боя.

Ах, как меня скрутило! Прямо-таки взяло за душу. Я нагнулась и закрыла лицо ладонями. Лицо пылало. И почему-то первым в голову полез Мерлин. Наверное, потому что он только что погиб. После гибели Насти он все равно был сам не свой… Хотя погибло, казалось бы, столько народу. Но Мерлин – он вот только что, сейчас. И ведь ничего особенного в нем не было. Пацан, такой коренастый, веснушчатый. Оказывается, герой. Но дело даже не в этом.

Он молчал невпопад,

Он не в такт подпевал,

Он всегда говорил про другое.

Он мне спать не давал,

Он с восходом вставал,

А вчера не вернулся из боя.

Дана осторожно взяла меня за руку. Наверное, испугалась. Я оторвала руки от лица и кивнула ей ободряюще. Все нормально, мол. Это просто меня чего-то скрутило. Голос Апреля налился вдруг силой.

Наши мертвые нас не оставят в беде,

Наши павшие как часовые.

Отражается небо в лесу, как в воде,

И деревья стоят голубые.

И тут меня словно торкнуло. Некоторые, говорят, мухоморы варят – так вот, эти песни посильнее всяких мухоморов или, положим, самогона. Пропел всего несколько слов – и вот уже выносит тебя в иной мир… Я увидела эту картинку так реально, что столовая вокруг, жующие бойцы, Дана – все померкло. Я увидела деревья вокруг снежной поляны, над ними – синее небо, и вдруг мне стало ясно, что это – не деревья, что это – наши павшие стоят вокруг, с автоматами, в строю, и караулят нас. Как часовые. Все стоят там, неподвижные, незыблемые, такие сильные, что их строй не сломать никому – Мерлин… Настя… Фантомас, Чёрный, Кузя, да все, кто погиб тогда при штурме Дождева, и гораздо раньше. И чем больше их, тем сильнее наша защита… Так было несколько секунд, а потом я вывалилась обратно, и уже даже не слышала окончания песни.

10

Леди и Север ждали меня около оружейки. Там же стояла Чума со своими – я назначила к ней в патруль Майка и Рысь. Пусть учатся. Мы с Чумой солидно кивнули друг другу. Я сходила за автоматом, подошла к бойцам.

– Район патрулирования у нас сегодня Ленинский, восточная часть. Там Больница и дальше жилые кварталы.

Я посмотрела на Севера, он неопытный совсем, но в патрулях уже бывал. Север моложе Айгуль, но прилично старше меня. В очочках, хлипкий, бывший учитель. Интеллигент, словом.

– Действуем, как обычно. До района нас сейчас подбросит машина. Пошли!

Группа Чумы тоже двинулась вместе с нами. Старенький донг-фенг остановился у ворот.. Удобно теперь стало – не надо пешком пилить до района патрулирования и обратно. Чума первой полезла в кузов, все остальные уже за ней. Я уселась рядом с Чумой. Машина затряслась по щебню. Одно неудобно – кузов у донг-фенга открытый, зимой холодно. Я с трудом натянула капюшон на шлем. Ну а грудь от продувания надежно защищена броником. Руки в перчатках сжала в кулаки, так теплее.

Кругом сияла такая снежная белизна, что даже привычно-хмурое небо и серые развалины казались светлыми.

– Слышь, – начала Чума, – ты что думаешь насчет того, что Иволга говорит? Ну что, мол, надо самим взять власть и все такое.

Я подумала.

– Иволга до сих пор ничего неправильного не говорила, – сказала я, – если бы не она, мы бы и Горбатого не взяли. И еды бы у нас сейчас не было. Вообще где мы в прошлом году были – и где сейчас. Я думаю, к ней стоит прислушаться, нет?

Хотя по правде сказать, мне думалось, что тут Иволга уже ерунду какую-то порет.

– А я думаю, что это подозрительно все, – тихо сказала Чума, наклонившись ко мне, – откуда она вообще пришла, ты не задумывалась? Почему в Кузин? Нет, то, что у нас сейчас есть… собрания эти – все это хорошо. Но это ведь дальше бред какой-то. Может, она хочет разрушить ГСО? Мол, простые люди должны взять власть. Ты видела этих простых людей… Какую там власть они возьмут? Никому ничего не надо! Ни богатых, ни бедных… а как тогда? Люди же сволочи, они за кусок хлеба ребенка готовы убить. Да что за кусок, вон самих детей жрут, видела же. Ну ладно, это дружки, а остальные, думаешь, лучше? У остальных просто сил нет и оружия.

Чума помолчала.

– Ты знаешь, когда я у дружков была… Они меня как-то приволокли в мой район, где я жила с родителями. И по соседям таскали, ну издевались… мол, хотите сокровище выкупить, за бутыль самогона отдадим. И самое смешное, может, и правда, отдали бы. Но соседи все двери закрывали.

Она это всё выговорила с трудом. Понятно, до сих пор она вообще никаких подробностей не рассказывала о том времени.

– Я никому не верю, и никогда не поверю, Маус. Вот хоть что со мной делай. Если этих к власти допустить – они, может, еще и похуже будут, чем Новоград. В Новограде хоть люди приличные…

– Да какие они приличные, – возразила я, – тоже сволочи. Те же дружки, только богатые.

И оружие современное у охраны.

– Ну может быть. Но у них еда есть, они хоть детей не жрут. Но может, и они сволочи… никому нельзя верить! А она чушь какую-то ведь несёт.

– Но нашим-то, ГСО-то ты веришь? – спросила я. Чума дернула плечом.

– Тебе вот верю. Вот им, – она кивнула на наших бойцов, – Ворону, наверное, можно верить. А так… любой может оказаться сволочью. Как с Пулей было?

– А я Иволге тоже верю, – просто ответила я.

– А я сейчас уже что-то нет. А если она сама – от дружков?

– Да ты что? – поразилась я, – как? Зачем?

– А вот так. Ты говоришь, с ней познакомилась в плену у лесников. А разве у лесников из плена сбежишь просто так?

– Ну… мы не просто так. Мы пробивались.

– Да выпустили вас, Маус. Ты не понимаешь просто. Те Лесники, может, под Горбатым ходили. Вас выпустили, чтобы ты поверила, что мол, Иволга своя. А она за тобой потом в ГСО пришла… И обрати внимание, первая атака – на Горбатого, и нас могли всех перебить. Это просто счастье, что командиры у нас умные оказались, ты вот тоже сообразила… А так бы вообще всех перебили.

– Подожди, – я махнула рукой, – погоди, Чума. Это ты бред какой-то несешь. Не только Иволга не знала, что я в ГСО… я сама в тот момент в ГСО уже два года не появлялась. И не думала еще, что опять туда приду.

– Все равно, – Чума упрямо мотнула головой, – есть какое-то объяснение. Жопой чую. Найти его только надо.

Грузовик подбросило на колдобине, мы клацнули зубами.

– А что ты насчет Кавказа думаешь? – спросила я о наболевшем. Меня, если честно, Кавказ раздражал.

– Борзый больно, – Чума усмехнулась, – только пришел, и давай порядки устанавливать. Хотя с другой стороны, Иволга ведь так же. Вот оно, Маус! Мы ее слушаем, рот раскрыли, а кто на самом деле знает, откуда она и что за человек!

У Ленинского грузовик остановился на Площади. По идее Площадь – это открытое пространство, как у нас в центральном районе, но здесь его не было – все завалено камнями, глыбами, арматурой, в камнях кто-то живёт. Как везде. Видимо, на этом месте раньше площадь была на самом деле. А сейчас ориентиром, чтобы отличить Площадь от окружающих развалин, служил памятник. Очень старый каменный памятник на высоком постаменте, непонятно, как он уцелел. Ведь по этому району ударная волна от Бомбы как раз прошла, на юге вообще труха, здесь – сплошные руины. И вот над этими руинами, нагромождением камней, бетонных блоков с торчащей арматурой, обнаженными остовами бывших домов, стоял этот каменный мужик с лысой головой, как бы делая полушаг вперед, и рука поднята вверх, будто он куда-то показывает. Прямо на место взрыва. Кто это такой, я не знаю, но и неважно. Хороший ориентир, в общем.

До памятника машина доехать не могла, там все завалено, остановились неподалеку у Площади. Там уже ждала смена, которая возвращалась из патруля. Мы спрыгивали по одному из кузова. «Все спокойно?» – «Да, все спокойно. Удачного дежурства!» Это были ребята из второй роты. Замёрзшие, но не сильно замученные на вид, наверное, и правда было спокойно.

Мы попрощались с Чумой и ее ребятами, их тройка двинулась к югу, а мы пошли на северо-восток.

В Ленинском мало народу живет, да и дружки сюда редко наведываются. Так что и правда было спокойно и даже скучновато. Мы шли себе по привычному маршруту, извилистой тропинке меж развалин. Что удобно – нам нужно патрулировать именно там, где живут люди. А где они живут – там прокладывают себе дороги и тропинки. Временами тропинка становилась узкой, искусственно прокопанной среди щебня и груд непонятно чего. Иногда же она переходила в целые полупустые улицы меж относительно сохранившихся многоэтажек – там лишь стекла везде вылетели, и некоторые стены. В таких домах, конечно, люди жили, и мы шли помедленнее, прислушиваясь, что происходит. В центре жилой зоны нашлась для нас работа. Сначала побежал через улицу пацан лет пяти. Мы не поняли, в чем дело, но через пару секунд из подвала выскочила стайка мутокрыс. Видимо, пацан там шуровал, ну и вспугнул стаю. А они и рады поживиться. Еще полминуты – и кранты бы настали пацану, до двери в соседний дом он до сих пор не добежал. Я, конечно, скомандовала огонь, мой автомат был уже в руках, и я целилась в то место, где через секунду окажется вожак крыс. Мы накрыли зверей плотным огнём. Еще немного – и всё было кончено. Пацан вжался в стену, даже не входя в дом, смотрел на нас большими глазами. Я подошла к крысам. Шесть трупов. Вожак даже мёртвый, ткнувшийся рылом в землю, в холке доходил мне до бедра. Остальные тоже – с хороших свиней.

Что обидно – есть их нельзя. Это все знают. Некоторые пробовали с голодухи, быстро заболели и умерли. Говорят, у них не само мясо ядовитое, а просто в них микробов разных много, которые на нас действуют.

Уж лучше есть муточервей. Они невкусные, но зато полезные, здоровая пища. Белок. Жаль только зимой они глубоко закапываются и в спячку впадают, не отроешь.

Еще про этих крыс Иволга рассказывала, мол, они трупоеды, а так как скорость мутаций (чего это – не знаю, но неважно) сейчас большая, еды много, а врагов у них почти и нету, то отбор пошел на большие размеры. Очень просто всё у неё. Но как посмотришь на такую крысу, хочется тут же в землю закопаться

Крысиные трупы надо бы удалить и по возможности сжечь, зараза же. Но этим пусть местные жители занимаются, это их проблема. Они и так обрадуются, что стая уничтожена. Крысы не только детей жрут, они и со взрослым легко справятся. Я глянула на оскаленную морду вожака, выставленные резцы, слегка пнула по зубу – размером этот зуб был с мою руку, а на конце – острый, как нож.

– Ничего себе, – пробормотал Север, – я их до сих пор только издали видел.

Дальше особых происшествий не было. Мы дошли до конца жилого квартала. Перед нами теперь лежала Больница. Огромное совершенно пустое пространство. Летом на нём огородики разбивали, народ за участки чуть не дрался. И конечно, дружки часто наведывались, летом и осенью здесь горячая точка. А зимой особо делать нечего, заснеженная равнина – и всё. Вдали – здания, есть разрушенные, а есть практически целые, двух, трехэтажные. Раньше здесь на самом деле какая-то больница была.

– Там, наверное, много народу живет, – предположил Север, – здания целые.

– Нет, – возразила Леди, – здания есть… но там никто не живет.

– А что так?

Слухи нехорошие ходят про это место, – ответила Айгуль.

– Чепуха, – вставила я, – слухи – чепуха. Там просто фонит немного. Дойдем – защиту наденем, и все дела.

– Не знаю, не знаю, – возразила мне Леди, – я разное слышала. Будто, например, видели там людей в противогазах… и эти люди просто так берутся ниоткуда, ходят по Больнице, шатаются, а потом исчезают. А кто-то говорил, что если в противогаз заглянуть – то там череп.

– Бред какой! – с чувством сказала я и скосила глаза на свой нагрудный МКС. Такой нам выдали всего один на троих, у ребят дозиметры попроще. Конечно, цифра на нем стояла 0,9, норма до 0,6 указана, но счетчик молчал. До войны нормы другие были, сейчас на небольшое излучение никто внимания не обращает.

Черт возьми, и это возле Кузина еще «чистую» бомбу взорвали! Термоядерную с плазменным запалом. Радиация не от неё, конечно, а от бетонобойных снарядов с обеднённым ураном, которыми нас Великая Орда обстреливала.

– Сейчас как до домов дойдём – надеваем защиту и противогазы, – распорядилась я. Мы всегда в этом районе так делали.

– Слухов много ходит, – задумчиво произнёс Север, – если всему верить…

– Вот именно, не надо верить всему! – поддержала я. Хотя на душе у меня, если честно, скребли кошки. Слухи – это дело такое… Вот взять Мертвеца. Ведь вовсе не ерундой оказались все эти слухи про него. Хорошо, пусть он не зомби. Но этот его близнец на груди, да ещё тот факт, что они вдвоём какое-то психоизлучение генерировали. Иволга прям восторгом захлёбывалась. Хотя вскрытие, сказала она, ничего особенного не показало. Обычные сиамские близнецы. Или организменная опухоль. Видимо, эти их сверхспособности никаких дополнительных анатомических структур не требовали, как Зильбер предположил.

Пусть не скелеты в противогазах. Но что-то же там есть ненормальное! Зловещее. Слухи на пустом месте не возникают.

Обычно мы там ничего не видели, потому что надевали защиту и быстро проходили то проклятое место. Я, конечно, надеялась, что и сегодня так же обойдется.

Хотелось отвлечься. Я посмотрела на Севера.

– Север, а ты, выходит, до войны учителем был? Как Семёнов?

– Не совсем как Семенов, – возразил Север, – тот директором школы был. А я простой учитель истории в средних и старших классах.

Истории. Выходит, раньше учителя разные были. Наверное, было так: один преподавал только историю, другой только биологию… Это логично. Не может же один человек все знать. Семёнов вроде может – но у него в школе только читать и писать в основном учат.

– Ты бы мог у Семёнова тоже про историю рассказывать, – заметила я.

– Да нет смысла, – уныло ответил Север, – в истории никакого смысла нет.

– Почему? – удивилась Леди.

– Потому что кончилась история! Ты вот постарше, ещё училась наверное, в школе, может, в институте.

– Какой институт, – буркнула Леди, – я из простых. До войны продавщицей была.

– Ну хоть школу закончила. А эти ребята, – он кивнул на меня, – хорошо, если грамоту знают. Как наша Маус. Продвинутые. Остальные вообще не знают ничего. Пока ещё техника какая-то работает, завод. Но чтобы она работала, нужно много инженеров, техников. Которые гораздо больше знают, чем просто грамота. Кто будет их учить? Некому. И насколько мне известно, в других государствах дело не лучше обстоит. В Китае бои какие-то идут… маоисты там, сама компартия тоже раскололась на три части. США в развалинах, как и у нас – во время войны их китайские подводные лодки разделали. В Австралии ещё, может, кто-то есть, не знаю. Япония под воду ушла. Всё, цивилизация агонизирует. Нам пока кажется, что всё нормально, даже Завод открылся, что-то строится, что-то производится. Но это до поры, до времени. Без образования цивилизация не выживет. А давать образование как Семёнов, благотворительное – смысла нет. Уже через пятьдесят лет те, кто не умрёт от эпидемий – а биологическая угроза только нарастает – начнут вытачивать топоры. И племена образуют. И скажите мне, девочки, какой смысл изучать историю, которая уже закончилась? Какое это вообще теперь имеет значение?

– Ну не знаю, – ответила я, – просто интересно. Мне вот интересно знать, что там раньше было. Вот кому, к примеру, памятник стоит на Площади?

– А-а… это Ленину памятник, – пояснил Север, – раньше в каждом городе строили.

– А кто это такой, Ленин?

– Неоднозначная личность, – ответил Север, подумав, – с одной стороны, он много сделал для образования мощного государства в России… в тяжелое, критическое время взял практически единоличную власть в свои руки и железной рукой заставил всех слушаться. Он и его преемник фактически спасли российское государство от распада. С другой стороны, он все-таки был кровавый диктатор… приказывал попов расстреливать. Красный террор… Я уже не говорю о его преемнике, тот вообще был чудовищем.

– Не понимаю, – высказалась я, – зачем ставить памятники неоднозначным личностям. Поставили бы хорошим. Однозначно хорошим.

– Были и такие памятники. Но сейчас мало что уцелело.

Мы уже дошли почти до зданий, и мой МКС выдал человеческим голосом «Внимание! Превышение фона!»

– Стой! Надеть плащи и противогазы! – скомандовала я. Плащи у нас современные, типа очень тонкой пленки. Она тонкая, но не пропускает излучение. В принципе, нас и форма защищает, здесь не так уж сильно фонит. Но пленку потом легко обеззараживать, чтобы с формой не возиться. Ну и противогазы, чтобы не дышать зараженным воздухом.

Облачившись, мы двинулись дальше. В первых двухэтажках было, как водится, пусто. Может, там и бродили зомби в противогазах, но мы их не видели.

Чем дальше мы углублялись в район построек, тем тревожнее мне становилось. Да, я сама сказала, что это чушь. Нас так инструктировали. Если командир сам боится, то бойцы тем более обоссутся. Но если честно, мне было страшно. Дыма без огня не бывает, что-то страшное тут и в самом деле ходит… И кто сказал, что мертвецы – такая уж чушь? Кто знает, как вообще действуют все эти бомбы, радиация? Каких только мутов сейчас нет… в общем, если честно, у меня зуб на зуб не попадал. Но я шла, конечно, вперед. А куда деваться?

Движение впереди хлестнуло по напряженным нервам. Я вскинула автомат, палец на спуске. Зомби, не зомби, сейчас узнаем, сволочь…

Но это были не зомби. Какие-то обыкновенные женщины, в длинных плащах с капюшонами. Лица без защиты, хотя счетчик показывал 1,1. Не очень большой фон, но уже нездоровый. Как же они тут ходят?

Две женщины волокли по улице тачку, нагруженную чем-то тяжёлым.

Я показала жестом «вперед», и мы двинулись дальше. Оснований для тревоги нет. Женщины тоже заметили нас, остановились. Да, обычные тощие бабы средних лет, в задубевших на морозе плащах поверх то ли ватников, то ли тулупов. Без всяких противогазов. Мать моя, как они живут-то здесь?

Возможно, их ограбили дружки, и они не нашли ничего лучшего, чем переселиться в Больницу. У них скорее всего и нет дозиметров, а вот у дружков обычно есть, так что последние сюда не сунутся.

По законам жанра женщинам следовало быстренько перебежать улицу и смыться от нас как можно скорее. На нас ведь не написано, что мы из ГСО. Но они вместо этого стояли и поджидали. Я включила динамик – не пробовали говорить в противогазе? Не очень удобно, честно скажу.

– Мир вам, добрые люди! – зачастила женщина помоложе, с темными прядями, выбившимися из-под платка.

– Здравствуйте, – ответила я, – мы из Городской Самообороны. Вы здесь проживаете? Вам помощь нужна?

Женщины переглянулись.

– Нужна помощь, – ответила старшая, уже сморщенная старуха, – очень даже нужна! Зайдите к нам в гости, там и увидите!

По крайней мере, погреемся, подумала я. На ловушку не похоже. Повернулась к своим, кивнула. Мы двинулись вслед за женщинами.

Логически рассуждая, это вряд ли могла быть ловушка. Ну что делать дружкам в такой зоне? Этим бабам, видимо, уже на все плевать, но человек, которому дорога собственная жизнь, в таком фоне жить не будет. Да и женщины выглядели самыми обычными, но в то же время свободными людьми, у дружков такие могли бы жить лишь в качестве прислуги, хотя старуха – вряд ли. Продали бы лесникам на мясо.

Я так и так прикидывала – не получалось, что ловушка. Но тревога охватывала меня все сильнее. Как в сказке – встретили ведьму, заходите, детки ко мне в домик, я вас накормлю, напою и спать уложу.

Мы подошли к двухэтажному полуразрушенному зданию. Стали спускаться в подвал. У самой двери женщины свои плащи скинули, оставшись только в тулупах. Старшая повернулась ко мне.

– Снимайте маски ваши, здесь излучения нет.

Я покосилась на свой МКС, ну точно. Радиация здесь ослабла и болталась уже у верхнего предела допустимого. Я дала команду разоблачиться, и мы сняли защитную одежду, а противогазы упаковали обратно. Плащи сложили по инструкции.

Толстая, обитая свинцом дверь отворилась, и мы вошли в помещение. Здесь радиация была еще ниже, совершенно в пределах нормы.

Большое, почти квадратное помещение было полно людей. В основном женщины разного возраста, небольшое количество детей. Но были и мужчины, больше старые, но и молодые тоже попадались. Вдоль одной стены тянулись деревянные щиты, и на них лежали больные или раненые – некоторые громко стонали, но эти стоны заглушались нестройным, однако воодушевлённым пением. Пела группа сидящих в центре зала. Такие же люди, но… головы почему-то обриты налысо, и поверх одежды – белые накидки, покроенные из каких-то тряпок, старых простыней.

Глаза лысых горели фанатично, они раскачивались и пели что-то вроде:

Приди, святый Дух!

Сними с нас оковы!

Покаяние, что угодно Отцу,

Кладем мы к твоим ногам.

И прочая подобная белиберда. На стенах зала горело множество ламп – то ли масляные, то ли керосиновые, не знаю уж, из чего их тут делают. Дневной свет еле просачивался из высоких подвальных окошек. Так что в зале было полутемно. Электричество они тут, конечно, наладить не могли.

Еще стены были украшены – иконы, картинки. По центру висел большой плакат, изображающий мужика с большими глазами и светлой бородой. И тоже в белой хламиде. Было даже подписано – Иисус Христос. Понятно, уже слышала, этот Христос не то Бог, не то сын Бога, в общем, что-то в этом роде.

Тут к нам внезапно подошла баба с темными ввалившимися глазами. Обратилась она к Леди.

– Милая, ты потеряла детей…

Айгуль замерла на месте и смотрела на бабу пораженно.

– Но Бог вернет их тебе в новом веке, когда ты обретешь блаженство, – пообещала женщина. Вцепилась в руку Леди и потянула куда-то, причем Айгуль пошла, как на привязи. Я хотела вмешаться, но и ко мне уже подскочила какая-то женщина помоложе.

– Здравствуй, сестра! Мы давно ждем тебя!

И она тоже хотела цапнуть меня за руку, но я отодвинулась и спросила.

– Что все это значит? Вы бы лучше объяснили толком.

– Это, – баба повела рукой, указывая на стены, – Церковь Блаженства!

Я заметила, что и с Севером уже беседует какой-то старик.

– Вы говорили, что вам помощь нужна, – перебила я верующую, – какая именно помощь?

Женщина покачала головой.

– Помощь нужна тебе, сестра! Разве не так? Разве ты не страдаешь, глубоко и полно, с самых детских лет?

Она указала на мою повязку на лице.

– Жизнь искалечила тебя. Родителей у тебя уже нет. Голод, боль, нечеловеческий страх мучили и продолжают мучить тебя. И никакое оружие не защитит тебя от внешнего мира, от ада, в котором ты живешь.

Не могу сказать, что ничего во мне не шевельнулось в ответ на эти слова. Даже дело не в том, что она угадала насчет родителей (а сложно ли тут попасть в точку? Люди сейчас живут недолго). Но часто ли мы вообще слышим слова какого-то сочувствия, сострадания? А она это таким тоном сказала, как будто прямо переживала за мою жизнь. Так-то мне сострадать особо нечего, жизнь у меня как у всех. Хреновая, конечно, но кому сейчас легко? Бывает, люди помогают друг другу, держатся друг за друга – хотя и это редкость. Но так, чтобы вот словами посочувствовать. Пожалеть… оказывается, это очень трогает.

– А вы разве можете чем-то помочь? – спросила я, – у вас самих тут… не шибко богато.

– Мы – нет, мы всего лишь слабые люди, – покачала головой верующая, – помочь тебе сможет Бог! Он примет тебя в свое Блаженство. И все, что для этого нужно – лишь покаяние в грехах своих!

И тут меня как стукнуло, я вспомнила, где слышала про эту Церковь Блаженства. Мы тогда с Мерлином и Чумой спасли двух сектанток. И у них были эти листовки. Ну про то, что Бог послал все эти испытания, огонь, треть вод сделалась ядовитой и что-то еще. Это было пророчество, и оно исполнилось. И потом еще придут разные беды, потому, чтобы их избежать – надо немедленно идти в церковь.

– А что такое покаяние? – спросила я, – как это – покаяться в грехах?

Мне стало любопытно. Но женщина стушевалась.

– Я всего лишь простая сестра. Давай спросим старца Афанасия, он умудрен Богом…

К нам уже двигался высокий старик, собственно, какой старик, лет пятьдесят-шестьдесят всего. Харя у него была тоже не особо старческая – морда кирпичом, плечи широкие, рост довольно высокий, выше меня, во всяком случае. Черно-седые длинные волосы забраны в хвост. Старец был облачен в плащ поверх одежды, но не белый, как люди в центре, а серый. Застежка у плаща была красивая – вроде даже золотая, в виде птицы с рубиновыми глазами.

– Мир тебе, сестра! – голос у старца был тихий, будто шелестящий – странно по контрасту с мощной фигурой.

– Здравствуйте, – ответила я, – так вам помощь-то нужна?

– Сама мысль о том, что люди могут помочь людям – гордыня и грех в глазах Божиих, – ответил Афанасий.

– Это как? – удивилась я.

– Люди все пытались что-то строить, – пояснил старец, – башню Вавилонскую… коммунизм… капитализм… города отстроили гигантские, дороги. В космос даже забрались! Но природа человека – грешная. И вот результат: огонь и сера, апокалипсис и болезни по всей земле! Исполнилось пророчество Иоанна! Нет, сестра, только упование на Бога спасет тебя! Только Он тебе поможет!

– Что-то он раньше мне не особо помогал, – усомнилась я.

– Это тебе кажется, – заявил Афанасий, – на самом деле Бог следит за каждым из нас с минуты рождения. И все беды, что постигли тебя – Бог не насылал их, но попустил им совершиться, дабы привести тебя к покаянию! Ибо иного языка мы, люди, к сожалению, не понимаем. И вот ты здесь! У тебя есть шанс, сестра! Ты можешь использовать его и покаяться – и тогда Бог многократно возместит тебе во блаженстве все беды, которые тебя постигли!

Я посмотрела вокруг: не очень похоже, чтобы этим покаявшимся Бог что-то возместил. Скорее уж он возместил тем, кто в Новограде живет. Может, они покаялись? А что это вообще такое?

– А что значит – покаяться? – спросила я.

– Признай перед Богом свои грехи и пообещай не грешить больше, – пояснил Афанасий.

– А грехи – это, например, что?

– Грехи – это когда человек отвергает Бога и поступает против заповедей Бога и своей совести! Например, прелюбодеяние или нечистота. Были у тебя блудные соития?

Я тут же вспомнила Фантомаса, и мне так грустно стало. Хороший ведь парень был. Но надо что-то отвечать. Блудные – это, надо понимать, когда не в браке.

– Ну да, были.

– Вот видишь! Это грех. Или, положим, убийство. Вот у тебя оружие. Ты совершала убийства?

– Конечно! – мне стало смешно. Убийства!

– Конечно же, – задумчиво продолжал старец, – сказано, что начальствующий может носить оружие… И казни по суду Божьему не запрещены. Но ведь ты не начальствующий. И уж тем более, неприлично совершать убийства женщине! Женщина создана, чтобы давать жизнь, а не отбирать ее! Это грех, сестра. За этот грех ты наказана адом, в котором живешь. Выбери же блаженство! Отринь грех и страдание. Приди в объятия Божьи!

И тут меня как толкнуло. Когда он про всякие грехи заливал и все такое – ну ладно. Но он что, всерьез хочет у меня мой АК отобрать? Так, а чего мы вообще тут делаем? Что за бред?

– Патруль! – гаркнула я. Даже пение про святого духа на миг прекратилось, и блаженствующие испуганно цыкнули, – разговоры отставить! На выход!

Север и Леди заторопились за мной. Я думала, что нас будут задерживать, но никто не мешал. Мы быстро облачились, надели противогазы и вышли наружу. Дальше шли молча, пока не миновали Больницу. Еще через пару кварталов фон практически нормализовался, и мы противогазы сняли – а плащи так и оставили, они еще и от мороза защищают, хороший материал, хотя и странный, очень тонкий.

Что-то с «нано», но точно не помню, как называется.

– Интересное явление, – осторожно начал Север.

– Да уж очень интересно! – буркнула я, – бред ведь какой-то!

– Ну это обычный религиозный мотив. Апокалипсис, покайтесь в грехах своих, а то будет еще хуже… апелляция к эмоциональному и бессознательному. Упоминание твоей личной слабости и несчастий, близких – чтобы расслабить и ввести во внушаемое состояние. Дальше можно внушать что угодно.

Я слушала с интересом. Все-таки не зря Север раньше учителем был. Оказывается, умный мужик. Но черные глаза Леди странно горели.

– А мне понравилось у них, – тихо сказала она, – так… тепло.

– Это они специально с тобой так жалостливо разговаривают, – пояснила я, – чтобы обмануть, понимаешь?

– Да что меня обманывать? – спросила Леди, – что с меня взять? Ничего ведь нет. Они помочь хотят. Правда – помочь… они как будто знают что-то.

– Это обычная практика во всех религиях, – вмешался Север, – ты несчастен и грешен, мы знаем, как тебе помочь, приходи к нам… и дальше осуществляют свою власть над тобой.

– Неправда, – сказала Леди оскорбленно, – они жалеют! Понимаешь – жалеют! И потом – откуда они узнали, что мои дети погибли?

Я вздохнула. Надо сказать Леди, что угадывать тут нечего. Покажите мне женщину, у которой не умер или не погиб хотя бы один ребенок! Женщина в возрасте – значит, рожала. Рожала – значит, либо неудачно, и уже можно говорить о мертвых детях, либо удачно, значит наверняка хоть кто-то из детей умер. Ткнули пальцем в небо!

Но почему-то я не могла ей этого сказать. Особенно после этого «они жалеют».

А когда она пришла в ГСО, я, помнится, прикладом ее на бегу подгоняла. Думала – уйдет на хрен, но лучше пусть уйдет, чем будет плохо бегать и погибнет. Это все правильно. Но жалеть ее я не могла. Она бы сдохла давно, если бы я ее жалела.

Но ведь это неправильно. Ведь человеку нужна жалость. Мне, например, нужна – и меня тоже сроду никто не жалел.

– Мне другое интересно, – продолжал Север, – эти больные у них вдоль стены – это, как я понял, в основном хроническая лучевая либо онкология. Понятно при таком фоне… они же выходят почти без защиты. А там фон сильный. Почему они выбрали такое место? Не понимаю, если честно. Конечно, они стараются из подвала не выходить, но все равно… Неужели такая вера в загробное блаженство?

Я вдруг сообразила.

– Так он имел в виду, что я помру – и тогда уже буду во блаженстве?

– Ну конечно. Все религии это и имеют в виду, – кивнул Север.

– А если буду продолжать грешить, то помру – и что?

– Попадешь в ад. Бог накажет.

– Так мы и сейчас уже в аду. Он же и сам сказал, старец этот.

– Ну видимо, потом будет еще хуже, – предположил Север. Я задумалась. Нет, этот Бог мне положительно не нравился. Может, эти сектанты и ничего себе, но сам Бог жалеет, выходит, только тех, кто у него прощения просит. Типа моей матери – вот попросишь прощения, тогда бить перестану. Причем я просила, и все равно это не помогало. Но как я могла попросить у Бога прощения, когда мне было шесть лет? В чем я там согрешила-то – я же не убивала тогда еще, и уж точно никакого блуда не было, и даже матери в тот момент я еще смерти не желала. А младенцы? Дана? Почему они должны все это терпеть, хотя еще ни разу не грешили. В общем, не вяжется все это.

Конечно, мысль об аде пугает. Я знаю, какой ад может быть, и не могу вот так смело сказать, что ну и фиг с ним.

Но если подумать, Ворон точно попадет после смерти в ад. Он еще хуже меня! И что – мы с ним будем в разных местах? Да ладно, хрен с ним, с адом этим, решила я. Здесь же выживаем как-то, и там выживем. Главное – с Вороном вместе. С нормальными ребятами.

Я все равно не верю ни в какой ад, по-моему, это сказки. Надеюсь, после смерти я уже спокойно буду спать вечно, и все это кончится.

11

Со мной вообще странное происходило. Раньше все мои мысли крутились вокруг того, чтобы найти пожрать, чтобы запастись на зиму и как-нибудь защититься от дружков и ворья. А теперь меня стали интересовать разные вещи, даже не знаю, почему. Может, подействовали лекции Иволги. Может, у нас в ГСО стало больно много разговоров разных, опять же, на собраниях приходилось думать, как для всех лучше. А может, это виноват Апрель с его песнями.

Может, еще и то подействовало, что мы с Ярой немного подружились. И хотя она по-прежнему заставляла меня делать большую часть работы – но с другой стороны, она ведь без ноги, так что это понятно. С этим я смирилась. Если же выдавались свободные минуты, мы часто с ней разговаривали.

Яра тоже умная баба, даже очень. Но мне и в голову не приходило позвать ее к нам, в ГСО.

Однажды я спросила ее, как вообще после войны на всей Земле – остались еще страны какие-нибудь?

– Говорят, Австралию мало задело, – ответила Яра, – японцы, вроде, туда переселяются, те, кто выжил. В Европе все плохо. В США тоже. Но я думаю, выкарабкаются. Техника очень изменилась. Радиоактивные зоны в Европе куполами из графена накрывают. Торговля идет, вон и мы в Китай продукцию отгружаем.

– А кто победил? Война же… кто-то должен победить.

– В Нью-Йорке семь лет назад была подписана капитуляция… формально победил Китай. Но их правящая партия раскололась, армия тоже. Страна целиком в зоне бедствия. У России были бы шансы, Сибирь еще достаточно здоровое место. Но про Москву я тебе уже рассказывала. Судя по всему, правительство было в бункере, но его уничтожили высокоточным оружием. Правительств сейчас нигде нет, они только формируются. Полный развал. А что ты так волнуешься? – усмехнулась Яра, – формирование элит идет везде. Производство уничтожено не целиком. А значит, рано или поздно появятся и правительства, только выглядеть мир будет уже иначе. Ну и автоматизация идет, и сейчас уже рабочих немного, а будет нужно еще меньше. Так что, к сожалению, для жителей Кузина шансы выглядят плохо. Ну а цивилизация – с ней ничего не сделается.

– А можно, – спросила я, – наоборот? Чтобы у цивилизации шансов не было, а жители Кузина чтобы выжили?

Яра снисходительно усмехнулась.

– Исторический процесс не спрашивает нас, Мария, чего мы хотим. Он просто идет, катком по трупам. И мы можем либо встать на его пути – и этот каток размажет нас по камням, либо постараться идти вслед за ним, по накатанной дорожке, и тогда у нас в жизни шансы очень неплохие.

Или сесть на каток, подумала я, и попробовать им управлять. Ворон бы точно так и сделал в такой ситуации. Но сказать это я не успела, потому что в окно постучали – началась серия перерывов.

Перерывы на Заводе по полчаса, впрочем, есть цеха, где их вообще не делают. Есть один большой перерыв, когда многие к нам идут. Собственно говоря, паузы в работе и делают в основном для того, чтобы люди могли взять продукты на складе. Больше же талоны – зарплату потратить негде. Поэтому с пяти часов и до окончания смены у нас на складе горячее время (еще утром два часа). И если я прихожу на вторую смену, то в эти часы непрерывно отпускаю продукты и вещи, заношу в компьютер… А Яра обычно сидит и книжки читает, чего ей еще делать. Хотя в те дни, когда меня нет, она, конечно, работает сама.

Так я усиленно трудилась до девяти вечера, когда уже темень стоит – глаз выколи. Потом попрощалась с Ярой, надела куртку и вышла наружу. Миновала проходную. Снег скрипел под ногами, и благодаря белизне хоть что-то вокруг было видно – темные развалины вдоль улицы, широкое поле вдали. У начала улицы кучковались несколько человек, как видно, только что закончивших смену. Я сначала не обратила на них внимания, но они вдруг двинулись в мою сторону.

Я положила пальцы в перчатке на рукоятку «Удава». Щас, ага, попробуйте только. Остановилась и смотрю.

Четверо мужиков подошли ко мне. Я из них только одного знаю – Витя, вроде, его зовут, работает в штамповочном. Видимо, они заметили мою угрожающую позу, так что Витя сразу замахал руками.

– Тихо, Маша, не бойся, все хорошо! Мы поговорить хотим с тобой.

– Валяйте, – согласилась я, не выпуская из руки пистолета.

Рабочие подошли. Витя достал из кармана – что бы вы думали – ту самую листовку, которую Иволга мне когда-то давала.

– Слышь, Маша, ты ведь в ГСО. Помнишь, ты мне это дело… ну подсунула?

– Предположим, – сказала я, метнув взгляд на остальных.

– Маш, ты знаешь, мы тут подумали с ребятами… достало все. Может, мы бы и правда попробовали, как тут сказано… забастовали бы. Но ты же знаешь, какая охрана у нас. Перестреляют к чертовой матери и новых наберут. Я что хотел спросить – ГСО, может, оно нас поддержит как-то?

Я переводила взгляд с одного лица на другое. Измученные, уставшие лица, видно даже в темноте. Глаза тусклые, щеки запали – жрать-то нечего. И смотрят на меня – прямо с безумной надеждой. На меня! Машку Маус. А что я им скажу?

– Не знаю, ребята, – честно ответила я, – я в ГСО небольшой командир. Могу у начальства спросить, но вообще у нас все на собрании решают. Если хотите, спрошу…

– Ты спроси, Машенька, а?

Тут я осознала всю дикость ситуации. Вообще-то, конечно, хорошо бы их поддержать. Но охрана! Охрана – не дружки, она вся поголовно вооружена гаусс-винтовками, опять же, у них шокеры и микроволновки, и связь нормальная, и броня. В Новограде и вертолеты есть, и арта. Мне плевать, я бы все равно пошла – я на заводе работала, и Мерлина тоже помню, у которого отца как раз охранники и убили. Но никогда, никогда наши на это не согласятся – это же самоубийство.

– Знаете что, – сказала я, – боюсь, наши так не согласятся. У нас оружия не больно-то много. А сами вы не хотите в ГСО вступить?

– Да когда? – спросил долговязый мужик, у него нормальной одежды не было – тоненький ватник, а поверх замотался в одеяло какое-то, – в последнее время вообще по шестнадцать часов уже смены. Сегодня считай в четыре утра начали, а сейчас только домой идем. Это и достало уже – озверели совсем. Когда мы еще в ГСО пойдем? Нам семьи кормить надо. Разве не вы тут призывали забастовку устроить? А теперь чего – в кусты?

– Это не ГСО, – сказала я, – это человек один… а я так, решила помочь, раздать вот.

– А кто? – жадно спросил Витя. Я хмыкнула.

– Ага, щас, так вам и скажи.

Но просто так послать их подальше я не могла. Люди хорошее дело задумали, может, у них получится чего.

– Вы знаете что, ребята, – сказала я, – у вас же работают еще люди из ГСО. Которые в цехах, на полные смены. Вы с ними поговорите. Например, – я задумалась. Черт возьми, я их позывных-то не помню, рабочие у нас появляются обычно раз в неделю и только подготовкой занимаются. По-моему, они ходят, чтобы пожрать лишний раз. Да и какой смысл позывные говорить – они же на то и позывные, чтобы их кроме как в ГСО, нигде не употребляли.

– Да, у нас Шурка вот на участке, – сказал один из мужиков, – он в ГСО.

– Посмотрите сами, – кивнула я, – я-то ведь имен вам назвать не могу, имен я просто не знаю. А вот с кем еще можно поговорить… – я помолчала, чувствуя, что наверное, совершаю жуткую ошибку, – баба одна есть в лаборатории. Такая, в годах, худая, блондинка. Ходит в форме обычно, она в армии служила. Вот она вам больше про это расскажет.

Я вдруг сообразила, что даже гражданского имени Иволги не знаю.

– Ладно, поговорим, – буркнул Витя, – спасибо и на том. Ну а ты, Маш, если что, ты как, с нами будешь?

– Я – всегда!

Пожала протянутую мне Витькину руку и заторопилась вдоль забора – ноги, если честно, уже начинали конкретно мерзнуть.

На следующий день я нашла Иволгу и рассказала ей об этом разговоре. Признаться, я опасалась, что Иволга меня выругает – зачем на нее сослалась. Но она заметно обрадовалась.

– Зернышки наши прорастают, – сказала она весело, – ты все правильно сделала, Маус.

– Их ведь и правда достало все, – ответила я, – но как бороться? У нас же обстановка какая – шлепнут и не задумаются…

– Поодиночке очень опасно, – кивнула Иволга, – тут надо, чтобы они все вместе.

– Все вместе – сложно, – буркнула я. Мы ведь не умеем вместе-то, этого Иволга не понимает. Это даже не с Бомбы началось, а раньше, наверное. Каждый сам за себя, каждый выживает, как может. Кто посмелее – те вообще убивают других, лишь бы выжить. Обычные люди убивать боятся, но и сами сидят как мыши, и если на их глазах кого-то станут мучить или убивать – как вот Чума рассказывала – не посмеют и пикнуть. Куском не поделятся. Хорошо, бывают случаи, что делятся, что жалеют кого-то – но и это редко. А вот так, чтобы всем вместе встать и чего-то потребовать – это вообще неслыханно. Даже на Заводе, где вроде бы люди работают вместе.

– Они работают вместе, – Иволга будто услышала мои мысли, – по идее, должны уметь вместе защищать свои интересы. Попробуем. Не волнуйся, Маус, ты мне уже хорошо помогла. А я на Заводе тоже работаю, не думай. У меня там уже группа есть.

Вот это новости!

– Иволга, а зачем это тебе? – спросила я, – пусть бы работали как работали. Нас-то это уже не касается.

Иволга посмотрела на меня внимательно.

– Нас все касается, Маус. Надо действовать, иначе нас сомнут. Сейчас такая возможность есть, а когда владельцы производства всю власть заберут, они и дружины разгромят – точнее, себе на службу поставят, и нас уничтожат.

Меня как током ударило. Я кивнула в знак понимания. Какая она все-таки умная, Иволга. Яра вот тоже умная, и тоже понимает, что эта самая элита, которая в Новограде сидит, рано или поздно все захватит и все будет контролировать. Но Яра при этом ищет себе теплое местечко, а Иволга – думает, как нам ГСО сохранить. И вот получается, действительно, что мы его сохраним, только если… Мысль эта была такая огромная и страшная, что я ее даже додумывать побоялась.

Между тем в Танке жизнь шла своим чередом. Она, эта жизнь, все усложнялась и обрастала новыми обычаями. На собрание мы теперь ходили каждую неделю, и чуть ли не все вопросы там решали. Там же выбирали разные комиссии, и каждая занималась своим делом – кто, например, подвозом продуктов, кто отоплением, кто чистотой в помещениях. Патрули. Боевая, тактическая и всякая-разная еще подготовка. И Дана, счастливая, довольная Дана с веселой рожицей. Я ее раньше не видела такой веселой – да и правда, она ведь все время у меня дома сидела, ей нельзя было даже нос на улицу высунуть, да она и сама боялась. Жизнь в вечном страхе. Потом еще полтора месяца у дружков, я не вдавалась в подробности, что с ней там было, и она не рассказывала. Надеюсь, ничего ужасного. Знала ли она, для чего их там держали? Или просто – вот один исчез, вот другой… Я не спрашивала, боялась даже заговаривать на эту тему, и Дана тоже не говорила.

В ГСО она очень быстро ожила. Там были другие дети, они ходили в школу, занимались, делали уроки по вечерам, играли. Играли, как нормальные дети. У них даже игрушки какие-то появились – Чингиз принес своим. И Дана быстро ожила – я даже не думала, что она такая веселая, бойкая. Мне казалось, она тихая, послушная девочка – а это у нее просто был въевшийся в каждую жилку страх. Теперь в Танке ей бояться было нечего – вокруг столько народу с оружием, и Дана поверила, что ее никто не тронет больше. Я каждый день была рядом, а если не было меня – то было много других взрослых, которые ее тоже кормили и защищали. У нас теперь не было чьих-то детей – Чингиза, например, или Акулы. Все дети были общие. Хотя сами они своих родителей, конечно, выделяли, как Дана вот – меня.

Апрель жил в то время где-то в городе, но если из патруля возвращался поздно, то обычно оставался в Танке ночевать. В такие вечера мы сидели подолгу в казарме, слушая гитару. Иногда я так уставала, что сидеть уже не могла, забиралась в свой спальник и лежала молча, слушая. Дана засыпала у меня под боком. Чума обычно стелила себе рядом со мной, с другой стороны, и мы еще тихонько разговаривали. Апрель пел странно красивую задушевную песню.

Вздыхают, жалуясь, басы,

И словно в забытьи

Сидят и слушают бойцы, товарищи мои.

Под этот вальс весенним днем

Спешили мы на круг,

Под этот вальс в краю родном

Любили мы подруг…

– Слышь, – буркнула Чума, – ты не замечаешь, кстати, что Леди все время куда-то уходит? Сегодня на стрельбах ее не было.

Я приподнялась на локте.

– Действительно, слушай. И это не первый раз уже. Надо будет спросить, что случилось. Может, в городе кого нашла…

– Мужика, что ли? – Чума улеглась, – делать-то нечего.

Голос Апреля окреп. И как резанул по моим жадно ждущим нервам.

Так что ж, друзья, коль наш черед —

Пусть будет сталь крепка!

Пусть наше сердце не замрет, не задрожит рука.

Настал черед, пришла пора —

Вперед, друзья, вперед!

За все, чем жили мы вчера, за все, что завтра ждет.

Боже мой, до чего же он прекрасно пел-то! У меня сердце заколотилось, и я подумала, что даже уснуть, наверное, не смогу.

Апрель допел, заиграл снова, и вдруг случилось странное – я услышала, что он поет уже не один. К нему присоединились несколько других голосов. Не таких красивых, не сильных. Несколько девчонок сидели рядом с ним, и вот они тихонько стали петь вместе. Нестройно, невпопад, но голос Апреля вел, и получалось все равно неплохо.

Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой…

Потом еще мужской голос присоединился, и еще один. И хотя они пели нескладно, почему-то действовало это еще сильнее. Это было почти так же, как тогда – с мертвыми, стоящими, как деревья. Ничего на этот раз я не видела, но пробило меня сильно…

Потом песня кончилась, и я лежала, вся мокрая от пота, с колотящимся сердцем. Кто-то спросил.

– А что это за песни, Апрель? Ты откуда их берешь?

– Это старые песни. Совсем старые, довоенные. Еще со времен Союза. Выучил давно уже… А некоторые я сам написал, – похвастался он.

Они еще разговаривали о чем-то, а я лежала и думала: где же пропадает Леди? Настроение испортилось, почему-то вспоминалась Пуля. Нехорошее это дело, если человек куда-то исчезает, а мы не знаем – куда. Работу Леди потеряла после Нового Года, это я знала: пока были наши заказы, Морозова еще ее держала в мастерской, а потом выкинула. Правда, жила наша Айгуль в городе, у нее там неплохая квартирка была, но каждый день приходила сюда. Раньше – сейчас уже далеко не каждый. И даже важные занятия пропускала. Надо будет выяснить, думала я, и с этой мыслью заснула.

На следующий день Леди на занятиях появилась, и я прямо спросила ее, куда это она исчезает. Женщина посмотрела на меня недоуменно.

– Никуда не исчезаю. Так, дела в городе бывают.

– Какие дела? – спросила я. Леди пожала плечами.

– Разные.

И было ясно, что она ничего больше говорить не собирается. Остальные мои бойцы как раз заканчивали полосу препятствий – Ворон усложнения всякие там сделал. Я смотрела, как они это делают: Линь очень легко перемахивала через высоченный забор, который Ворон теперь наклонил в сторону бегущего; как змея ползла под колючкой. Удивительно ловкая и красивая. И Волк здорово улучшил результаты. Зильбер нашел у него на самом деле хроническую лучевую и воспаление легких. Воспаление вылечили, а лучевая была оттого, что Волк жил в Парке Культуры, а там рядом тоже казахский снаряд разорвался. Теперь Волк переехал в Танку, и выглядел куда здоровее, чем раньше.

Я подумала, что сейчас они закончат – и пойдем во второй корпус на ремонт. Это дело добровольное, но сами же решили на собрании, что надо отремонтировать еще одно помещение – под теоретические занятия, одного уже не хватает. Пока народ соберешь – замучаешься, а тут я сразу все отделение приведу. Кто не захочет, конечно, заставлять я не буду. Главное – утеплить, подумала я. Окна уже вставили умельцы наши, надо только заклеить, и дыру в стене заложить. Есть помещения без дыр, но они маленькие. А потом уже косметика – покрасить стены и пол… Пока я так размышляла, Чума тихонько сказала.

– Гляди, Кавказ прется.

В самом деле, от стрельбища шел Кавказ со своими. Не со всей ротой, конечно, но как обычно, вокруг Кавказа толпилось человек десять. Рядом семенила Гюрза – маленькая, черноглазая девушка, она всегда молчала, я ее голоса ни разу не слышала. Гюрза была вроде как любовницей Кавказа. Постоянно рядом с ним. Остальные в его окружении были парни.

Как всегда, увидев Кавказа, я ощутила досаду. Непонятно, почему. А раз непонятно – не пойдешь об этом никому докладывать. Бесит он меня просто, вот и все! Хотя по-своему мужик хороший, интересный. И ведь очень полезный для ГСО! Лидеров прирожденных мало, вот что. А как ни говори, такие лидеры нужны. Хотя Иволга вон и старается, чтобы у нас была демократия, чтобы все вместе решали – но не будь ее самой и Ворона, никакого ГСО бы не было. Так это же хорошо, что у нас еще один такой прирожденный вожак имеется.

Неподалеку от нас Кавказ остановился и продолжил вещать что-то. Остальные смотрели ему в рот, и мои, смотрю, начали поворачиваться в ту сторону.

– В армии, конечно, так не бывает, чтобы каждый сам решал, куда идти и зачем. Там личного времени мало – перед отбоем, подшиться там, письмо написать, – зычный голос ротного проникал в душу, и не хочешь – а слушаешь.

– Все эти игры в демократию – все это плохо кончается, – завершил Кавказ, – а теперь, товарищи, пошли за мной, займемся нашим помещением, а потом я проведу дополнительное занятие для желающих…

И он в окружении своей свиты – иначе не скажешь – двинулся дальше, и я увидела, как и наши – Марго, Рысь, Север – зачапали за толпой.

– Эй, народ! Вы куда? – громко спросила я, но они не отреагировали, видимо, продолжали прислушиваться к Кавказу, который непрерывно говорил.

– Марго! – крикнула я. Мои обернулись. Отстали от группы Кавказа.

– Я думала, занятие закончено, нет? – удивилась Марго. Я почувствовала себя глупо. Да, я уже объявила, что закончено… но я хотела сама предложить своим пойти на ремонт. Конечно, я-то за демократию, мне вовсе не улыбается целый день по команде что-то делать. У нас не армия, у нас ГСО. Но вот сейчас…

– У нас пока еще Маус командир, – напомнил Апрель. Я благодарно посмотрела на него.

– Занятие действительно закончено, – сказала я, – предлагаю пойти на ремонт во второй корпус. Сами же решили. Кто хочет, конечно. Остальные – свободны.

На следующий день с утра был патруль – я ходила с Майком и Волком, а Чума с Линь и Марго. Леди тоже была в патруле, с Апрелем. На после обеда у нас были запланированы занятия по стрельбе и тактика со Спартаком. Доедая похлебку, Чума сказала мне.

– Вот что, я прослежу за Леди. Если она опять смоется, надо бы посмотреть, куда она ходит в городе. Как считаешь?

– Хорошая мысль, – согласилась я, – Спартак, если что, проведет стрельбы, а я, пожалуй, пойду с тобой. Конечно, надо посмотреть – может, она сегодня останется.

Но Леди сразу после обеда засобиралась. Мы ненавязчиво проследили за ней – она сходила к Зильберу зачем-то. Мы с Чумой встали так, чтобы видеть вход в подвал, а нас оттуда чтобы видно не было. Прошла четверть часа, и Леди появилась с узелком в руке. И заторопилась к воротам.

– Ни фига себе, – выразила мысль Чума, – она вообще обнаглела. Больше ей заниматься типа не надо.

Мы потихоньку двинулись за Леди. Я вспомнила, что сказала Иволга насчет дисциплины. Мол, конечно, у нас не армия, мы так не можем. У нас все добровольцы, и у всех могут быть свои дела. Но в этом случае нужна очень высокая внутренняя дисциплина. Понимание, что заниматься нужно, и общие дела выполнять нужно.

Звучит для посторонних, может, глупо, но у нас все это работало. В самом деле, если люди пришли в ГСО добровольно – то для чего отлынивать? Занятия вообще жизненно необходимы, столкнешься с противником – и быстро это понимаешь. А в патрулях мы то и дело сталкиваемся.

Леди шла быстро, но видимо, идти ей было далеко. Мы потихоньку крались то по другой стороне улицы, то прячась за развалинами. Иногда отставали, чтобы не вызвать подозрений. Но Леди и не задумывалась о том, что за ней, может, следят. Шла она в западном направлении. Хорошо, что темнеет уже не так рано – наступил февраль. Но все-таки когда мы добрались до Площади со стоящим на ней памятником «неоднозначной личности» (опять забыла, как эту личность звали), было уже темно.

А я начала догадываться, куда это Леди идет. Но пока что держала свои догадки при себе.

Она дошла до больницы. Радиация ее, по-видимому, не особенно волновала – в плащ она, правда, завернулась, но противогаза не надела. А у нас с собой вообще противогазов не было.

– Она чокнутая? – спросила Чума, глядя на дозиметр МКС.

– Пошли обратно, – сказала я, – понятно уже, куда она ходит.

Осмотревшись, я увидела довольно высокое разрушенное здание у входа в Больницу.

– Давай вон туда заберемся и убедимся наверняка.

Здание было в лучшие времена восьмиэтажным, но сейчас основательно порушено. Кое-где нам приходилось лезть наверх по балкам, даже по наружной стене. Но мы довольно быстро добрались до шестого этажа, а отсюда было видно практически всю Больницу. По крайней мере, то место, которое меня интересовало. Я настроила бинокль на инфраспектр и увидела маленькую красно-оранжевую фигурку – Леди быстро двигалась в известном направлении.

– Дай посмотреть, – попросила Чума. Я покачала головой.

– Ты не знаешь, куда она, а я догадываюсь. Ну глянь на минуту, но потом буду смотреть я.

И точно. Красно-оранжевая фигурка остановилась меж двух трехэтажников. И нырнула в левый – как раз туда, где обосновалась Церковь Блаженства.

– Все ясно, – я убрала бинокль, – пошли отсюда. По дороге расскажу, куда она ходит.

На следующий день Леди в Танке не появилась. Пришла после обеда в третий день после своего очередного исчезновения. После занятия мы с Чумой отвели Леди в сторону.

– Слышь, поговорить надо.

Мы спустились в столовую, хотя ужина еще не было, сели в уголке. Здесь хоть и не топят, но более-менее тепло. На улице мороз сегодня под сорок.

– Я знаю, что ты ходишь в эту секту, – начала я напрямую, – в ихнюю Церковь Блаженства. И знаешь что? Нам это не нравится.

– А это что – запрещено у нас в ГСО? – поинтересовалась Леди. Ее черные раскосые глаза сверкнули.

– Нет, не запрещено, – металлическим голосом отрезала Чума, – но ты пропускаешь занятия. Работы обязательные мы без тебя выполняем. У тебя здесь обязанности есть, ты помнишь?

– Мало ли кто пропускает, – Леди пожала плечами, – у нас тут не армия. Когда я работала, тоже пропускала – кого это волновало?

В общем-то, она права, подумала я. У нас все добровольно, и запретов таких нет. Надо с другого конца заходить.

– Понимаешь, Айгуль, они… это же секта, нет? Если честно, боимся мы за тебя.

– А не надо за меня бояться, – Леди перекинула черно-седые косички назад, стала их обматывать вокруг головы, – глупости это все. Мне там хорошо, понимаете?

– Ну неужели ж там люди лучше наших? – спросила я. Все мне понятно про жалость и сочувствие. Я об этом много думала потом. Да только не верится такой жалости – когда посторонний человек к тебе подходит и говорит «ой, бедненькая, жалко мне тебя». Скорее всего, он с тебя либо вытянуть что-то хочет, либо сдать тебя дружкам. Нет, не верю. А кому я верю – друзьям. Вот Чуме, скажем, хотя она сроду мне не говорила, что я бедненькая. Но она мне жизнь спасала, вот это было. На себе меня тащила под огнем. Ворону верю и Иволге – если им не верить, то вообще в ГСО служить нет смысла. Да и Леди… ну хорошо, не очень хорошо я с ними обращалась в начале. Но ведь сколько вместе потом прошли, сколько уже было такого, что она-то тоже должна почувствовать – свои мы, самые близкие…

Неужели ей те, в белых хламидах, ближе, чем мы? Вот, что я хотела сказать. Но не очень получается это у меня – говорить. Однако ничего, Леди поняла, что я имею в виду.

– Дело не в людях, Маус, – ответила она, – дело в Боге.

Чума фыркнула.

– В Деда Мороза ты тоже веришь?

Я зыркнула на Чуму – этак мы человека только обидим, и она вообще замкнется.

– Я не верю, – ответила Леди, – я знаю. Я чувствую, понимаете? Бог есть. Я это знаю, я уверена.

И так она это говорила, прямо-таки убежденно, видно было – не врет. Как будто лично с этим Богом за руку здоровалась. Я чувствую, когда люди врут. Леди не врала.

– Слушай, – сказала я, – это же христиане, у них там Христос и все такое. А ты же татарка, Леди, у тебя предки вообще эти были… как их…

– Мусульмане мы, – кивнула она, – какая разница? Бог один. Мало ли, кто как ему поклоняется.

– Чушь это, – отрезала Чума, – если бы бог был – разве он допустил бы все, что случилось?

Леди пожала плечами.

– В Библии все предсказано. Люди грешны. Люди все это и допустили. По злобе своей.

И добавила:

– Разве вы не видите, девочки? Уповали, уповали на человека – а вон он, человек, до чего довел! Надо на Бога надеяться.

В голосе ее появилась страсть. Убежденность.

– Бог – он не подведет. Надо только в грехах своих покаяться, отложить грехи свои. И Бог – он примет, он поможет, приведет к блаженству.

– Не знаю, – сказала я, – как-то не могу я вот так… а если нет никакого Бога – то что?

– Веры тебе не хватает, – пояснила Леди. Я смутилась. Ерунда получается. По идее, мы собирались Леди разборку устроить, а выходит – это она тут нас стыдит.

– А тебе совести не хватает! – Чуму, как видно, тоже достала эта ситуация, – люди тут вкалывают, а ты ходишь в секту свою, в белую простыню завернуться и молиться! И еще радиации нахватаешься, будет рак или лучевая! Пожрать, однако, в ГСО возвращаешься!

– Я в патрули хожу, – обиделась Леди, – хлеб не задаром ем. А радиация… мы на Бога уповаем, он все устроит.

– Слушай, Айгуль, – я поняла, что спорить бесполезно, – а вот те люди, которые у вас там в белых этих одеждах ходят – они кто?

– Ожидающие блаженства, – тихо ответила Айгуль, – возможно, и я…

– Что, тоже будешь блаженства ожидать? – Чума фыркнула. Леди обиженно взглянула на нее.

– Старец говорил, что я избрана. Что Бог пометил меня.

– Погоди-погоди, – вмешалась я, – то есть время от времени кто-то становится таким вот избранным. Ожидающим блаженства. И что они делают?

– Они поют. Все время молятся и поют, – ответила Леди.

– Но если кто-то к ним присоединяется, то их становится все больше?

– Да нет, – вздохнула Леди, – потом они уходят.

– Как уходят?

– В Блаженство! К единству с Богом!

– Подожди, – я покрутила головой. – а физически, в нашем мире – что при этом происходит?

– Большой праздник… на той неделе был как раз. Двенадцать Ожидающих провожали.

– Да куда провожали-то, скажи толком? Они куда-то уходят?

– Да, уходят. Откуда я знаю, куда! Во время праздника мы видели только дверь – а за ней сияние… ну и они туда. Не знаю! – сердито буркнула Леди, – уезжают, наверное, в монастырь какой-нибудь. Где уже только просветленные живут и молятся. Я так думаю.

– Выходит, когда ты станешь избранной – то из ГСО уйдешь, – подытожила Чума.

– Выходит, что так, – спокойно согласилась Леди.

Обо всем этом мы решили поговорить с Иволгой и Вороном. После командирского заседания я подошла к ним и все это выложила. Иволга с Вороном переглянулись.

– Ну а что тут сделаешь? – спросил Ворон, – у нас все добровольно. Хочет человек поклоняться богам каким-нибудь вместо работы в ГСО – мы никого не держим. Жаль, конечно…

Иволга сморщилась.

– Так-то оно так, но знаешь… не нравится мне все это.

– Вот и мне не нравится! – кивнула я. – больно подозрительная конторка.

– Ну если конторка подозрительная, то надо будет выяснить, в чем там дело, – пожал плечами Ворон, – да, кто знает, с кем они связаны и как. Маус, возьмешь на себя это дело? Свои патрули отчасти можешь перекинуть на другие отделения. Сформируешь группу. Если что, с нами советуйся.

– Можно кого-нибудь внедрить туда… прямо через Леди. Типа, уверовала, помоги! – предложила я.

– Хорошая мысль, – одобрил Ворон, – Чуму?

Я покачала головой.

– Ни в жизнь не поверят. Чума на Леди так наезжала…

– Тогда выбери сама кого-нибудь. И давай, действуй! Выясни, что за контора, куда уезжают, например, эти избранные. А потом решим, что делать.

Для внедрения я выбрала Рысь. Тут нужна женщина – ей скорее поверят. И в то же время, толковая. Линь чем-то на Чуму смахивает, тоже слишком трезвомыслящая, а Рысь – вполне подойдёт. Я ее проинструктировала.

– Делай вид, что тоже во все это веришь. Сходи сначала с Леди ради любопытства. Там держись поскромнее, говори поменьше, но демонстрируй большой интерес. Со мной будешь общаться только когда Леди нет – чтобы она ничего не заподозрила. В остальное время – как обычно.

Процесс был запущен, и я на время перестала об этом думать – принимала от Рыси отчеты, но они превратились в рутину. Тем более, что хватало других проблем и занятий.

Однажды в Танку явился сам Семёнов. О чем-то они долго говорили с Вороном и Иволгой. А потом на собрании Иволга объявила.

– Городская школа просит у нас защиты и помощи. Ее помещение было разграблено дружиной Филина, там теперь нет отопления, выбиты окна, детям зимой там находиться невозможно. Какие будут предложения, товарищи?

Не помню уже, кто первым сказал «пустить к нам». Думаю, что таких было много – я тоже сразу подумала, что надо к нам, у нас ведь тоже есть дети, да и учителя, кстати, у нас есть. Почему же не объединить две школы? Как всегда, возражения нашлись у Кавказа и его группы. Кавказ только встал – все сразу притихли, и его зычный голос раскатился по залу.

– Время ли сейчас думать о школе? Наше собственное существование пока находится под вопросом – командование знает, о чем я говорю. А мы возьмем себе ещё и детей! Детьми должны заниматься их родители. У нас боевая часть, и это и для детей опасно – мы ведь собой по сути мишень представляем, и нам просто некогда, и ресурсов нет. Потом ещё выяснится, мы этих детей кормить должны… Ведь деток жалко, они голодные, а у нас вроде как полные котлы варят – а то, что мы и сами ходим впроголодь, не каждому с улицы ясно. И наконец, проблема безопасности – этих детей нужно впустить на территорию. Те, что постарше, вполне могут представлять угрозу! Плюс учителя придут, и кто знает, кто под видом учителей…

Группа вокруг Кавказа забурчала одобрительно. У меня аж живот подвело. Не нравится мне все это, ох, не нравится. То, что у Кавказа свое противоположное мнение по каждому вопросу – даже по мелкому – это бы ладно. Но эта постоянная толпа вокруг него, которая смотрит в рот и абсолютно во всём его поддерживает! Даже не понимаю, как они так могут, по мне это – унижение. Иволга и Ворон так себя не ведут, и такой толпы вокруг них нет. Им каждый может возразить и возражает.

– Думать о школе, об образовании всегда время, – ответила Иволга, – что же касается проблем с безопасностью, то надо продумать комплекс мер…

Все заспорили. Теперь мне было четко видно, что большинство полностью за предложение Иволги, особенно те, у кого есть свои дети. Но группа Кавказа держалась, как всегда, очень сплочённо. Практически все там были из его роты. Кстати, довольно многие из его роты в другие перевелись, особенно девушки… Наверное, не могут в этой атмосфере всеобщего согласия и сплоченности существовать. Прямо на секту похоже, только вместо старца Афанасия – ротный командир.

В конце концов Ворон объявил голосование, и конечно, большинство проголосовало за школу. Постановили выделить им зал во втором корпусе, который как раз недавно отремонтировали. Помочь с мебелью – детям на чём-то сидеть надо. У Семёнова, сидящего у края трибуны, было такое лицо – потрясённое, даже слёзы лились по морщинистым щекам. Хороший он все-таки мужик, подумала я. Читать я научилась сама, до школы, но до сих пор вспоминаю, как Семёнов рассказывал нам – про природу, про то, как люди раньше жили. Как задачки решали на доске. Хорошо, что мы ему поможем, и что теперь школа у нас будет. И Дана там тоже будет учиться.

Я вышла с собрания, погруженная в разные мысли, побрела к хоздвору, где у нашего отделения сегодня был наряд. За углом послышался голос Кавказа – зычный, хотя Кавказ на сей раз говорил тихонько. Будто специально понижая голос.

Я услышала слово «Ворон» и остановилась.

Что-то подтолкнуло меня – не иди дальше. Все отлично слышно и из-за угла.

– … то, что делает Ворон – намеренное разрушение ГСО. Вы вообще многого о нем не знаете. Я тоже вначале не знал и думал, что всё это у него бескорыстно, от широты душевной…

Кто-то задал вопрос – я не расслышала. Кавказ ответил.

– Нет, я не думаю, что он обогатился. Тут другие мотивы. Жажда власти. Садизм. На всё это можно по-разному посмотреть: благородный бывший сержант защищает горожан от бандитов… или он организовал свою собственную дружину, только более эффективную, заманил в неё тех, кому в обычных дружинах ничего не светит – и неплохо конкурирует с другими. Кстати, он всегда сам питался за счет ГСО. Чем не способ выжить? Нет, я не думаю, что это честно.

Ему что-то ещё сказали, и снова я услышала только ответ.

– Вы просто многого не знаете. Я тесно с ним общаюсь. Такого наслушался, и такое увидел, что никому не пожелаю. На самом деле это очень опасный человек.

У меня даже ноги подкосились. Ворон – нечестный? Живет за счет ГСО? Жажда власти и садизм? Да как у него язык поворачивается…

Внезапно я почувствовала себя глубоко несчастной. И еще – что никогда уже у нас не будет, как прежде. Что-то похожее было, когда предала Пуля. Но гораздо в меньших масштабах. Теперь, выходит, целая группа, может, вся вторая рота думает о Вороне – а значит, о нас всех – вот такие гадости… Только они, значит, правильные, а мы? Мы так, садисты, рвущиеся к личной выгоде. Я никогда не отделяла себя от Ворона.

И ещё – мне было непонятно, что же теперь с этим делать. На ватных ногах я поплелась к хоздвору, и лишь по дороге смогла как-то уговорить себя помолчать до поры до времени. Сделать обычное лицо и ничего не выдавать своему отделению.

Моё отделение занималось углём – один из копарей с нами расплатился так, ему возил кто-то из Коркина, где, говорят, уголь снова добывали. Вчера кучу растопки завалил снежок, надо было его почистить и перенести ценность в сарай. Мои ребята разобрали лопаты и тачки, галдели потихоньку. Я велела начинать работу, и сама взялась за носилки – тачек не хватало. Чума подхватила другой конец носилок, и нам быстро накидали угля. Мы отнесли его в сарай, сбросили. Я тихонько сказала Чуме.

– Отойдем. Поговорить надо.

Мы отошли за угол, и я рассказала о только что услышанном. Брови Чумы поднимались над прозрачными серыми глазами все выше и выше.

– Ну и мудак… подонок…

Меня порадовало, что она так однозначно оценила ситуацию. Чума и сама нередко ворчала на Ворона, и особенно на Иволгу – но действительно, это уж чересчур.

– Что теперь делать, как думаешь? – спросила я.

– Да что? Ведь это не секрет. Я думаю, Ворон давно это и сам знает. Я тоже слышала уже, ребята треплются… разносят. У них в четвертой роте давно такие разговорчики.

– Я ни разу не слышала.

– Есть, есть разговоры такие. Кавказ, он знаешь, сам такой – властный. Он власть делить не хочет. Копает под Ворона.

– Именно под Ворона… а почему не под Иволгу?

Чума подумала немного.

– Он Иволгу, наверное, не очень всерьёз воспринимает. Она же баба.

– Ну и что? – удивилась я. Авторитет Иволги ни у кого сомнений не вызывал. Но пожалуй, Чума права. Странно Кавказ к нам, бабам относился – как будто вообще не знал, что с нами делать. Не мог воспринимать всерьез. Может, и Иволгу так – ну офицер, ну знающая, но… баба же. Чума пожала плечами.

– Да кто его разберет.

– Противно, – я смачно плюнула в сторону. Плевок утонул в сугробе, – жили нормально, воевали, и тут этот… власти ему захотелось. Всё испортить надо. Ладно, Чума, пошли работать. Я, наверное, расскажу командованию…

Мы вышли из-за угла, и Апрель, стоявший с лопатой на груде угля, закричал:

– Эй, вон халявщицы идут! А ну, не прятаться!

Я погрозила ему кулаком.

– Командование не прячется, командование обсуждает стратегические вопросы!

Мы грохнули носилки на землю, и ребята в три лопаты стали наваливать нам уголь.

Что для меня удивительно: люблю я вот такие хознаряды, которые все вместе выполняют. Казалось бы, простой труд, ничего интересного. Кто любит работать? На заводе пахать – каторга натуральная. Дома, чтобы себя прокормить – вроде необходимость, деваться некуда, но всегда мечтаешь отдохнуть.

А вот работать всем вместе, и так, чтобы на общее благо, для всей ГСО – это реально весело. Настроение поднимается. К концу дня я почти забыла про мудачество Кавказа, про все эти мрачные дела. Мы переносили весь уголь в сарай, а часть сразу отнесли в первый корпус, на растопку. Этого и до конца зимы, наверное, хватит, и очень хорошо, потому что запасли мы, честно говоря, не так много.

А ведь надо же ещё и на кухню уголь, печки топить, чтобы готовить.

У всех настроение поднялось от работы. Мы пошли в корпус, весело болтая по дороге. С теми, кто в город возвращался, распрощались на полпути. А мы, несколько человек, дошли до казарм. Только тут я вспомнила о своих намерениях и взглянула на Чуму.

– Я зайду к командованию… если Дану увидите, скажите, скоро приду.

– Иди, не волнуйся! – Чума хлопнула меня по плечу. Я свернула за угол и вскоре постучала в подвальную дверь, там, в небольшом помещении жил Ворон.

Иволга тоже оказалась там, в его квартире. Она жила в городе, но иногда оставалась и здесь ночевать, когда дела было много. Ворон с Иволгой как раз сидели за столом и разговаривали. Перед ними дымились большие кружки – как видно, с чаем.

– А, Маус, садись, – пригласил Ворон. Я уселась. Ворон налил мне отвара из чайника. Отвар был горьким, но главное – горячим. Горячего попьёшь – вроде и есть не так хочется.

– Я мешаю, наверное? – все выглядело так, будто они до меня вели бурный спор, а теперь разом замолчали.

– Нет, не мешаешь. Все нормально, – Ворон взглянул на Иволгу, и та кивнула, – от тебя у нас нет секретов.

– Даже лучше, – согласилась Иволга, – так вот, Маус, мы тут как раз о Заводе разговариваем. Помнишь, ребята спрашивали насчет поддержки.

– Я не то, что против, – пояснил Ворон, – но реально подумай – какие у нас силы? Четыреста с небольшим человек. Пара пушек. Оружия сейчас достаточно, боезапаса тоже, но всё равно. Что мы там можем сделать? Это даже не Горбатый, это вообще смешно… Нас же с вертушек расстреляют – и хоронить будет нечего.

– Я сейчас и не предлагаю, – ответила Иволга, – я в принципе. На потом. И потом, Ворон, понимаешь – если все правильно организовать, то у нас будет не четыреста человек. А все, кто на Заводе сейчас – а это больше пяти тысяч.

– А ты уверена, что они все будут за нас? Им ничего не надо ведь, Иволга. У них зарплата есть. Они семьи кормят. Им рисковать не с руки совершенно.

– Будут, – коротко ответила Иволга. Её пальцы забарабанили по столу, – обязательно будут.

Я молчала. Что тут скажешь в самом деле? Иволга говорит вещи, которые – в глубине сердца чувствую – очень правильные. Зажигают прямо сердце. Но Ворон-то тоже во всем прав. Нет у нас сил. А заводским ничего не надо. Хотя… я вспомнила Витю и его коллег.

– Опасно это все, – произнесла Иволга, – понимаешь? Чем дольше мы сидим, тем больше опасность, что нас разобьют прямо тут. Мы начали движение, разворошили осиное гнездо… теперь просто так жить нас не оставят. Теперь либо движение вперед, либо смерть. И чем дольше мы медлим, тем хуже…

– Можно ещё какую-то цель наметить, – предложил Ворон, – вот Филин довольно легкая добыча. Как думаешь?

Иволга молчала, глядя на поверхность темного чая.

– Ладно, – сказала она, – сейчас я буду в основном на Заводе торчать… как можно больше. Там есть перспективные люди, Маус вот знает. Им надо только объяснить всё хорошенько, а так они уже ко всему готовы. А там посмотрим… Маус, – она подняла голову, серые глаза прищурились, – ты же к нам шла – рассказать чего-то хотела?

– Да, – я кивнула и стала рассказывать все, что случайно услышала сегодня от Кавказа. Ворон с Иволгой переглянулись.

– Опять то же самое, – тихо сказала женщина.

– Вот ещё почему, – кивнул Ворон, – если бы у нас хоть были четыреста человек надёжных… а так вообще неизвестно, что они думают.

Он стукнул по столу ладонью.

– Да дьявол раздери! Зачем мы вообще завязали эту бучу! Работали и работали спокойно… нет, набрали людей зачем-то… организовали чёрт-те что, прямо коммуну военную.

– Ну-ну, – Иволга покачала головой, – ты о чём? Хочешь опять прозябать, как это раньше было? Когда мы и себе реально помочь не могли – не то, что другим?

Себя она, как видно, от ГСО уже не отделяла.

– Нет, как раньше – тоже плохо, – согласился Ворон, – но не хочу я всех этих разборок, понимаешь? Не хочу! Я с бандитами бороться хотел. Людей защищать. Вон зло по ту сторону – лесники, дружинники. А вот мы – и за нами мирняк. Дети, старики, больные. Вот так я хотел! А вместо этого интриги какие-то дебильные, обвинения, фантазии шизофренические… Я не знаю, что с этим делать, Иволга! Я простой сержант. У меня даже гражданской профессии нет, с шестнадцати лет воевал. Не понимаю, что с этими делать!

– Я знаю, – вздохнула Иволга, – подожди немного. Просто подождём, посмотрим, как он раскроется. Прямо говорить мы с ним пытались – всё отрицает. Выгнать его сейчас? Вся четвертая рота не поймет, да и остальные… слухи пойдут, разговоры. Подождать надо – рано или поздно он что-то сделает…

– Все равно что у стенки стоять и ждать, когда пуля прилетит, – с тоской произнёс Ворон.

– Ну ты не у стенки… Мы сами стенкой встанем вокруг тебя, если что.

– Конечно, – подтвердила я, – Ворон… ты знаешь, ведь большинство – за тебя. Все равно. Мало ли что он там несёт. Моё отделение – все за тебя. Да пусть он тут сам ГСО устраивает, а мы вместе с тобой уйдём и начнём все заново, в другом месте!

Я это сказала с таким жаром, что мне аж неудобно стало. И защипало как-то в носу. Я вдруг поняла, что говорю правду. Что в ГСО для меня важнее всего – Ворон. И за ним я пойду в огонь и в воду. ГСО без Ворона быть не может.

– Спасибо, Маус, – кивнул он, и у меня в груди стало необыкновенно тепло. И в носу защипало ещё больше.

12

В полдень на работе началась раздача. Я стояла у окошка и выдавала рабочим требуемое, Яра заносила все в компьютер. Лица, как обычно, слились в сплошной поток. Но вдруг из этого потока вынырнула знакомая физиономия – один из мужиков, который тогда с Витей стоял, при нашем разговоре. Вместе с талонами он мне в ладонь сунул записку. Я кивнула слегка и записку пока в карман спрятала.

Наконец поток жаждущих отовариться иссяк. Я сказала Яре, что мне надо закончить уборку в шкафу и нырнула в складское помещение. Уборка была закончена, но какая разница? Я открыла шкаф, отгородившись створкой от Яры, и прочитала записку.

«Спасибо за подсказку! Ольга нам здорово помогает. Жди событий, ты обещала участвовать, мы скажем, что делать».

Только через несколько секунд я сообразила, что Ольга – это Иволга. По ходу я спросила, как ее зовут на самом деле – или не на самом, не знаю даже, может, и это тоже псевдоним. На завод она устроилась под именем Ольги Свиридовой.

Интересно у них! Я переваривала сообщение. Выходит, они что-то всерьёз уже планируют, и меня собираются втянуть! Ну я что ж – обещала, значит, сделаю.

Створка шкафа хлопнула. Надо будет подтянуть шарниры, пока не захлопнешь – не закрывается.

Я вышла в комнату к Яре. Та уже читала с экрана текст, явно не по работе.

– Надо вон банки ещё рассортировать, – не поворачиваясь, заметила начальница. Я и без неё это помнила. Консервы привезли сегодня, не так много, несколько ящиков, и они теперь стояли у входа. Полки с консервами – в этом же, малом помещении: банки разбирали быстро, они пользовались большим спросом. Я взяла ножик и поддела крышку первого ящика. С любопытством вгляделась – это оказалась тушенка.

Стараясь не думать о содержимом банок, я стала переносить их на широкую полку, где у нас обычно хранились мясные консервы. Еще три часа поработать, думалось мне – и все. Сегодня утренняя смена. Весь вечер свободен. Ну как свободен? Занятие со своими проведу еще, сама на кунг-фу схожу, у нас Роки проводит, все же спецназовец из китайской армии. Может, с Даной посидим вечером, почитаю ей что-нибудь. Дана сама прекрасно читает, но любит, когда мы сидим в обнимку, и я читаю ей вслух. Вот же привязалась ко мне девчонка. Иногда другие дети тоже приходят послушать. А мне самой нравятся детские книги. Семёнов такие хорошие иногда приносит, вот как сейчас мы читаем, про Эмиля какого-то из Лённеберги…

– Кстати, полки протирай перед тем, как заполнять, – выдала ЦУ начальница.

– Сама знаю, – буркнула я невежливо.

– Мыши у нас, похоже, опять завелись, – произнесла она, – шорохи какие-то все время. Муку ты проверяла сегодня?

– Проверяла, все цело. Не знаю, я вроде везде ловушек наставила.

– Толку от этих ловушек. Кошка нужна.

Кошки в городе уже появились, даже у нас в ГСО кошка теперь живет, кстати, беременная. И ещё две собаки есть – не такие хорошие, как Кара, но с ними ребята из спецов занимаются, обучают, так что собаки боевые.

– У нашей кошки скоро котята будут, – заметила я, – одного могу сюда попросить. Хотя многие кошку хотят…

– Надо сейчас решать что-то, – возразила Яра, – пока эти котята подрастут, время пройдет. Ладно, ты не беспокойся, я в Новограде спрошу.

– Так они и отдали свое животное на завод, – усомнилась я.

– Там ведь разные люди живут. Есть и дома попроще, для офицеров охраны. У них тоже бывают животные, вполне могут дать.

– А вам как, обещают квартиру в Новограде? – полюбопытствовала я. Яра вздернула голову и промолчала. Не твоего, дескать, ума дело.

– Сволочи, – не удержалась я, – отгородились от людей стеной. Знают, что их бы на кусочки разорвали, если бы не охрана.

– Ну почему же сволочи, – Яра повернулась ко мне на крутящемся стуле. Я поставила очередную порцию банок на полку. Открыла следующий ящик – там была кукуруза.

– Тебе надо изменить отношение к жизни, Мария, – наставительно заметила Яра, – у тебя все, кто чего-то добился – сволочи. При таком отношении ты сама тоже ничего не добьешься. Будешь только сидеть и завидовать успешным. А так ведь всегда было! Человечество всегда так и жило – одни добились чего-то, пробились наверх, и живут в достатке, но под хорошей охраной. А другие – работают. И единственное, что сейчас меняется – то, что эти рабочие тоже скоро станут не нужны.

– Как не нужны? – удивилась я, убирая порцию банок на верхнюю полку.

– А вот так. Автоматизация производства шла полным ходом еще до войны. А сейчас – научно-технический скачок. Возможно, скоро искины появятся… квантовые компьютеры ведь уже есть, а их быстродействие… в общем, нейросети сейчас такие, что уже имитация человеческого мозга – не фантастика. Так что толку от вас, людей, скоро не будет вообще.

Как будто сама она – уже не человек! Я хмыкнула.

– И что? С завода всех выгонят?

– Может, не всех сразу, но количество рабочих резко сократится. А потом и вообще они станут не нужны, – подтвердила Яра, – и будете и дальше выживать на подножном корму. А если точнее – вымирать.

Я остановилась. Посмотрела на Яру внимательно.

– А что ты на меня смотришь? Это не моя вина. Это законы общественного развития. О вас, рабочих, заботятся хоть как-то, если вы нужны. Были времена, когда рабочим платили хорошо, медицинские страховки разные, пенсии… Потому что квалифицированный персонал ценился. Но сейчас этого ничего не будет. Вся социальная система разрушена, и кому нужно её восстанавливать? Да никому. Проще заменить всех роботами и подождать, пока вы вымрете естественным путем – у вас же каждую весну в городе эпидемия кишечных инфекций… Еще СПИД-2, говорят, появился. Где-то боевые чумные штаммы целые поселки выкашивают. И никого, Мария, никого это интересовать не будет. Нужны будут только высококвалифицированные специалисты, инженеры, для обслуживания автоматических цехов. И всё!

– Ну не знаю, – я открыла новый ящик, там – самое вкусное, сгущеночка. Эх, хоть одну баночку бы стырить!

– Я вот работала на Заводе в таком месте, где в принципе робот запросто мог бы. Там ящики надо было в пазы тележки вставлять. Ну что они, не могли купить такого робота? Могли бы. Но вместо этого держали меня, а сейчас – другого парня на моем месте держат. Или вот у нас на складе, – я поставила банки на место, – неужели это не могла бы автоматическая система? Но почему-то же вы меня держите.

– Со временем, – пожала Яра плечами, – со временем всё будет. Останется небольшое количество – специалисты, охрана, владельцы предприятий. И всё! Остальное произведут роботы.

– А зачем вы мне это говорите? – зло спросила я, – чтобы напоследок порадовать?

– Я просто рассказываю, как есть, и как будет, – наставительно заметила Яра, – а зачем? Чтобы ты поняла, Мария, что нужно учиться. Нужно доказывать свою полезность.

Как будто у меня есть возможность где-то учиться!

– Ищи возможности. Читай книги. Вот ты в ГСО своем тренируешься – может, тебе в охрану поступить? Женщин они берут неохотно, там почти нет женщин – но ты же вон какой боевик!

– Спасибо, – буркнула я, – я уж лучше сдохну вместе со всеми.

Во мне нарастала ярость. Мои движения стали быстрыми и точными, я так метала банки на этажерку, как будто пулемёт на скорость собирала. Да не пошли бы они на три буквы со своими теориями общества? А может, наоборот всё будет – мы власть захватим, и это они не выживут. Я так и сказала.

– А что, если рабочим это надоест, и они сами этот Новоград разнесут по кусочкам? Раз такая постановка вопроса – или мы все вымрем, или они.

Яра вздохнула.

– Это будет плохо. Возможно, конечно. Я смотрю, на Заводе тоже разговоры пошли. Забастовка. Охрана расследование проводит, но пока никого не выявили. Все эти бунты, Мария… Да, теоретически чернь может даже победить. Хотя я не представляю – как, при современном-то оружии. Но что чернь может? Ничего. Просто завод остановится, проедят все запасы, разнесут островки цивилизации в клочья… и ничего дальше не будет. Конечно, все равно будет какое-то развитие, но очень медленное.

– Лучше медленное, – сказала я, – чем мы все вымрем.

Яра покачала головой.

– Похоже, мои беседы – не в коня корм. Твоя ошибка, Мария, в том, что ты себя постоянно ассоциируешь с этой массой. А ты девочка умная, я не зря тебя на работу взяла. Из тебя может толк выйти. Когда я говорю, что все они вымрут, я что имею в виду? Ведь вовсе не тебя. У тебя-то есть шанс. Ты сама читать научилась, и за жизнь цепко держишься. Военному делу вот выучилась. Речь у тебя богатая. Давай я за тебя поговорю в Новограде? Если не в охрану, то хоть на кухне там работа найдется, может быть. Там без блата не попадешь, но у тебя же есть блат! Ну, Мария – хочешь?

Я переставила банки на нижней полке и выпрямилась. Взглянула на сидящую Яру свысока.

– Нет, Ярослава. Спасибо, но – не хочу. Я себя, правильно вы сказали, с этой массой ассоциирую. Если народ будет дохнуть – то я тоже вместе с народом сдохну лучше. А вообще-то мы ещё побороться собираемся.

Отошла снова к ящикам и почувствовала взгляд Яры. Обернулась. Яра действительно смотрела на меня со странной жалостью.

– Маша, – сказала она, – ведь ты погибнешь.

«А вы собираетесь жить вечно?» – хотела я спросить, но это было бы грубо. Только пожала плечами.

– Тебе ведь разумные вещи предлагают. Почему ты не хочешь прислушаться? Неужели ты всерьёз веришь, что у вас что-то получится? Ведь это бред, бред… Я тебе говорю о том, как было всегда, так было всю человеческую историю, и никогда не было и не будет иначе. Понимаю, это неприятно сознавать. Но то, что я тебе рассказываю – правда. Либо ты – с вот этой элитой, либо тебя просто нет. Ты удобрение. А ты способна на большее, чем быть удобрением, поверь мне..

Я молчала, внимательно разглядывая Яру. Она махнула рукой.

– Впрочем, дело твое. Уговаривать тебя тоже никто не будет.

И занялась своей книгой, как обычно.

Настроение мне она испортила. Я шла домой со сжатыми зубами. Да, Ярослава во всем права. Моя мать сказала бы то же самое – да она то же и говорила, только другими словами. Вообще они все правы и всё понимают про жизнь.

Спроси кого угодно – тебе то же самое скажут.

Во что я верю? На что надеюсь? Почему мне кажется, что может быть как-то иначе?

Я начала себя успокаивать. В конце концов, говорила я матери – хоть она и мертва, но все равно постоянно лезет мне в голову – разве я плохо живу сейчас? Разве ставка и расчёт на ГСО не оправдались? Я дожила до весны и явно не сдохну – если в бою не убьют – до первой травки. А в бою погибнуть не страшно, это быстро – от голода умирать хуже. У меня хорошие ботинки, хорошая тёплая форма. У меня оружие, я могу себя защитить. А прислушаться к Яре, попробовать устроиться в Новоград по блату, на кухне работать – это еще бабка надвое сказала, получится ли. Да и тоска ведь смертная – прислугой работать.

И тоже опасно – могут изнасиловать, могут забить, им же все можно, а защитить себя я там не смогу, оружие мне не разрешат держать.

С такими мыслями я дошла до Танки и даже повеселела. Где наша не пропадала, в конце-то концов! Обойдемся без Яриного блата как-нибудь. Я прошла мимо часового и устремилась к столовой – обед ещё не должен кончиться. Очень удобно только по восемь часов в день работать – уйма времени остается.

И тут навстречу мне бежит Майк.

– Маус! Хорошо, что ты уже здесь! От Рыси срочное!

Я подскочила.

– Что там?!

– Не знаю! Пошли в штаб, они приняли!

Мы побежали. Рысь время от времени посылала сообщения по радио, но сейчас, видимо, было внеочередное. Срочное. Да еще и секретное, раз Майк не знает, о чем речь.

Я нырнула в полуподвал, где располагалась комнатка Ворона, и рядом – помещение побольше, приспособленное под штаб. Сейчас Ворона в штабе не было, зато сидела Иволга с ноутбуком, и еще пара человек. Дежурный на рации сидел – Карась из второй роты. Он поднял голову.

– Маус. Для тебя сообщение. Срочное.

– Давай, – я села перед ним. Карась сунул мне распечатку.

«Тётке от Леночки. Родственники едят картошку. Очередь бабушки – сегодня после обеда. Приезжайте в гости обязательно».

– Что там? – спросила Иволга, подняв голову. У меня внутри все сжалось. Я ответила.

– Она уже сообщала, что эти их избранные должны проходить какую-то церемонию. И потом они исчезают. Картошка у нас в шифре – смерть, то есть им угрожает смертельная опасность, и сегодня очередь Леди.

– То есть она уже так быстро стала Ищущей? – удивилась Иволга.

– Да. Об этом Рысь уже сообщала. Леди сразу же избрали. Старцы сказали, что она… словом, бог ее как-то отметил. Но Ищущие часто продолжают спокойно жить ещё месяц, два… А Леди уже отправляют куда-то. Обязательно – означает срочно.

Я повернулась к Майку.

– Найди Чуму, пусть берет оружие и срочно в штаб. Пойдешь с нами?

– Да! – обрадовался Майк.

– Тогда зайди с Чумой за оружием, броники обязательно, противогазы, полный комплект защиты, ну ты знаешь.

Иволга поднялась. Подошла ко мне, обняла за плечи.

– Береги себя, Маус, – сказала она, – осторожнее. Леди одна, а вас трое. Вы должны вернуться.

И так у меня тепло на душе стало, хорошо.

– Конечно, – сказала я, – не дура ведь. Мы аккуратно все выясним и вернемся.

Машину нам дали без проблем, но за несколько кварталов до Больницы я велела выгружаться. Светиться не стоит. Я намеревалась проникнуть в Храм Блаженства нелегально. Тем более, что Рысь уже прислала подробный план построек, и там, кроме центрального входа, был подземный туннель из соседнего подвала в разрушенном здании, да ещё можно проникнуть в Церковь через подвальные окна.

Для начала мы забрались на остов разрушенного корпуса, чтобы осмотреть местность с высоты. Этот осмотр показал кое-что интересное: прямо позади здания, где располагалась церковь, стоял высокий крытый грузовик.

– Значит так, – сказала я, – эта машина стоит не просто так. Связь с сегодняшней церемонией есть, жопой чую. Чума, ты пробуешь проникнуть в машину. Если, конечно, там какие-нибудь продукты или что-то в этом роде – вылезай и страхуй здание снаружи. Майк, ты страхуешь меня и Чуму сзади, вон там постройка небольшая за зданием, видишь? Там засядешь, только противогаз обязательно и плащ – там фонит. А я пойду через туннель.

Спорить мои ребята не стали. Молча слезли, надели плащи и противогазы, двинулись к зданиям Больницы и вскоре разделились – я нырнула в двухэтажник, от которого тянулся туннель. На первом этаже шныряли огромные тени крыс, страх шевельнулся во мне, я прижалась к стенке. Конечно, отобьюсь, но стрелять сейчас было бы очень нежелательно. Хотя мы договорились, в случае чего, выдать себя за обычный патруль.

Я постояла тихонько. Гигантская крысиная морда заглянула в комнату. Некоторое время крыс буравил меня черным глазом. Может, они вообще разумные? Кто их знает, мутов-то. Я держала АК наготове, бросится – дам очередь. Но крыс, видимо, понял, что я могу больно укусить и вообще – плохая добыча. Развернулся и почапал дальше по коридору. Всё-таки умные эти крысы. Надо будет у Иволги спросить, может ли быть такое, что у них разум проснулся. Я потихоньку скользнула вслед за животиной. Спустилась по узенькой загаженной лестнице. Вход в туннель обнаружился легко – видно, что делали его в спешке. Думаю, в войну тут люди пытались прятаться, в подвалах, копали дополнительные глубокие убежища, ходы. Ход явно никто не пытался отделывать – обычная дыра в мерзлой земле, стены обледенелые. Кое-где приходилось карабкаться и даже протискиваться сквозь узкие перешейки. Я опасалась, что ход зарос где-нибудь посередине. Несколько раз под ноги попадались костяки, черепа, а однажды – почти сохранившийся трупак в военной форме. Странно, что крысы его не сожрали. После этого трупака мне стало страшно. Вспомнились рассказы, что здесь зомби живут. Реальной опасности – крыс там, или того, что крыша обвалится – как-то не так боишься. Да вообще я не особенно боюсь – чего там, живы будем – не помрем. Но очень жутко ощущалось присутствие чего-то Иного. Как в детстве, когда пытаешься уснуть, а вокруг кровати – чудовища. Ну что со мной может случиться хуже смерти? Не знаю. Пытки разве что какие-нибудь. Но я боялась не этого, а – Неведомого. Неведомой смерти, разлитой вокруг. Ада. Жути. Мистики. Я пробиралась сквозь туннель, стиснув зубы. Потом мне пришло в голову, как жутко я выгляжу сама, в плаще и противогазе, и я чуть не расхохоталась, взглянув на себя со стороны – ползет чудовище по темному проходу и боится других чудовищ.

Вскоре туннель вывел меня к металлическому люку. Судя по схеме Рыси, туннель выходил в небольшое помещение, где происходили какие-то церемонии – после этих церемоний Ищущие Блаженства исчезали. Этот зал располагался позади других помещений секты, а за ним – лесенка, и если подняться по ней, то там как раз был задний выход, у которого и стоял грузовик.

Я потопталась у люка. Закрыт он был на задвижку с моей стороны. Открыть легко – если, конечно, люк не заперт снаружи. Но не глупо ли будет вывалиться прямо в зал церемоний? Однако большого выбора у меня не было, и я с титаническими усилиями, шепотом матерясь, отодвинула засов.

Это был еще не зал – только предбанник, пространство меж двумя люками, выполненными по всем правилам защиты от радиации. Я осторожно открыла и вторую дверь, и она тоже оказалась не запертой с той стороны. Хлынул свет, показавшийся невыносимо ярким. Я отпрянула и прижалась к стенке. Мне теперь нужен перископ, но из-под плаща его просто так не вытянешь. Я расстегнула плащ – что делать – и достала трубу. Осторожно вытянула ее, согнула и выставила в помещение. Теперь в окуляр мне все было видно. Зал был совершенно пуст, ни одного человека. Но у противоположной стенки я разглядела какие-то шкафы. Если уж прятаться в помещении – то там, а стоять здесь чревато: они заметят, что люк открыт.

Я топталась в нерешительности. Это ведь сказать легко – спрятаться в помещении. Но в плаще это делать очень трудно: плащ издает разные звуки, никакая осторожность не спасет. А в противогазе я сама просто ничего не услышу. Мой МКС был поставлен на беззвучку, но красный свет предупреждал о довольно высоком фоне. Не знаю, почему, но здесь он был значительно выше, чем в основном помещении секты. Видимо, радиации проникала снаружи.

В конце концов победило желание выполнить дело как следует. Я стащила противогаз и плащ. Плевать, как-нибудь обойдется. Эти малахольные здесь постоянно без защиты шастают. Я нырнула в комнату, захлопнула люк. Аккуратно по стеночке добралась до шкафов. Открыла первый – там висело какое-то тряпье. Ну и отлично! Я зарылась в тряпье, прикрыла дверцу, и выставила перископ в верхнюю щель шкафа, так что в окуляр мне было неплохо видно все помещение. Дозиметр я тоже оставила в туннеле – жалко, но он выдает световые сигналы, прятаться с ним сложно.

Через некоторое время до меня донеслась музыка. Ну какая музыка? Духовные песнопения, довольно уродливые, и кто-то подыгрывал фальшиво на скрипке.

Потом я увидела в окуляре шевеление. Дверь в соседнее помещение распахнулась, и оттуда высеменили несколько фигур в белых одеждах. Они выходили одна за другой, безмолвные, с горящими глазами. Я насчитала двенадцать человек, одной из последних вышла Леди. Ее голова была обнажена, черные косы полураспущены на белую простыню – если приглядеться, видно, что эти хламиды – в самом деле кое-как сшитые простыни.

Мне показалось, что под простынями у Ищущих ничего нет. Даже белья. Причем все они были женщины – разного возраста, но не старые. Старух не было.

Вслед за женщинами вышли несколько человек в ОЗК. Хотя фон, вроде, и невысокий, но о себе сектанты заботились. В отличие от Ищущих.

Двое в ОЗК – вроде мужчина и женщина – стали у стола, Ищущие стали по одной подходить к ним, обнажая руку до локтя. Музыки уже не было, но все равно происходящее казалось некоей церемонией. Каждая из завернутых в простыни Ищущих получала укол в вену, после чего отходила и усаживалась на пол. Мне уже очень хотелось вмешаться, но у дверей стояли почему-то двое сектантов с китайскими винтовками наготове. Интересно, зачем это охранять искренне жаждущих встречи с Богом (или чего у них там положено жаждать)…

Затем те, кто делал инъекции, удалились. Ищущие сидели по-турецки на полу, безмолвным полукругом. И молча стояли вооруженные охранники. Не прошло и пяти минут, как первая из женщин стала неловко заваливаться набок. Она едва успела улечься более-менее удобно, как потеряла сознание. Затем процесс пошел лавиной – Ищущие теряли сознание одна за другой.

Когда все они лежали на полу бездыханные – не понять, живые или нет, открылась дверь на улицу, пахнуло холодным воздухом. В помещение вошли еще двое мужиков в ОЗК. Охранники ружья опустили, и все четверо стали перетаскивать бездыханых женщин на улицу. При этом не особенно церемонились – тащили вдвоем одно тело, подхватив под руки, простыни задирались, голые ноги волочились по полу.

Я лихорадочно размышляла, что делать. Возвращаться через туннель? Самое логичное, но тогда я не узнаю, что будет дальше. Конечно, Чума должна была занять позицию в машине, и видимо, несут их как раз в грузовик.

Самое удивительное – что все Ищущие покорно подставляли руку под инъекцию, как будто им уже заранее все объяснили, и они согласились. Странная духовная церемония, связанная с медицинской процедурой…

В конце концов я выбрала удобный момент – охранники как раз потащили на улицу последнее из тел, вылезла из шкафа и по стеночке скользнула вслед за ними. Нырнула в еще отпертую дверь. Вначале никто не заметил, мужчины были заняты погрузкой тел в машину. Но дальше прятаться было негде. Я прижалась к стене, и тут один из охранников вскинул автомат, я мгновенно выхватила «Удав».

– Э! Э! Это еще кто? – меня тут же окружили трое. Я водила стволом, словно выбирая цель. Положение, конечно, хреновое – я успею убить только одного, а их четверо.

– Оружие на землю, – тихо велел мне один из охранников. Ага, щас. Это в древние времена можно было благородно сдаться в плен. Сейчас если и берут – то потом точно пожалеешь, что не сдохла сразу.

Внезапно сзади послышались выстрелы. Майк, подумала я. Пытается прикрыть. Результата особого не было – двое охранников побежали на пальбу, я отвлеклась на секунду, и в этот миг в руке одного из преследователей полыхнуло. Я успела увидеть вспышку, затем – удар по голове, пронзивший все тело, и сразу темнота.

Пришла я в себя от тряски. Башка болела, но я быстро поняла, что ничего не повреждено. В темноте над собой я увидела светлые глаза Чумы.

– Маус, – прошептала она, – Ты как?

– Так себе, – ответила я, – мы где?

– В машине. Едем. Руки-ноги я тебе уже развязала. Они тебя разрядом…

Понятно, подумала я. Разрядник – оружие нелетальное.

– Ты что-нибудь видела? – спросила я.

– Ничего. Залезла в машину, спряталась под брезент. Они стали заносить тела… Они живые, кстати.

Я пригляделась – в кузове были аккуратно в два ряда выложены тела Ищущих.

– Им делали какие-то инъекции, – пробормотала я, – посмотрим, что дальше.

Очень скоро машина остановилась. Мы с Чумой хорошенько спрятались под кусок брезента. Чума отдала мне свой «Удав», оставив себе автомат.

Дверь кузова открылась, послышались голоса. Очевидно, машину проверяли на КПП.

– Запчасти приехали, – отрапортовал бодро один из сектантов.

– Вы хоть их усыпили нормально? – спросил кто-то снаружи, – в прошлый раз одна в операционной в себя пришла… визгу было.

– И на старуху бывает проруха, – сообщил сектант, – передозируешь – они еще по пути сдохнут. Трупаки же вам не нужны.

– Ладно-ладно, – кто-то заглянул в кузов, поводил фонариком по бездыханным телам, – как там у вас… нашли свое блаженство, да?

– Да, один заказ был на мозговую ткань, – послышался другой голос, – Эта без яда, мы ее только седировали. У нее на ноге красная тряпочка. Не перепутайте, а то больные мозги кому-нибудь пересадите.

– Ясно, красная тряпочка. Ну все, проезжайте!

Я запаниковала внутри. Но лишь на секунду, в следующую мне все стало кристально ясно. Сейчас грузовик проедет в Новоград, и оттуда нам уже не вырваться – там колючка по периметру, охрана, и уж тем более, не спасем Айгуль. Я посмотрела на Чуму и показала знаками, что делать. У меня из оружия теперь был один только «Удав», хорошо хоть, броник сразу не сняли – торопились, видимо. Чума кивнула в знак понимания. Размахнулась и швырнула гранату в дверь грузовика, которую как раз начали закрывать. Я прижала уши заблаговременно, но взрыв все равно хлестнул по перепонкам.

Чума бросилась вперед с АК, расчищая дорогу, я за ней с «Удавом». Воевать уже было не надо – попала Чума хорошо, гранатой разметало всех. Дверь тоже смело, и часть кузова была оборвана, но колеса – я метнула быстрый взгляд – целы. Чума пристрелила двоих охранников, которые еще шевелились на земле.

– В кабину! – крикнула я. Последний раз водила машину на занятиях еще три года назад. Но ничего, разберемся. Вскарабкалась на подножку. Водила в ужасе поднял руки. Страшно ему, бедняге! Трупаки возить на продажу в Новоград – не страшно, а тут в штаны наделал. Вообще я стрелять в людей не люблю, и может, выпустила бы, но два ряда женщин в белом, уложенных штабелями, не отпускали меня. Рука нисколько не дрожала, пулю я выпустила не со злости, а в холодном понимании, что такое на Земле оставлять нельзя, пусть сдохнет. Дырочка получилась посередине лба, аккуратная. Я за шкирку выволокла водилу из кабины. Села на его место. Ключ торчал в зажигании. Чума бухнулась рядом со мной.

– Тела в кузове я закрепила, – сказала она. – давай быстро!

Пока в Новограде не сообразили, что к чему, и не выслали погоню. Так, сцепление… первая передача. Ключ. Мотор взревел. Я изо всей дури вжала газ в пол, грузовик встряхнулся и рванул, как гоночная машинка. И тут же заглох. Я облилась холодным потом, обругала себя – идиотка, слишком быстро отпустила сцепление. Снова стартовала аккуратно – газ, сцепление, машина быстро, подпрыгивая на ухабах, помчалась вперед. Я вцепилась в руль, стиснула зубы – нет, я не справляюсь с машиной, она сама несется вперед чудом, и будет потрясающе, если не воткнется в стену или каменные обломки. Я умудрялась огибать камни, торчащую арматуру, ямы – сама не знаю, как, каждый раз мне казалось, что чудом. Впрочем, дорога от Новограда к Заводу неплохая, а оттуда по Проспекту можно допилить. В какой-то момент Чума произнесла сквозь зубы «погоня». Но что я могла сделать? Я гнала и гнала, стараясь не налететь на препятствия. А уж что выйдет, то выйдет. Чума раскрыла дверцу, высунулась из кабины. Вылезла на подножку, и я услышала автоматные очереди. Она пыталась отстреливаться. По нам, похоже, сзади тоже стреляли. Но задняя часть грузовика, хоть и побитая, хорошо прикрывает колеса, по ним попасть сложно. Интересно, на чем они там… Сколько их… Если вышлют вертолет, одна ракета – и нам каюк. Могут и с БТР ракетой накрыть. Одна надежда, что они неповоротливые – пока сообразят, что случилось, пока вертолетчика найдут, машину заведут… Может, и на БТР у них ракеты вот так в готовности не установлены. На них же никто не нападает никогда. Для них это нонсенс.

Надо успеть! Машину опять сильно тряхнуло, я чуть не до потолка подпрыгнула – но машина осталась на ходу. «Ракета!» – крикнула Чума. Значит, все-таки достали нас… что там в кузове? Послышался победный вопль Чумы.

– Е-е-е-е!

Она снова нырнула в кабину.

– Вроде подбила! Давай быстрее!

Куда уж быстрее! Я и так гнала изо всех сил. Оказывается, я умею водить грузовик, кто бы знал. Пару раз машина едва не перевернулась, так мне казалось, я налетала на торчащие камни посреди дороги, один раз почудилось, что мы задавили не то гигантскую крысу, не то, упаси боже, человека. Но сами виноваты, не хрен под колеса лезть. Минут через 20 все было кончено – мы стояли перед воротами Танки, Чума вылезла и пошла на КПП объясняться.

Меня почему-то сильно тошнило. Когда я выбралась из кабины на негнущихся ногах – вырвало прямо под колеса.

– Эй, ты чего это? – Чума придержала меня за плечи.

– Не знаю. Устала, наверное.

Из кузова уже вытаскивали тела, на носилках волокли на пункт очистки и в госпиталь. Я чувствовала себя – хреновее некуда, в ушах шумело, в глазах плыли черные круги. Да что это со мной в самом деле, от переутомления, что ли? Я поплелась вслед за носилками, на которых лежала Айгуль. Надеюсь, Зильбер сможет привести женщин в чувство. Не хотелось бы терять бойца. Ну и после этого, опять же надеюсь, у этих дур больше не возникнет желания «искать Блаженства».

У самого пункта очистки меня снова вырвало – уже было нечем, буквально кишки лезли наружу. Я постояла, держась за стенку.

– Пошли, – сказала Чума, – мы фоним ещё.

Ее дозиметр был на месте и предупреждающе мигал красным. Мы вошли на пункт очистки – это все Иволга у нас организовала, хотя многие ворчали, что зачем, дескать.

Пункт у нас располагается в небольшом сарае, раздеваться там без отопления – удовольствие еще то. Но что сделать? Одежду всю снимаешь и сдаешь в очистку, потом душ с химдобавками – воду постоянно грели на печке. Рот надо тоже прополоскать с лимонной кислотой. Как следует вымыться с щеткой. Потом тебе выдают, если повезет – старую одежду, если нет – простыню, чтобы подождать, пока твоя форма будет готова. Но сейчас пункт очистки был забит, мы остановились в предбаннике. Прежде чем тащить бездыханные тела к Зильберу, их сначала обмывали струей теплой воды с химикалиями под напором. Перекладывали на другие носилки и несли в госпиталь, накрыв простыней.

А меня продолжало мутить. Я подошла к грязному ведру, наклонилась и попыталась снова что-нибудь сплюнуть – но внутренности были пусты, спазмы буквально выворачивали кишки наружу. Вдруг зачесалась голова, и очень сильно. Я подняла руку, с силой провела ногтями – и едва не завопила от ужаса.

В моей ладони осталась прядь волос.

Я отвела руку, тяжело дыша, и с недоумением глядела на эту черную прядь. Шитфак, да что же это такое?! Нет, умом-то я знаю, что так бывает, понимаю, отчего – но когда такое у тебя… я страшно испугалась, аж замерзло внутри.

– Да ты что, Маус?! – Чума схватила меня за плечи и крикнула, – эй, ну-ка пропустите! Быстрее! Облучилась она!

На пункт очистки меня пропустили сразу, положили на носилки, обработали – сознания я не теряла, но страшная слабость. С перепугу дезактиваторы работали быстро. Потом отволокли в госпиталь, положили на низкий стол – коек не хватало, притащили столы из учебки. Медсестра Гонджу, она недавно у нас, помощница Зильбера, воткнула мне в руку капельницу. И только после этого я не то заснула от перенапряжения, не то все-таки потеряла сознание…

Когда я очнулась, никого вокруг не было. Все столы вынесли, койки были пусты. Только я лежала на импровизированном матрасе, а на стойке капельницы висели два больших флакона, и что-то непрерывно лилось мне в вену.

Я подняла голову, прислушалась к ощущениям. Села, свесив ноги. Сидеть было тяжело – голова кружилась. На мне была тонкая залатанная ночная рубашка – ее надели в пункте дезактивации – а больше ничего. И голове странно холодно. Я подняла руку, провела по… нет, там были не волосы. Волос не было – череп совершенно лысый. Страх снова пронзил меня до печенки.

Дура ты, Маус, сказала я себе. Идиотка. Учишь своих, учишь – мол, защита, мол, не забывайте, особенно если знаете, что фонит. И вот сама попалась как младенец. Хорошо еще, если переживешь лучевую. Сразу не сдохла – это уже хороший знак. Но никакой гарантии нет.

Дверь отворилась, я вздрогнула и мгновенно развернулась к двери лицом. Проклятье! Вошел Зильбер, а за ним – Ворон. Я потянула бессознательно руку к голове, словно стараясь прикрыть лысину. Опомнилась и опустила руку – толку-то? Хотя какое дело Ворону до того, как я выгляжу, если вдуматься? И почему меня это волнует?

– Ну что, Маус, – вкрадчиво-ласково начал Зильбер, – опытный наш разведчик, сержант. Какого рожна защиту сняла, может быть, скажешь, просветишь меня?

– Так вышло, – буркнула я.

Ворон подошел и молча протянул мне клетчатый белый платок. Я посмотрела на него с признательностью. Какой он хороший все-таки. Как вот он догадался о таком?

Я быстро повязала платок на страшненькую лысую голову.

– И вскочила, – продолжил ругаться Зильбер, – не лежится ей теперь! Нет уж, дорогая – пренебрегаешь элементарными правилами, теперь придется полежать.

– Может, ее на койку переложить все-таки? – предложил Ворон, – теперь свободно все.

– Это можно, – согласился Зильбер, – вон туда давай, к окну.

Я рванулась было вскочить, но Ворон удержал, нажав на плечо. Он сгреб меня в охапку, поднял и без особых усилий перенес на койку. От неожиданности я лишилась дара речи. Зильбер перекатил вслед за мной стойку капельницы и устроился рядом, задрал мне свободный рукав и затянул жгут.

– Не дергайся! Кровь еще раз возьму.

– Доктор, – спросила я, – как у меня – шансы есть?

Зильбер нахмурился и что-то проворчал. Сердце ушло в пятки.

– В последнем анализе динамика была положительная, – буркнул он наконец, – ты спишь вторые сутки. Раз до сих пор жива, надежда есть. Но не думай, что быстро вскочишь и побежишь.

Я подумала о работе, но мысль была отдаленной, вялой.

Зильбер отошел в сторону, видно, анализ делать, а Ворон сел рядом со мной и смотрел в лицо с непонятным выражением.

– Что Леди? – спросила я, вопрос давно у меня на языке вертелся. Ворон едва заметно покачал головой. Я закрыла единственный глаз. Так. То есть вот это все было зря.

– Им ввели яд, – тихо сказал Ворон, – доктор говорит, нейротоксический. И седативное что-то, чтобы они заснули. Смерть должна была в любом случае наступить через несколько часов. Судя по тому, что рассказала Чума… Их продавали в Новоград. Не знаю уж, для собственного потребления, или, может, авиацией в другие города органы перевозили. Разбирали на органы и продавали. То же людоедство… только хитрее, изощреннее.

Я молчала. Это я поняла давно и сама. Без Ворона. Нет, не зря нам чудилось, что в этой конторе что-то неладно. Будь они прокляты!

– Леди спасти не удалось. И остальных тоже. Они даже в себя не пришли. Но одна девочка выжила, – сообщил Ворон, – судя по тому, что сказала Чума, ей ввели только снотворное…

– Да, помню, – пробормотала я, – мозговая ткань на пересадку. Неужели они мозг пересаживают?

– Части мозга – да. Давно уже. Девочка останется у нас. Ей семнадцать лет. Уже позывной получила – Русалка. Она к тебе прийти хотела, спасибо сказать.

– За такое не благодарят, – собственный голос казался мне чужим. Ворон молча кивнул. Положил руку мне на голову, погладил вдруг по платку. У меня сжалось сердце. Захотелось, чтобы он никогда не убирал руку. Но он, конечно, убрал.

– Маус, выздоравливай, – сказал он глухо, поднялся и пошел к выходу.

– Ворон, – окликнула я. Он с готовностью обернулся.

– Ворон, если у них забирали органы на пересадку… то зачем же облучали? Их же перетаскивали через комнату, где фонило, и они тоже были без защиты. Ну я там дольше пробыла, но они-то тоже… Зачем этим в Новограде радиоактивные органы?

– Тоже не знаю, – развел руками Ворон, – но думаю, что это простое разгильдяйство. В Новограде, возможно, пока не заметили, а то бы они придумали что-то для защиты. А так им без разницы – продали, получили за это – не знаю уж, что им дают, продукты или еще что, а на остальное плевать.

– Наверное, так, – кивнула я. Ворон помахал мне, повернулся и вышел.

Вскоре навестила меня Иволга. Не просто так. Зильбер сказал, что мне надо переливать кровь. Чума первой пришла сдавать, но у нее оказалась другая группа. У меня третья, и точно такая же обнаружилась у Иволги. И еще разных людей. Из нашего отделения – у Апреля и Майка, и они тоже сдали потом кровь. Майк приходил три раза – по-моему, ему было совестно за происшедшее, хотя он все сделал правильно. Прикрывал нас снаружи, а когда грузовик уехал, следил за ним, сколько мог, а потом побежал в Танку и сообщил обо всём.

Зильбер не мог консервировать кровь, объяснил он. Поэтому забирал и сразу же переливал свежую. Иволга сидела в кресле рядом со мной, и из ее руки по жилке текла темно-красная жидкость. Она должна была заменить мою больную, никуда не годную, сгнившую кровь.

– Спасибо, – сказала я Иволге. Та улыбнулась.

– Не за что. Кстати. Насчет твоей работы – я попросила ребят поговорить с кладовщицей. Сказать, что ты вернешься обязательно. Она обещала пока поработать в одиночку.

– Спасибо! – еще с большим чувством произнесла я. Хотя сама не знаю, чего я так держусь за эту работу… в Танке теперь кормят, и времени без работы было бы больше.

– Тем более не за что, – спокойно ответила Иволга, – я это в корыстных целях сделала. Ты мне пригодишься на Заводе, Маус. Это хорошо, что у тебя пропуск есть.

У меня сердце сжалось. Я понимала, что Иволга мутит что-то неясное. Как бы это не обернулось для всех нас большой бедой… Но в то же время я знала, что буду Иволге помогать, что бы ни было.

Потому что она, кажется, знает, что делать. Как спасти всех.

Иволга улыбнулась, щелкнула по трубочке с переливаемой кровью и сказала непонятно.

– Мы с тобой одной крови, Маус, ты и я.

Я бы не узнала эту девчонку, если бы она не сказала мне обо всем сразу сама. Темно-русые длинные волосы, заплетенные в косу, продолговатые зеленые глаза. Да, похожа на русалку. Села напротив меня, протянула кулек, а в нем – яйцо и яблоко.

– Оно сваренное, – сказала Русалка про яйцо, – от копарей привезли. Там у одного куры есть.

Яйца я пробовала в детстве. С тех пор – ни разу, куры у нас все сразу вымерли, а может, оставшихся поели. Я осторожно взяла подарок.

– Ешь, тебе полезно, – тихо сказала спасенная, – у меня тоже была лучевая, но небольшая. Уже все нормально.

Кормили меня и так хорошо. Практически досыта, да еще приносили хорошие продукты – бульон сначала, теперь уже давали тушенку ежедневно, хлеб. Ну и конечно, червей засоленных, для белка. Рыбу давали. Капусту тоже каждый день. Мало того, что Гонджу из столовой хорошие продукты носила, еще и каждый старался хотя бы чуть-чуть притащить, а навещали меня много. Мое отделение каждый день навещало. Но яйцо! Да еще яблоко. Я думала, яблоки только в Новограде бывают. Конечно, кислинка, маленькое – но все равно!

Я отложила гостинец под подушку. Потом освоим.

Русалка попросилась в мое отделение и сейчас изучала азы военной науки под руководством Чумы. Пока не жаловалась, хотя сегодня вот у нее что-то нижняя губа распухла и кровит.

Не знаю, какой она боец, но Леди все равно не заменит. Я видела перед собой татарское доброе лицо Айгуль, с морщинками, с черными блестящими глазами, и внутри все болело. Наши мертвые нас не оставят в беде, думала я, и боль отступала. Теперь я знаю, для чего нужны песни. Мать бы сказала, что это ахинея, а я знаю – нужны. Чтобы бороться с внутренней болью, которая бывает хуже, чем обыкновенная.

– Слушай, – я взяла Русалку за руку – тонкую, с длинными пальцами, – я все спросить хотела. Вы ведь не знали, что вас просто убьют? Ну, ищущие Блаженства… вы думали, там правда что-то такое, не знаю – рай?

Русалка покачала головой.

– Мы знали. Те, кто приходит в церковь – им не сразу говорят. Там сначала так хорошо, знаешь… У меня мать умерла, отец давно уже, а мать и сестренка этой зимой. Работы нет. А тут эти. Я пошла к ним потому, что там хотя бы кормят, похлебку варят каждый день. Работать тоже много приходилось… ну и проповедовать. И тебя там обволакивают такой любовью, такой заботой. Все такие хорошие, ласковые. И молятся Богу. Мне понравилось молиться, такое теплое чувство внутри. Я думала, как хорошо… А потом меня избрали. А у избранных – все иначе. Хотя тебе с самого начала уже объясняют, что эта жизнь – ад, юдоль зла. И на самом деле, ведь ад, разве нет? Разве они неправы, Маус?

Я посмотрела в ее настороженные зеленые глаза. Кивнула. Конечно, ад, кто бы спорил.

– А потом ты все время сидишь, поёшь и молишься. И едят Избранные очень мало. В голове такое странное состояние возникает, будто пустота. И потом тебе говорят, что раз земля – юдоль скорби, то нужно уйти из жизни. Это называется «нежная смерть».

Мне показалось, что я где-то слышала это выражение. Не помню, где.

– Понимаешь, я думала, что они – благодетели. Я не то, что до конца верила. Да нам и не особо впаривали про небесное блаженство и все такое. Нам скорее объясняли, что проще уйти легко, от одного укола, чем страдать и погибнуть так, как у нас все умирают… от чумы какой-нибудь, или крысы загрызут, или не дай бог еще дружкам или лесникам попадешься. Что не надо населять мир больными детьми, а ведь большинство рожает сейчас мертвых или больных, а надо избавить мир от людей, нас, мол, и так слишком много…

– Но ведь и так много вымерло, – не выдержала я, – Сколько война-то уничтожила. И после нее тоже…

– Вроде бы да, – Русалка свесила темные волосы на лицо, – но разве не кажется иногда – нас слишком много? Еды на всех не хватает.

Это, кстати, правда, подумала я. Мне тоже в городе часто кажется, что людей осталось слишком много. Вот если бы еще половина вымерла – сколько освободилось бы относительно хорошего жилья! И хватало бы консервов, которые с довоенных времен сохранились. А так мы – как сельди в бочке…

Но это нелогично. Как же люди жили раньше, когда их было в три раза больше? И что интересно, еды и жилья практически на всех хватало.

– Тебе постоянно повторяют одно и то же: надо уйти. И ты понимаешь, что уход – избавление. Что эта жизнь невыносима… ну и правда, Маус, она же невыносима, разве нет? И зачем же мучиться, когда можно покончить со всем одним шагом? Тем более, такая безболезненная смерть, и тебя все вокруг восхваляют, ты уходишь в любви и хороших чувствах.

– Мать моя женщина! Но сейчас-то я надеюсь, ты не собираешься уходить безболезненно просто так?

Русалка скривилась, будто от боли.

– Так они же нам врали. Я-то думала, они благодетели. Нас спасают, человечество… А оказалось, это у них бизнес такой. Хари ненасытные!

Я вздохнула. Был у нас разговор с Вороном и Иволгой – а не разгромить ли это чертово гнездо? Иволга сказала:

– Не сейчас. Позже сделаем обязательно.

Ворон согласился.

– Сейчас не надо, Маус. Это нас только ослабит, взять у них особо нечего, помещения их нам не нужны с радиацией… угрожать они нам тоже не угрожают.

Они переглянулись с Иволгой, словно продолжали какой-то неведомый мне междусобой.

– Когда мы возьмем власть, – негромко сказала Иволга, – разберемся. Расстреляем всех подлецов там. Людей выпустим.

Ворон отвернулся. Мне тоже показалось диким выражение Иволги «когда мы возьмем власть». Это как она собирается сделать, интересно?

– А потом, – сказала еще Иволга, – про нас будут рассказывать, что мы кровавые палачи и убиваем возвышенных духовных людей только за то, что они молились Богу. Но мы до этого не доживем, так что можем спокойно это игнорировать.

Этого я тоже уже не поняла. Ясно было одно – сейчас мы сектантов штурмовать не будем. И конечно, командование имеет на то свои резоны, и я их понимаю.

13

Мне становилось все легче. Наступил март, и хотя у нас и в марте все так же лежит снег, но становится чуть теплее, и рождается надежда – скоро придёт тепло, зелень, насекомые… Люблю весну. Я все еще была очень слабой, но начала подниматься на ноги, делать упражнения. Однажды доплелась до выхода и подышала свежим воздухом. За что Зильбер мне сделал строгий выговор.

– Я надеюсь, ты не собираешься на работу удирать?

Мне больше не переливали кровь, анализы Зильбера уже устраивали. Ребята по-прежнему забегали ко мне каждый день. Но несмотря на весеннее время, настроение их было далеко не радужным.

– Кавказ обнаглел совсем, – жаловалась мне Чума, – уже по всем углам разговорчики идут… Я одному вчера морду расквасила. Сказал, что мол, Ворон некомпетентный, а Иволга нас вообще непонятно куда хочет завести.

Мне тоже стало не по себе. Нельзя сказать, что эти высказывания совсем почвы не имеют. Мне и самой иногда так кажется. Кто такой Ворон, если разобраться? Он же простым сержантом был раньше, и то не в Войну, а потом уже, в битвах с Ордой. Иволга соображает гораздо больше него, поэтому, может, мы и провели все эти операции. Но куда нас хочет завести Иволга, все эти разговорчики про «власть», этот план ее непонятный – я тоже не знаю!

Но только где альтернатива? Распустить ГСО по домам? Смешно. Это все равно, что Ищущие Блаженства – лечь и сдохнуть. Или, может, Кавказа сделать главным? Он, конечно, об этом и мечтает. Но чем он компетентнее Ворона и, тем более, Иволги?

Наконец Зильбер разрешил мне пойти на работу. С этого дня я решила считать себя здоровой, хотя меня еще пошатывало, и Зильбер велел выдавать мне двойную норму питания. Так что я продолжала наедаться практически досыта, хотя тайком делилась с Даной. Я отправилась на Завод, и надо же, Яра действительно не нажаловалась, меня не уволили. Она даже мне улыбнулась.

– Привет, Мария. Соскучилась по тебе даже. Давай-ка бери тряпку, надо полки почистить, все продукты снимай оттуда и вперед.

Я взялась за работу с большой энергией. В это время как раз был наплыв рабочих, но Яра справлялась с ним сама, а я разгребала завалы, которые образовались за мое отсутствие. Самое страшное – если у нас мыши заведутся. Моль, червячки мучные – не беда, кто на такое внимание обращает. А вот мыши могут пожрать еду. Но скоро они нам угрожать не будут, потому что Яра притащила из Новограда котенка. Там у них и кошки есть, и собаки. Котенка она назвала Чешира. Странное имя.

– Был такой Чеширский кот, – пояснила мне Яра, – литературный персонаж.

Чешира была серо-полосатая. Очень забавное существо. Но очень маленькая, мышей, наверное, еще не сможет ловить, если что. Яра кормила ее из своих продуктов – консервами в основном. Благо кошки едят не так много.

Я быстро узнала новости Завода. Они были невеселые. Яра рассказала, что штамповочный цех решил забастовать. Но кончилось это плохо. Одного мужика охранники расстреляли прямо на месте, только потому, что он на них матом ругался. Остальные перепугались, и в результате охранники выкинули за ворота человек двадцать, а остальные, куда деваться, взялись за работу. Уже новых набрали на те места…

Во время второго наплыва пришли как раз штамповщики отовариваться. Я выдавала им продукты, и высмотрела знакомого – Серого, мы с ним раньше как-то общались. Когда наплыв закончился, и рабочие пошли к цеху, я отпросилась у Яры и бегом догнала Серого.

– Чего? – обернулся он.

– Ты меня помнишь?

– Тебя ведь Машкой зовут? – Серый повзрослел за это время, он младше меня, я его совсем пацаном помнила.

– Да. Я Маша.

– Я стоять не могу сейчас, нам за опоздание с перерыва яйца откручивают.

– Знаю. Пошли, – мы двинулись вместе со всеми к цеху, – Серый, что у вас там случилось с забастовкой.

Парень сморщился и плюнул в сторону.

– Да это все из-за упаковщиков. Мы договорились, что бастуем все. Четыре цеха… А они струсили. Остальные тоже отказались. Вот мы остались одни. На все цеха бы у них охраны не хватило, а так – все к нам набились. Мы оборону вроде заняли, двери перекрыли. Но один цех – это для охраны ерунда… Двери они взорвали, ну и давай стрелять… хорошо еще, одного только убили, Мишку Фролова. Тридцать человек уволили… но они не разобрались, кто там больше бузил, кто меньше, уволили кого попало. Так что… нас много осталось еще. И пусть не думают, – он помрачнел, – фигли они у нас покой теперь поимеют. А тебя что-то на складе не видно было, ты где была-то, Маш?

– Болела, – ответила я мрачно. Мы попрощались у ворот цеха, и я побежала обратно.

Дома разыскала Иволгу.

– Ты знаешь, что на Заводе случилось?

– Ну а как же? – спокойно ответила Иволга, – ведь я там тоже работаю.

Я посмотрела на нее испытующе уцелевшим глазом. Работает она!

– Это ведь ты уговорила ребят бастовать, нет?

– Да и ты помогала, помнится, – ответила Иволга.

– Что там моей помощи… листовок немножко раздала, вот и все.

– Так и моей помощи там немного, – возразила Иволга, – ну подумай сама, как я, одна-единственная женщина, могла бы уговорить такую толпу мужиков? Кто меня послушает?

Я задумалась. Иволга, конечно, человек авторитетный… но не до такой степени в самом деле. Тут она права.

– Жалко, – сказала я, – там убили одного. Уволили многих.

– Это война, – твердо сказала Иволга, – у нас тоже убивают.

– Но они не хотели, может, на войну. Они же в ГСО не пошли. Они работать хотели, семьи кормить.

– Никто не хотел на войну, – Иволга помотала головой, – никто, Маус. Это у них называется классовая борьба, если по-научному. И происходит она сама по себе, без меня, без каких-либо листовок и уговоров. Листовками можно, конечно, ее слегка подогреть, направить… но только совсем слегка.

– Какая-какая борьба? – не поняла я.

– Классовая. Ну понимаешь, есть классы. Вот есть те, кто делает эти ваши электронные приборы. А есть те, кто эти приборы продает в Китай или еще куда они там продают, и с этого прибыль получают. И на прибыль строят себе там хоромы в Новограде. Это два разных класса. Первый голодает и вкалывает целыми днями, чтобы прокормить семьи. А второй жирует за счет первого. Так было всегда. Между этими классами всегда возникает борьба. Её и называют классовой. И я тут, Маус, в общем, ни при чем. Я одна здесь, кто это всё знает. Что я одна могу сделать? Да ничего вообще. А как думаешь, вот то, что случилось – это рабочих напугало?

Я вспомнила разговор с Серым.

– Да. Напугало, конечно. Но по-моему, они хотят еще раз попробовать.

Иволга удовлетворенно кивнула.

– У меня тоже такое впечатление. Но они рано выступили. Это очень опасно сейчас, при таких буржуях, как наши. Ах да, я тебе не говорила: буржуями называют класс, который за счет других обогащается. Ну те, кто в Новограде. Сейчас опасно. Но они обязательно начнут снова. И хорошо бы, чтобы мы были к этому готовы.

Я пошла в казарму – к Зильберу мне уже было не нужно – размышляя о словах Иволги. Все же я слишком быстро теперь уставала. Мне надо немножко сил набраться еще. Я села на свой матрас, развязала платочек – теперь все время хожу в платочке. Провела рукой по лысой голове – она уже покрылась темными точечками, волосы начали расти, но не более того. Ещё даже ёжика не было. Ядрена мать, какая же я уродка…

Я опустилась на матрас. Утомленное тело отозвалось легкой болью. Слабая стала. Ребята галдели, Апрель в углу заиграл на гитаре и запел.

Иду среди развалин,

Надев противогаз,

Здесь тысячи стволов

Нацелены на нас.

Десятки тысяч взглядов

Нацелены на нас,

А в них – огонь надежды,

Он жив и не угас.

И снова, как это часто бывало от музыки, что-то горячее поднялось к горлу и защипало. Только эта песня необычная. Она – про нас. Апрель ведь говорил, что и сам сочиняет песни, и что-то такое даже пел, но это было не так интересно, а вот эта песня, конечно, тоже его. Про нас еще никто не сочинял песен. А он так точно все выразил. Даже пусть это не прекрасная поэзия. Но это о нас вся правда в сконцентрированном виде. Тысячи стволов. Точное ощущение, когда идешь по опасному району, поводя стволом – за любым камнем может быть засада. Сколько в городе дружков, мечтающих нас перебить. Но и люди тоже… «десятки тысяч взглядов». Это тоже правда. Порой на нас ругаются, лучше бы мол вас не было. Такие, как моя мать – а таких большинство. Но есть же и те, что верят в нас. Те, кого нам удалось спасти. Те, кто надеются… на что? Не знаю. На то, что случится чудо. Что жители Кузина не обязательно вымрут, как обещает умная Яра. Что вдруг все изменится. Мы, конечно, не обещаем чуда, но мы для них – как надежда… Это правда. У меня защипало в единственном глазу.

Так я заснула, с этими хорошими мыслями. А проснулась от треска очередей.

Когда я окончательно открыла глаз, уже была на лестнице, ведущей вниз, «Удав» в руке. За мной ломились еще какие-то люди – стрельба во дворе разбудила всех. Но теперь настала тишина, и не понять толком – откуда стреляли. Со стороны хозпостроек? Нет, скорее от второго корпуса.

– Не туда, Маус! – крикнул Апрель.

– Там стреляли, – я махнула пистолетом в сторону второго корпуса и побежала туда. Апрель же рванул к хозпостройкам. Часть народа побежала за ним, часть – за мной. Но правы оказались мы. Я с моим одним глазом уже успела выработать тонкую способность – направление по слуху угадывать. Я забежала за угол, где здание П-образно закручивалось, образуя небольшой внутренний дворик, здесь мы складывали дрова. Я увидела неподвижно лежащего бойца на снегу, а у поленницы стояли еще несколько человек. Двое крепко держали третьего, закрутив ему руки за спину, ткнув носом в поленницу. Еще один – здоровенный, высокий – отделился от группы, и я увидела, что это Кавказ. Остальные уже догнали меня. Чума включила фонарь, и мощный луч осветил всю сцену.

Лежащий на снегу ничком был парнишка из четвертой роты, я не знала даже, как его зовут, только на лицо помню. Он был мертв – такие вещи мы умеем понимать издали, по лицу, беспомощно ткнувшемуся в снег, без попыток дышать, по огромному пятну потемневшего снега под трупом.

А у поленницы двое парней из четвертой роты крепко держали Ворона.

Кавказ шагнул в нашу сторону, держа на предплечье 22-й. Поднял левую руку, как бы намекая, что будет говорить. Затем указал в сторону командира ГСО.

– Этот человек обвиняется в убийстве.

И приказал своим.

– Давайте быстренько на подвал.

Мне казалось, что все происходит как во сне. Когда Ворона потащили – он прихрамывал, и под носом была кровь – моим первым побуждением было рвануться и освободить его. Но Кавказ держал свой 22-й наготове, и судя по выражениям лиц, никто ничего не понимал. Так мы профукали удобный момент, и Ворона увели. Мы стояли как парализованные, а тут Апрель и другие тоже поняли свою ошибку, побежали в нашу сторону, но уже было поздно, все, что могло здесь случиться этой ночью – уже случилось. Кто-то держал фонарь, слабо освещая место происшествия. Я на ослабевших ногах подошла к убитому бойцу. Дыра у него была на спине, сзади, большая, так бывает, когда стреляют очередью с небольшого расстояния. Вопрос только, входное это отверстие или выходное. Я осторожно перевернула труп. Грудь тоже была прошита разрывными пулями, и ещё отчего-то перекошена челюсть и разбита губа.

– Маус, отойди! – попросил кто-то. Апрель достал комм и сделал несколько снимков.

– А где Иволга?

– Она сегодня в городе ночует.

– Да что же это делается-то!

– Ворон! Ворон убил?

– Так видно было, за что!

– Вы бы Ворона-то отпустили? – потребовал кто-то. Кавказ ответил бархатным баритоном.

– Чтобы он сразу в город ушёл? И мы его больше не нашли?

– Да ты что! Как ты смеешь на Ворона бочку катить! – Есь подступил к Кавказу, маленький, квадратный, похожий на задиристого воробья. Кавказ драться не стал, сделал шаг назад. Произнес своим внушительным львиным голосом.

– Ваш Ворон – обыкновенный убийца! Ему просто нравится убивать. Я был свидетелем, мои ребята были свидетелями. Парень выпил немного, ответил не по уставу – и сразу расстрел. У Ворона вашего крыша поехала. Если его на свободе оставить – он всех перебьёт.

– Постой! – перебила я. Голос у меня тихий, обычно мне Кавказа никак не перебить, но тут мой голос стал резким и крикливым, – оружие у Ворона – гауссовка. Где она?

Не из пистолета же тут стреляли, это явно…

– Унесли, ты не видела, что ли? – Кавказ махнул в сторону удалившегося конвоя. Чума наклонилась над трупом.

– Так это из обычного автомата стреляли.

– И как ты это определила? – ехидно спросил Кавказ. В самом деле, тут Чума загнула. Как тут поймешь? Отверстия большие на входе и на выходе – могло быть от гауссовки, если стрелять метров с пятидесяти… а могло быть от автомата, если ближе. Но если они говорили, и парень, по словам Кавказа, что-то не так ответил, то не мог же он стоять в пятидесяти метрах… И потом, разве у них было оружие в руках? Я порылась в памяти и поняла, что не могу точно вспомнить. Я сосредоточилась на бледном, разбитом лице Ворона, на том, что он шёл так послушно, даже вырваться не пытался. А было ли у них оружие – даже не заметила. Но с какой стати Ворон будет ночью ходить по Танке с оружием? Автоматы в оружейке обычно хранятся. Единственный здесь, у кого автомат на руках почему-то – это Кавказ.

Наши продолжали препираться с Кавказом, а я развернулась и побежала к первому корпусу, где у нас был пресловутый «подвал». Это и в самом деле подвал, печки там нет, сидеть довольно хреново. Там обычно никто и не сидит, вот Пуля посидела в свое время, и некоторые командиры такое наказание применяют – на несколько часов в подвал. У нас в первой это не принято, и я сама так не делала со своими.

У входа меня встретили двое парней из четвертой роты. Уже другие, что странно. В подвале нет постоянной охраны! Выходит, какие-то люди из четвёртой просто так шатаются ночью по Танке. Да еще с автоматами – кто их вообще выдал глядя на ночь?

– Пропустите! – потребовала я. Один из парней сообщил мне на нецензурном языке, куда я должна прямо сейчас пойти.

– А не пошел бы ты сам… – и я выдала свою трехэтажную версию пункта назначения горе-охранника. Но у них были автоматы, а у меня только «Удав», на кулачках они однозначно сильнее меня, да и не будем же мы отношения выяснять таким образом?

– Ребят, ну пустите! Мне поговорить надо с Вороном. Если он что-то сделал – надо хоть понять, что случилось!

– Будет суд, – ответил второй боец, – разберёмся, кто что сделал. А пока пусть посидит. Он убийца, ты что, сомневаешься? Наши своими глазами видели.

– Эй, Маус! – я обернулась. Передо мной стояла Чума и все наши за ней.

– Слышь, Маус, – негромко сказала Чума, – мы тут подумали… надо бы дежурство организовать. А то они Ворона ночью замочат, и мы ничего не узнаем. Потом скажут, что так и было.

Я кивнула устало. На самом деле вряд ли они замочат Ворона, тут Чума ошибается. Если их целью было просто замочить, то они бы уже это сделали. И свалили бы на дружков. Велика ли проблема – очередь в спину дать…

Нет, тут сложнее все. Кавказу доказать нужно, что Ворон – сволочь и убийца. Ещё суд, вишь ты, собираются устроить. Ведь ясный пень, Кавказ сам хочет ГСО командовать. А гарантии, что его выберут просто так – нет. Поэтому и понадобился целый спектакль… хотя с другой стороны, неужели Кавказ в присутствии своих замочил собственного бойца? Только ради спектакля?

Дикость, но я скорее поверю в это, чем в то, что Ворон начал стрелять в собственных бойцов ни с того, ни с сего. А если вспомнить все эти разговорчики в последнее время, то вовсе и не дикость получается. А ожидаемое событие.

Поэтому, конечно, Ворона они пока не убьют. Им надо, чтобы его убили мы сами.

И тело чтобы расстреляли, и память о нем – тоже убили навсегда.

Но я и представить сейчас не могла – пойти обратно в казарму и спать. Я сказала Чуме.

– Хорошо. Останусь сейчас я. И ещё двое желающих пусть остаются. Ты возьми еще двух людей, и смените нас через три часа.

Иволга вернулась на следующий день только к вечеру – у нее была смена в лаборатории. ГСО бурлила. У подвала на часах сменялась охрана – все из четвертой роты. Никто больше охранять Ворона не пожелал. Никто, по-моему, в версию Кавказа особо не поверил.

– Так из четвертой все нормальные люди поуходили давно, – с презрением заметила Чума. И в самом деле, многие из четвертой перевелись в другие роты. Особенно девчонки и женщины – там женщин осталось мало. И все сплошь молоденькие девочки, тихие, не видно их и не слышно. И парни оттуда уходили. Но те, кто остались – Кавказу в рот смотрели с восторгом.

По счастью, в патруль мне было не надо. Я отвела занятия как-то механически. Сама сходила позаниматься рукопашкой к Роки. После обеда мы разгружали продукты, привезенные от копарей и чистили двор от снега. У Даны закончились уроки, и она присоединилась к нам, с трудом ворочая большой метлой. Вскоре работу мы закончили, и я взяла Дану за руку.

– Маш, – спросила она, – а что с Вороном случилось? В школе никто ничего не знает.

– Мы сами ничего не знаем, – буркнула я. Потом обняла ее. – Не волнуйся, детка. Все нормально будет. Иволга придет – разберется.

Но Иволга не разобралась. Как только она вошла в Танку, ее тут же облепил народ. Я не слышала, о чем они говорят, но видела, как лицо Иволги стремительно бледнеет, сравниваясь оттенком с окружающим снегом. Как глаза округляются.

Ничего, сейчас она пойдет и разберется с Кавказом. У меня не было сомнений, что она способна это сделать. Мы двинулись вслед за ней к штабу, где обычно сидели они с Вороном. А теперь почему-то засел Кавказ. Формально он, конечно, имел право там находиться, как ротный. Мы ввалились в помещение вслед за Иволгой, меня пропустили вперед, так что мне даже кое-что было видно. Вокруг Кавказа расселись его бойцы из четвертой роты – китаец Лон, белобрысый Айфон, еще двое незнакомых мне, и маленькая Гюрза, которая ходила за Кавказом преданным хвостиком и никогда не раскрывала рта.

– Что за дела, Кавказ? – спросила Иволга напрямую. – Что вы здесь за театр устроили? Если у тебя есть проблемы – почему нельзя было прийти и поговорить?

– Ты не поняла, – хищно усмехнулся Кавказ. – Ворон практически на моих глазах – при двух свидетелях – застрелил бойца. Ни за что, просто нервы не выдержали. Что мне нужно было делать? Ждать тебя? Или все-таки задержать?

– Если он стрелял – то, конечно, задержать, – Иволга подчеркнула «если». Я замерла. Ситуация зависла и становилась все более зыбкой. Кавказ прямо обвинил Ворона в убийстве. Конечно, Иволга может банально приказать освободить Ворона, и это будет сделано. Даже драки с четвертой ротой, возможно, не будет – не дураки же они нарываться.

– Чего ты хочешь, Кавказ? – спросила Иволга.

– Открытого суда, – ответил он, – если мы все здесь равны, то и Ворон не должен быть исключением, и он подлежит народному суду.

Иволга долго молчала. Мертвая тишина повисла в комнате.

– Суд завтра, – сказала она сухо, – в шесть вечера в актовом зале. И я надеюсь, что у вас будут доказательства.

– Материалов собрано предостаточно, – откликнулся Кавказ, – не все тут в восторге от Ворона.

– Завтра посмотрим.

Иволга развернулась и пошла к выходу. Я хотела догнать ее и спросить, почему она не поставила Кавказа на место. Но вокруг нее образовалась толпа, все галдели, и мне уже было туда не пробиться.

– А может, он и в самом деле, – пробормотала Рысь, прочищая ствол своего «Удава». Части пистолета были разложены на полу перед ней на чистой тряпочке.

– Что – в самом деле? – угрожающе спросила Чума. Рысь глянула на нее.

– Ну это… пристрелил пацана. Откуда мы знаем-то?

– Рот закрой, – посоветовала Чума. Я отвернулась, легла на свой матрас. Весь вечер разговоры только об этом. Дане я сказала, что Кавказ что-то мутит, и быть такого не может, завтра все выяснится, чтобы она не брала в голову. Но на самом деле на душе у меня скребли кошки.

Мог Ворон кого-нибудь убить? Говно вопрос. Почему нет? Он ведь убивал. Для него ведь это нормально. Я вспомнила, как Пулю увели за сарай… как он вышел оттуда, передергивая затвор. Убрал аккуратно пистолет в кобуру. Да, Пулю нужно было расстрелять. Да, все это так. Но почему он сделал это сам – почему так?

Еще вспоминалась сцена с пленным в доме Мертвеца. Как Мотя лупил этого пленного, а Ворон велел ему прекратить, и сам наступил сапогом на рану. Вроде уже вот много я в жизни чего насмотрелась, но тут меня чуть не вырвало. Так спокойно он это делал. По-простому. Как будто так и надо. И потом пристрелил.

Это тоже был враг, и они только что замучили насмерть Мерлина, и сомнение тогда не шевельнулось, что в этом есть что-то неправильное. Но все равно.

Ворон всегда был справедливым. Абсолютно справедливым. И спокойным. Он не истерик, и «не выдержать нервы» могли у кого угодно… хоть у Кавказа. Но только не у Ворона. Он ни разу даже никого не ударил без абсолютно веской, абсолютно оправдывающей причины.

Но может быть, я просто не слишком хорошо его знаю. Может быть, я просто верю в его хорошесть, потому что… ну я же была в него влюблена. Я к нему до сих пор необъективна. Он мне просто нравится. А если объективно посмотреть – то почему же он не мог? Мог, наверное. Не все в таком уж восторге от него. И судя по разговорам, половина уже сомневается – да, наверное, пристрелил… А половина другой половины тоже верит, что это он стрелял, но считает, что пацан из четвертой, наверное, это заслужил.

– Маус, спишь? – шепотом спросила Чума.

– Нет, конечно. Какой сон на хрен…

– Слышь, Маус, – Чума помолчала, – я, если что, буду за Ворона. Мне плевать, кого он там убил, не убил. Может хоть всех перебить. Ты посмотри на этого Кавказа – это же дрянь блевотная. Ты хочешь, чтобы такое ГСО командовало? Тогда уж лучше сразу в дружину податься.

– Ты права, – ответила я, – права, конечно. Я тоже за Ворона, однозначно.

От этого разговора мне полегчало. Хотя теперь начали терзать мысли о том, как Ворон там сидит, в ледяной мгле, один, без одеяла, наверное, даже, и голодный. Единственное, что утешало – что Иволга после всего пошла к подвалу разбираться, и ее-то, конечно, пустят. В конце концов мне даже удалось все-таки заснуть.

14

На следующий день я работала с утра. А когда пришла, сразу разыскала Дану и велела ей идти с девочками к Зильберу, бинты перематывать.

Дане на этом суде точно делать нечего. Да и было у меня смутное подозрение, что этот суд ещё неизвестно чем кончится.

К шести все набились в актовый зал, как сельди в бочке. Ни на одном собрании у нас столько народу не бывало. Сегодня в патрули никто не пошёл, и никто толком не занимался. Вот так Кавказ и разрушает весь порядок в ГСО.

На трибуне расселись Иволга, командир второй роты – бывший прапорщик по кличке Принц, командир третьей Лао-ху, наш Спартак, ну и Кавказ на почетном центральном месте. Нам с Чумой удалось пробиться в первые ряды и даже забить сидячие удобные места. Но весь зал мы видеть не могли, и когда привели Ворона, мы только услышали гул. И увидели, что народ встает, ряд за рядом. И мы тоже встали. Тогда я его увидела – Ворон заметно хромал, руки у него были связаны – наручников у нас, понятное дело, нет. И лицо разбито сильнее, чем мне показалось ночью. А может быть, это оно теперь было разбито сильнее, чем вчера.

Его завели на трибуну, и он там стоял молча, со скованными руками, и весь зал, вся ГСО тоже стояла и так же молча смотрела на него. Потом конвойные, видно, велели ему сесть, он сел, и мы тоже повалились на стулья.

Иволга подняла руку, требуя прекратить шум. Все стихло. Иволга поднялась.

– Товарищи! Сегодня мы собрались здесь, потому что несколько человек из четвертой роты выдвинули серьезное обвинение против нашего товарища, командира всей ГСО Ворона. По правде сказать, у меня не было уверенности, как поступить. Но сейчас я думаю, что все происходящее – к лучшему. Потому что гораздо лучше честный, открытый разговор, чем перешептывания по углам, тайная вербовка сторонников, сплетни… все то, что многим из нас в последние месяцы уже надоело, что нам уже сидит вот здесь, – она провела рукой по горлу, – я думаю, мы сумеем правильно разобраться в ситуации. Понять, кто прав, кто виноват, и что со всем этим делать. Сейчас слово предоставляется свидетелю обвинения.

Кавказ кивнул своим, и перед всеми поднялся белобрысый крепыш Айфон.

– Я там был вчера ночью… Ну мы шли с патруля с Духом. А Ворон стоит у здания и говорит нам, мол, чего с оружием по территории шатаетесь. А мы задержались в Патруле, пострелять пришлось. Злые были. Дух и говорит, мол, пошел ты… Я не буду повторять, там матом было. Ворон гауссовку поднял и как даст очередь… я сразу в сторону, лёг… А Дух не успел. Тут Кавказ бежит и кричит «Стой! Стой, сука!» Я опомнился, мы вдвоем его завалили… Духа уже не спасти было, сразу кровью истек. Вот и…

Он явно волновался, рассказывая. Я прямо эту картину перед глазами видела – Ворон с гауссовкой… двое патрульных… с какой гауссовкой? Не ходят у нас с оружием по территории, и сам Ворон не ходит. Но вот не могу вспомнить – было вчера там ружье или нет. Что же я за дура такая, еще разведчица, почему не заметила такой простой вещи? Темно, конечно, было.

– Достаточно, – Иволга подняла руку, – Кавказ, у тебя есть что добавить?

– Да, конечно. Я не видел саму сцену, не слышал, что они говорили. Но я шел от второго корпуса и услышал выстрелы впереди. Смотрю – один из моих бойцов падает, второй вроде откатывается, а Ворон стоит с автоматом. Я закричал… ну то, что тут уже было сказано. Понимал, что и меня пристрелить может, но мне как-то не до того было – на моих глазах парня убили. Хорошо, Айфон вот вовремя собрался, помог… Смогли задержать.

– Понятно, – Иволга жестом велела Кавказу заткнуться, – мы искали других свидетелей происшедшего, но все остальные подбежали уже тогда, когда все было закончено. Слово предоставляется обвиняемому.

Ворон с трудом поднялся.

– Собачья чушь, – сказал он негромко в полной, гробовой тишине, – я не хожу по территории с оружием, у меня не было винтовки, и разумеется, мне бы и в голову не пришло стрелять в бойца ГСО. Было все не так. Эти двое действительно шли в моем направлении, были вооружены – возможно, действительно шли из патруля. Этот, – Ворон указал на Айфона, – остановился передо мной и сказал: надоел ты нам хуже репейника, сволочь. Второй, Дух, достал пистолет и направил на меня. У меня не оставалось иного выхода, я ударил парня в челюсть, потом в солнышко, побежал к зданию, связываться не хотел. Пистолет он выронил. Потом я сзади услышал очередь, обернулся – оба лежат на снегу, один мертвый. Дальше все было так, как описывал Кавказ. Проверить мои слова элементарно – Духу стреляли в спину. И гауссовки при мне не было, она стояла в оружейке, это подтвердит Сом.

– Сом, к сожалению, уехал к копарям, родню навестить, – сухо заметила Иволга. Ворон усмехнулся.

– Так внезапно! А Зильбер исследовал тело?

– Нет, не исследовал, – ответила Иволга, – тело уже похоронено. Четвертая рота это сделала оперативно, а Зильбер сегодня был занят. И сейчас занят, так что просил извинить.

– Выходит, никакого следствия даже и быть не может, – произнес Ворон, – все доказательства уничтожены. Уверен, там и следы сразу разровняли.

– А у Кавказа был 22-й! – крикнула я с места.

– Маус, – повернулась ко мне Иволга, – встань и скажи по-человечески!

– Когда я прибежала… вместе со всеми… я не заметила точно, было ли оружие у Ворона. А вот у Кавказа в руке был китайский автомат. Его обычное оружие.

– Ну и что? – раздраженный рык Кавказа перекрыл мой голос, – да, я был с оружием. Я был до этого на стрельбище с новичками. В этом есть что-то криминальное? И кто убил Духа, если это был не Ворон? Уж не я ли, по-твоему?

Может быть и ты, подумала я, но вслух не сказала. Страшно такое говорить. Вместо этого я села на свое место.

Судебное заседание продолжалось. Но то, что случилось вчера ночью, толком и не разбирали. И так все понятно! Никаких доказательств нет, тело захоронили, следы затерли, возможные свидетели куда-то уехали. Слова Ворона против слов Кавказа и Айфона. Вот только этих двое, а Ворон, к сожалению, один.

На это они и рассчитывали.

Но у меня перед глазами стоял труп Духа – я перевернула его.. и еще удивилась, что у него челюсть на бок сворочена. Это ему кто-то хорошо в челюсть вставил… Причем свежий удар был, кровь на губе сверкала еще. Однако либо ты даешь кому-то в зубы – либо стреляешь в него очередью на расстоянии как минимум метров десять, а скорее, судя по отверстиям, пятьдесят.

Либо, как скорее всего и было, дал ему в зубы действительно Ворон, а вот стрелял – сзади, и не из гауссовки – кто-то другой. Гауссовка с такой энергией бьет, что с небольшого расстояния там бы просто не осталось отдельных отверстий – все было бы разворочено, как, к примеру, от осколка мины.

Ёжкина мать, да легко было бы картину восстановить… почему мы сразу об этом не подумали? Нет у нас опыта в таких делах. А на следующий день, конечно, все, что нужно подобрали, снег растоптали, а парня захоронили. Нет уж, кто как – а я в эту версию Кавказа не верила теперь совершенно.

Он же считал ее уже доказанной. Ну а что? Говорить вроде и не о чем больше. И теперь судебное заседание у нас превратилось в разбор личности Ворона. Кавказ возвышался над всеми, лысый, мощный, и громил Ворона в длинной, тщательно построенной речи. И что интересно – я и раньше уже эти речи слышала, и все уже это слышали, так что это создавало дополнительное впечатление правды – якобы истину Кавказ глаголет, все знали и помалкивали, а он вот решился наконец вытащить правду на свет божий.

И самое противное – какой-то части моего существа казалось, что Кавказ прав. Пусть не во всем. Но ведь дыма не бывает без огня. Что-то же в этом есть все-таки…

– …Основатель ГСО, – разорялся Кавказ, – да, конечно. Мы все, товарищи, привыкли видеть в этом человеке основателя ГСО, и потому некоторые даже считают его каким-то кумиром. Но все, что он сделал – это неплохо обосновался в пустых помещениях танкового училища и организовал своего рода банду, такую же дружину, как и другие, чтобы отжимать у дружков продукты. Что ж, каждый устраивается как может! Но давайте повнимательнее посмотрим на личность так называемого Ворона. В миру его звали Алексей Павлович Воронков. Двадцать семь лет. Воевать он, как вы понимаете, не мог, к его восемнадцати годам война на нашей территории не шла. Однако где-то, каким-то образом он научился владеть оружием и некоторым приемам военного дела. Где и как? Я не буду говорить бездоказательно, однако единственная возможность научиться этому после войны была – у тех, кто воевал и затем вступил на путь грабежа честных граждан. То есть в дружине. Но опустим славные деяния Алексея Павловича до ГСО, ибо никаких достоверных сведений об этом у нас нет. Казалось бы, ничего плохого в создании еще одной дружины нет, каждый выживает, как может. Единственное, что мне в этом мешает, – Кавказ театрально наморщил нос, – единственное, что пахнет неприятно – то, что Алексей Павлович своих подчиненных решил обмануть. Он обучал их, выводил на большую дорогу, они отжимали трофеи у конкурентов – других дружин. Но называлось это – благородной помощью жителям города! И трофеи членам ГСО не разрешалось присваивать. Более того, до этого года они даже питания не получали – разве что раненые. Зато Алексей Павлович накапливал как материальные ценности, так и продукты. И жил в помещении ГСО припеваючи – продукты у него есть, голод ему не угрожал, ведь бойцы охотно приходили побороться за светлые идеи и заодно накормить своего предводителя. Эта ситуация изменилась лишь в прошлом году! И отнюдь не благодаря тому, что сам Воронков одумался. О нет! Но об этом позже.

Кавказ перевел дух. Меня мутило. Как можно вот так все перевернуть? Да, раньше у нас не было питания в ГСО… и если по фактам посмотреть – то как-то так все и будет. Однако не один Ворон жил в ГСО и питался – то один, то другой поселялся вместе с ним, но раньше организация была такой маленькой, что это быстро и заканчивалось. И очень часто Ворон ходил голодный, и он тоже солил червей себе на зиму – выживал как все. И какие там трофеи мы таскали из патрулей? Оружие еще бывало, а продукты – почти никогда. Да и не в этом дело. Я вспоминала себя тринадцатилетнюю, и Ворона. Как он меня учил автомат держать, а автомат у меня из рук валился – тяжелый. Как мы бежали кросс, и он повторял «надо потерпеть. Надо потерпеть». Спокойно так говорил, и я терпела. Или это все – эмоции, а если рассуждать здраво, то все было так, как Кавказ описывает? И Ворон нас специально обманывал?

…я помню, мы тогда притон накрыли, который дружки завели, и девчонок освободили – там некоторые были младше меня. Все ревели в голос. А у Ворона лицо стало темное-темное, на него смотреть было страшно. Обманывал?

Кавказ продолжал свои обвинения.

– Конечно, чтобы прокормиться, можно было и попроще путь найти. Нормальному человеку. В конце концов, молодому здоровому мужику место везде найдется – и в охране, и на Заводе. Можно и на себя работать, как копари, и просто в городе промышлять. Но не таков наш Воронков! Кроме еды, ему еще кое-что нужно было. Власть, товарищи! Власть – это сладкое слово, нет ничего слаще для властолюбца. И садиста. Вы думаете, вчерашний случай – единственный такой? Да нет, конечно! Воронков любит собственноручно расстреливать пленных, я видел это лично. Ему просто нравится убивать! И если бы только убивать… Все мы знаем, что в ГСО применяются пытки, и кто же завел такие методы обращения с пленными – пусть даже дружинниками? Да все он же, Воронков. Конечно, – Кавказ снизил обороты, – вы скажете, мол, но ведь и враг точно так же обращается с нашими пленными! Если не хуже. Но что это за аргумент, товарищи? Дружинники – бандиты! Они и ведут себя по-бандитски – насилуют, убивают, пытают. Неужели мы, если мы действительно считаем себя спасителями людей от бандитской заразы, можем позволять себе нечто подобное? Тогда, простите, чем же мы отличаемся от них?

Кавказ перевел дух.

– Воронков, во всяком случае, ничем не отличается от дружинников. Разве что в худшую сторону. Нет, товарищи! – воскликнул он с пафосом, – мы не должны себе позволять такого!

– Судя по роже Ворона, незаметно, чтобы твои подчиненные себя гуманно вели, – раздался ясный голос Апреля. Ворон поднял голову и посмотрел на говорившего внимательно. Кавказ повернулся и пафосно спросил.

– Воронков! У вас есть жалобы на обращение с вами?

Ворон взглянул на него, открыл рот и снова закрыл.

– Нет, – сказал он наконец, – проехали. Давай дальше говори.

Я втиснула ногти в ладони. Тоже мне аргумент… Наверное, у Ворона жалоб хватает. Вот только это по характеру такой человек, который эти свои жалобы даже под страхом смерти излагать не будет. Даже если это необходимо, чтобы гадов разоблачить.

– Во всяком случае, – подытожил Кавказ, – пара затрещин, которые Воронков получил при задержании… в связи с сопротивлением… не идут ни в какое сравнение с теми изощренными методами, которые у нас в ГСО под его руководством применяются к пленным. О себе скажу, что я ничего подобного не делал и не сделал бы даже по прямому приказу.

В зале зашумели. Я тоже удивилась – какие это особенные методы у нас применяются? У нас и пленные-то бывают крайне редко, зачем они нам. Мы либо убиваем, либо отпускаем. Однако когда он вот так говорит – кажется, что знает больше, чем все… ну а вдруг и правда что-то такое было? Кавказ поднял руку.

– Но продолжим. Убийства бойцов ГСО, чем-либо не угодивших Воронкову – далеко не редкий случай. Обычно они, конечно, маскируются под происки врагов… хотя какие из этих смертей действительно случились из-за врагов, а какие были умело организованы Воронковым – мы сейчас не установим. Но по сути дела, мы живем в вечном страхе! У нас каждый должен постоянно оглядываться, думать, с кем и о чем говоришь! Разве не так? Все должны быть согласны с командованием, в восторге от его инициатив – а иначе… нет, прямо нам ничем не угрожают, но вероятность просто исчезнуть на следующий день – не маленькая.

«Что он мелет?» – подумала я. В зале усилился шум – видимо, не мне одной пришла такая мысль. Кто-то из четвертой громко крикнул.

– Так и есть! Правильно!

– Мы не можем сейчас охватить все дела этого убийцы и садиста. Но по одному делу мне удалось получить исчерпывающую информацию.

Кавказ сделал внушительную паузу, обведя взглядом зал.

– Все вы знаете об истории, которая здесь случилась еще до того, как я, и многие другие пришли в ГСО. Девушка, позывной Пуля, была обвинена в предательстве и расстреляна. Основание – ее видели ночью во дворе, и было подозрение, что она связалась с агентами Горбатого. После чего атака ГСО на Дождево практически провалилась, было много погибших. Далее Воронков утверждал, что пленный дружинник Горбатого дал показания на Пулю, и она во всем призналась. Так было дело? Простите уж, но я усомнился в этом. Зная, как работают у нас с пленными, я прекрасно понимаю, что оговорить этот пленный мог кого угодно. Но оговорил, конечно, того, кого ему велели. Я проанализировал бой в Дождево и понимаю, что командованием были допущены тяжелые ошибки, и чудо, что ситуацию вообще удалось спасти. Благодаря бойцам, а не командованию. И еще благодаря тупости дружинников. Чтобы выгородить себя и представить ситуацию в нужном свете, Воронков и затеял этот процесс, и расстрелял абсолютно невинную девушку.

Я посмотрела на Ворона. Но его лицо было слишком перекошено и покрыто ссадинами, чтобы по нему что-то можно было разобрать. Ворон не двигался.

– Мы с ребятами провели расследование… одним словом, Пуля была невиновна. А вот почему враг заранее знал все планы ГСО, расположение орудий – это другой вопрос, на который у меня пока ответа нет. Но он обязательно будет, – угрожающе закончил Кавказ, – есть у меня и другие претензии к Воронкову. Уровень его руководства, постоянные провалы операций, а если мы и добиваемся успеха – то ценой слишком больших жертв, практически забрасываем врага трупами. Мы слишком долго молчали, товарищи! Необходимо проанализировать и понять ситуацию, чтобы в дальнейшем не допустить таких ошибок! Именно из-за таких людей погиб в свое время Советский Союз! Мы не должны позволять себе вести себя так же, как наши враги, подлость, обман, предательство в руководстве должны быть вскрыты! Чудовищным садистам и властолюбцам не место у власти!

Не знаю, кто как, а я полностью растерялась. Наверное, и все остальные тоже. Все, что говорил Кавказ, настолько ошеломило меня, оглушило, что я даже не знала, что сказать. И что сделать. Лишь когда я взглянула снова на Ворона, меня вдруг охватила бесполезная и бессмысленная жалость. Мне показалось, что ему трудно даже сидеть, что он почти не слышит того, что здесь говорилось. У меня сердце от жалости зашлось, и такое это было странное и непривычное для меня чувство, что все остальное забылось. Ворон ничего больше не сказал, и его снова увели. Я толком не слышала, чем все закончилось, но кажется, окончательное заседание перенесли на завтра. Мы стали выбираться из зала. И только снаружи я подошла к своим, и тут Апрель сказал.

– Это же бред. Ворон создал ГСО. Если он – сволочь, то и вся ГСО не имеет смысла.

Мы разговаривали всю ночь. Мнения разделились практически поровну.

– Это же бред, – говорила Чума, – вранье! Он вас поймал, как младенцев. Говорит – мы провели расследование, а вы и рты раскрыли. Какое расследование? Кто провел, кто видел?

Я посмотрела на Чуму с благодарностью. Меня просто чувства захлестнули. Я сама не понимала, что случилось – сроду такого не было. Мне было нестерпимо жаль Ворона, вот и всё. Эти чувства мешали думать.

– Не знаю, – отвечал Чингиз, – так-то оно так… но кто проверял насчет Пули? Кто вообще слышал это всё? Только Ворон и Иволга. А если это правда, если она ни в чем не виновата? Получается, мы сами ее приговорили, и выходит, зря. Выходит, мы все сволочи. Но если нас обманули, – кулаки Чингиза сжались.

– Так ты хочешь сказать, что и Иволга врет? – вопрос Апреля повис в молчании. Еще и Иволга? Ну это уже было бы слишком. Иволге у нас все верили. До нее у нас ничего не было – ни питания на всех, ни общего заработка, ни дров, ни собраний. Совсем другая жизнь с ней наступила.

– Не знаю, – сдал назад Чингиз, – может, Ворон её обманывал.

– А сам Кавказ – он что у нас, ангел? – поинтересовалась Гера, – он своим и по зубам может дать, и на подвал посадить. Все знают, какие порядочки в четвертой. Кстати, пленных они тоже лупасят, сама видела.

– В каком-то смысле, тем не менее, он прав, – глубокомысленно заметил Север, – это напоминает мне исторические дискуссии о Советском Союзе. До войны эти дискуссии были везде очень популярны… могут ли строители нового общества позволить себе жестокость, властолюбие, корыстолюбие… В общем-то понятно, что разумеется – нет, не могут. Мы, конечно, не то, что строители нового общества, но мы так сказать, берем на себя функцию общественных судей, воюем с бандитами. Можем ли мы себе позволить превратиться в таких же бандитов…

– Сам ты бандит, – вырвалось у меня, – Ворон – честнейший человек. И бескорыстный. Скольким из нас он помог.

– Может быть, ты видела его только с одной стороны, – возразил Север.

– Всё это бесполезные разговоры, – вмешался Апрель, – у нас вообще нет доказательств. Кто прав, кто виноват? Кто жестокий корыстолюбец – Ворон? Тогда где четкие предъявленные доказательства? Где хотя бы его признание, хотя бы колебания? Он все время заявляет, что это ложь. Все доказательства, что у нас есть – это слова. Причем слова Кавказа, который попросту хочет сам встать во главе ГСО. Ему Ворон попросту мешает. Если вы думаете, что Пуля была невиновна, то какие доказательства виновности Ворона есть у нас сейчас? Тоже никаких.

Молодец, подумала я. С другой стороны, даже у меня шевелились разные мысли. Та сцена с пленным… Пуля. Мало хорошего во всем этом, если честно – просто не хочется об этом думать. И есть своя логика в том, что мы не должны сами превращаться в таких же, как дружки. Ну да, они тоже пытают и убивают – но мы-то должны быть лучше.

Я легла на матрас, закрыла единственный глаз. Сдернула платок с лысой головы. Надо мной продолжали спорить, а мне уже этого не хотелось.

Нет, Маус, ты заставь себя об этом подумать. Мало ли что не хочется. От этого, может, все сейчас зависит.

Мы должны быть лучше. Но мы и есть лучше!

Мы ни при каких условиях не едим людей. У нас запрещено насиловать девушек. Тут мне вспомнились испуганные глаза Гюрзы, вечно следующей за Кавказом, как хвостик. Конечно, она с ним добровольно, вопросов нет. Вот только почему она всегда выглядит, как пришибленная? Совсем не так, как остальные девчонки. И почему большинство девушек от Кавказа ушло? Некоторые вообще ушли из ГСО. Ладно, об этом потом подумаем…

Пуля. Я вспоминала её побелевшее лицо и крик «тогда убейте меня». Это было искренне. Это было не потому, что её, например, пытали. Просто в какой-то момент она поняла, что сделала, и ей действительно стало стыдно. Я знала это тогда. Мы все это видели. Почему мы забыли об этом сейчас?

Ворон тогда действительно убил её сам, а потом сказал «это грязное дело». Тогда я поняла, что он хотел нас от этого избавить. Хотел, чтобы никто из нас не почувствовал себя палачом. И вид у него был именно такой, как после чего-то крайне неприятного. Разве у нас ещё были аналогичные случаи? Разве он вообще убивает часто? Нет, это неправда. Почему сейчас я подумала, что ему нравится убивать?

Тот пленный у Мертвеца. Он жрал наших детей. Жену Чингиза точно сожрали, да ещё и насиловали перед этим. Вообще-то я тоже думаю, что одной пули в лоб ему было бы мало. Как и всем этим гадам. По справедливости – мало. Но Ворон пытал его не потому, что собирался отомстить, а потому, что без этого мы не нашли бы оружие, а оно нам нужно позарез. Это плохо? На тот момент мне так не казалось. Любой из наших изуродовал бы эту сволочь просто так, без всякого повода. Мы плохие? Да, наверное. Но тогда Ворон лучший из нас. Потому что он в тот момент вообще не думал о мести, он действовал жёстко, но рационально. И как только выяснил нужное, прекратил мучительство, пристрелил гада – хотя было достаточно просто оставить его в живых, и все наши с удовольствием устроили бы ему филиал ада… Чума так просто распилила бы его на кусочки, как и всех, кто был в том здании. Чингиз, который сейчас против Ворона, за свою семью бы там вообще всех порвал.

Все, больше никаких обвинений против Ворона всерьёз нет. Остальное – чушь, бред. Интерпретации, как сказала бы Иволга.

– Все равно неплохо, что Кавказ хотя бы поднял эту тему, – заметил Север, – об этом надо говорить! Мы же не хотим превратиться в банду отморозков. А то многие глотают про себя, а вслух…

– Не знаю, чего ты глотаешь и почему, – отрезала Чума, – на собрании встал бы и сказал. Кто тебе мешал? Если тебе что-то не нравится.

– Хватит уже, – произнесла я глухо, не открывая глаза – но меня, видно, услышали, затихли. – Хватит трепаться непонятно о чем. Никто никого в ГСО не держит. Не нравится – идите. С Кавказом я в ГСО не буду, это однозначно.

Мне вдруг показалось, что это конец. Что ничто никогда уже не будет по-прежнему. Это было то же чувство, которое возникло, когда я услышала, что Кавказ рассказывает о Вороне гадости, и его подчиненные слушают. Только намного сильнее. Даже если мы как-то преодолеем этот кризис. Если Ворон выживет. Все равно вот это всегда будет лежать между нами – эти пафосные обвинения, и одна сторона будет обвинять другую в том, что «вы не хотите говорить о проблемах», и «мы не должны быть хуже, чем бандиты», и все вот это бесконечное, мутное разбирательство… боже, как же все ясно, как хорошо было еще три дня назад.

И тут снаружи послышался оглушительный грохот, и земля содрогнулась. А потом – автоматные очереди. Мы повскакали и посыпались по лестнице кубарем. Дана проснулась, но я велела ей не двигаться и сидеть тихо, а сама побежала вслед за другими во двор.

По двору метались лучи прожекторов, а в них – разбуженные перепуганные люди. «В оружейку!» – крикнула я, и мы ломанулись к подвалу, куда уже выстраивалась очередь, один за другим бойцы выскакивали из оружейки, застегивая на ходу броники, бежали куда-то. Очередь двигалась молниеносно, я схватила свой АККМ, броник, шлем, и одеваясь на ходу, выскочила наружу. Только теперь я видела, что второй корпус обрушен посередине, и дровяной сарай горит, люди метались вокруг сарая с огнетушителями. Грохот очередей заглушал все звуки – повсюду вокруг шел бой.

Теперь мы сами оказались в ситуации, в которую ставили дружков. Разве что у нас боеготовность несколько выше – те, кто получил автоматы первыми, уже вели бой, очевидно, часовым удалось задержать атаку хоть на какое-то время, да еще сработала минная полоса по периметру. Кроме того, мы уже отрабатывали эту ситуацию, у нас были учения.

– Всем внимание! – проснулась рация в шлеме. Голос Иволги был деловым и спокойным, – Первая и вторая рота – занять оборону перед воротами! Третья и четвертая – рассредоточиться по периметру! Внимание, Маус, Чума, Апрель – подойти ко мне на компункт! Повторяю…

Компункт… из учений я помнила, что компункт в этой ситуации должен располагаться внутри постамента танка-памятника, там есть небольшое помещение. Оно с одной стороны в центре Танки, с другой – более-менее защищено. Я побежала к танку, хотя больше всего мне хотелось к воротам и убивать гадов.

Иволга, конечно, была не внутри. Она стояла снаружи и раздавала распоряжения пробегающим, работая одним пальцем на планшете. Я увидела Чуму и Апреля – мы подбежали к Иволге почти одновременно.

Иволга взглянула на нас.

– Освободите Ворона, – велела она негромко, – без него мы не вытянем.

Через минуту мы были у подвала. Часовые из четвертой, что характерно, даже не побежали защищать Танку. Конечно, куда важнее охранять «властолюбца и садиста»!

– В сторону! – велела я, – приказ Иволги!

Видя наши автоматы, часовые повиновались моментально, расступились.

– Дверь открыть! – распорядилась я. И это было выполнено, мы прошли в отпертую дверь. Чума взглянула на засранцев из четвертой.

– И валите на периметр! – посоветовала она, – иначе хуже будет!

Их как ветром сдуло. Мы вошли в подвал. Ворон сидел, привалившись к стене. Апрель бросил ему гауссовку – мы прихватили по дороге. Ворон поймал оружие, но с места не двинулся.

– Ворон, ты чего? – я наклонилась к нему. Снова острая жалость пронзила сердце. Кавказ приписал ему собственные качества, собственный бессмысленный садизм – Ворона били все эти дни почем зря, и били неслабо.

– Руку дай, – Ворон посмотрел не на меня, а на Апреля. Ну да, Апрель покрупнее и посильнее меня будет. Он протянул руку Ворону, рванул его вверх. Ворон поднялся, пошатнулся и удержался на ногах.

– Нападение? – спросил он, – дружки?

– Да, – ответила я. Мне хотелось задать ему тысячу вопросов. Например, сможет ли он вообще держаться на ногах. Но Ворон сказал.

– Пошли. Разберемся.

И хромая, бодренько двинулся вперед, к выходу из подвала. Мы выбрались вслед за ним.

– Маус, – попросил меня Ворон, – стой здесь. Останься со мной.

Я, конечно, осталась. Другие побежали к воротам, где шел бой. Ворон о чем-то поговорил с Иволгой, затем развернулся и быстро захромал в сторону ворот. Я за ним. Ворон обернулся, снял с плеча гауссовку, сунул мне.

– Можешь стрелять, – сказал он, – мне не до того сейчас.

Ему, наверное, и держать-то оружие тяжело, подумала я. Мне тоже было тяжеловато, свой автомат я на бегу пристроила за спину, а гауссовку держала на руках. Вскоре мы увидели Спартака, который командовал обороной ворот – он сидел в естественном укрытии под стеной корпуса – выемка у подвального окна. Ворон коротко обсудил с ним ситуацию, они посмотрели на планшет. Потом Спартак выскочил из укрытия и побежал к воротам. Я установила оружие на кирпичную кладку и приготовилась стрелять. Ворон подвел микрофон к губам.

– Первая, вторая, внимание! Постам приготовиться вести огонь! На счет три ворота открыть! Один… два…

Он еще не сказал «три», как мне стала понятна идея. Наши вели огонь с забора по наступающим – но это можно было делать до бесконечности, пока не закончится боезапас. Широкие ворота разошлись в стороны, и на двор, освещенный прожекторами, усеянный лежащими телами, ломанулась страшная, черная толпа снаружи.

Все-таки дружки – неумный народ. Хотя среди них тоже есть офицеры, даже больше, чем у нас. Но какими же надо быть дураками, чтобы вот так прямо вломиться… пусть даже они к этому и стремились с самого начала.

Пулеметы заработали с трех сторон. Я нагнулась к гауссовке, прицелилась и стала выдавать короткие, точные очереди. Дружки, вбежавшие в мышеловку, метались из стороны в сторону, темные тела впереди падали, и я не знала, кого из них подбили мои ускоренные электромагнитом пули. Кто-то из дружков рвался назад к воротам, несколько человек прорвалось и бежало теперь между корпусами, на них бежали наши, схватиться врукопашную. Я глянула на Ворона.

– Сиди здесь, – приказал он. Я стала выцеливать оставшихся врагов. Ворон все время переговаривался – с Иволгой, со Спартаком, еще с кем-то. Наконец он распрямился. Оперся рукой о барьерчик и выскочил из укрытия.

– За мной, – сказал он мне негромко. Я, конечно, последовала за ним. Ворон поднял свой «Удав» и закричал:

– ГСО! За мной! Ура-а!

Он бежал, прихрамывая, к раскрытым воротам, я, сгибаясь под тяжестью оружия, за ним, и сзади отовсюду вылезали бойцы и следовали за нами. И так это было хорошо и правильно – бежать за Вороном в атаку, что не мне одной в этот миг пришла короткая мысль – как же мы могли позволить схватить его? А потом до меня дошло, что у Ворона нет бронежилета. Мы не успели об этом подумать.

Ворон распределил бойцов на три потока – преследовать разбегающихся дружков. Я опять осталась рядом с Вороном, мы побежали прямо, в узкий проход меж двух разваленных зданий, из одного окна ударил пулемет. Ворон остановился и послал пятерых в здание – обезвреживать пулеметчика, мы же пошли дальше, прижимаясь к стенке, потом нас встретил шквальный огонь спереди. Беглецы засели в естественное укрытие – яму и ударили по нам.

– Урюк, Лиса, Вэй, – негромко сказал Ворон и показал рукой – обходить. Группа бросилась в обход укрытия, чтобы мы могли атаковать с разных сторон. Мы просто выжидали, засев за бетонными глыбами. Ворон повернулся ко мне.

– Маус… промедол есть?

Я дрожащими руками сорвала аптечку, нашла шприц-тюбик. Ворон хотел взять его, но я покачала головой.

– Я сама. Так лучше.

Воткнула шприц-тюбик в бедро прямо через штанину. Ворон вздрогнул, потом стал расслабляться.

– Спасибо, – буркнул он. Я выбросила шприц.

– Ворон… мы броник тебе не взяли. Возьми мой.

Я стала расстегивать свой. Ворон зыркнул на меня.

– Чокнулась? Сиди тихо.

Потом встал. Видимо, получил сигнал от группы обхода.

– В атаку, вперед, за мной!

Одновременно затрещали очереди со всех сторон, и мы бросились к яме, в которой засели дружки – Ворон впереди, размахивая «Удавом», без малейшей защиты. Но мне казалось, что пули волшебным образом минуют нас. Хотя что-то чувствительно толкнуло меня в плечо уже на подходе. Я лишь дрогнула – и тут же прыгнула в яму, выхватывая на ходу нож.

Теперь висящее на мне оружие только мешало. Раньше на него штыки специально делали, но теперь этого нет, пользоваться надо ножом. Кто-то схватил меня сзади за шею, я изо всех сил пнула врага в лодыжку, извернулась и ударила ножом, что было сил – нож только скользнул по бронику, я вывернулась от захвата, перехватила нож и ударила высоко, в шею. Кровь брызнула мне прямо в лицо. Мужик повалился, я выплюнула соленую гадость, провела по лицу рукавом.

Все уже было кончено. Наши добивали еще живых врагов – никто не церемонился и с ранеными. Ворон прислонился к ледяной стене и о чем-то говорил, видимо, с Иволгой. Потом поднял руку.

– Товарищи! Назад. На базу!

– С тобой все в порядке? – спросил он, когда мы двинулись назад.

– Да.

– Лицо у тебя в крови.

– Это не моя. А с тобой как, Ворон? Легче?

– Да, легче, – согласился он. И непонятно было, легче оттого, что промедол утишил боль, или оттого, что наконец Ворон на свободе.

– А орудия? Они же по нам стреляли.

– Иволга сразу выслала группы – орудия обезврежены, – ответил Ворон, – не волнуйся, все нормально. Они не подготовились всерьез.

Мне вдруг пришла мысль.

– Может быть, они знали, что у нас… ну что тебя обвиняют, и у нас раскол. Может быть, они специально…

– Проверим, – сухо сказал Ворон, – мы теперь все проверим.

В первые полчаса я чувствовала какую-то эйфорию – оттого, что Ворон жив и на свободе, оттого, что вся тягостная ситуация, казалось, разрешилась, да и в конце концов, мы победили! Дружки не только не захватили Танку – они сами понесли серьезные потери: были уничтожены две их гаубицы, старинная «Нона», убито множество народу.

Радость не уменьшилась и оттого, что вернувшаяся группа захвата под командованием Чумы сообщила потрясающую новость: они видели Горбатого. Он успел, конечно, уйти. Не дурак ведь, с пистолетом в атаку лично бегать. Вторая новость была не менее удивительной: мы собрали много гаусс-винтовок от хеклер-коха, а такое оружие у нас в городе можно найти лишь в одном месте – в охране Завода. Ну или в охране Новограда – там одна и та же контора работает. Конечно, то, что у нас теперь есть такие винтовки, да еще боезапас и батареи к ним – очень хорошо. Но выводы из этих фактов получались не самые веселые.

Но самое страшное накрыло позже. Да, мы победили, да им не удалось повторить наш маневр и разбить нас одним ударом.

Но какой ценой нам досталась эта победа…

Угрюмая Дана стояла рядом с двумя дочками Чингиза – те ревели, кажется, не переставая. Всхлипывали, шмыгали носами. Где его мальчики – даже не знаю. Чингиза больше нет, он лежит, аккуратно завернутый в мешковину, на снегу, в ряду остальных тел.

Там же где-то все мои – Линь, Майк и Волк. И Север лежит в госпитале, болтаясь между жизнью и смертью. Выжили Апрель и Чума. Пока что. Может быть, я приношу несчастье – все, кто приходит в мое отделение, гибнут. Почти все. Но ведь и в других отделениях все похоже. Некоторые выбило вообще целиком. Четверо часовых, которые героически оборонялись несколько минут, дав нам возможность собраться, лежат отдельно. Если бы не они… А я даже позывные не у всех знаю, не то, что имена – двое из них были совсем новичками.

Нас осталось мало. Очень мало. «Погибла почти четверть», сказала Иволга. Но из четвертой роты погибли очень немногие. Она почти вся цела. Ведь их послали на оборону периметра, а по периметру к нам пролезть трудно, с двух сторон – непроходимые развалины (да мы их еще минами нашпиговали), с третьей – опять же глубокий овраг. Дружки, конечно, попытались нас окружить, но с той стороны их легко было отбить.

Понятно, почему этих мудаков послали на легкий участок – им нельзя доверять сложный. Но обидно, что они уцелели.

Уцелел и Кавказ, и по-прежнему, как ни в чем не бывало, сияет своей лысиной под внушительной пыжиковой шапкой. Его оперный бас гремит тут и там. Кажется, он уже считает себя кем-то вроде главнокомандующего ГСО – хотя и ничем не распоряжается, все дела решает Иволга. Ворон на свободе – но не вылезает из госпиталя. Во время боя его даже не зацепило, хотя он был без броника и шлема – но видимо, в предыдущие дни ему сильно досталось.

Я почти не восприняла похороны. Иволга что-то опять говорила, развевался красный флаг, и мы дали несколько залпов. Все как будто во сне. Потом Чума меня потянула за собой. Мы оказались в казарме, сидя на матрасе, и кто-то принес огромную бутыль. В бутыли был разведенный спирт. Я вообще-то не пью, да и самогон уж очень противный. Но спирт оказался ничего – обжигал, конечно, но сейчас это было и нужно. После третьей стопки мне захотелось плакать, я ткнулась в плечо Чумы, а она меня обняла, как будто старшая сестра. Мне даже хотелось повыть в голос, но я только всхлипывала, и слезы лились. Никто, против обыкновения, не рассуждал ни о чем – кто матерился, кто ревел, и говорили односложно – налей-ка еще, давайте еще по одной дернем. А может, кто-то и говорил. Да, кажется говорили что-то про погибших – про Чингиза, про Линь. Но я не помню. В результате всего я отключилась и заснула глубоким сном. Никаких сновидений не было, а потом я проснулась оттого, что утренний свет уже падал в окно. Я лежала скрючившись, наполовину на матрасе, а носом в пол, и от неудобной позы у меня ныло все тело, и еще, конечно, раскалывалась голова.

Со стоном я приподнялась. Народ спал вповалку, кто как. Далеко не все добрались до собственных матрасов. Рядом со мной подняла голову Дана. Я погладила ее по рыжим волосам.

– Маус, – робко сказала она. В глазах девочки блеснули слезы.

– Все нормально, Данюша. Все хорошо.

– Маус, ты ведь не будешь пить? – спросила она. Нагляделась, бедная, на алкашей.

– Нет, – я помотала головой, – я только вчера. Из-за похорон. А так ты ведь знаешь, я не пью. Вчера мы все очень расстроились.

– Катя с Леной так плакали.

– У них ведь папу убили. И мамы нет давно уже.

Я подумала, что вчера могли убить и Дану. Первый корпус вон наполовину разломали снарядами, поленницу сожгли, сараи… хорошо, уже март, дрова теперь не так нужны.

Я представила Дану мертвой, с разметавшимися рыжими волосами, и выругала себя – ну вот зачем воображать глупости? И так хреново. И голова болит нестерпимо. Но что поделаешь – надо вставать, надо жить дальше.

– Пойдем, Данюша, – я подала ей руку, и мы встали. Сегодня никто не объявлял подъема, и все остальные еще лежали точно мертвые. Было что-то освежающее в том, чтобы подняться и выйти первой. Начать жизнь. Надо жить дальше, что бы ни случилось – надо жить дальше. Мы будем жить. Надо попробовать выпросить у Зильбера таблетку от головной боли. Обычно он не дает, конечно. Но если пойти проведать как бы Ворона и Севера… да пока никого нет.

Я вспомнила, что Иволга на сегодня назначила следующее заседание суда, и сердце тоскливо заныло. Ничего еще не кончилось, и ничего не решено. Головная боль нестерпимо ударила в виски – как прибой приливает к берегу.

Ворон добровольно уселся на трибуне справа, подальше от Иволги и ротных командиров. Конвоя рядом с ним уже не было. Он специально так сел, как бы демонстрируя, что обвинения в свой адрес не считает снятыми.

Иволга посмотрела в зал, и мне показалось, что ее лицо нервно дрогнуло. В зале сидело заметно меньше людей, чем раньше.

– Товарищи, – начала она спокойно, – сегодня у нас второе заседание, посвященное обвинениям в адрес Ворона. В прошлый раз мы выслушали сторону обвинения. У тебя есть что добавить? – обратилась она к Кавказу.

– Да, конечно, – он поднялся. Его бархатистый бас, как обычно, заполнил собой помещение, загрохотал – убедительнее некуда, – я хочу напомнить, из-за чего все произошло. Конечно, сейчас мы все понесли гигантские потери. Несравнимые, может быть, с тем, о чем я говорю. Но одно дело – понести потери в бою с врагом… хотя и за это несут ответственность командиры. И совсем другое дело – терять людей, гибнуть от рук своих же якобы товарищей! Отвратительное, жестокое и самовластное поведение этого тирана, – он махнул в сторону Ворона, – уже привело нас на грань гибели. Мы боимся сказать лишнее, мне многие в моей роте говорили, что только между собой чувствуют себя в безопасности, да и то – неизвестно, может, кто-то донесет Ворону. И вот я позавчера сам стал свидетелем того, как Ворон ни за что застрелил бойца, только что вернувшегося из патруля! Мы знаем случаи, когда людей расстреливали совершенно без вины. Мы все знаем, что у нас применяются к пленным пытки. Это та организация, это тот мир, в котором мы хотим жить? Нет, товарищи! Мы мечтаем о доверии, о братстве, о гуманизме! И мы не допустим того, чтобы садисты и тираны снова повернули вспять то, что мы начали!

Я не верила своим ушам, и наверное, многие тоже не могли поверить – иначе как объяснить гробовую тишину, повисшую в зале. Наглость Кавказа, пожалуй, не знала границ. Он шел ва-банк: поддержат его или нет. И какие-то робкие голоса слева на «Камчатке», где расселась четвертая рота, послышались… но тут же смолкли в полном, оглушающем молчании ГСО.

– Это еще не все, – не смущался Кавказ, – вчерашнее нападение на нас… У меня сразу возникла мысль, что выгодно и удобно оно в этот момент было не кому иному, как Ворону.

Я так поразилась, что даже не слышала следующие пару предложений…

– …У нас есть обоснованные подозрения, и в течение ближайших дней я могу их подтвердить, что Ворон состоит в тесной связи с врагом. У нас есть доказательства, мы пока не можем их предъявить, но они есть. И во всяком случае все мы видим – позавчера Ворон сидел здесь в наручниках, а сегодня – свободен. Десятки товарищей полегло – а он на свободе. Это одно уже заставляет задуматься!

– У тебя все? – спросила Иволга, воспользовавшись паузой. Кавказ замялся, и она быстро перехватила инициативу.

– Итак, обвинения мы все выслушали. Возможность доказать эти обвинения была предоставлена. Но сегодня у нас есть и свидетели другой стороны. Зильбер, пожалуйста!

Старичок врач вышел не наверх, а встал перед трибуной. В зале было так тихо, что даже его негромкий голос был отлично слышен.

– Бойцы из первой роты сегодня провели эксгумацию тела убитого Духа, – сообщил он, – и мне предоставили возможность осмотреть его.

Он поднял и потряс какой-то бумагой.

– Здесь мое экспертное заключение. В теле находится четыре раневых канала, четыре входных отверстия и три выходных. Убийство произведено, несомненно, из автомата «тип 22» китайского производства. Одна из пуль обнаружена в теле, и это пуля калибра 5,8 – что однозначно указывает на тип оружия. Кроме того, без сомнения, выстрелы произведены сзади, все входные отверстия находятся на спине убитого.

Он помолчал.

– Хочу добавить, что я еще два дня назад, после случившегося, выразил желание осмотреть труп, но мне в грубой форме было сказано, что боец уже похоронен, и я не должен, как они выразились, совать нос не в свое дело, иначе, опять же по их выражению, я вылечу отсюда быстрее, чем успею рот раскрыть. Я ответил, что нахожусь здесь добровольно и в качестве врача могу заработать на жизнь в любом случае. Тогда эти граждане заявили мне – цитирую – «заработать ты можешь и пулю в затылок, если будешь борзеть». Мне было в такой форме запрещено участвовать в первом собрании. Мне также было запрещено осмотреть заключенного Ворона. Я получил такую возможность только вчера после боя, и должен сказать, вот, – он продемонстрировал залу еще одну бумажку, – что на теле Ворона имеются повреждения, нанесенные ему в течение суток до того, как произошло нападение дружинников. Вот, пожалуйста, – он стал зачитывать, – множественные гематомы мягких тканей верхних и нижних конечностей, спины, живота, перелом десятого ребра слева, рваная рана мошонки слева, сотрясение мозга средней тяжести… ну и так далее, можете ознакомиться.

Он посмотрел на Иволгу. Та сказала холодно.

– Спасибо, Зильбер. Ты можешь назвать позывные тех, кто тебе угрожал?

– Да, конечно. Это были Айфон и Джип.

Я взглянула на Кавказа. Мне представлялось, что ему должно стать неловко – экспертиза представила его не в самом лучшем свете. Но Кавказ ничуть не смущался, он так и сидел, гордо подняв голову, скрестив руки на груди, в центре трибуны, как судья.

– Я хочу объяснить! – подскочил к трибуне Айфон. Но Иволга гаркнула.

– Сидеть! Мы еще не закончили, – и продолжила спокойнее, – у стороны защиты есть еще один свидетель, как выяснилось – тоже запуганный заранее. Мотя?

– Да, свидетель есть, – Мотя поднялся и зашагал к трибуне. Рядом с ним шла, неожиданно, Гюрза, избегающая смотреть в лицо Кавказу. Тот беспокойно зашевелился. Мотя взял Гюрзу за узкие плечи и развернул к залу.

– Давай, говори!

– Это Кавказ стрелял, – тихо сказала девушка. В зале загудели.

– Говори, пожалуйста, громче! – попросила Иволга. Голос Гюрзы взвился.

– Это Кавказ стрелял!

Она метнула короткий взгляд на Кавказа. Тот смотрел на нее такими глазами, как будто собирался прямо сейчас убить. Гюрза испуганно вздрогнула.

– Не боись, – сказал Мотя, – я от себя добавлю. Мы тут с ребятами кое-что выяснили… Короче, в четвертой роте девчонок запугивают. Вот эти их разговоры – что мол, война не женское дело, что мол, женщин надо беречь, все вот это, вы знаете… Беречь, ага. Они девчонок используют, как хотят. Те, которые ушли в другие роты, например, к нам во вторую – они боятся рассказывать, потому что ну стыдно же. Да и ничего не сделаешь. Ведь сказать, что тебя изнасиловали – это серьезно, за такое у нас бы выгнали. А кто выгонит Кавказа – он ротный, у него такой авторитет. А он активнее всех старался. У них ведь всего пять девочек осталось. Они в четвертой толком ничего не делают, в патрули их берут только формально, стрелять не дают, не учат – мол, девочки все равно не могут ничего. А Гюрза – она лично Кавказу принадлежала, он так и сказал. Чего хотел, то с ней и делал. Вы же видели, она везде за ним ходила… Так вот, в тот вечер, когда Духа застрелили – она тоже рядом с ним была. Потом он только велел ей в казарму идти. Ну, Гюрза – не боись, больше тебя никто не обидит!

– Это он стрелял, – повторила Гюрза, – а перед этим договаривался, что мол, подойдите к Ворону и начните разборки, а я потом подойду. Я сама ошалела. Стреляет-то он хорошо, метко стреляет… Поднял автомат, и… Я думала, он целится в Ворона. А он потом на меня посмотрел и говорит – иди в казарму, ну и ты понимаешь, будешь болтать языком – это… одно место отрежу. Он всегда так угрожал…

Она замолкла и со страхом посмотрела на Кавказа. Лицо того потемнело. Видимо, он хотел что-то сказать Гюрзе, но при всех не решался.

Ну и подонок, металось у меня в голове. И ведь понятно же, что это так и было. Мы же все это понимали, все видели… но как-то думали – ну мы же и сами девчонки, но как-то крутимся, а если эти дуры за себя не могут постоять, не наши проблемы.

А как я бы себя вела, если бы оказалась на месте Гюрзы? С таким вот ротным? Не знаю. Мне кажется, я бы ушла вообще или попыталась Ворону пожаловаться. Но я Ворона знаю очень давно, да и Иволгу – лично, так уж сложилось. И потом… люди просто разные. Мне, например, все пофигу. А Гюрза, может, с детства зашуганная. Мало ли таких…

Я взглянула на Чуму и испугалась. Лицо у той было белое прямо-таки.

– Она врет! – крикнул кто-то со стороны четвертой роты. В зале поднялся невообразимый гвалт.

– Сам ты врешь!

– Козлы!

– Она сама подстилка! За шоколадки под Кавказа стелилась.

Над залом поднялся мат-перемат. По лицу Гюрзы потекли слезы.

– Тихо! – голос Иволги перекрыл гвалт, – это мы разберем отдельно! Мотя! Под твою ответственность – охрана Гюрзы, чтобы к ней никто не смел приблизиться! Садитесь на место! Все сели и замолчали! Тишина!

В зале установилось неровноя, готовое взорваться в любой момент молчание. Иволга выцепила взглядом кого-то в зале.

– Эльза! Ты что-то хотела сказать?

Встала девушка с белокурой короткой стрижкой. Я знала ее смутно – она была в четвертой, но быстро перешла во вторую.

– Гюрза и Мотя говорят правду, – произнесла она, – в четвертой девчонок насилуют.

– Сука! – выкрикнул кто-то, – да вы все добровольно ложились!

– Молчать! – Иволга стукнула по столу, – слово предоставлено Эльзе!

– Добровольно? – закричала Эльза, – когда вокруг тебя десять парней, и тебе еще угрожают? А дашь кому в морду – на подвал загремишь! Хер вам, а не добровольно! Да, и мне так досталось – добровольно! Только я на следующий день в другую роту ушла. А многие вообще из ГСО поуходили! Мы воевать пришли, а не к дружкам на подстилку!

– Эльза, а почему ты не сказала об этом раньше? – спросила Иволга. В зале наконец замолчали, прекратился гул. Видимо, Иволга выразила то, что думали многие.

– А как скажешь? – спросила Эльза, – вы же не поверите. Вы никогда не верите. Защищай себя сама, а не можешь – твои проблемы, ты сука, подстилка, вот и все. Изнасилование – серьезное обвинение, надо либо верить, и тогда выгонять Кавказа и половину четвертой… а может, и всю четвертую. Либо меня выгонят за вранье. А кто их выгонит, они же у нас молодцы-богатыри.

– Надо было поговорить с нами, – негромко сказала Иволга, – со мной, с Вороном… но вообще ты права, это наш просчет. Мы подумаем, что сделать, чтобы это не повторилось.

Она подняла руку, снова перекрывая гвалт, поднявшийся в зале.

– Сейчас мы решаем вопрос Ворона. Мы все заслушали – свидетелей обвинения, свидетелей защиты. Предлагаю сейчас проголосовать по нескольким пунктам. Виновен ли Ворон в смерти бойца Духа?

– Не-ет! – заревел зал. Но Иволга снова застучала по столу и потребовала голосования. Взметнулся лес рук. Ворон был объявлен невиновным.

– Остальные обвинения – в коррупции, садизме, несправедливом приговоре в отношении Пули – ничем не подкреплены. Предлагаю их считать недоказанными. Кто за?

И за это проголосовало подавляющее большинство бойцов.

– Итак, обвинения с Ворона сняты! – Иволга встала и посмотрела на другую сторону трибуы, где молча, тихонько сидел наш командир с белыми полосками пластыря на лице.

– В связи с этим предлагаю Ворону занять обычное место, – она указала на пустой стул рядом с собой. Ворон поднялся и пошел к этому месту. Мы взревели и вскочили, приветствуя его.

Он остановился. Посмотрел в зал. На изуродованном лице появилась вдруг неожиданная, скупая улыбка. Он поднял вверх правую руку, сжатую в кулак.

– Спасибо, товарищи! – сказал он. И сел. Наш любимый Ворон. Мое сердце готово было разорваться от чувств. Какой бред! Как мы вообще могли хоть на секунду допустить подобную чушь: Ворон – злобный тиран и властолюбец!

– Заседание не закончено, – возвысило голос Иволга, – теперь мы разберем другой вопрос.

Она встала.

– Я выдвигаю обвинения против командира четвертой роты Кавказа, и бойцов Айфона, Джипа, Лона, Марса, Лешего! Все названные – к трибуне! Первая рота, обеспечить охрану!

Бойцы четвертой роты не посмели ослушаться, цепочкой потянулись к трибуне. Вокруг них тут же встали ребята и девчонки с автоматами на руках – похоже, все это было продумано заранее. И у дверей встали часовые.

– Пункт первый, – Иволга посмотрела на свой планшет, – вменяется Кавказу. Убийство бойца четвертой роты Духа. С целью манипуляции и запугивания. Пункт второй – Айфон, участие в убийстве.

– Я не убивал! – голос Кавказа звучал уже менее уверенно. В зале раздался шум, но Ворон крикнул «тихо!»

– Пункт второй! – Иволга читала дальше, – обвинения в изнасилованиях бойцов женского пола. В отношении Кавказа, Айфона, Лона, Лешего. И подозрение в этом отношении падает на всех мужчин-бойцов четвертой роты. Тут необходимо дальнейшее расследование. Пункт третий! Кавказ виновен в клевете на главнокомандующего ГСО Ворона, попытке оговорить его и примененных к нему самовольно, без разрешения методов физического воздействия, повлекших за собой телесные повреждения средней тяжести.

Я посмотрела на Ворона. Он сидел не двигаясь, как ни в чем не бывало. Даже ухом не повел. Нехило он бегал во время боя, если у него ребро даже сломано, и что-то там с мошонкой.

– Пункт четвертый, – Иволга набрала воздуха, – мы обвиняем Кавказа в вероятном сговоре с противником и заговоре с целью перехвата власти в ГСО. С этой целью, очевидно, он оклеветал Ворона и создал всю эту ситуацию, и вероятнее всего, осуществил сам или через своих сторонников сговор с дружинниками и, возможно, охраной Новограда, подсказав им момент нападения именно тогда, когда Ворон находился в заключении и в плохой физической форме из-за истязаний, а ГСО была разорвана и находилась в состоянии дезорганизации. Созданные нами тактические модели предусматривали нападение на ГСО извне, но число жертв предполагалось гораздо меньше – такое число жертв у нас получилось именно оттого, что мы были на тот момент абсолютно не готовы к обороне.

– Бред! – высказался Кавказ, – еще и предательство сейчас навесят!

– У тебя есть что сказать? – Иволга обратилась к кому-то в зале, взметнувшему руку. Боец поднялся. Я не помнила, как его зовут, мужчина уже в возрасте, невоенного вида, сухопарый, седой.

– Грей, третья рота, – представился он, – видите ли, я до войны, в прошлой жизни был юристом. Интересовался историей. Конечно, это было уже очень давно, но… Я хочу добавить к этим обвинениям еще одно. Попытка манипуляции фактами. Намеренная клевета в отношении прошлых поступков Ворона и всей ГСО. Поверьте мне, исторический опыт показывает, что такая ложь и такие манипуляции обходятся очень дорого.

– Принято, – кивнула Иволга, – еще есть дополнения? И какие будут предложения по нашим действиям, товарищи?

– Расстрелять!

Мотя вскочил, вскинув сжатый кулак. Оглянулся на зал.

– Чего еще рассусоливать? Все ясно с этими… Кавказа и этих пятерых – расстрелять! Остальных запереть и провести расследование.

В зале поднялся одобрительный гул. Чума сказала мне на ухо, наклонившись.

– Дельное предложение. Я однозначно за.

Иволга подняла руку, но гул так и не стих окончательно. Она обратилась к Ворону.

– Твое право – высказать свое мнение. Что будем делать в связи с этими обвинениями?

Народ как-то притих. Все ждали, что скажет Ворон. Он поднял заклеенное лицо и произнес без улыбки.

– Я воздержусь. Это не мое дело, решать судьбу этих людей. Не хотелось бы, чтобы это выглядело как личная месть.

– Да расстрелять их и все, чего вы ждете! – завопил кто-то сзади. Снова поднялся гвалт.

– Кавказа повесить!

– Отрезать яйца!

– Лучше за яйца повесить!

– Они же насильники! Знаете, чего раньше с такими делали?

– И чо, ты сам лично будешь делать?

– Кавказа повесить, этих – расстрелять!

Даже в каком-то углу зала парни начали дружно скандировать: «Рас-стре-лять! Рас-стре-лять!» Правда, это быстро заглохло. Мне было страшно. Все выглядело так, что сейчас Кавказа и этих пятерых, жмущихся к углу трибуны, растерзают голыми руками… Кавказ посматривал на дверь, на окно, беспокойно ерзая – но охрана держала его на прицеле. Самое ужасное, что я хорошо понимала всех, кто сейчас орал – а орали многие, и я в принципе была с ними согласна. Кавказ достал буквально всех! Он собрал вокруг себя дружную секту, но все остальные в ГСО его терпеть не могли – за наглость и попытки командовать. А теперь еще все вот это…

Смерть окружала нас, смерть была повсюду… каждый день в городе умирали дети, взрослые, на трупах разжирались крысы-мутанты, рабочие падали от истощения прямо у станков. Дружки хозяйничали как хотели, если только им не мешала ГСО – прийти в кое-как законопаченный дом, расстрелять мужчин, изнасиловать и зверски добить женщин и детей, забрать всё, что в доме есть – это было в Кузине повседневной нормой жизни. И в ГСО постоянно гибли наши товарищи, и только что мы потеряли многих, все ещё помнили горечь и отчаяние вчерашнего вечера, и если есть одно только подозрение, что в этом виноват Кавказ… Смерти, смерти, смерти, смерти, смерти, смерти, смерти, смерти, смерти, смерти, смерти окружали нас повсюду, уже много лет, и что в сравнении с этим надрывающим душу ужасом – расстрел горстки наглых отожравшихся бандитов, рвущихся разрушить ГСО? Да если бы святые ангелы спустились на землю, они бы первым делом расстреляли Кавказа…

Наконец, если рассуждать разумно, то никак нельзя оставлять этого типа в живых – он уже столько навредил, и будет вредить ещё.

Предположим, мы его просто выгоним. Сто процентов гарантии, что он не будет тихо сидеть в городе! Нет, он пойдет к дружкам, а может быть, как Горбатый, договорится с Охраной Новограда… А ведь он знает о нашем вооружении, планах, личном составе практически всё. Так как же его отпустить?

Но что-то мешало мне при всем этом. И по выражению лица Иволги я догадывалась, что и ей что-то мешает.

Иволга встала. Подняла руку. Это помогло лишь частично.

– Тихо! – гаркнула она, – Молчать!

Вопли в зале перешли в гул и глухое ворчание.

– Все верно, – сказала она, – вы правы. Даже голосовать не надо, и так все ясно. Но в этом деле еще много невыясненных моментов. И кроме того… Мы уже выросли. Мы уже не можем каждый вопрос решать общим голосованием. Я предлагаю следующее. Кавказа и этих пятерых взять под стражу. Образовать общим решением суд ГСО. Суд будет состоять из трех или пяти человек и решать все вопросы по обвинениям разного рода. Он же будет руководить расследованиями. В данном случае с Вороном мне пришлось принять некоторые меры, чтобы найти свидетелей, выяснить, почему молчал Зильбер, провести эксгумацию. И в последние месяцы командованию постоянно поступают жалобы по разным пустякам, конфликты. Всем этим может заниматься специальный орган – суд ГСО! Предлагаю первого кандидата в суд – Грея! У него есть юридическое образование, и хотя старые законы больше не годятся, но нужно иметь общее представление о том, как они создаются и работают. Ну что – голосуем! Кто за то, чтобы образовать суд ГСО?

Я облегченно вздохнула. Кажется, Иволга нашла хороший выход. Вот что мне не нравилось во всем этом. Если бы Кавказа и его людей застрелили прямо на месте – чем мы отличались бы от дружков или просто от разъяренной толпы? А так получается все верно. Обвинения будут доказаны, приговор вынесен квалифицированно.

Прямо как в довоенное время.

Похоже, большинству тоже понравилась эта идея. Ворон, сидя на трибуне, тоже голосовал. Все одобрили создание суда. И избрали туда Грея, и, при массовом одобрении, Мотю. Третьего члена суда предложил Принц, это была Зорька, женщина лет пятидесяти, в его роте она была при необходимости отличным снайпером, а так пользовалась большим уважением. Ее сын и дочь тоже были в ГСО.

Возле трибуны возникло замешательство – Кавказа и пятерых его активных сообщников брали под стражу. Все стали подниматься, расходиться. Вот что хорошо, думала я, пробираясь к выходу вслед за Чумой. На нас это решение не будет висеть. Меня все ещё пробирал мороз по коже, когда я вспоминала обвинение Кавказа – что Пулю расстреляли неправильно. Выходит, это мы все так ошиблись. Это мы все виноваты, не разобрались, расстреляли кого попало.

Теперь это, по крайней мере, не моя забота. Хотя с другой стороны, почему не моя? Моя. И ответственности я с себя тоже не снимаю. Я действительно уверена, что Кавказ – подонок, и что ему, как и его самым активным сообщникам – не место на земле.

15

– Посиди ещё, – попросил неожиданно Ворон, и я осталась.

В последние дни я часто заходила в компункт, к нему и к Иволге, в основном по организационным вопросам. И другие заходили, но со мной Ворон всегда подолгу беседовал. О том, о сем. Что припасы кончаются, а у копарей к весне тоже уже ничего нет, и жрать скоро будет нечего. Что сейчас ресурсов нет ремонтировать все, что снарядами побито – летом займёмся. И конечно, о моём отделении – было решено объединить тех, кто выжил из двух отделений, в одно. Теперь под моим командованием были, кроме оставшихся пятерых, еще четверо из второго отделения. Все хорошие, опытные бойцы. Да и у меня остались неплохие, если не считать Севера и Русалки. Ворон говорил, что они хотели бы организовать взвод спецназа на базе моего отделения – для разведки и для особых заданий. Об этом мы тоже говорили – как будем тренироваться, какое снаряжение получим.

Иволга молча работала рядом на своем ноутбуке. Может, какие-нибудь модели строила – она же офицер, она этому училась.

Ворон встал, подошел к низкому окошку, забранному решеткой. Внезапно грохнул мощный залп – я вздрогнула. И широкая спина Ворона заметно дернулась. Он повернулся ко мне.

– Вот и всё, – произнес медленно. Тут и до меня дошло, почему этот залп.

Кавказа и его пятерых сообщников суд ГСО, разумеется, приговорил к расстрелу.

По крайней мере с изнасилованиями все стало окончательно ясно – свидетелей и потерпевших нашлось достаточно. Да и доказательств убийства Духа – более чем хватает. А поскольку это убийство было даже не просто какое-то убийство из-за ссоры, например, а хладнокровно спланированное, именно с целью манипуляции и клеветы, Дух здесь вообще был только разменной монетой – то ясно, что на свою смерть Кавказ наработал сам. Айфон участвовал в заговоре. Остальные четверо, как было доказано свидетелями, по крайней мере знали о том, что готовится.

Вот доказательств связи Кавказа с дружками суд не нашел. Может, и была эта связь. Может, и нет. Все эти подонки и без того наработали себе на вышку.

– Тебе их жалко? – спросила я. Ворон качнул головой.

– Нет, конечно.

Он подошел к столу, сел. Иволга оторвалась от ноутбука, положила руку ему на предплечье. У меня что-то кольнуло внутри… они все время вместе. Конечно, Иволга прилично старше его, но она хорошо выглядит, по ней ничего такого и не скажешь. Почему ни мне, ни кому другому не пришло в голову, что может, их связывают какие-то особые отношения?

И почему мне даже сейчас это кажется все-таки неправдоподобным?

И почему так жаль, что я теперь окончательная уродка – без глаза и в платке?

Иволга убрала руку.

– Мне не жалко, – продолжил Ворон, – не в этом дело, Маус. Просто страшновато мне стало в таких случаях. Раньше я не так дергался. А сейчас… Когда понял, что о тебе вот так в любой момент могут начать рассказывать – мол, палач и садист. Я ведь когда Пулю убивал… думаешь, это легко было? Нет. Она красивая девчонка была, веселая. Давно уже у нас. Я знал, что она виновата. Мы все это знали. Никто её не бил, не пытал, она сама понимала, что виновата. А потом Кавказ мне вот так… что, мол, ни за что девчонку убили. Ты знаешь, если честно, лучше бы они мне тогда все ребра переломали, чем вот такое… Поэтому я и дергаюсь теперь. Не знаю – правильно мы поступаем, неправильно. Может, надо было их отпустить.

– Ага, а они бы к дружкам перешли. Нет, Ворон, всё верно!

– Да я и сам понимаю, – он наклонил голову, – что всё верно. Я понимаю. Но видишь как… получается, надо думать о будущем. Мы сейчас будем рационально действовать, без жалости – а потом нас за это закидают грязью, и вообще скажут, что, мол, это за защитники народа, сами же хуже дружков.

– Эх, Алеша, ты ещё молод, – вздохнула Иволга. Её глаза потемнели и сощурились. Она смотрела в пространство – не то прошлое видя перед глазами, не то будущее. – Ты не знаешь, как оно бывает. Даже если мы сейчас будем вести себя как ангелы, с жалостью и гуманизмом, все равно потом найдутся враги, которые скажут, что мы были палачи и подонки. И доказательства найдут – не найдут, так придумают. Вся история это доказывает. И ведь не отмоешься – доказывай что угодно, все равно осадок останется. Так что давайте уж вести себя так, как от нас этого требует окружающий мир, и в согласии со своей совестью. Со своей личной совестью и пониманием. И надеяться на то, что в будущем нас ждут не враги, а наши благодарные потомки. Впрочем, нам уже это будет все равно…

– Так совесть-то покоя и не дает, – ответил Ворон, – думаешь, я из-за потомков переживаю? Да плевать мне. Что обо мне, о нас подумают? Да пусть думают, что хотят, лишь бы жили и были счастливы! Но вдруг неправильно всё это? Маус, ты как считаешь?

Я набрала воздуха.

– Ворон, ты… ты самый лучший. Самый благородный человек из всех, кто сейчас живет. Самый добрый. Да, самый добрый. И самый… понимаешь, тебе действительно плевать на себя, ты ничего не боишься – ни смерти, ни того, что тебе на могилу наплюют. Ты делаешь то, что нужно. Делай то, что нужно, Ворон. Мы не можем сейчас в такой обстановке начать всех прощать и гладить по головке. Не можем дружков не убивать. Или нам надо в эту, как её, церковь блаженства… Вот они хорошие, да. А скажут о нас… Иволга правильно говорит, всё равно гадости будут говорить, никуда не денешься. Да только то, что говорят – и своя совесть – это разные вещи.

Ворон ласково посмотрел на меня.

– Почему-то мне важно, что ты думаешь, – сказал он, – не знаю почему, но очень важно.

– Я же обыкновенная девчонка.

– Да. Но ты давно у нас… и ты хорошая, Маус. Ты тоже хорошая.

– Лучше о другом подумайте, хорошие люди, – негромко вмешалась Иволга, – что делать-то теперь будем? Сейчас на нас ведь не дружки напали, таких крупных банд, которые бы на это решились, больше нет. На нас напали совсем другие люди… даже удивительно, что они вообще нас в труху не разбомбили. И Горбатого видели на батарее. То есть Горбатый действительно подался в Новоград и работает в охране. А это значит, что против нас теперь – частная армия Новограда. Это сейчас была разведка боем. В следующий раз нас сомнут. У них есть вертолёты, и арты у них гораздо больше. Сомнут, можно даже не сомневаться.

– Мы же внедряем сейчас нескольких людей в охрану, – заметил Ворон.

– Да, разведка – это важно, но уверяю тебя, они скоро сообщат о подготовке наступления, это я сразу могу сказать. Особенно если станет заметной связка завод – ГСО. А она станет заметной, Ворон. У нас мало того, что сорок три человека с завода в ГСО ходят, ещё и рабочую гвардию теперь организовали…

– А это что? – удивилась я. Я еще о таком не слышала. Иволга махнула рукой.

– Ну это наши ребята, которые в военке немножко понимают, прямо на заводе группу ГСО организовали. Занимаются в другом месте, конечно. Оружие на дому хранят. Ты ещё не слышала, мы это особо не афишируем. То есть они… Я там ни при чем, это всё они сами.

– Так уж и ни при чем, ага! – не выдержал Ворон. Он хмурился – ему никогда не нравились эксперименты Иволги на заводе, и понятно, отчего не нравились. По сути, Иволга ставила ГСО под удар.

– Ну… идею я, может, и подала, а дальше народ уже сам, – сдала назад Иволга, – и не надо дуться, Лёша. Проблема не в организации рабочих, которая так или иначе, с нами или без нас, образовалась бы. Проблема в Горбатом. Мы создали себе врага.

Но ведь и эту идею – напасть на Горбатого – нам подсказала Иволга, я не сказала этого вслух, разумеется. Но будто услышала, как говорит Чума. Да, она бы так и заявила сейчас… и были у неё уже такие мысли – мол, Иволга дурью мается, нам выживать надо, а не нападать на кого-нибудь.

Но раньше мы даже не выживали! ГСО только сокращалось. Готовых сражаться за хорошие идеи, на одном энтузиазме, находилось не так уж много. А теперь, с реальными победами, с питанием и обмундированием – дело другое. Вот ведь оно как: с одной стороны, стало лучше, с другой – это улучшение принесло беду. Сильным быть хорошо, да только на сильных больше шишек валится.

Чушь! Как будто на слабых они не валятся. Только раньше на нас мог любой из дружков обидеться, хоть Мертвец, хоть Батя – и всех перебить как цыплят. А теперь на нас целая армия нужна… вот о чём надо думать.

– Мы выживем, – убежденно произнесла Иволга, – мы обязательно выживем и победим. Ничто не может победить сплочённый коллектив, Ворон. Вообще ничто. Но надо понимать, что отсидеться не удастся, и что ждать нельзя. На Заводе уже пробовали бастовать – но получается плохо, их просто убивают или выкидывают за ворота. Беспредел, хозяева творят, что хотят. В этих условиях поможет только восстание, и рабочие, в принципе, к нему готовы. Не все, конечно, но ядро есть. И гвардия теперь есть, вооруженная – они занимаются на пустыре за территорией завода, там же у них склад оружия. Его только на территорию надо будет перенести.

– Сколько человек в этой гвардии? – спросил Ворон.

– Пока двадцать четыре. Но будет больше.

Ворон скривился.

– Надо связываться с ними. Поддержать их. Временно перейти на территорию Завода. Ворон, мы должны взять Завод и Новоград в свои руки. И установить в городе свою власть. Это – наша цель.

Мы с Вороном посмотрели на Иволгу круглыми глазами. Она чокнутая, шевельнулась мысль. Мне надо было догадаться с самого начала.

– Иного пути нет, – твердо произнесла Иволга, – и не говорите, что это невозможно.

– Они будут нас бомбить.

– И на Заводе, и у нас есть ПЗРК, арта тоже есть. Кроме того, они вряд ли решатся сразу бомбить свою собственность. Завод – это же основа жизни Новограда. А вот мы будем стрелять и по Новограду.

– Там же дети, – вырвалось у меня. Мне вспомнились чистенькие, красивые дома, ярко раскрашенная детская площадка. Как в сказке. Как до войны.

– А в городе – не дети? – жёстко спросил Ворон. Я кивнула. Да, и у нас дети. И в городе тоже дети, и они все умрут, если мы ничего не предпримем.

– Мы предоставим коридор, пусть желающие эвакуируются, – сухо сказала Иволга, – Новоград надо взять. Власть в городе должна принадлежать рабочим, и мы как ГСО должны их поддержать. Стать их народной армией.

Я взялась пальцами за виски – в голове тонко заныло.

– Подожди. Иволга… подожди. Это же ерунда. Ну вот возьмем мы власть в городе… ладно. Может, будем распределять там продукты среди всех. Может, наладим жизнь… Но ведь мы же не одни в мире остались. Мне Яра рассказывала. Куда-то же они продукцию продают. В других городах тоже есть богатые, армия. Где-то даже целые государства еще есть. Те же самые китайцы, у которых Завод раньше был, придут и заберут. Всех поубивают… Или казахи придут. Да и в России еще армии всякие есть. Понимаешь, мы до тебя как-то жили… А тут захватили Горбатого – вроде и хорошо, а с другой стороны – проблемы такие возникли, что теперь не знаешь, как их решать. Ты говоришь – захватить всю власть в городе. А дальше что – в России власть захватить? Таких сил у нас нет и не будет. Мы одни против всего мира? Знаешь… может, лучше поскромнее быть, меньше проблем будет.

Иволга с силой помотала головой.

– Мы не будем одни против всего мира, Маус.

Она помолчала.

– Я не рассказывала вам всего. То, что в Кузине сейчас происходит – идет во многих местах. Везде люди восстают, берут власть в свои руки. В Ленинграде сейчас управляет трудовая коммуна.

– Это Питер, что ли? – уточнил Ворон.

– Ну да… мы его всегда называли Ленинградом, – подчеркнула Иволга, – и в других местах такие коммуны уже есть. И новые появляются. Мы только присоединимся к ним. Может быть, они даже смогут нам помочь… у них авиация есть, ракеты высокоточные.

– Авиация? – вскинулся Ворон, – ты серьёзно?

– Совершенно серьёзно. Но я не хочу об этом говорить, у них тоже сил мало пока, нам самим бы надо продержаться и объявить коммуну. Тогда они с нами объединятся, и… будет легче. Но пока не говорите ничего об этом. Надо, чтобы люди верили в свои силы. В свои собственные силы.

– Иволга, блин… – Ворон пораженно замолчал, а потом спросил, – Оль, ты коммунистка, что ли?

– Типа того.

– И все, что ты тут делала…

– Да. Типа того.

Она серьёзно, испытующе смотрела на Ворона. Я понимала, что она хочет спросить – и как? Ты теперь со мной – или выгонишь? Ворон подумал и кивнул.

– Хорошо. Другого выхода у нас все равно нет. Или победим, или сдохнем. Я с тобой. Будем брать власть. Маус, а ты? – он глянул на меня.

«А что, у меня есть какой-то выбор?»

– Я всегда с тобой. Даже не сомневайся, – ответила я.

Не то, чтобы я не понимала безумие этой идеи. Отлично понимала. Четвертую роту пришлось полностью расформировать – почти все уцелевшие поклонники Кавказа ушли сами. Нескольких оставшихся человек – девушек и тех парней, кто не участвовал в образе жизни, навязанном Кавказом, в основном, новичков – распределили по другим ротам. Вместе с боевыми потерями это привело к сокращению нашей численности на треть.

Нам надо было зализывать раны. Захватить какую-нибудь из мелких банд, чтобы увеличить боезапас. Навербовать еще людей и обучать их. Словом, затаиться и сидеть тихо-тихо, набираться сил.

Мешало другое: копари уже не могли расплачиваться с нами за охрану: у них самих весной продуктов практически не осталось. Похлебка стала пустой, хлеба никто не видел уже давно – то, что приносили рабочие, мы полностью отдавали детям, для них и варили отдельно. И еще раненым.

Все ходили голодные и злые. Там и сям вспыхивали драки. Несколько человек ушло из ГСО, а рабочие приходили на занятия все реже.

Единственное светлое пятно – погода. К концу марта снег начал таять – это благо, а то раньше, помню, он чуть не до июня лежал. В этом году стало совсем тепло, иногда выглядывало солнышко из-за серой пелены, и это радовало душу. Но тем не менее, все еще было холодно, по ночам – ниже нуля, а дрова и уголь остались только для кухни.

На очередное собрание все пришли злые и недовольные. Я физически чувствовала, как вокруг нарастает напряжение. Было ощущение, что все ждут чего-то. Ждут, конечно, от Иволги. Привыкли мы от Иволги чего-то ждать, нет, чтобы сами… хотя с другой стороны, у нее идеи всегда необычные. Мы сами, может, до такого и не додумались бы. А если бы кто и додумался – то никто бы его не послушал.

Иволга открыла собрание, мы поговорили про обычные вещи – про еду (все жаловались, что еды мало, и брать негде), про дисциплину (она сильно упала), про летнюю форму (ее надо пошить, но пока совершенно нечем расплачиваться с мастерской Морозовой), про итоги патрулей (а вот тут все было неплохо, мы стали действовать лучше, сказалась налаженная система обучения. Нсколько случаев за последнее время, когда наши ребята эффективно схватились с дружками, перебили их, защитили людей, да еще принесли домой трофеи).

А я сидела и вспоминала разговор с командованием накануне. У командиров были свои, отдельные заседания, и вот вчера меня туда почему-то пригласили.

Накануне Ворон сказал мне:

– Знаешь что, Маус? Мы окончательно решили: формируем отдельный взвод разведки. Пока там будет только двенадцать человек. Есть мысль назначить тебя командиром.

Я потеряла дар речи.

– Но я… Ворон, есть же люди поопытнее.

– Их мало, – покачал он головой, – бывшие солдаты, кто участвовал в войне, уже по возрасту не годятся. А ты столько дел провернула. Да и в отделении у тебя порядок. И потом, – он помолчал, – знаешь, Маус, это важно. На тебя я могу положиться стопроцентно.

У меня внутри стало тепло. Я кивнула.

– Ну ладно! Назначите – постараюсь как-нибудь справиться.

И вот в начале совета командования Ворон объявил о своем решении. Мне показалось, что все —Принц, Спартак, Лао-ху – смотрят на меня с неодобрением. Но конечно, я сделала морду кирпичом и прикинулась ветошью. Пусть себе думают, что хотят. Внутри же мне было нехорошо от такой ответственности. Хотя с другой стороны – разве я так дергалась, когда меня посылали на реально опасные задания? Нет. Послали – я и сходила, и сделала все, что нужно, и оказалось правильно. А чего же дергаюсь теперь?

А Ворон между тем продолжал.

– Положение у нас, товарищи, очень нехорошее. Сегодня утром мы получили сообщение от нашего агента в Новограде. Во-первых, опасность для нас теперь исходит именно оттуда. Это для тех, кто не в курсе, – он коротко глянул на меня, – Горбатый действительно работает теперь в службе Охраны, занимает там неплохой пост. Насколько я знаю, у него в войну было довольно высокое звание, мужик тертый. Его личная цель – уничтожить нас, и, по сообщению нашего источника, он убедил в этом командование Охраны. То, что было в прошлый раз – не очень серьезно, своего рода разведка боем. В следующий раз нам не выстоять. И назначена конкретная дата наступления на нас – третье апреля.

– Эвакуировать, – сразу сказал Принц, – что тут думать? Заберем оружия сколько сможем, разойдемся, переждем…

– То есть распустим ГСО сами? – насмешливо перебила Иволга, – не дожидаясь, пока они нас разобьют?

– А что ты предлагаешь? – спросил Лао-ху.

И вот тогда Иволга сказала, что она предлагает. На заседании спорили мы недолго, опытным военным было ясно, что выхода нет. Но у командиров все же оставались сомнения: как это воспримет народ.

– Мы не в армии, – заметил Спартак, – у нас все добровольно. Если не согласятся идти – то разойдутся по домам, и все дела.

И вот теперь Иволга стояла перед общим собранием и говорила.

– Плохо, говорите? – она обвела взглядом зал, и народ притих. – Нет. Все, что вы говорите – пока еще не плохо. Это все еще пока нормально. Я сейчас вам скажу, что плохо на самом деле.

Она перевела дух.

– На самом деле плохо то, что Горбатый служит в частной армии Новограда, в Охране. И что они планируют наступление на нас, которого мы здесь не переживем. Большое наступление. Поэтому, товарищи, выход у нас только один – пока нас не смяли, мы должны сами перейти в атаку. На Заводе планируется большая забастовка, на этот раз к ней присоединятся все цеха, а кто не присоединится – тех рабочие договорились выставить с территории. Они откроют ворота нам. Мы должны захватить Завод, укрепиться там. Там есть арта, там есть возможности для обороны. А потом мы захватим Новоград и власть в городе. И это наша единственная возможность выжить. Я не шучу и не преувеличиваю. Единственная. Возможность. Выжить.

Я подумала: плохо, что такая тишина вокруг. Народ еще даже не загалдел… то есть все так поражены этой идеей, что не знают, что и сказать. А что тут скажешь? Безумие. Где мы – и где Охрана Новограда? Настоящая армия с современным оружием, с отборными хорошо кормленными солдатами.

Иволга продолжила, пользуясь тишиной.

– Может, кто-то скажет – это невозможно? Все возможно, товарищи. Да, в военном отношении мы слабее армии Новограда. Но вы забываете о другом: рабочие тоже будут на нашей стороне, и раз уж они пошли на такие крайние меры – они будут воевать вместе с нами.

(Все ли рабочие, или хотя бы большинство – на нашей стороне? – подумала я. Что-то я в этом глубоко сомневаюсь… По жизни практически все боялись за свое рабочее место, вкалывали, чтобы выжить… и вот теперь стали такими смелыми?)

– Кроме того, есть еще один фактор: армия Новограда живет в Новограде далеко не вся. Квартиры там есть только у офицеров. А у большинства охранников – семьи в городе. Родственники работают на Заводе. Солдаты армии Новограда – такие же люди, как и мы. И с ними тоже можно будет поговорить. И мы это обязательно сделаем. Товарищи, мы должны это сделать. Мы должны захватить Завод и Новоград, взять власть в городе – или через месяц ГСО перестанет существовать, и почти все мы будем мертвы.

– Что она рассусоливает? – спросила Чума у меня под ухом. – Надо сделать – пойдем и сделаем. Чего еще говорить-то?

Я с удивлением уставилась на нее. И в этот миг поняла. Чума всегда относилась к Иволге настороженно, а ее идеи не принимала. И если уж Чума вот сейчас так говорит – значит, и все остальные тоже… значит, мы возьмем Новоград или погибнем.

Впрочем, у Чумы просто личный счет к Горбатому…

Но я оказалась права. Все командиры, один за другим, подтвердили слова Иволги. И без особых эмоций, быстро вся ГСО проголосовала за это решение. Взять Новоград – или попытаться взять и погибнуть. И я подняла руку «за» – но не высоко.

У меня внутри все смерзлось. Мне стало по-настоящему страшно.

Однако страшно или нет – а на работу мне всё же надо было идти. Забастовка, я знала, назначена на 30-е марта. Пока что Завод трудился в старом режиме, по-прежнему из погрузочного цеха одна за другой выкатывались фуры и уходили по уцелевшему шоссе куда-то на восток. По-прежнему у машин стояли заморенные рабочие, их движения напоминали сомнамбул. Бесшумно двигались манипуляторы, шипели прессы, лязгали механизмы. Охрана застыла у входов, с гаусс-винтовками на руках. Яра сидела за столом, читая очередную книгу, на сей раз с планшета, а я наводила порядок на складе.

– Маша, – Яра пощелкала по экрану пальцем, – у вас там как дела, в ГСО? Ты ведь там живешь теперь?

– Да, давно уже там живу, – я положила тряпку и подошла к Яре. Чего бы ни делать, лишь бы не работать.

– Ну и как там у вас?

– Нормально, – я пожала плечами, – ходим в патрули…

– А мне квартиру в Новограде дают, – сообщила Яра, – в конце месяца переезжаю. Неплохо, как считаешь? Они собираются открыть частную школу… Возможно, здесь я работать больше не буду. Может, тебе достанется мое место. Будешь больше зарабатывать.

Я пожала плечами.

– Поздравляю.

– Но вообще зря ты отказалась от места прислуги. Там можно все-таки устроиться. Смотри, другой возможности ведь не будет – мы с тобой, наверное, и видеться не будем, когда я туда перейду. Пока еще я могу поговорить насчет тебя… интересует?

Я покачала головой.

– Нет, Ярослава, спасибо. Школы должны быть для всех детей, а не только для этих, в Новограде. И жизнь нормальная нужна для всех.

Яра остро глянула на меня маленькими светлыми глазками.

– Где ты этого только нахваталась? Нет, Маша. Знаешь, реформаторов, революционеров разных, тех, кто заботился о человечестве – их было полно, но все их усилия всегда приводили только к большой крови и разрушению. Потому что это неправильно. Потому что человек должен заботиться о себе, о своих близких, ну и если хватит сил – о тех, кто окажется рядом. Вот о тебе я готова позаботиться. Не знаю, чем-то ты мне нравишься, Маша. А о человечестве… это только маньяки думают о человечестве, об обществе. Упаси нас боже от таких спасителей!

Я села рядом с ней – раз уж она не ругается, что я не работаю…

– Ярослава… а разве мировую войну начали, и всё вообще разрушили какие-нибудь революционеры? Реформаторы? Разве это все сделали не обыкновенные люди, которые просто заботились о себе, о семье? Вот эта элита, про которую вы говорите…

Яра недовольно фыркнула.

– Ну… у элиты тоже есть свои недостатки, конечно. Но вот сейчас конкретно шанс для тебя выжить и начать жить, как нормальный человек… образование получить… Сейчас этот шанс есть. А потом… не надоело тебе жить, как крысе, в развалинах?

Тут вдруг меня торкнуло. А ведь был бы шанс, если смотреть с точки зрения Яры… еще какой шанс, она и не знает об этом. Пойти в Новоград, пробиться к командованию Охраны… рассказать все – на какое число что назначено, какое у нас вооружение и ресурсы. Тут не только место прислуги, тут можно сразу повыше взлететь. Меня аж затошнило от такого шанса. Вот уж опять – выбор, когда никакого выбора даже и нет, даже и речи быть не может.

Я вспомнила бабушку и ее поговорки.

– Эх, Ярослава… не жили богато – не стоит начинать. Пойду уборку заканчивать.

И я развернулась и пошла мыть полки на складе.

Дома я спросила у Иволги.

– Слушай, Иволга… а кто это вообще – коммунисты?

Так получилось, что мы с ней остались вдвоем – Ворон ушел по делам, а я сидела и приводила в порядок партию «Удавов» – ребятам удалось надыбать в последнем патруле двадцать четыре штуки. И пару ящиков патронов. Пистоли только почистить надо еще как следует, заменить детали кое-где. Я спдела за столом, заваленным оружием, ветошью, железками. А Иволга рядом в старом, продавленном кресле, с компом на коленях

Она подняла голову и посмотрела на меня внимательно. Глаза у Иволги – серые, продолговатые и очень цепкие. И вдруг расхохоталась.

– Извини, Маус. Смешно, – вытерла рукавом глаза.

– Почему? – я слегка обиделась.

– Прости. Не думала, что доживу до такого вопроса.

Она захлопнула плоскую непрозрачную крышку толщиной с лист бумаги. Похоже, у нее было настроение поговорить.

– Знаешь, Маус, когда я была молодая вроде тебя, все очень хорошо знали, кто такие коммунисты, но каждый знал что-нибудь свое. Да и коммунистов разных тоже много было, и в то же время куча людей почему-то заявляла, что мол, никаких коммунистов сейчас нет. Но как же нет, когда их – аж несколько десятков разных организаций? И так в каждой стране.

А теперь… теперь ты даже ничего об этом не слышала. Может, это и к лучшему, я не знаю. Я помню все эти яростные споры, срачи, баталии – в газетах, на телевидении, в интернете, на кухнях. А теперь никто ничего этого уже не помнит. И детям не рассказывает. Теперь все думают только о том, как червей накопать и засолить, картошки раздобыть, дров на зиму.

Она замолчала, снова уставившись в какую-то даль, ведомую только ей одной. А я впервые подумала о том, что ведь была у нее своя жизнь – и еще до войны. Она возрастом как моя мать, наверное. Или даже старше. Нам вообще этих людей не понять. Они в детстве каждый день ходили в школу, о еде не думали – пришла домой, мать еду на стол поставила, ты и наелась. О чем же они думали? Даже представить не могу. Вырастали, учились разным профессиям. Раньше университеты были, училища разные, эти, как их, колледжи. Какая жизнь раньше была сложная! А еще они спорили про коммунистов, оказывается.

Но потом случилась война, и во многих городах стало как в Кузине – прилетела Бомба. Или много обычных снарядов. Или еще что-нибудь.

И они стали такими же, как я, и думают только о еде. А я никогда другой и не была. А Дана даже представить не может, как можно думать о другом и жить по-другому.

– Знаешь, – вновь заговорила Иволга, – случилась странная вещь. Ведь в раньше в головах у людей такой бардак был! Сталин, Троцкий, революция, невинно убиенный святой царь, Россия, которую мы потеряли или не потеряли, голодомор, хохлы, москали, эффективный рынок, неэффективное население, колбаса… Продраться сквозь этот бардак было просто невозможно. А сейчас… такое ощущение, что компьютер выключили. Нет, не выключили, а полностью отформатировали диск. И вся информация, которая на старом диске была, просто потерялась. Наверняка из всех слов, которые я произнесла, ты не поняла ни одного?

– Почему, – обиделась я, – хохлы – это эти, как их… украинцы. Колбаса – это продукт такой из мяса, я ее ела, между прочим! В детстве ела, хотя уже не помню, и в Новограде пробовала. Сталин – я тоже что-то слышала. Хотя точно не помню, кто это. Какой-то плохой человек.

Иволга фыркнула, и я поняла, что познаниями хвастаться не стоило.

– Ну в общем, практически ничего, – сказала она, – ноль. Чистый диск. Общество начисто все забыло и потеряло, вся информационная среда уничтожена. И теперь можно вставить новый носитель и загружать систему с нуля. Полная перезагрузка – вот что происходит.

Она поморщилась.

– Не знаю, хорошо это, или плохо… Ладно, Маус, давай загружать по новой. Коммунисты – это те, кто знает, как устроен мир, и как его сделать лучше.

– И как он устроен? – спросила я скептически.

– А мир, Маус, состоит из угнетенных и угнетателей. Угнетатели живут за счет труда других. Это могут быть прямые бандиты, вроде Горбатого – они просто отбирают у людей еду, то, что люди вырастили или заработали. Но такие дружки – это мелкая сошка. Представь, что у Горбатого – целый Завод, такой, как наш. И он заставляет всех вкалывать на этом заводе, дает им за это немного еды – а потом продает продукцию таким же Горбатым и получает за это несметные богатства. Все больше и больше. Примерно так живут хозяева Завода в Новограде – сейчас это Фрякин, ну и его служащие. Так мир устроен уже давно, а до того было еще хуже – всегда были угнетенные и угнетатели. Угнетателей всегда было немного, и они жировали за счет других. За счет того, что другие живут в нищете и много работают. Согласна?

– Конечно, так ведь все и есть, – сказала я и вспомнила Ярины рассуждения про «элиту». То же самое в сущности – только другими словами. Оказывается, есть умные люди, которым эта элита, однако, не нравится, и в ее мире они жить не хотят.

– Так вот, коммунисты считают, что это – ненормально, и так быть не должно. Угнетенные должны отобрать у угнетателей собственность, в первую очередь, заводы и прочее производство. И сами производить и распределять то, что сделали. Это называется революция.

– Революция же вроде уже была, – смутно вспомнилось мне.

– Да, в России уже была однажды такая революция, в 1917-м году. Больше ста лет назад. Угнетателей прогнали. Угнетенные действительно стали жить намного лучше. В общем, там сложная история была. Война еще была, вторая мировая – потому что угнетатели других стран не могли смириться с существованием государства рабочих. Но мы победили. И в результате во всем мире ситуация для угнетенных стала улучшаться. Угнетатели уже боялись так сильно выжимать соки из людей. В России, на Украине, в Казахстане и других республиках была советская власть, власть рабочих советов, это называлось Советский Союз.

– Это мне мать говорила вроде. Говорила, что при Союзе вроде было лучше. Но что-то там было не так, уж не помню.

– Да уж конечно, в целом лучше было. Хотя было всякое. Маус! Ты же сама видела, как вот у нас было с Кавказом, еще немного, и он разрушил бы ГСО. А представь, сколько Кавказов в огромной стране. Все это – большая и сложная борьба, и очень непросто. Коммунисты на какое-то время проиграли. Советский Союз был разрушен. Угнетенным войны не нужны, а угнетатели без них жить не могут – у них конкуренция все время, как у дружков. И вот со временем, без Союза и коммунизма, началась Третья Мировая война. Это ты знаешь. Но коммунисты – те люди, которые на стороне угнетенных – никуда не делись. Они по-прежнему существуют, и стали еще крепче и сплоченнее. Нас немного, но мы думаем, что угнетенные сейчас уже готовы сами прогнать угнетателей. Мы думаем, что это время настало… Поэтому партия коммунистов и посылает таких, как я, в разные города. Кузин вот небольшой город, но здесь работает относительно крупный Завод – поэтому решили послать меня. Если все у нас получится, Маус, то в Кузине тоже будет трудовая коммуна. Уже существует целый союз таких коммун. Государств больше нет, правительства уничтожены – но капиталисты торгуют меж собой и уже пытаются формировать новые правительства. Но и мы стараемся объединиться. Если мы сейчас в Кузине победим, то жизнь станет совсем другая. В городе будет Совет – из рабочих, ГСО и нищих жителей города. Мы все будем решать вместе, на собраниях. Продукты станем распределять на всех, в первую очередь, на детей. Сельское хозяйство наладим. Купим трактора, их в Казахстане производят сейчас, ну или в Китае. Больницу откроем, врачей оставшихся соберем и медсестер. Тогда все по-другому будет, Маус. Дружины уничтожим начисто. И пусть кто-нибудь попробует на нас напасть! Ну как ты считаешь – правильно это? Или лучше сидеть и пытаться как-нибудь выжить поодиночке?

Я покрутила головой. Как-то слишком много всего… Но то, что говорила Иволга, мне определенно нравилось. И она это говорила с такой убежденностью – мне уже даже начало казаться, что у нас и в самом деле все получится. И что мы перестанем наконец голодать. И умирать люди перестанут на каждом шагу, многим удастся помочь.

Мать честная, да я лучше попытаюсь за это бороться – и сдохну, чем просто сдохнуть рано или поздно, сидя в развалинах и собирая червяков.

– Иволга, – спросила я, – а можно мне тоже это… ну, стать коммунисткой?

Иволга улыбнулась. Обняла меня за плечи.

– Можно, конечно, – сказала она, – но придется сначала учиться. А то ты вообще не знаешь ничего! Коммунист- это тот, кто разбирается в переустройстве общества!

Она порылась в ящике стола и достала листки бумаги с текстом. Протянула мне.

– Я вот тут для ребят на Заводе кое-что распечатала. Мы с ними занимаемся уже, ты знаешь. Ходить туда тебе сложно будет, мы в пересменку на пятнадцать минут встречаемся. Но я с тобой могу и отдельно заниматься. Да и вообще может в ГСО интересующихся соберем. Почитай вот это пока.

Я открыла первую страницу. Там было написано «Манифест Коммунистической партии».

Первая фраза была такая:

«Призрак бродит по Европе. Призрак коммунизма».

Дальше стояло что-то непонятное. Но звучало это хорошо, и я решила, что обязательно почитаю на досуге.

С досугом в следующие дни у меня, правда, стало очень плохо.

Мы стали готовить технику, оружие, машины для быстрой переброски всего нашего имущества на территорию Завода. Оставлять здесь что-либо не было смысла.

А забастовка вот-вот уже готова была начаться.

16

Вся территория хорошо просматривалась с вышки. С каждой из вышек, расставленных по периметру, и на одной из них как раз сидели мы с Чумой, Штирлицем и Лексом из второго отделения- вернее, это они раньше были во втором, а теперь у меня в спецвзводе. Спец- или не спец, а караульную службу мы тоже несли, как и все. На угловой вышке неплохо, хотя если полезут эти, то у часовых по-любому меньше всех шансов на жизнь. Я еще помню нападение Горбатого на Танку – из часовых не выжил никто.

Одно плохо – на вышке сильно клюёшь носом. Спать хочется постоянно. Сколько я уже не спала? Кажется, часов восемнадцать. До дежурства у нас была тренировка спецназа, а до того я гоняла заводских, они вообще ничего не умеют. Оружия у нас достаточно, но из рабочих мало кто умеет с ним обращаться, особенно девки. Ну какие девки? От пятнадцати и до шестидесяти лет. До того ещё было совещание у Иволги, ещё раньше наряд – работали в оружейке, порядок наводили, а ночью была тревога… Только я легла, как по нам начали лупить из арты. Пришлось вставать, бежать в укрытие… В общем, давно я уже не спала. Но это уже привычно.

Разговаривать никому не хотелось – устали. Наконец Лекс выдохнул.

– Курить, блин, хочется.

На посту, ясное дело, нельзя курить. Я этого не сказала – он и сам ведь не дурак. Лекс сам не воевал, но до войны был хоккеистом (не знаю точно, что это – вроде спорт), так что по физическим данным он нам очень даже годился, да и в ГСО был два года уже.

– Потерпи, – сказала я, – ещё полчаса осталось всего.

Оглядела окрестность – отсюда хорошо просматривалась дорога на Новоград. Слева и справа – низкие развалины, здесь до войны склады были или мелкие фирмы. Небольшие кирпичные дома. Многие и сейчас сохранились. В них можно целую армию внутри накопить – но мы же все время смотрим с вышек, так что не накопят. И дорога, вон она, обычно по ней туда-сюда снуют джипы, грузовики, а по второй полосе двумя потоками идут фуры – к нам с поставками разными, от нас – с продукцией. Но сейчас дорога пуста. Снега и льда уже нет, только в оврагах еще лежит – после войны снег сходил только в мае-июне, но сейчас становится все теплее. Серая ровная лента дороги среди развалин, бурно разросшегося кустарника – будто эта дорога уходит в неведомый край, где не было войны, где все прекрасно. Хотя так оно и есть на самом деле, в Новограде же все прекрасно.

– Интересно, дадут на ужин пожрать чего-нибудь? – пробурчала Чума.

– Чего-нибудь дадут, куда денутся. Другой вопрос – чего, – ответил Штирлиц. Что его имя означает, я не знаю, он старый уже, лет шестьдесят точно, но еще крепкий. В молодости вроде был инженером – в технике отлично разбирается.

На заводе, конечно, продукты были. Забастовочный комитет, не будь дураками, объявил о начале действий именно тогда, когда на склад завоз был. Весь наш склад был забит консервами, мукой, крупой и всякими прочими ништяками. Так что жить стало веселее. Но кладовщики – нескольких человек назначили кладовщиками – все пересчитали и определили норму выдачи. Ну как выдачи – на руки продукты, конечно, никому не давали. Варили каждый день котлы с супом и кашей, сухари давали по штуке или две на руки. В общем, хотя стало получше, чем в Танке в последнее время, но тоже не так уж хорошо. И разговоры по-прежнему вокруг еды крутятся. В Новограде еды должно быть полно… вот захватим его… но с другой стороны – хватит ли той еды на всех жителей города? А если мы ее только себе заберем – то мы не лучше дружков, так ведь?

– Иволга говорит, – вспомнилось мне, – сейчас такие пищевые фабрики изобрели. В Ленинграде уже такая есть, и там на весь город еды хватает. На одной такой фабрике могут очень много всего произвести – хоть миллион человек сразу накормить хватит.

Иволга ещё говорила, что эти фабрики… как их там – аэропоника вроде это называется… единственный шанс человечества на выживание. Потому что бОльшая часть почв заражена или вообще спеклась от жара. И еду выращивать, как раньше, уже не получится на всех. В каких-то странах, рассказывала Иволга, места очень мало, и все зараженное, и вот чтобы кормить армию, придумали такие фабрики. Все эти технологии и раньше уже развивались, но во время войны произошел скачок. Конечно, построить такую фабрику непросто. Но Иволга говорила, что из Ленинграда нам могут продукты присылать – у них теперь реально на всех хватает.

– Вранье это, я думаю, – высказался Лекс, – раньше тоже были теплицы разные, оранжереи… так там стоимость высокая производства этого.

– Спроси Иволгу, – дернула я плечом. Чума неожиданно встала на мою сторону.

– Я тоже слышала. От корейца одного – он рассказывал, у них тоже как раз строили такую фабрику, прямо во время войны это было, но он в плен попал, и потом у нас тут оказался. Это еще я до ГСО слышала, а кореец тот с нами по соседству жил.

Мы замолчали. Я воображала пищевую фабрику – вроде нашего Завода, но поменьше. Ползёт лента конвейера, а с нее соскакивают ровные пластиковые ящики, набитые разной едой. То колбасы, уложенные рядами. То банки с тушёнкой, сгущёнкой, вяленой червятиной, жуками в прозрачном желе, лягушками. То ровные ржаные буханочки хлебца, а то блестящие слои шоколадных плиток. Про еду как начнешь думать – так воображение и разыгрывается.

Тут внизу появилась смена, и мы стали спускаться – сдавать караул. И только я позволила себе подумать об ужине, и что потом можно будет завалиться и спать, задергался комм у меня на руке. С чем у нас теперь хорошо – со связью и электроникой разной, этого добра на заводе хватает. Я сдвинула наушник на ушную дырку.

– Маус, в компункт подойди прямо сейчас, – попросила Иволга, – дело есть.

– Иду, – ответила я, – э-э, есть подойти в компункт.

В компункте сидели, кроме Иволги, Ворон, Спартак и Дмитрий Иваныч, наш главный артиллерист, он раньше не был в ГСО, на заводе работал. Дмитрий Иваныч во время войны в артиллерии служил, офицер, так что наладил у нас работу арты: из всего, что было, составил пять батарей, расположил их по территории, обучил солдат. У нас, конечно, орудий не то, чтобы густо: китайские минометы, четыре «ы-СВК» старенькие, «Пионы», «МСТА» 152-миллиметровые… Но все-таки есть хоть что-то. В ГСО раньше почти ничего не было.

Иволга посмотрела на меня.

– Садись, Маус.

Положила на стол распечатки. Я вгляделась – это была аэрофотосъемка. С беспилотников, ясное дело, их у нас полно, и специалисты есть теперь.

– Видишь вот это? Понимаешь, что это такое?

Я вгляделась в пятнышки на берегу Обувной Фабрики. Судя по форме, что-то крупное, машины какие-то. А какие? Не знаю. Не танки, что-то побольше. Но если бы это были просто грузовики, Иволга бы не спрашивала.

– Неужели РСЗО?

– Именно так. Семь штук «Торнадо», – безжалостно ответила Иволга. У меня стало пусто и холодно внутри. Мы исходили из того, что Фрякин не станет разрушать собственный завод. Но «Торнадо» – штука убойная. У нас такого со времен боев с Великой Ордой не применяли.

– Вряд ли они сейчас начнут по заводу палить. Скорее выставили для устрашения, – успокаивающе произнес Ворон.

– Это аргумент, – кивнула Иволга, – через два дня у нас назначены переговоры. Если они будут вестись под прицелом «Торнадо», наша позиция будет несколько слабее. Стрелять по ним что с Завода, что с города нельзя – сама понимаешь, ответка. Понимаешь ситуацию?

Я подняла на неё взгляд.

– Ну а если… подойти ближе и навести огонь?

Мне это было очень страшно говорить, потому что кто же пойдет? Я ведь и пойду, наверное. Но Иволга помотала головой.

– Ерунда. Есть вариант лучше.

Я слушала Иволгу, и холод внутри все распространялся, казалось, внутренности мои попали в морозильник. Ничего себе лучший вариант… Но когда она договорила, я кивнула.

– Сделаем.

(Дура сумасшедшая, сказала внутри мать. Ты же знаешь, что не вернешься. Ты же знаешь, что к воде близко подходить нельзя). В самом деле, мне с детства внушали, что к реке, и тем более – к озеру соваться не стоит. Так-то там и рыба есть, могли бы ловить – но очень уж страшная та рыба.

Потом я вспомнила, как боялись Мертвеца. А он – обыкновенный мутант. Ну не то, что совсем обыкновенный, но все-таки просто мутант. Так и сейчас: ну живет там кто-то в воде. Мутанты просто. То, что мы принесём с собой – будет пострашнее любых мутантов. Да и честно говоря, опасности, что нас пристрелят или поймают, куда больше, чем от водяных страшилищ. Все это я умом понимала. Но как подумаешь – все равно становится жутко.

– У нас есть несколько специальных фугасов, их на Заводе одно время собирали, по спецзаказу, – сообщил Дмитрий Иваныч.

– Их, наверное, придется на месте собирать, – предположила я.

– Да нет, – артиллерист махнул рукой, – они весят всего 36 килограммов. На спине потащите. Возьми покрепче кого-нибудь.

Я тоже могу дотащить такой вес, подумала я, но говорить ничего не стала. Дотащить могу, но лучше и правда взять для этого кого-то другого. Лекса, например, он здоровый. Потому что кто-то должен тащить, а кто-то смотреть по сторонам, охранять и командовать.

– С лодками не проблема, найдем, вдвоём в лодке можно подойти туда, – произнесла Иволга, – и еще два-три человека возьми для прикрытия.

– Хорошо, – сказала я, – когда выступать?

– Чем раньше, тем лучше, – мрачно произнес Ворон.

Я шла со стороны старых цехов, построенных еще, наверное, при Первом Союзе. Это страна была, где вроде как уже пытались без эксплуататоров жить, Иволга её называет Первым Союзом. Хотя на самом деле даже я знаю, название было – Советский Союз. Потому что в той стране были Советы. Почему Первый – не знаю, надо будет спросить, что ли.

Очень старые на вид цеха. Но ещё прочные. С другой стороны к ним примыкают современные – построенные перед войной. Сейчас, конечно, всё мертво – никто нигде не работает. На Заводе от силы половина людей осталась, но Иволга говорит, что и это очень хорошо. Остальные, конечно, разошлись по домам – ясное дело, у них семьи. Хотя у нас тоже семьи и дети тут есть. Дети постоянно живут в убежище. Во время войны здесь убежище оборудовали, но мы в него все не войдем. Поэтому там дети и несколько матерей, чтобы за порядком следить. Ведь кто их знает, когда бомбить начнут.

В основном все спят в трех цехах – упаковочном и испытательных. Там свободного места много, да и из упаковки можно спальных мест наделать.

На территории сейчас казалось безлюдно. Хотя так-то народу у нас хватает. Но по двору никто без дела не бегал – кто-то занимался на внутренних площадях, кто-то нес охрану. Громадные цеховые корпуса нависали зловеще. И вдруг изнутри со мной будто кто-то заговорил, как мысль возникла внутри, и я поняла, что это – Яра. Ну вот, то мать все время о себе давала знать, как будто живая, а теперь ещё и Яра добавилась.

«Посмотри, Мария, чего вы добились. Завод работал. Производил продукцию. Была какая-то надежда на развитие. Да, рабочие жили трудно, в городе ещё труднее – но хотя бы шло производство. А теперь?»

«А зачем нам это производство, Яра? Если все мы все равно сдохнем. Ты же сама говорила – жителям Кузина не повезёт. И даже если кто-то из рабочих бы выжил – что остальным до этого? Тем, кто ляжет под колеса этого твоего производства?»

«Ну как зачем? А человечество? А прогресс? А разумная жизнь на Земле? Да, производство несправедливо – есть элита, есть неудачники, которым остается только работать и голодать, есть те, кто и работать-то не способен. Но кто сказал, что жизнь должна быть справедливой… Да ведь и в этом есть определённая справедливость – каждый получает именно то, чего добился. Те, кто поумнее и предприимчивее, смелее – живут лучше».

«А зачем нам такой прогресс? И разумная жизнь на Земле – зачем, для кого, Яра? Для инопланетян, что ли? А про умных и предприимчивых – это все верно. Горбатый, к примеру, предприимчивый и смелый. А жители города – в основном нет. Вот только, Яра, в этой картинке не хватает места для таких, как Иволга и Ворон. Умные и смелые – но не для себя, а для всех. Я – с ними, а не с тобой. Я хочу быть такой, как они – а не как ты. Вот получила ты квартиру эту, жрать можешь от пуза – и что? Меня не это, может, интересует».

«Вот ты сейчас получишь спецфугас. Он грязный, ты это знаешь. Озеро станет радиоактивным. И все окрестности».

«Там рядом не живет никто, у Обувной Фабрики. Кто же у озера жить будет…» – я благополучно проглотила страх, возникший при одной мысли «озеро».

«Неважно. Вы продолжаете войну. Война и так почти уничтожила все живое на Земле. А вы еще дальше взрываете, уничтожаете, убиваете – во имя какой-то вашей справедливости и высшей морали. Чем ты лучше тех, кого убиваешь?»

«А я не лучше, Яра. Мы не лучше. Мы просто жить хотим. А вы нам этой возможности не даёте».

Нельзя сказать, чтобы мне удалось Яру полностью убедить. Ту, что внутри, конечно- настоящая Яра и слушать бы меня не стала. Пока я дошла до второго упаковочного, мне стало понятно, что это говорит во мне страх. Банальный страх, который маскируется под рассуждения. «Добрая ты», говорит мне Чума обычно. Хотя я не добрая ни разу – просто есть у меня такая фишка: я всех понимаю. С этим трудно жить! Я всех по-своему могу понять – и Кавказа в чем-то понимаю… И Горбатого даже. И мать понимаю. И Яру. Есть у каждого какая-то своя правота. У Фрякина вот тоже есть, как и у Морозовой: они производство создают, предприимчивые, всё тут организовали, а людишки неблагодарные вон как с ними. Со своей точки зрения каждый прав.

Если бы не было Ворона, и если бы я не знала, что по-настоящему, глобально, прав он – мне бы, наверное, совсем тяжело было жить.

И зачем я родилась такой ненормальной? И зачем пошла ещё при этом в ГСО? Здесь задумываться нельзя, здесь стрелять надо. Но ведь я и стреляю, и даже командую, наверное, неплохо, раз теперь вот командир спецвзвода.

А все-таки хорошо, подумала я, что Яра успела в Новоград переехать. Что её здесь нет и не будет. В глубине души я желала Яре добра.

И попутно, со всеми этими размышлениями, я решила, кого беру с собой. Чуму, конечно. Ну и тех же, кто со мной сейчас на охране был, хоть они и устали – Лекса, потому что самый здоровый у нас, и Штирлица, потому что он и будет спецфугас устанавливать. Инженером он был до войны.

Сначала я всё рассказала Чуме, а мужиков вызвала по комму. Чума устало взглянула на меня.

– Совсем чокнуться.

– Нет, – возразила я, – совсем чокнуться – это сидеть здесь и ждать обстрела «Торнадо». Все верно. Их так и так надо убирать.

– Оно, конечно, так. Но шансов мало.

Я зажмурилась – глаз щипало, как будто песок под веко насыпался. И сразу не по себе. Когда у тебя один глаз – это совсем не то, что два, за него сразу в два раза больше боишься.

– Надо всё тщательно спланировать, – услышала я свой голос, как у Иволги, холодный и уверенный, – и всё получится. Эти спецфугасы для чего-то же делали.

– Ты плавать-то хоть умеешь? – с иронией поинтересовалась Чума. Страх новой волной колыхнулся внутри. Плавать!

– Я в детстве ещё научилась, до войны. Мы с матерью ездили на озеро Тургояк. Умею, – заверила я, хотя никакой уверенности у меня в этом не было – хрен его знает, смогу ли поплыть сейчас. Может, послать в лодке Лекса со Штирлицем – они оба должны нормально плавать. Но у них опыта мало, просто боевого опыта.

Мы сидели в «штабе», который я для нашего взвода выбрала – подсобное помещеньице, отгороженное от цеха занавесью. Брезент отодвинулся, вошли злые и уставшие, по походке уже видно, Штирлиц с Лексом. Молча уставились на меня.

– Садитесь, – я показала на пол. Мужики уселись.

– Что случилось? – не выдержал Лекс.

– Мы получили спецзадание, – и я неторопливо изложила им всё, что нужно. По мере рассказа глаза Штирлица все больше выпучивались, заметно было, что он очень хочет перебить, но способность выслушивать командира я у них уже воспитала.

Трудно всё же с мужиками. Раньше я бы и не рискнула такими командовать. Кто из них воспринял бы меня всерьёз? У меня даже позывной смешной – мышка какая-то. И выгляжу я соответственно – тощая хлипкая на первый взгляд девчонка. Для таких вот мужиков я вообще никакого авторитета не представляла. И побаивалась с ними связываться. Но сейчас – получается. В конце концов, они такие же люди, как и бабы, достаточно правильно поставить себя. Мне это не очень приятно, но мало ли что неприятно в жизни?

Дослушав, Лекс смачно выругался.

– Да уж, совсем обуели, – согласился Штирлиц, – как они вообще себе это представляют? Это же монтировать надо. Время нужно! Нас любезно подпустят к технике, или двое будут отбиваться, двое монтировать, а потом охры подождут, пока мы отойдем или не успеют размонтировать? Или взрывать сразу, как камикадзе?

– Спецфугас устанавливается под водой, – сообщила я, – ты же вроде умеешь под водой, тренировался раньше?

– Ну да, но это я так, в отпуске…

– Вот и хорошо, гидрокостюм у нас есть один. Сколько времени тебе понадобится на монтаж?

– Ну ты спросишь.. я же еще фугаса этого не видел. Увижу – скажу.

– Отлично, – кивнула я, – значит, сейчас идем разбираться с фугасом. Знаю, что устали. Но мы уже завтра с утра выходим.

И я решительно встала первой. В конце концов, не так уж мы устали – подумаешь, восемь часов на посту. Наоборот – посидели и отдохнули, можно сказать.

Я так часто ходила этой дорогой на работу и обратно, что можно сказать – знаю её с закрытыми глазами, и как раз в темноте – работа-то обычно в темноте и начиналась, и заканчивалась. Только вот теперь я сжимала зубы, чтобы не дрожать заметно, и была уверена, что иду этой дорогой в последний раз. Меня это обстоятельство даже не пугало особенно. Ну а что делать – когда-то каждому надо умирать. Столько народу умерло, и в моей смерти не будет ничего особенного. Нет, пугало меня только озеро само по себе. Казалось чистым безумием в него лезть.

Иволга, помнится, сказала как-то: мужественный человек – это тот, о страхе которого знает только он сам.

Сейчас нам пока ничто не угрожало. Лекс тащил тяжеленный рюкзак, пыхтя. На Чуме висел РПГ. В рюкзаке Штирлица лежал гидрокостюм, баллоны и прочее оборудование. А лодку нам приготовили заранее, она была привязана под бережком в условленном месте.

Другой берег озера в темноте был не виден, на песочек набегал мерный прибой. В темноте вода особенно пугала – непроницаемо-черная масса, как чернила. Я старалась помалкивать, потому что голос мог предательски дрогнуть. Мы стали загружаться в лодку. Решено было, что грести пока будем по очереди, и в основном я, потому что Штирлицу потом еще погружаться и монтировать. Правда, я никогда не гребла и в лодке не каталась. Ребята показали мне на суше, как это примерно делается.

Я села на весла и помахала рукой сухопутной группе.

– Все делаем по плану. Встреча в точке Б. Связь только в крайнем случае. Давай!

Лекс решительно оттолкнул лодку от берега.

Сначала грести было легко, но зато очень страшно. Кругом тьма – наверху беззвездная чернота, внизу – будто чернила, вода казалась вязкой и густой. Ни огонька нигде. Стоило мне только подумать, что толща черной воды под нами, и вокруг нас – и в ней живет неведомое… непредставимое. Были бы даже нормальные рыбы – и то не по себе. Но ведь известно, точно известно, что рыбы у нас давно уже ненормальные. Ну не безумие ли было лезть сюда…

Да, говорила я себе. Да, безумие. Но еще большее безумие – сидеть и ждать залпов «Торнадо», даже не попытавшись ничего сделать.

Чтобы отвлечься, я разглядывала данные на шлемном дисплее навигационной панели – по правде сказать, я там почти ничего не понимаю… И никто у нас в этом не разбирается. Хотя такие панели одно время производили на Заводе, потому она на складе и нашлась. Но чем эта штука хороша – на дисплее я видела маршрут из блестящих красных точек, и наши отклонения от него – наш путь показывался синим.

Потом я устала, и страх немного отступил, слишком тяжело грести так долго, плечи страшно разболелись. Вода стала тяжелой, как глина. Но меняться так рано как-то неудобно, я гребла, сцепив зубы. Берег, от которого мы отошли, во тьме уже был почти не виден. И тут все случилось.

Сначала лодка сильно покачнулась, я даже не поняла, в чем дело. Но потом она качнулась еще раз, да так, словно снизу ее что-то подбросило. Штирлиц вцепился в борт руками, и рядом с ним во тьме выросла черная мощная колонна. Гигантская, по длине больше нашей лодки, а в толщину – как два человека, и она все росла и росла, поднимаясь из воды. Я бросила весла лопастями на дно и оцепенела от ужаса. А потом эта штуковина молниеносно обрушилась на нас.

Я едва увернулась, лодку швырнуло вверх, вбок, потом удар о воду, я открыла глаз… лодка вертелась в бешеном водовороте, а Штирлица уже не было, я зажгла фонарь на плече, и в тусклом свете увидела, как мощный черный тяж захлестнулся поперек тела моего бойца и быстро уходит под воду. Молниеносно автомат оказался у меня в руках, я дала очередь. Результатов – ноль, ни Штирлица, ни черной колонны, лишь вода всё ещё бурлила, а лодка продолжала медленно крутиться, хотя колебания угасали.

Я сжала зубы… Штирлиц, господи, что же делать? И тут в голове слабо всплыло… как-то спорили с ребятами, и вроде народ рассказывал, что АК и под водой стрелять может. Мы не проверяли, не знаю. Но что мне оставалось? Я сунула в воду ствол, примерно туда, где исчез Штирлиц и дала очередь. Автомат дернулся, отдача. Я выстрелила снова, уже не понимая, на что надеюсь… И вдруг – всплеск. Голова Штирлица показалась в нескольких метрах от лодки.

– Давай, сюда! – закричала я, схватилась за весла, подводя лодку к нему. Помогла вскарабкаться. Боец упал на дно и замер, но мне некогда было с ним возиться – судёнышко швырнуло, и за кормой стал подниматься новый тяж, гигантская колонна, и вторая выросла с левого борта, а потом лодка оторвалась от воды и стала подниматься в воздух. Привязанный рюкзак со спецфугасом вывалился и повис на ремне в воздухе, я схватилась за сиденье одной рукой, а второй подняла автомат. Он качнулся предательски, но палец судорожно вжал крючок, и прежде, чем кончился магазин, я выпустила две очереди в черное гигантское щупальце.

Это возымело действие – лодка плюхнулась о воду. Штирлиц, уже пришедший в себя, втащил в лодку рюкзак. Щупальце качнулось над нами, пересекая небо и стремительно исчезло в воде. Мы тяжело дышали.

И тут оно начало всплывать перед нами.

Видимо, это был хозяин щупалец-тяжей. Исполинская гора, сначала верхушка холма, а затем и весь черный гигантский массив, заслонивший небо. Если бы наша лодка стояла у него на макушке – мы вознеслись бы прямо к звездам, и вокруг нас был бы ещё целый пустырь. Но он всплывал рядом. Это было так, как будто из-под воды вдруг стала расти гора. Мы снова оцепенели, не зная, что сделать. Просто непонятно. Ничего подобного в нашем опыте никогда не было и быть не могло.

Мне казалось, оно будет расти бесконечно. Но потом мы увидели Глаз. Он был гигантским, под его веки уместился бы взрослый мужчина – но самое страшное, он был почти человеческим. Вертикальный черный зрачок, желто-зеленая радужка. Он смотрел на нас. Оценивал. Так, будто его хозяин понимал всё и размышлял.

Штирлиц вскинул автомат, но я положила руку на его ствол. Не знаю, почему, но мне казалось, что стрелять сейчас нельзя.

Прошла целая вечность. Глаз мигнул. И его хозяин стал погружаться – так же стремительно, как всплыл. Вода успокоилась – слишком быстро, и всё выглядело так, как будто никогда и ничего здесь не было – только черное мертвое озеро.

Надо было браться за весла, но я не могла – меня будто парализовало. Стуча зубами, я сидела на скамеечке посреди черной бездны, лодку качало, и Штирлиц выглядел не лучше, он вцепился в автомат, как будто за него держался, чтоб не упасть. А ведь мы не дошли и до середины озера. Во все стороны простиралась бездна, и я ничего больше не могла сделать, чтобы преодолеть её. Вот физически не могла даже двинуться, как в страшном сне, когда пытаешься убежать, а ноги – не действуют.

И тут опять мать проснулась у меня внутри.

«Ты чо, свихнулась?! – заорала она, – а ну быстро, взяла весла! А ну давай сейчас же!»

Я так перепугалась, что немедленно схватила весла и погрузила их – против воли – в черную вязкую слизь под ногами. И стала мерно, ритмично грести, хотя каждый раз, погружая весла в воду, думала, что сейчас как тресну по лбу этому страшилищу. Или кто-нибудь там железными зубами перекусит весло, а потом сожрёт и меня. Штирлиц нахохлился напротив меня, сжался в клубок. Можно было поменяться, но физическое усилие успокаивало. Вскоре я перестала думать о чудовищах, а думала только о том, как тяжело двигаться, как нестерпимо болят мышцы, как хочется отдохнуть, но нельзя…

– Постой, – голос Штирлица показался чужим и жутким. Я бросила весла.

Боец медленно закатывал штанину. Я увидела – и потом услышала собственный крик. Дура! Закусила губу до боли. Сердце так и колотилось.

То, что было на его ноге… это колыхалось и билось, целый клубок чего-то непонятного и тошнотворного. Какую-то секунду мне было так страшно, что захотелось прыгнуть вниз головой в черную воду… и все равно, что будет. В следующую секунду ладонь обняла рукоятку «Удава». Если уж кончать с собой, то гораздо лучше так. Это уже было осмысленное соображение, и оно помогло. Я мысленно дала себе по шее. Стала приходить в себя. Штирлиц сидел как в оцепенении, уставившись на свою ногу.

– Сначала я не чувствовал, – пробормотал он, – а теперь больно.

Отвращение и страх захлестнули меня. Казалось, что воздух стал вязким, как болото, и я продираюсь сквозь него с трудом. Где-то там под океанской толщей эмоций сохранился еще здравый разум. Я включила подсветку. Приблизилась к Штирлицу. Рассмотрела его ногу. И вторую – он уже задрал штанину и там.

Маленькие змейки. Или рыбы, если судить по едва заметным плавникам. Самое страшное – глаза. У них были глаза, черные на белесом теле, крошечные злые глазки. Мордами они прочно вгрызлись в кожу, тела извивались.

– Пиявки, – я слышала собственный голос опять со стороны, – просто муты-пиявки.

– Ничего себе.

Да, ничего себе. Но ведь говорят, и черви до войны были всего величиной с палец. Так значит, это произошло и с пиявками. Они разбухли. Еды много, наверное. Хотя – плавники? У пиявок? И потом, они должны быть чёрными, а эти – белесые.

Какая разница, кто это? Надо думать, как избавиться от них. А меня трясет даже от их вида, а ведь надо их как-то, наверное, отрывать. И их точно больше десятка. Целый ком вокруг каждой ноги, и весь этот ком шевелится, движется.

Я достала из кармана зажигалку, поднесла огонек к телу мерзкой твари. Та рванулась, задев меня по руке склизким телом – я едва не заорала. Тварь выпустила ногу Штирлица – не до питания тут, надо тело спасать. Я быстро надела защитную перчатку, схватила тварь, выбросила за борт.

Таким же манером удалось избавиться от всех остальных. Штирлиц тяжело дышал. Лицо его – насколько можно судить при подсветке – было белым. Видно, кровь они всё же сосут. А вдруг ядовитые? Наложить жгут… да нет, поздно уже. Надо было раньше думать, если отравили – он помрёт.

– Слышь, Штирлиц, – сказала я. Ну что у меня за голос! Писклявый, как у мыши. Я же командир. И я добавила жесткости, – Слышь, ты попей. Литр воды надо хотя бы выпить. И ложись на дно, отдыхай. Точно больше тварей нет?

– Нет, вроде.

– Ложись, отдыхай. Я буду грести. Когда прибудем, ты должен быть в норме. Понял?

– Есть, товарищ командир, – сказал он вроде как с иронией. Но лег на дно. А я схватилась за весла.

Водоросли были примерно как толстая железная проволока. И шевелились не от воды, а сами по себе, и знак это плохой. Я долго резала эту проволоку ножом, задыхаясь от усталости, но ничего не выходило – поле было непроходимым. Штирлиц взмахнул веслами, и мы осторожно поплыли вдоль поля растений. Так к берегу и не подойдешь. Неужели все заросло – мы ведь в таком случае и задание не сможем выполнить? Я уже начала впадать в отчаяние, и тут Штирлиц сказал.

– Давай вниз. Здесь уже можно.

И вправду, до берега оставалось несколько десятков метров, не больше. Установку все равно нужно ставить на развалины фабрики под водой.

Не знаю, как Штирлиц преодолел себя. Ему досталось больше, чем мне – его вообще этот гигантский спрут под воду утащил. И пиявки потом – мне от одного их вида поплохело, а Штирлицу они половину крови выпили точно. Но он ничего, молодец, нацепил грузы, рюкзак и спрыгнул в воду. Настоящий мужик, подумала я. Мне теперь нужно было только удерживать лодку на одном месте да следить за канатом. Вокруг по-прежнему царила непроглядная ледяная мгла, но мне сильно полегчало. Даже волноваться за Штирлица не было сил. Не понимаю, как он мужество собрал – ведь там тоже пиявки эти могут быть. И костюм уже поврежденный.

В принципе, рюкзак нужно было просто надежно закрепить на сваях внизу, вот и все. Он так и так не всплывет, все-таки тридцать кило веса. Но мне показалось, прошла целая вечность, прежде чем голова Штирлица, похожая на диковинного морского змея, вынырнула на поверхность.

Мы прошли на веслах вдоль поля водорослей, но вскоре их граница стала скашиваться в сторону берега. Похоже, у берега все заросло этим растительным железом. Наконец удалось пришвартоваться к выступающему мысу. Я с облегчением выбралась наконец на берег.

Говорила мне мать, не приближайся к воде. Никогда.

Темно на суше было – хоть глаз выколи. Напряжение немного отпустило меня. Теперь, если и нарвемся, да хоть и погибнем, мина установлена, Чума сможет ее взорвать. Надо только о себе теперь позаботиться – отойти как можно дальше.

Мы выбрались из-под берега. Теперь уже я своим глазом в темноте кое-что различала – по крайней мере, береговой кустарник. К нему лучше не приближаться – мало ли что за кусты. Слева от нас тянулись привычные развалины, и в основном я смотрела на них глазом и стволом АК, чтобы чего не пропустить. Мы прошли, наверное, метров двести, и тут началось сзади.

При первых же очередях мы оба молча повалились на землю. Падая, я успела присмотреть впереди большой камень, точнее, бетонный блок, торчащий из земли, и поползла к нему. Обернулась на Штирлица, он почему-то не полз, лежал, ткнувшись носом в землю. Я вернулась. Со стороны противника снова послышались очереди. Патроны им можно не экономить, в отличие от нас. Я схватила Штирлица за плечи, и моя рука ткнулась в мокрое. Твою мать! Навалившись, я перевернула бойца на спину, одновременно стащив с него рюкзак – фиг с ним, с оборудованием.

Прямое попадание, пробило броню. Правая штанина набухала кровью, и на груди с правой стороны расплывалось пятно. Аптечка была на мне. Руки тряслись, я кое-как достала жгут и быстро перетянула бедро почти у самого паха. С раной на груди я пока ничего не могу сделать. Будем надеяться, что там кровит не так сильно. Штирлиц глухо стонал. Был в сознании. Надо бы промедол, конечно, вколоть, но когда? Стрелять они перестали, но явно подходили все ближе. Я сбросила свой рюкзак и наклонилась к бойцу.

– Слышь… помогай левой ногой. Упирайся в землю, толкай. Поехали.

Так мы и «поехали» – я тащила его за плечи вперед, чтобы спрятаться за камнем, занять хоть какую-то позицию, Штирлиц отталкивался ногой со страшными матами. Ему было дико больно. Я тоже тихо материлась сквозь зубы. Спереди снова стреляли. Наконец я дотащила Штирлица до бетонного блока, затолкала его под плиту, а сама аккуратно выглянула, чтобы оценить обстановку. Сейчас бы, конечно, тепловизор… Однако я и одним глазом успела заметить фигуры впереди в темноте. Человек 5—6, может, и больше. «Шансов нет», хладнокровно отметил кто-то в мозгу. Я аккуратно пристроилась за блоком и выставила ствол. Нам дали лучшие боеприпасы – умные, да еще и разрывные пули. Шансов нет, но попробовать-то можно.

– Слышь, Маус, – явственно произнес Штирлиц между стонами и шипением сквозь зубы, – ты меня… пристрели… и беги. Ты уйдешь. Одна. Только застрели… к ним… не дай бог.

– Заткнись, – попросила я. А про себя решила, что он прав, и если вдруг что – надо будет первым делом его пристрелить. Он еще может прожить несколько часов, и если на это время попадет к ним в руки… Да и самой тоже лучше себя обезопасить. Патроны у меня пока есть. Надо будет оставить два выстрела.

Я подпустила козлов ближе и тщательно прицелилась.

Ну что, Маша, поехали.

Я всегда стреляла довольно хорошо. Да еще пули с наводкой. Целилась я в голову – оно понятно, голова в шлеме, но лицо чаще всего не защищено. Первый упал сразу: хлопок выстрела – и фигура исчезла. На второго мне понадобилось три выстрела – они же, гады, защищены с ног до головы. Лишь после этого болваны рассредоточились, наконец, и залегли. Выпустили в нашу сторону несколько очередей, и все затихло. Понятно, они не дураки лезть на рожон. Сейчас вызовут подкрепление. Я посмотрела в северную сторону вдоль берега – надо уходить пока не поздно. Но со Штирлицем мне не уйти далеко, а укрытие здесь хорошее. Лучше остаться.

– Маус… слышь, давай… один в голову, и уходи. Ты уйдешь. Не надо… из-за меня, – бормотал Штирлиц.

Он был прав. Абсолютно прав, это было совершенно логично. У него шансов все равно нет. Я дрожащими руками кое-как раскрыла аптечку, достала шприц-тюбик. Воткнула в левое плечо Штирлицу.

– Заткнись, тебе сказали.

Ну сдохнем и сдохнем. Полное спокойствие овладело мной. Я понимала, что сейчас будет – они зайдут с трех или четырех сторон. Но когда-то же все равно надо умирать, правильно?

Очереди ударили минут через пять. Справа, спереди и со стороны озера. Справа их было особенно много. Я снова начала выцеливать, но они подходили под прикрытием развалин, прятались… несколько раз я позволила себе выстрелить. Но не знаю, попала ли хоть в кого-то. Сняла пистолет Штирлица, положила рядом. Некоторые и левой стреляют, я – нет. «Удав» – хорошая штука, почти как автомат по сути. Но легкий. Для удобства я оперла кисть руки прямо на блок – немного опасно, но зато стрелять удобнее. Постреляв немного, я достала гранату и аккуратно поместила рядом. В случае чего взорвать ее – пара секунд, вот и решится проблема нашего возможного попадания в плен. И заодно охров побольше заберем.

Так продолжалось не знаю, сколько. Штирлиц затих. Я была занята тем, что прислушивалась к очередям – в темноте почти ничего было не различить. И время от времени высовывалась и палила по неясным теням впереди. В надежде хоть кого-то зацепить.

Мои руки стали слабеть. Мне становилось все хуже – от неимоверной усталости. Зачем, собственно, я отбиваюсь? Шансов нет. Вот она – смерть. Одна надежда, что Чума сможет привести в действие спецфугас… Если и она не сможет, это ничего, сделают с Завода дистанционно или пошлют кого-нибудь еще… мина сработает. А я… а мне, как и Штирлицу, видно пришло время. Я положила пистолет рядом с собой. Взяла в руку гранату.

Просто уже нет сил.

Все началось через несколько минут. Очереди затрещали бодрее, теперь в основном со стороны развалин. Они подходили. Я аккуратно распрямила усики чеки, теперь выдернуть ее можно одной рукой. Ну давайте, ближе, еще ближе. И будет отлично. Внутри грызло холодное отчаяние, хотелось только, чтобы уже скорее. Уже сейчас. Все. Потом они стрелять перестали. Рассчитывают взять живыми, ясное дело. Я различила силуэты типичных «Ратников», охры приближались.

А потом раздались очереди с севера – оттуда, где никого, вроде, быть не должно. И разрывы сбоку, мощные разрывы, озаряющие блок, камни, развалины – вспыхнул огонь. Я выпрямилась, придерживая чеку гранаты. И на миг включилось в наушнике радио.

– Маус, Маус, ты где? Я Чума.

И тут же выключилось. Я осторожно, опираясь на блок, встала. Справа от нас теперь полыхал огонь, и ничего больше не было видно. И на фоне стены огня показались вдруг два знакомых, даже в «Ратниках» хорошо знакомых силуэта. Я замахала рукой.

Чума оказалась рядом со мной.

– Так… Штирлиц?

– Мина установлена, – произнесла я негромко. Посмотрела на гранату в своей руке. Чума нырнула под камень, разбираться, что там со Штирлицем, мне страшно было об этом думать. Пыхтя, я восстанавливала целостность предохранителя… с этими новыми китайскими штучками все возможно.

– Жив, – произнесла Чума, снова возникая рядом, – ты как?

– Все нормально, – я выпрямилась, – Дай мне оружие. Лекс! Вы оба – берите Штирлица. Я охраняю. Там… что? – я кивнула на горящие развалины.

– Ничего. Накрыли из РПГ, – Чума показала на Лекса. Бедняга, придется ему и РПГ тащить, и раненого. Но Лекс здоровый, справится. Он и Чума подцепили Штирлица подмышки, закинули его руки себе на плечи.

– Отойдем подальше, – я шагнула вперед, поводя автоматом по сторонам, – активируем мину. Пошли!

Машина подобрала нас на полпути, мы забрались в кузов и затащили Штирлица. Уложили его на пол. Лицо у бедняги было совсем белое, глаза закрыты. Сколько крови он потерял? Есть ли шансы? Но Чума держала руку на шейном пульсе и уверяла, что Штирлиц еще жив.

От озера до Завода два километра. Я это хорошо знаю, сколько раз ходила этой дорогой, мимо озера, на работу. Очень быстро мы оказались у ворот, огромные створки открылись. Штирлица тут же подхватили, потащили в лазарет, Лекс отправился помогать. А мы с Чумой остались за воротами и привели в действие атомный фугас.

Сначала был глухой удар – чисто звуковой толчок, как отдаленный гром. И больше ничего не происходило. Странно, что не было света – фугас, видно, очень маленький. Мы стояли несколько минут и смотрели с тревогой в бледное рассветное небо. С востока уже расходилось розовое сияние. Конечно, озера отсюда мы не видели, вид закрывали целые кварталы развалин. Хотя развалины здесь не высокие – Частный Сектор, но есть и многоэтажки.

Но все равно ядерный взрыв, пусть маломощный – хоть что-то мы должны заметить? Интересно, стартовали ли наши беспилотники – да наверняка. Можно пойти в штаб и все узнать там. Но мы почему-то не двигались с места.

И пришла Волна.

Я никогда такого не видела и не могла даже представить, что наша Обувная Фабрика на такое способна. Это ведь не океан. Вдали над развалинами прямо в небе встала Волна – одна-единственная, гигантская, темно-серая с белым трепещущим гребнем. Она была выше домов, выше многоэтажек, наверное, даже выше Уральских гор. Несколько секунд она стремительно двигалась – в направлении к берегу, туда, где мы только что отстреливались. И потом обрушилась вниз.

– Ни фига себе, – Чума первой обрела дар речи.

– Ладно, пошли, – я повернулась к воротам, – отдыхаем теперь.

17

Трибуну в упаковочном цеху собрали из подручных материалов – ящиков, досок. Иволга, Ворон и Дмитрий Иваныч сидели на краю трибуны, а в центре стоял Арсен с микрофоном, прицепленным к воротнику. Арсен был одним из организаторов ГСО на заводе. Он сам служил в армии – не на большой войне был, как Иволга, для этого слишком молод, но воевал против Великой Орды. И пользовался среди рабочих большим авторитетом. Сейчас он фактически руководил комитетом забастовки.

… – и вот мы тут, короче, – говорил он немного сбивчиво, но четко, – с товарищами составили список требований, которые выдвинем господину Фрякину. Если хозяева согласятся выполнить эти требования, то мы можем опять начать работу…

– А они нас всех поувольняют! – крикнул кто-то из толпы.

– Нет! – возвысил голос Арсен, – это одно из требований. Мы все должны остаться на работе.

Я слушала список невнимательно – уже присутствовала при его составлении, в основном, конечно, все это написала Иволга, а остальные так, соглашались или немного спорили.

– Повышение заработной платы на Заводе на 50 процентов. Значит, кто получал раньше 30 талонов – будет получать 45, а кто получал 50 – тот 75. Рабочий день 8 часов, с учетом получасового перерыва. Введение в городе пособия по безработице и социальных пособий, в вещевой и продуктовой форме. Установить нормы пособия – взрослому человеку 10 талонов в неделю, ребенку – 6. Создание общественной больницы, медицинская помощь должна оказываться бесплатно всем нуждающимся. Создание школы для всех детей города, начиная от возраста семи лет…

Я задумалась. Все это была дичь полная. Представляю, что сказала бы Яра. Она бы просто расхохоталась. Почему, мол, элита, самые умные и активные люди, должны на свои средства кормить и лечить нищебродов, настолько тупых, что не способны даже устроиться на работу? Каждый должен заботиться о себе сам.

Нет, я-то так не думаю. Вот моя мать – разве была тупая или неактивная? Какое там. Она, конечно, была вздорная баба, и меня не особо любила, но какие чудеса ловкости проявляла в добыче средств пропитания… если бы она не выкручивалась самыми удивительными способами, не изобретала – то новый способ засолки жуков, то лекарство для меня из коры чего-то там – то мы бы и не выжили. Но работу найти ей было не по силам. Так и все жители города – на самом деле они даже изобретательнее и умнее хозяев Завода, те просто с самого начала вращались в нужных кругах, имели нужные средства и прибрали собственность к рукам.

Но все же нехорошо на душе – вроде бы и в словах Яры есть определенная правда. Они сильнее. Сумели захватить собственность и заставить других на себя работать. Почему они должны делиться? Логично? Вроде бы да. Нам, конечно, плевать на это – мы просто жить хотим. Но ведь логично…

– Пункт двадцать, – читал Арсен, – создание на Заводе профсоюза, который будет следить за выполнением данных требований, соблюдением условий и защищать права рабочих… Если все эти требования будут выполнены, мы готовы освободить территорию завода и приступить к работе. Переговоры по этому вопросу должны проводиться на нейтральной территории в городе или на территории Завода, при этом вашей делегации мы гарантируем неприкосновенность и свободу. Время и порядок охраны переговоров предлагаем назначить вам.

Он поднял голову от бумажки.

– У кого еще есть замечания, дополнения – валяйте!

– Жилье пусть строят в городе! – крикнул кто-то. Народ зашумел. Предложений у всех было, видимо, много. Арсен поднял бумагу с требованиями и помахал ею.

– Товарищи, тут можно много чего придумать! Давайте хотя бы с этого начнем. Возражений нет? У кого есть существенные – повторяю, существенные возражения – записывайтесь на выступление.

Существенных возражений нашлось немного. Вышла Айслу от женкомитета – при забастовочном Совете женщины Завода быстренько создали женкомитет, Иволга с радостью эту идею поддержала и даже, кажется, сама протолкнула. Я знала уже, что женкомитет хотел включить в список кое-какие дополнительные требования, но во время обсуждения они не прошли. Теперь Айслу перечислила их: беременных женщин нельзя увольнять с работы, их переводят на физически легкий труд, а с восьмого месяца и до трех месяцев жизни ребенка женщине дают оплачиваемый талонами отпуск. И другое еще разное. Арсен объявил голосование, и собрание поддержало на этот раз требования женкомитета.

– А пусть еще ГСО финансируют из прибыли! – крикнула Катя, оказавшись рядом с трибуной. Все засмеялись. Неожиданно Иволга сказала.

– А пусть! Давайте включим это требование!

Все стали голосовать, но я руку не подняла. Внутри у меня было как-то нехорошо, но я не очень понимала – почему. Что же Иволга – с ума сошла? Зачем нам такая помощь? Ведь ясно, кто содержит ГСО – тот и решает, чем мы занимаемся. Однако большинство проголосовало за этот пункт.

Потом на трибуну взобрался старичок Редискин – уже не знаю, настоящее это имя, или прозвали его так. Редискин был очень древний, чуть ли не в Первом Союзе еще жил, и уверял даже, что был до войны коммунистом. Очень странно: на Иволгу он совершенно не похож, и с ней ничего общего не имел. Казалось бы, если два коммуниста рядом, они и работать будут вместе, но этого не было. Да и не мог Редискин ничего вообще.

Зато он прославился тем, что постоянно толкал очень длинные речи, в которых ничего не возможно было понять. Вот и сейчас он начал.

– Товарищи! – заговорил он жиденьким слабым голоском, и как обычно, в первые секунды его слушали, – современная международная обстановка является очень тяжелой для пролетариата и коммунистического движения! Социальные завоевания прошлого уничтожены полностью. Фашизм поднял голову! В этой обстановке наша главная задача – сплотиться и сомкнуть ряды в союзе со всеми неравнодушными гражданами, чтобы выразить решительный протест угнетателям. Ленин писал, – Редискин откашлялся и посмотрел в какую-то бумажку, неловко зажатую в кулачке, – что социал-демократического сознания и н е могло быть. Оно могло быть принесено только извне. История всех стран свидетельствует, что исключительно собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское…

На этом месте я перестала что-либо понимать и отключилась. Как и все остальные. Я размышляла о том, что будет на ужин сегодня, и как дела у Штирлица, а когда снова вернулась к реальности, в цеху стоял уже такой гвалт, что Редискина почти не было слышно, и только доносились какие-то отдельные слова: «Товарищи!… великий советский народ… достижения Октября… мы не позволим!… сталинизм, безусловно, совершал преступления, но…» При этом Иволга, Дмитрий Иваныч и Арсен терпеливо все это выслушивали, хотя им явно хотелось согнать уже Редискина с трибуны. Иволга пару раз напомнила «регламент!». «Время, товарищ Редискин!» Но ничто не помогало. Наконец старичок уже как-то сам заглох и стал нелепо, боком слезать с ящиков.

Собрание стало расходиться. Я наоборот протолкалась к трибуне и увидела, что Иволга разговаривает с кружком ребят, собравшихся вокруг нее. Речь у них шла об одеялах – не хватало одеял. Я терпеливо ждала. Наконец Иволга освободилась, народ вокруг нее разошелся, она заметила меня и кивнула.

– Маус, пошли на ужин.

Я пошла рядом с ней. Иволга давно уже обещала мне рассказать все про коммунизм и научную теорию общества, но пока у нас совсем не было на это времени. Честно говоря, у Иволги вообще не было ни минуты времени ни на что. Редко мы вот так оказывались рядом. Но сейчас меня волновала вовсе не теория.

– Иволга, ну а если Фрякин согласится на все эти условия? Что будем делать? Разойдемся?

– Не согласится, – мотнула головой Иволга.

– Ну а вдруг?

– Ну во-первых, принципиально это было бы неплохо. Мы бы поставили производство под рабочий контроль, а он пока что пусть деньги гребет, постепенно все вопросы бы решили. Но так не будет. Он не согласится. Ему незачем соглашаться, Маус. И он поставлен в такие условия, что и не может согласиться. Видишь ли, конечно, прибыли у него огромные… Ведь деньги во внешнем мире еще сохранились. Он продает продукцию за доллары, за юани. В Австралию даже наша продукция едет. Но делиться ими всерьез он не может – по всему миру сейчас примерно такой же уровень эксплуатации… в смысле, рабочие живут так же плохо, и столько же безработных, везде люди на грани выживания и работают за кусок хлеба. Если он будет давать рабочим больше – его сожрут другие капиталисты. Когда-то существовали объединения капиталистов, государства, с ними можно было договариваться, они вместе решали, дескать, ну ладно, позволим рабочим жить чуть-чуть получше. А сейчас всего этого нет, и Фрякин просто вынужден выжимать последние соки из работающих, иначе другие, более сильные капиталисты сожрут его самого. Ты же помнишь, как часто Завод переходил из рук в руки… Так что выхода у него нет. Он не согласится. Придется отбирать у него власть.

Мы уже вышли из цеха и двинулись к столовой, где как раз выдавали ужин. В светлом еще вечернем небе висела большая Луна, и я который раз почувствовала восторг, глядя на нее – ведь много лет никакой Луны мы вообще не видели. Большой бледный диск висел в небе, и неподалеку от него даже была видна крупная мерцающая точка какой-то звезды.

– А зачем тогда вообще переговоры? – спросила я.

– Время потянуть, – пожала плечами Иволга, – ну и потом, это по-человечески. Наше дело предложить – его отказаться. Рабочие поймут, что нет иного выхода, как только брать власть. Охрана и все в городе поймут, что мы честные люди, а не бандиты, и наши требования справедливы.

– А если мы власть возьмем, – задала я давно мучивший меня вопрос, – то что делать-то будем? Завод запустим опять?

– Конечно, почему нет. У нас есть и люди из отдела сбыта, наладим опять связи, будем работать – конечно, в других условиях. Продукцию сами будем продавать. И в другие коммуны поставлять, а они нам что-то другое взамен… а скоро, может, вообще единый план производства создадут по коммунам. Так что все нормально, Маус, насчет этого не волнуйся. Будем решать проблемы по мере их поступления.

И как всегда, когда я говорила с Иволгой, меня охватил покой и уверенность. Все будет нормально. Со всем разберемся. Иволга знает, что делает.

– Я вот знаешь, что думаю, – произнесла она, – надо еще людей набирать, в городе. Как считаешь? Мы ведь едой обеспечиваем, одеждой, а время сейчас самое голодное… пойдут ведь? Причем набрать надо сейчас и начать уже обучение. Нам людей чем больше, тем лучше. Я думаю, что придется штурмовать Новоград.

– Новоград, – это было для меня новостью, – но как же…

– В военном отношении это вполне реально. Тем более, в Охране тоже есть наши люди… Но ты пока не ломай голову. Придет время – разберемся и с этим.

В следующие дни, помимо обычной работы, мы два раза сходили в разведку, Охрана стягивала к Заводу силы. Тем не менее, были высланы несколько групп в город – агитировать людей за присоединение к нам, и некоторый успех они имели, наверное, потому, что время сейчас самое голодное: пришли несколько десятков новичков, некоторые вполне многообещающие. В их обучении я не участвовала – у нашего взвода полно было других задач. Вместо тяжелораненого Штирлица нам дали двоих крепких парней – Тигра и Феню. Тигр был татарин, а Феня русский, почему его так звали – не знаю.

Все с нетерпением ждали возвращения делегации, ушедшей на переговоры с Фрякиным. Сначала предполагалось послать и Арсена, и Иволгу, и чуть не все наше командование. Но Ворон сказал:

– Если нас там всех перебьют, кто останется здесь?

Арсен все-таки напросился в делегацию, как и Айслу – эта везде напросится! Кроме них, послали еще четырех человек, не принадлежавших к руководству. Ворон был прав, от этих козлов можно ждать чего угодно, перебьют наших – и все.

На переговорах наши пробыли три дня, причем рация молчала, и сообщений от них не было. Командиры заседали непрерывно – посылать ли группу спасать переговорщиков, или выжидать еще, Иволга уже поговорила со мной, не возьмет ли мой взвод на себя эту задачу, и я уже начала морально к ней готовиться… Но тут делегация вернулась.

Пришли они пешком, и было их теперь только трое. Арсен и еще двое рабочих. Причем все трое были ранены.

Тут же собрали всех в упаковочном цеху. Арсен с перевязанной рукой вошел на трибуну.

– Товарищи! – сказал он мрачно, – мы совершили большую ошибку. С этими мудаками переговоры вести бесполезно. Мы для них – никто. Они не собираются с нами разговаривать. Они готовы только нас убивать.

– Скажи толком, что случилось-то! – крикнул кто-то. Арсен кивнул.

– Сейчас все расскажу. В Новоград нас впустили. Петицию с требованиями мы передали, но не самому Фрякину – его мы даже не видели. Передали генералу Садовскому, это главнокомандующий Охраны. Мы без оружия пошли, нас сразу схватили и в тюрьму ихнюю заперли. Подвал у них там в Новограде есть. Мы стали требовать, чтобы нас к Фрякину пропустили на переговоры. А они забрали Айслу…

Он опустил голову. Видно было, что говорить ему трудно.

– Через день вернули. Она… в общем, они нас за переговорщиков не считают. Они нас просто захватили. Айслу взяли, потому что баба, то есть, женщина, ну они думали, баба, чего, допросим и узнаем, что там у них есть, какая арта, сколько народу, какое оружие.

Он снова сделал паузу.

– В общем, били ее, сильно. Издевались всячески. Она уже ходить-то почти не могла. Мы поняли, что ничего из этих переговоров не будет, а в оконцовке они из нас еще информацию выбьют, и все дела. Поняли, что надо прорываться. У охраны оружие отобрали, прорвались. Только вот трое из нас – Николай, Женя и Айслу тоже – пока мы прорывались, полегли. Мы трое вырвались.

В цеху стояла глухая, полная тишина. Кто-то пробормотал в этой тишине «вот гады». Пробормотал под нос – но это было хорошо слышно. Потому что все остальные молчали.

– Товарищи, это бесполезно! – Арсен заговорил громче, – мы для них – не люди. Они не будут разговаривать с нами. Они готовы нас только убивать. Думают – перебьют нас и наберут в городе новых рабочих. А вот фиг. Так – не будет!

Я не заметила, как рядом с Арсеном появилась Иволга. Это было очень правильно. Только она может сейчас сказать то, что думают все.

– Товарищи! – произнесла Иволга негромко, – им нас не убить. Они не захотели говорить с нами – и жестоко ошиблись. ГСО уничтожила самую сильную группировку в городе – дружину Горбатого. Мы все вместе значительно сильнее одной только ГСО. Мы уничтожим этих кровососов! И отдадим Новоград народу. Товарищи! На Новоград!

– На Новоград! – заревел народ в цеху.

– Наши погибшие! – голос Иволги зазвенел и перекрыл общий крик, – Айслу Калиева, Николай Осипов, Евгений Маленко. Их кровь будет отомщена. Мы никогда не забудем их! И никогда не простим! Мы уничтожим паразитов-эксплуататоров. С этого дня мы начинаем готовиться к последнему, решительному бою! Они сами отрезали все пути к мирной жизни. Они не хотят говорить с нами! Так что же – пусть говорят с нашими орудиями! Их ждет смертельный бой. Это – начало их конца. Мы уничтожим их и провозгласим кузинскую Коммуну!

Она подняла вверх сжатый кулак. Я невольно вскинула свой кулак тоже кверху, и увидела, что это сделали и все остальные.

Слово было произнесено. Я знала, что обратного пути теперь нет.

Но все обернулось не так, как мы думали. После собрания наступила моя смена караулить на вышке. Вместо Штирлица в нашу смену я взяла Тигра. Сидели мы тихо, между тем смеркалось. В последние годы иногда мы видим по ночам звезды и луну, но все еще редко, вот и теперь небо было сначала серым, а потом беспросветно черным. Я начала кемарить, да и ребята тоже. Чтобы взбодриться, я встала на ноги, подошла к перилам и стала всматриваться в улицу. Обычная улица, ничего особенного. Темнота, прожекторы мы просто так не жжем – незачем. Но относительно светлая ночь, и кое-что мои глаза различали. Хотя и смотреть внизу особенно не на что. Ровная полоса дороги уходит на восток, а вокруг – камни, рытвины, с другой стороны улицы тянется почти разрушенный остов длинного дома, сколько в нем раньше было этажей? Мне кажется, немного – два, три. Сейчас остались только пустые «глазницы» окон первого этажа, кое-где торчат железные прутья, внизу все завалено осколками кирпича и бетонных плит. Вроде в развалинах что-то промелькнуло, автоматически мои пальцы сжались на цевье, но это просто рефлекс. Там часто крысы бегают, ничего особенного.

И тут началось.

Сначала загрохотало – тихо, вдали, будто гром, потом звук стал нарастать. Потом этот ужасный раздражающий свист, как будто режет воздух (и так оно и есть), и я что-то закричала, и мы посыпались вниз. Чума и Лекс – по лестнице, а Тигр вообще перемахнул чеез перила и сиганул вниз, с пятиметровой-то высоты. Но мне было не до него. Вокруг уже начался ад, впереди что-то горело, а грохот был такой, что не слышно ничего; мои ребята озирались вокруг, поводя стволами, Тигр кое-как поднялся и прижался к забору; тут грохот изменился.

Такого я еще не видела – то были самолеты; треугольные черные гиганты, шли они так низко, что казалось – воткнутся в землю, и прямо с крыльев на нас летел черно-рыжий смертельный огонь. Так мне показалось. Дико захотелось немедленно заорать, бросить оружие и забиться куда-нибудь в угол… потом я вспомнила, что уже взрослая, что командир, и что мои ребята дисциплинированно на меня смотрят. Я подняла руки и показала жестами, куда бежать. У нас вдоль забора была выкопана целая система укрытий. До нее только добраться надо. Мы то бежали, то падали на землю, а когда добрались, я увидела первым делом ПЗРК, выплюнувший с дымом ракету. С облегчением я свалилась в траншею. Как будто в ней безопасно. Посмотрела на своих – все живые, Тигр слегка хромает, но ничего.

– Ноги? – спросила я у него.

– Херня, – отозвался он, – отбил немного.

Я качнула головой. Перепугался он, что ли, так? Вверху по-прежнему гремело. Впереди Ёж из второй роты, тщательно приладившись, лупил вверх из своей «Вербы». У нас этих ПЗРК несколько штук, и они, говорят, реально хорошие, чуть не на пятикилометровой высоте сбивают.

Cидеть в траншее почему-то даже страшнее, наверное, потому, что делать ты ничего тут не можешь. Не из автомата же ракеты сбивать. Я молча вжалась в стеночку и слушала безумный концерт – вверху гремело, свистело, выло, временами раздавался особенно оглушительный бум-с, и уже невозможно понять, где какая арта, где бомба падает, а, может, наши все-таки самолет сбили. Все слилось в единый адский вой. И что хуже всего – ничего не знаешь… может, уже все цеха горят. Может, они завалили убежище, и Дана там, бедная малышка… по-любому она сейчас сидит, зажав руками уши, и может, плачет от страха. А может, и не плачет, она у меня боевая. Может, Иволгу или Ворона убили.

А может, они сейчас на нас тактический фугас кинут. С них станется.

Говорят, что не станет Фрякин свой завод совсем разрушать – это же ничего у него не останется… на что тогда кормить охрану – она же взбунтуется, Горбатый тот же выкинет фрякинскую семью на улицу.

Одна надежда, что не станет.

Не знаю, сколько все это продолжалось, а потом настала тишина. И за несколько минут до того, как проснулось радио, и Иволга стала отдавать команды, я вскочила самостоятельно.

– На пост! Быстро!

Мы побежали обратно, к вышке. Едва забравшись, я включила прожектор – и не зря, с той стороны, из развалин по нам начали пальбу. Но теперь мы их видели, а они нас – нет, и переключив АК на модуль гранатомета, я стала поливать развалины огнем. Что-то там периодически мелькало в окнах, и мы с Чумой тут же реагировали; Лекс разместил свой РПГ на перилах и несколькими выстрелами раздолбал весь низ подозрительной секции развалин, а мы уже за ним поливали автоматами. Противник затих, и мы стали стрелять вдоль улицы. Другие караульные группы не так хорошо среагировали, и кое-где охры палили уже вовсю, а стена была незащищенной. Я повернулась к Чуме и Тигру и показала им жестом на соседнюю вышку – там, похоже, никого не было. То ли убило караульных ранее, то ли они поднялись на вышку – а их сняли огнем. Ребята побежали туда, а мы с Лексом продолжили работу. Временами все еще слышалась работа арты, но уже вяло. Иволга велела караульным продолжать работу, и мы спокойно занимались своим делом, и было уже легче. А потом ворота раскрылись, и вылетел наш единственный БТР – преследовать отступающего противника.

Сменили нас только к полудню. Первым делом я рванула к убежищу. К счастью, все дети были целы, хотя и натерпелись, бедняги. Дана вцепилась в меня ручонками. Мы так с ней и пошли на обед. Жрать хотелось невыносимо, со жратвой у нас теперь немного получше, чем было последнее время в ГСО. В моей похлебке даже плавал кусочек тушенки. Я хотела подождать, пока сухари растворятся в супе, так вкуснее, но не выдержала, и съела все как есть. Дана спросила, что это было ночью, я объяснила про самолеты.

– Говорят, один сбили… за Заводом лежит. И еще минимум три попадания было, – поделилась я слухами с ребенком, – надеюсь, их как следует прошило, так что больше не полетят.

Я заметила, что Дана не ест. Это было что-то новое. Сидит над своим супом, глаза – по пятаку, ложку сжимает в руке и ничего не ест.

– Дан, ты чего? А есть кто будет?

– Может, ты? – она подвинула миску ко мне. Я преодолела секундное искушение.

– Ты с ума сошла? Не будешь есть – умрешь! Ну-ка открывай рот и ешь.

Дана вдруг всхлипнула.

– Маш… они нас убьют?

– Нет, – сказала я, – это мы их убьем. Не бойся ничего, понятно?

Я подумала, что для девочки все это слишком. Даже мне так не доставалось в ее возрасте. Сначала убили мать… потом она просидела больше месяца у дружков, запертая с другими детьми, и хорошо, если только просидела… я ведь её не спрашивала даже. Потому что боюсь и не знаю, как спросить – делали там с ней что-то или нет. А теперь бомбёжки.

А она маленькая. Ей еще десяти нет.

Но что делать? Придется ей стать взрослой.

– Дана, – сказала я, – знаешь, от чего люди чаще всего умирают?

– От чего?

– Думаешь, убивают снаряды? Или от голода? Или от пуль? Нет. Чаще всего, Дан, человека убивает страх. Понимаешь?

Она смотрела на меня круглыми глазами.

– Страх, который у тебя внутри. Конечно, не буквально. На самом деле убивает, например, пуля или голод. Но они бы тебе ничего не сделали, однако тут вылезает страх, который внутри. Он тебя зажимает, как в тисках, и тут уже первое бедствие, которое на тебя нападёт – хоть крыса, хоть пуля – сразу же и убьет. Понимаешь, какой он злобный?

Я это не ей говорила на самом деле. Я это говорила себе. Но она, кажется, начала понимать.

– А что же делать?

– Надо победить страх. Надо уничтожить его внутри. Он заставляет тебя бояться, а ты… думай просто о чём-то другом. Вот подумай, что я тебя люблю, и если тебя убьют, мне будет очень плохо. Если ты умрёшь, Дан, я вообще не знаю, что со мной будет.

– Я тебя тоже люблю, – сообщила она.

Потом посмотрела на свою тарелку и начала есть.

Я легла спать, но из вязкого, глубокого небытия меня вскоре выдрали – кто-то сильно тряс за плечо.

– Маус! Слышь, Маус! Тебя Иволга вызывает.

Несколько секунд я непонимающе смотрела в лицо, которого не могла вспомнить. Потом вспомнила, это был Чен, не из ГСО, из рабочих. Совсем шкет еще. Я села и кивнула.

– Ясно. Сейчас иду, спасибо.

Четыре часа проспала, да уж, спасибо!

В компункте сидели Иволга, Ворон и Дмитрий Иваныч. Ротных никого не было. Когда я вошла, как раз, видно, бушевала дискуссия, я собралась докладывать о себе, но Иволга махнула мне рукой, показав на стул в уголке. Посиди, мол, подожди. Я так и сделала. У нас же не армия в конце концов. Хотя иногда я уже и не знаю, что это у нас. Может, армия, но какая-то другая.

– Мы потеряли двухсотыми тридцать два человека, – говорил Ворон, – и трехсотых вроде шестьдесят. Не знаю точно, кто-то из них уже умер, а кто-то сразу вернулся в строй.

– Могло быть хуже, – отрезала Иволга. Ворон опустил голову, забарабанил пальцами по столешнице.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Алеша, ты видишь другой выход? Нет? Тогда в чём дело?

– Она права, – буркнул Дмитрий Иваныч, – ждать невозможно. Ждать сейчас смерти подобно.

Ворон взглянул на меня в упор. Глаза его были совсем темные и ввалились.

– Маус здесь, – напомнил он.

– Маус, – Иволга махнула рукой, – иди сюда, садись поближе. Садись, не стесняйся. В общем… такое дело.

На столе на подставке стоял большой монитор, на мониторе – какая-то карта. Я пригляделась и сообразила, что это – Новоград. К северо-востоку от Кузина, и по форме ограждения понятно – Новоград такой формы, косой овал, а вон поселения копарей к югу от него обозначены. И дорога, ведущая на Завод. Вдоль дороги я разглядела еще какие-то значки, похоже, там орудия либо блокпосты, не знаю.

– Этой ночью – атака на Новоград, – произнесла Иволга. У меня сердце сжалось, и я сразу всё поняла. О чем они сейчас говорили. И что Иволга права – тоже поняла. Сил у нас мало, народу повыбивало много этой ночью, чудо, что из моего взвода в этот раз – никого; но если мы еще пару дней здесь просидим, Фрякин может нас раздолбать окончательно. И никто не знает, не запросит ли он помощи от других таких же кровососов, например, в Челябинске где-нибудь, либо в Ёбурге, это мы ведь ничего не знаем, а у них-то связи торговые есть.

Бесполезно сидеть и ждать.

– Шансы у нас есть, – не знаю, для кого это Иволга говорила, для меня или для всех повторяла, – не скажу, что стопроцентные, но шансы есть. Подкрепление из города, пусть необученное, но это еще сто пятьдесят человек. И еще два сообщения сегодня – от Тени и Кента, это наши люди в охране, из охров по меньшей мере два взвода готовы перейти на нашу сторону, да и в других есть те, кто колеблется.

– Что мы должны делать? – спросила я. Иволга кивнула.

– У тебя спецзадача. Твой взвод уже к полуночи должен проникнуть на территорию Новограда и… там начнёте работу.

– Как в Дождево, – уточнил Ворон.

– Да, но не совсем, – качнула головой Иволга, – по возможности заминируйте выходные пути. Саботируйте что можно. Но главное – не засветиться, спрятаться… до начала нашей атаки. Радио у вас не будет, вообще никакой связи, любую связь они перехватят. Когда все начнется, вы ударите с тыла. Задача ясна?

Минут через десять я вышла из компункта. Было светло, еще совсем ранний вечер. Тучи были рваные, как лохмотья, и как раз выглянул солнечный луч, высветил все на земле, отчего окружающий мир стал значительным и особенным: куча железных балок, стена склада, молодая крапивная поросль, воронка от снаряда, все приобрело ясную значимость. И дунул свежий прохладный ветер. Над высоким корпусом сборочного цеха на ветру трепетал красный флаг. Был ли он там раньше? Когда его поставили, я даже и не заметила. Обсуждалось ли это? Я не на каждом собрании была, может, и обсуждалось. Или его поставили только сегодня?

Странно я себя чувствовала. В этот миг не было ни прошлого, ни будущего – только один вот этот миг: с ветром, красным флагом над крышей, воронкой от снаряда, балками, стенами. И мне казалось, что этот миг – и есть вечность.

А может, так и есть, может, меня уже совсем скоро не станет. Что уж говорить, опаснее дела ещё не было у меня… хотя озеро.. но нет, это даже опаснее озера. Что это такое – предчувствие?

«Маша, ведь ты погибнешь».

Дура ты, Маус.

Я нырнула в двери упаковочного. Мой спецвзвод располагался в правом углу, и туда я сразу направилась. Там были, конечно, не только мои ребята, потому что Апрель опять играл на гитаре. Музыка была красивая и тревожная. Я остановилась и прислушалась. Апрель запел.

Вихри враждебные веют над нами,

Черные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Это были такие правильные и хорошие слова, что прервать невозможно. Я замерла.

Но мы подымем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело.

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу.

Не знаю, откуда он взял эту песню. Похоже, она очень старая. Наверное, еще из первого Союза – не знаю, почему Первый, но Иволга так говорит. Но сейчас ни одна песня не подошла бы к нашему положению лучше.

На бой кровавый, святой и правый

Марш, марш вперед, рабочий народ!

Я дослушала до конца и потом вышла на середину. Все уставились на меня – Чума, протирающая заспанные глазища, Феня с Лексом, разбирающие РПГ, Апрелева подружка из третьей роты Багира, сидящая рядом с гитаристом.

– Внимание, взвод! – произнесла я, – у нас задание. Всем подойти ближе. Посторонним разойтись!

Сама я уселась на стул рядом с Апрелем. Тот убрал гитару. Багира, наклонившись, чмокнула его в щеку и с недовольным видом удалилась.

Я обвела взглядом своих. Своих… Еще полгода назад у меня были совсем другие «свои». Разве что Чума из «стареньких», она уже как родная давно.

Такой сильной команды у меня никогда не было. Восемь человек – крепкие нестарые мужики и парни, пацанов нет. У всех либо боевой опыт, либо они просто мощные, вроде Лекса. Три девушки, не считая меня, но все такие, что не уступят парням нисколько. Русалка вот разве что… но я сама ее попросила оставить, она снайпер очень уж талантливый, и при этом и все остальное хорошо – быстрая, юркая, пролезет куда угодно, хорошо соображает. Все они смотрели на меня. Мурза быстренько собрал пистолет, который чистил как раз. Белый наклонил седую голову – он единственный среди нас уже в возрасте. Но не старик еще. Воевал в большую войну – правда, рядовым. Мут тупо смотрел в пол – я сначала так и думала, что он туповат, но оказалось – нет, нормальный, просто впечатление такое, очень уж он здоровый и молчаливый. Джо сидел неподвижно, как китайцы умеют, и еще многие китайцы почему-то английские прозвища себе берут, не знаю уж, почему так. Крым наоборот нервно перебирал в пальцах веревочки какие-то.

Чума придвинулась ко мне поближе.

– Значит так, товарищи, – начала я, – задача у нас такая…

18

Вышли мы, как только стемнело. Ну а чего ждать? Конечно, мы двинулись не по дороге, а через северные районы. До Дождева нас довез грузовичок, а дальше мы уже почапали самостоятельно. Начался мелкий дождик, мы остановились и надели плащи. Дождик у нас – дело опасное, с детства помню – если дождь, на улицу ни-ни. Как-то запомнилось мне, я еще мелкая была, вроде Даны: выхожу на улицу, а как раз дождь прошел, и вдоль улицы в канавах лежат трупы там и сям. Я подошла к одному, а это был тоже пацан мелкий, а у него вся кожа слезла – с головы, с рук… Так это было жутко! Но может быть, это и не от дождя было, может, крысы объели, я вот так сейчас думаю. А трупы у нас часто лежали. Но почему-то запомнилось мне, что от дождя.

Больше, конечно, опасности, что дождь радиоактивный, вот это вполне реально. Поэтому мы козырьки надвинули на лицо. И шли себе потихонечку. Чума шагала рядом со мной впереди.

– Как думаешь? – спросила я ее, – неужели возьмем Новоград?

– Конечно, – ответила она без промедления. Я чувствовала внутри ту же уверенность. До сих пор нам удавалось просто все. Ну ладно, почти все. Почему же мы и Новоград не возьмём? Раньше это казалось диким, а теперь – ну а почему бы и нет?

Другой вопрос – какой ценой нам это все до сих пор удавалось. И какую цену мы заплатим сегодня.

Но ведь мы так и так бы сдохли, так, Яра? Нам, жителям Кузина, шансы на выживание и так не светили.

Если бы не ГСО – что осталось бы лет через двадцать? Новоград, живущая в нем элита… дети охранников бы, наверное, на Заводе работали – они бы роботов закупили, автоматики побольше, чтобы людей не нанимать. Прямо благодать, как подумаешь – все вымерли, остались одни только богатенькие, чистенькие господа, ну и обслуга немножко.

Только все бы началось сначала, и лет через пятьдесят – новая война, между нашей элитой, и допустим, китайской или европейской, если от Европы еще что-то осталось.

Да и потом, неохота вымирать. Вот не хочется как-то. Ну мы сами, может, и погибнем, я не исключаю. Я уже давно к этому спокойно отношусь. У меня вон глаза нет, и сколько раз я чуть не сдохла – не сосчитать. Расходный материал. Но не просто так я расходный материал, а для того, чтобы вот жители Кузина все-таки выжили. Пусть не все, но хотя бы большинство. Да, вот этого я хочу. И правильно Иволга говорила, наши погибшие – они умерли за всех, за людей. И вот я сейчас туда иду – тоже за людей.

Хотя и сволочи они, конечно, люди-то. Как вспомнишь – соседей этих всех, гадов, которые Дану на улицу выкинули, козла внизу, который свою жену забил. Тошнит, никто даже не вспоминается в противовес – так, чтобы хороший по-настоящему. Все хорошие – у нас в ГСО. Ну может, вот Семенов еще ничего, школу открыл для детей. Бабушка у меня хорошая была. Ладно, люди сволочи, но не все же. Мало настоящих сволочей, просто они очень заметны. А остальные – выживают как могут. Если условия другие будут, хорошие, то и люди наверняка изменятся. Если в это не верить – то и жить не стоит. И лучше уж погибнуть, но с верой в людей, в будущее какое-то, чем сразу лечь и помереть от тоски.

– А как думаешь, – спросила вдруг Чума, – мы и правда потом… ну будет Коммуна, всех накормим, производство наладим? Правда, потом нормально заживем? Вот в это я что-то не верю.

– А я верю. Мы ведь уже много чего наладили в ГСО.

– Так раздолбают нас. Самолеты пришлют.

– Так а мы защищаться будем. И вон говорят, в Питерской коммуне тоже есть самолеты.

Чума долго молчала, а потом сказала недоверчиво.

– Не знаю, как это. И потом, Маус, потом ведь ещё надо будет всех дружков перебить, которые в городе остались.

– Ну и перебьём, в чем тогда проблема-то будет?

– Я тогда этим буду заниматься, – решила она. Прямо с какой-то мечтательностью в голосе. Я взглянула на нее, но лица из-под капюшона было не видно. Да, она права. Ещё много кого придется перебить. Меня это не радует, а вот Чуму, пожалуй, даже очень. Пока люди начнут меняться, медленно, много воды утечет – а до тех пор так и будут бандиты шастать, и если кто из Фрякинских подручных уцелеет, они тоже сидеть не будут. Да и люди в городе тоже разные – только в моем доме я бы уже двоих расстреляла не задумываясь. Соседа снизу и соседа сверху – оба они убийцы. Да наверное, их и так прикончат со временем.

Получается, что даже если у нас сейчас все выйдет, много крови ещё прольется. Не так это чудесно – поставил красный флаг, и тут же зажили все в мире и добре. Ох не так…

Но сейчас что об этом думать? Сейчас надо текущей задачей заниматься. А там посмотрим.

Мы посидели немного перед калиткой, в ожидании, пока подойдут наши люди из Охраны. Заходить будем через заднюю дверь, её специально сделали в ограде, чтобы тем, кто в городе живет, удобно на работу ходить. Саму ограду штурмовать тяжело – по верху колючка спиральная пропущена, а дыру проделать – это надо взрывать, слишком шумно.

Но есть же дверь, и есть наши люди внутри.

Я достала распечатку карты Новограда и посмотрела внимательно. План уже намечен. Чума с двумя бойцами – на аэродром, обезвредить тамошнюю охрану и полосу, взлетное поле по возможности заминировать. Белый и Крым – на батареи. А мы рассредоточимся вдоль казарм. Казармы расположены ближе к выходу, дома менеджеров – в центре поселка, самый большой, трехэтажный особняк – фрякинский, у него ещё крыша высокая, треугольная. Но толстосумы нас мало интересуют, главное – боевую силу обезвредить.

В темноте послышались шаги и чье-то сопение. Я привстала, сжала автомат. Тот, кто шёл во тьме, засвистел песенку. Давно забытую мелодию, мы все ее слышали в детстве… «Пусть бегут неуклюжи». Дальше, кстати, не помню, и всегда меня это удивляло – кто такие эти «неуклюжи»? Я оглянулась на Апреля. Тот засвистел в ответ. Он у нас самый музыкальный, у него хорошо получалось. «А ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер».

Глухо гавкнула собака. Я встала, махнула рукой, и мы стали выбираться из укрытия. Наш проводник, охранник стоял на тропе с овчаркой на поводке. Увидев нас, собака напряглась было, но охр строго сказал ей «фу».

– Пошли, – негромко произнес он, и мы двинулись вслед за ним к ограде, металлически блестящей во тьме.

Калитку за нами он сразу запер. Я посмотрела на Чуму и Белого, они шли прямо за мной и негромко сказала.

– Расходимся! Удачи всем!

Чума неожиданно нашла мою руку и пожала. Ладонь у нее была теплая и сухая. И моё сердце, без того напряженное, провалилось куда-то в пятки – что это всё значит? Но Чума уже уходила со своими, и я собралась.

– За мной!

Охр пошел вместе с нами – показать, где лучше спрятаться, а потом он ушел, чтобы торчать вблизи от главных ворот – когда всё начнется, они перебьют свой караул и откроют ворота ГСО. А может, караул уже тоже готов перейти на нашу сторону.

Северную дверь он вообще не закрыл, туда часть наших войдет, в основном, необученный народ – с севера атаковать проще.

Мы с Лексом и Мурзой засели в деревянном нужнике справа от казармы, и оттуда я вела АМР. Машинка медленно ползла по земле, оставляя минное заграждение. Есть опасность, что кто-нибудь заметит, не вопрос. В таком случае всё начнется на два часа раньше, а мы, скорее всего, все погибнем.

Вторую группу я посадила с другой стороны казарм, а Русалку со старой доброй СВД отправила на крышу.

Мы сидели, конечно, молча, и когда АМР закончил работу, мне стало совсем невмоготу. И у парней нервы не выдерживали – Лекс ворочался то и дело, Мурза вертел в пальцах самокрутку, и бумажка уже совсем истрепалась.

Но надо было ждать.

Прошла, наверное, целая вечность, я успела уже передумать все на свете, издёргаться и успокоиться, и уже мы ничего не ждали. А снаружи было все так же темно – свет не просачивался.

И вдруг снаружи громыхнуло!

Я подскочила на полметра, но тут же глянула на часы – рано. До атаки ещё полчаса, наши в три тридцать хотели атаковать. Черт!

– Сидеть! – велела я тихо и осторожно приоткрыла дверь нужника. Из казармы выскакивали перепуганные охры в исподнем, а неподалеку от нас красовалась воронка, и на краю – чей-то труп.

Это всего одна мина взорвалась. Никакого шума больше. Кто-то вышел ночью из казармы, может, в туалет собрался…

Тут загремело снова – охры ещё не прочухали, что случилось, ломанулись вперед, и конечно, сработали наши заграждения. Ну что ж, план Б. Я повернулась к ребятам.

– План Б. Тихо выходим и за мной.

Надо продержаться до атаки наших, вот и вся задача теперь. В тридцати метрах от нас – небольшой овраг, естественное укрепление. Под треск очередей мы стали перебежками продвигаться к оврагу. Зажглись прожектора. Охры приходили в себя и начали действовать методично – по нам уже стреляли. Но до оврага мы добрались, свалились туда, мы с Мурзой пристроились у склона, который ближе к казарме, а Лекс контролировал пространство сзади и по бокам.

Стреляли мы аккуратно. Так, чтобы охры не слишком быстро поняли наше расположение. Короткими очередями я лупила то по отбившимся одиночкам, то по группам охров. Командиры пытались их как-то распределить, загнать в казарму – но у казармы был сущий ад, Русалка с крыши снимала охров одного за другим, очень быстро и без промаха. Хорошая винтовочка у нее, хоть и старенькая. Да и боялись они в казарму – может, и там заминировано. Кстати, да, АМР разместил четыре мины по периметру барака, и мне нужно было только привести их в действие. Пока сдетонировали только те боеприпасы, на которые охры прямо бежали.

Бессильно я наблюдала бой, который разворачивался перед нами – что я могла сделать? Положить еще ребят и погибнуть самой? То, что снайпер наверху, охры поняли быстро. Не прошло и нескольких минут, как на крыше появились бойцы. Я попыталась достать их из АК, но не вышло.

– Чёрт, Русалка, – прошептал Мурза. Я ответила.

– Сиди!

У него ума хватит вскочить и бежать спасать. Ещё несколько минут стрельбы и напряженного ожидания – и на крыше раздался короткий крик.

Они взяли её. Я выхватила пульт, мои руки тряслись, и двумя прикосновениями отдала команду на взрыв.

Это было нечто! Как я поняла позже, сначала подорвались восемь управляемых мин, а потом сдетонировали и остальные. Но увидели мы, одновременно с диким разрывающим грохотом и сотрясением земли, как барак целиком распадается, поднимается на воздух и превращается в гигантское облако досок, стекла, камня, земли. Потом погасли прожекторы, и стало ничего не разобрать. Через несколько минут Чума – их группа после аэродрома подошла к нам, у самолетов укрыться негде – подорвала, видимо, соседний барак-казарму, и темень стала полной. Теперь я уже ничего не видела и ни на что не могла влиять. Мы распределили сектора и стреляли, аккуратно высовываясь из-за камней и коряг. Это был дикий, кромешный ужас, но уже привычное почти состояние, я просто не позволяла себе думать, что «ужас», потому что иначе – упадешь на дно, скорчишься клубком и будешь ждать гибели… чего вообще-то хочется. Я думала, что потеряла Русалку, но как-то отстраненно… спасли мы ей вот жизнь, а толку? Долго ли она прожила? А больше я ни о чем не думала, у меня кончились гранаты, да и рожков оставалось немного, я стреляла аккуратно, стараясь как-то целиться, как только видела врага, и тут же сразу прятала голову за подходящий камень на краю оврага. Спасительный камень.

Потом нас накрыло. Земля у меня под ногами поехала, меня подхватило и швырнуло в сторону, я закрыла глаза – думала, всё. Но оказалось, что я ещё живу. Почти ничего не болело. Я приподняла голову, засыпанную землей.

Овраг буквально разворотило. Миномет, очевидно. Лекс лежал на противоположной стороне, неестественно вывернувшись. Живые так не лежат. Мурзы не было видно. Я поползла к Лексу – мы теперь были на дне большой воронки, оставшейся от оврага. Тоже укрытие своего рода. Конечно, мой боец был мёртв. Наверное, в этот момент я тоже была уже мёртвая. Я стала вытаскивать у Лекса из разгрузки рожки. У него их ещё много оставалось, и у него, что важно АК. Вот у Мурзы гауссовка, это не поможет… Сзади что-то клацнуло, я вскинула автомат и нажала на спуск раньше, чем успела подумать, и еще успела облиться холодным потом – вдруг это наши? Но это были не наши. Охр упал под моей очередью. Я осмотрелась и увидела Мурзу – его ноги свешивались в воронку, а самого выбросило взрывом из оврага. Я поползла к нему.

Мурза был жив. Но всё лицо залито кровью, слева – просто месиво какое-то, и левая рука, кажется, болталась на одной кости. На ногах тоже кровь. Остальное, видно, защитил броник.

Я потянула его за штанины вниз, стащила на дно воронки. Начала осматривать. Бедра особо не кровили, а вот из руки хлестало. Аптечка. Жгут. Я перетянула Мурзе плечо. В себя он так и не пришел, но тем не менее, я истратила шприц-тюбик промедола. Мало ли что. Если бы в это время меня нашли, каюк бы нам обоим пришел, но – повезло. Вокруг по-прежнему грохотало. Я оставила Мурзу лежать как есть – никакого тыла ведь у нас нет, бежать некуда.

Тут меня будто прорвало. Мать всегда запрещала ругаться, поэтому я вслух в общем-то не очень материлась. Это во мне глубоко внутри сидело. И вот теперь вдруг прошло. Я как начала нести по-матерному, вполголоса, прямо остановиться не могла. И так, ругаясь непрерывно – это меня здорово отвлекало – я поднялась наверх. Пристрелила пару охров, которые побежали на меня. И стала перебежками двигаться направо, в сторону других групп. Кто-то же должен остаться живой.

Карта местности хорошо сидела в голове. Но сейчас ничего уже было не узнать – обе казармы взорваны, от второй хоть остов какой-то торчал, а с нашей стороны все начисто снесло. Нужники и хозпостройки почти все снесены – похоже, минометы хорошо поработали. Понять ничего не возможно. Охры стреляли то здесь, то там, они тоже ничего не понимали. Я передвигалась от одной воронки к другой. Падала, поднималась, стреляла. Бежала снова. Потом впереди замаячили фигуры, я приладилась было стрелять, но одна из них подняла скрещенные руки кверху. Лишь на миг.

Я вскочила и повторила жест. Через несколько секунд я была рядом с ними. Свои. Феня, Тигр – оба наших новичка, и Чума. Трясясь, мы обменялись информацией. Рысь убита. Джо тяжело ранен. Про остальных они тоже ничего не знали. У Фени рука была перебинтована.

Мы заховались за грудой досок.

– Надо к воротам пробиваться, – сказала я и не узнала свой голос. Я охрипла, – пошли! За мной!

Мы рванули было к юго-востоку, но не тут-то было. Сзади загрохотало. Мы ломанулись обратно к импровизированному укрытию.

Они, похоже, выследили нашу группу и наступали планомерно, с трех сторон. Судя по звукам, их, было, видимо, довольно много. Два или три десятка. Моё сердце бешено заколотилось. Вот вроде бы постоянно живешь рядом со смертью, но когда она подходит вот так, совсем близко и очевидно… И не может быть другого выхода. Теперь уже точно всё… Мой мозг лихорадочно работал. Позади ещё можно прорваться —но там открытка, там нас пристрелят сразу.

– Слышь, Маус, – тихо сказала Чума, – вы уходите к воротам. Я их задержу.

Я посмотрела на нее. Лицо перемазано грязью. Соломенные волосы торчат из-под шлема. На плече АК, на другом – гауссовка. Светлые глаза блестят с черного лица.

– Нет, – вырвалось у меня.

– Иди! Ребят спасай. Быстро!

Она одним прыжком выскочила из-за досок. Я сразу поняла её идею – в десятке метров от нас была большая воронка.

Чума завопила невнятный боевой клич и прямо в прыжке начала палить. Потом свалилась в воронку, и я услышала характерный грохот очередей из гаусс-винтовки.

Весь огонь противника сосредоточился на воронке Чумы.

Дальше я раздвоилась. Одна часть меня делала то, что надо было делать. Скомандовала Фене с Тигром «за мной», стала аккуратно уходить по краю открытой местности, то и дело ложась, придвигаясь все ближе к камням и строениям. Она делала это абсолютно бесчувственно – даже когда враг просек фишку, и по нам начали палить. Но нам уже оставалось немного до поселка, а там уже из минометов стрелять не будут.

Вторая часть прыгнула к Чуме в воронку, рядом с ней и делала то, что правильно. Меняла рожки и стреляла. Пригибалась под диким воем и грохотом, сцепив зубы.

Я отлично понимала всё это время, что там происходит. Спиной. Ушами. Я все слышала.

Сначала Чума активно отстреливалась, установив рядом оба ствола, стреляла в разные стороны, чтобы создать впечатление целой группы. На неё обрушился весь огонь, все, что там у них было. Потом Чума стрелять перестала. Сползла вниз, на дно воронки. Скорчилась. Она была ранена, ей было дико больно, и она вытащила зубами предохранитель гранаты и ждала.

Может быть, она была уже мертва, когда они поняли, что опасаться нечего, и полезли в воронку, проверять – как там эта сволочь, о, да может, это даже баба и она еще жива?

А может быть, она даже ещё была жива и сама рванула кольцо.

Земля содрогнулась, и это я ещё хорошо слышала. И знала, что это конец. В этот момент по моему лицу непроизвольно потекли слезы, хотя никаких чувств особых не было. Какие там чувства на хрен?

По нам начали палить, грохот вокруг усилился, парни как-то растерялись, я заорала на них, и в несколько прыжков мы достигли ближайшего дома. Мы уже были в поселке «хорошо одетых людей». Здесь уже гораздо безопаснее. Я пристрелила каких-то охров, которые бежали на нас со стороны здания. Мои глаза выцепили впереди детскую площадку. Лесенки, качели, домики… деревянная крепость с игрушечными укреплениями. О! «За мной!» И мы нырнули в неглубокий окоп, обитый веселыми разноцветными бревнышками.

И все это время я понимала, что ничего в моей жизни уже не будет хорошо. Никогда. Что я предала Чуму. Что мне надо было бежать вместе с ней, а не спасать свою жизнь. Хорошо, может, без меня Феня с Тигром и не добрались бы сюда – они же совсем молодые ещё. Можно сколько угодно убеждать себя, что так правильно. Что я по крайней мере сделала всё, чтобы Чума погибла не напрасно. Но внутри я знала, что это я предала её, я бросила ее одну. И с этим теперь надо будет жить. И жить вообще без Чумы. Я ещё не понимала, как это – жить без неё.

А потом грохот раздался с юга. Наши начали атаку на Новоград.

Нам ничего не оставалось, как выжидать. Пока у меня внутри догорали последние угольки и наступала пустота – такая пустота, какая бывает в эпицентре ядерного взрыва. Полная, с двухметровым слоем пыли внизу.

Мне было все равно, что происходит снаружи. Тем более, что теперь ничего особенного и не происходило. По нам никто не стрелял – армия Новограда была занята куда более серьёзным делом. Позже мы узнали, что группа Чумы успешно заминировала и взорвала аэродром, так что от вертолетов мало что осталось. А группа Белого уничтожила приличную часть орудий. Грохотала малая арта, но где-то на окраинах, по поселку никто стрелять не решался. Все это длилось долго, часа два, и начался рассвет – небо посветлело, и розовое сияние разливалось на востоке над темным Уральским хребтом.

Стреляли уже совсем близко к нам, а потом на крыльцо ближайшего особняка выскочили несколько охров. «Огонь!» – приказала я, и мы в несколько очередей сняли врагов – те даже понять не успели, что происходит. Я подумала, что где-то близко уже наши. «Без команды не стрелять!» Феня зубами пытался перетянуть повязку, рука у него кровила. «Помоги!» – велела я Тигру, а сама продолжала отслеживать единственным глазом, не стоит ли кого-нибудь убить. И не хочет ли кто-нибудь убить нас – пару раз к нам пытались подобраться сзади. Метрах в пятидесяти впереди высилась трёхэтажка – особняк самого Фрякина. Мне вспоминались наследнички, с которыми меня знакомила Яра. Парень возраста Мерлина, с красивым тонким лицом. Глеб. Девочка, похожая на Дану. Почему-то сейчас они меня особенно занимали. Где они? Вряд ли спят. А хорошо бы их сейчас вообще не было в Новограде. Правда, здесь есть другие дети.

Загрохотало уже возле самого особняка. Я подумала, не присоединиться ли к атакующим. Но в этой ситуации опасность огня от своих была слишком высока. И вообще-то позиция у нас была отличная, здесь мы выполняли полезную роль – отстреливали всех охров, которые появлялись в промежутках между домами. Ещё какое-то время доносились звуки боя. А потом Тигр толкнул меня в плечо.

– Смотри!

Я подняла голову. Небо на востоке уже совсем порозовело, и из-за хребта наполовину вылез ало-золотой солнечный шар. И вот на фоне этого розового холодного неба над крутой крышей особняка теперь развевался красный флаг.

19

– Садись, Маус, – Ворон смахнул на пол груду тряпья, освобождая для меня стул. Я села. Ворон стал накладывать мне на тарелку еду. Колбаса. Кажется, она называется «ветчина», если я не путаю. Большой ломоть свежего черного хлеба. Кус тушенки. Половник макарон.

Я начала есть. Вкуса не было вообще никакого, и радости от вида еды тоже не было. Надо есть. Еда – это жизнь. Это силы. Вроде бы есть даже и хочется.

– Ты ещё и не поела, наверное, – пробурчал Ворон.

– Нет, – сказала я и не узнала собственный голос. Хрипота прошла, но голос все равно был чужой. Ворон повернулся к другим, сидевшим за столом. Это были Дмитрий Иваныч и Арсен.

– Так Иволга послала запрос в Ленинград? – спросил Дмитрий Иваныч.

– Да, – ответил Ворон, – она говорит, что нам надо объявить себя типа коммуной. Кузинская коммуна. Сейчас во многих городах такое идет как у нас. Во многих странах. И они сейчас формируют какой-то союз коммун. Это как бы правительство будет. Рабочее правительство.

– Ну так надо объявить, – пожал плечами Арсен, – чего ждать-то? Собрание сейчас же…

Они что-то ещё говорили, но я ничего не слышала. Ворон повернулся ко мне.

– Ты поспала хотя бы, Маус?

– Да.

Я вдруг подумала, что он так заботится обо мне. А кто я, я же не в Совете. Ну да, я командир – но он же меня и сделал командиром. Наверное, не зря. Если бы не мы, может, это всё бы и не получилось. Но в общем-то я простая обычная девчонка. Уродливая даже, без глаза. Да и с глазом когда была – есть куда красивее меня девки. Даже Чума… нет, о ней мы не будем. Хотя даже она была красивее, чем я. Я обычная тёмная мышка. Маус. Он же меня так и назвал, кстати. На первых же занятиях. Я маленькая тогда была, тощая. Всего боялась. Взяла автомат и чуть не упала. Он и засмеялся: это что, говорит, за мышка такая у нас? Какой позывной у тебя? А я говорю, нет у меня позывного, меня Машей зовут. А он: ты не Машка, ты Мышка. Будешь теперь Маус.

Ну я хороший командир спецвзвода, ничего не скажешь. Правда, как сказать – хороший. Из двенадцати человек полегло семеро. Мурза тоже умер, и не было у него шансов. Но ведь так и предполагалось, когда нас сюда посылали. Ведь так?

Я доела ветчину. Почему-то жевать было больно.

Почему он посадил меня тут и заботится? Мало ли у нас хороших бойцов и командиров. Может, потому, что мы так давно друг друга знаем.

И я надёжный человек, он сам сказал.

А я даже ведь не слушаю, о чем они там говорят.

– Маус, – сказал Ворон, – пойдем-ка выйдем.

Мы вышли из кухни на лестничную площадку.

– Маус, я вижу, тебе плохо. Мне вообще тоже хреново. Фрякина Иволга велела снять. Ну на хрена было так-то? Мы что, дикари какие-нибудь…

Он посмотрел в окно и добавил.

– Победа. Даже мечтать о таком не могли. Наша власть в городе. Победа… а радости вообще никакой. Нормально это?

Фрякина и главного менеджера Завода, Субиров его фамилия, повесили прямо за особняком, на высокой перекладине качелей. На детской площадке, где мы в укрытии отсиживались. Так трупы и висели примерно сутки. Потом, значит, это Иволга велела снять.

– А из них вообще… ну кто-нибудь в живых остался? – спросила я.

– Прислугу не трогали. Заперли в подвале, – ответил Ворон, – детей вот убили сразу. Там мальчик и девочка. Тебе жалко?

Я покачала головой.

– Нет.

Мне уже никогда никого не будет жалко. Но этого я говорить не стала.

– Чума, – пробормотал Ворон, и мне стало как-то обидно, ну сколько же можно повторять это слово, уже и так изболелось всё внутри, – да, я знаю, Маус. Твоих столько полегло.

– Ты знаешь, – сказал он потом, – бывает так… что кажется, жизни никакой больше нет и быть не может. Все кончено. Как будто ты умер. И не знаешь, правильно ты сделал или нет. Бывает такое горе, после которого нельзя вообще жить.

И так он это точно сказал, что наконец-то я не выдержала. Слёзы опять полились. Но это были не механические слёзы, как в последнее время всегда. Это уже был нормальный такой рёв. Я даже боль какую-то внутри почувствовала наконец. Задохнулась от этой боли и ткнулась Ворону носом в плечо.

Он обнял меня и прижал к себе. Он больше ничего не говорил и только прижимал к себе и гладил по плечу.

Потом, когда он меня отпустил, я поняла, что во мне ещё осталось что-то живое. И что я буду жить дальше.

Дальше как всегда, мне стало некогда.

Дел навалилось ещё больше, чем тогда, когда мы жили на Заводе. Непредставимо просто дел навалилось. В тот же день собрали всех на площади перед особняком Фрякина. Иволга открыла собрание. Зачитала постановление Совета – они его вместе составили. О том, что в Кузине провозглашается Городская Коммуна. Она будет формироваться по жилищно-производственному принципу, это значит – на Заводе будет своя коммуна, и в каждом городском районе – тоже коммуна и собственное отделение ГСО. И от каждого района, а от Завода отдельно будут выделяться делегаты в городскую Коммуну. Так я это поняла.

Помимо прочего, мы ещё захватили продовольственные склады, расположенные на территории Новограда. Пока что назначенные кладовщики проводили на этих складах ревизию и рассчитывали, сколько и на что хватит. Но Совет уже издал постановление, что всем жителям Кузина будет выделена продовольственная помощь, объем и организация этой помощи будут определены позже. Кроме того, в Новограде открывалась городская больница под руководством нашего Зильбера, туда приглашались на работу врачи и медсестры, и там теперь будут лечиться бесплатно все жители Кузина.

Во все крупные поселки копарей, в смысле – крестьян, как теперь их положено называть, были отправлены делегации. Все они будут взяты под охрану ГСО, им будет выделяться помощь, но все они должны будут сдавать часть продукции на городские склады. Не бесплатно – взамен им будут выдавать одежду, консервы, технику и другие полезные штучки.

В общем, как и раньше. Они и раньше часть продукции на нужные вещи обменивали.

Нечего и говорить, что все с радостью проголосовали за эти постановления.

Потом были похороны.

Останки Чумы тоже были найдены. Правда, узнать её уже было нельзя – граната взорвалась в руках. Я смотреть не стала. Вокруг неё лежали трупы двенадцати охров. Современные гранаты – мощная штука.

На этот раз мне не помогали всякие там песни типа «Почему все не так». Вообще ничто не помогало.

Полегло очень много наших. И с той стороны погибло ещё больше. Не было никакой возможности копать каждому отдельную могилу. Я подумывала, чтобы захоронить отдельно хотя бы Чуму. Но у меня не было на это сил и времени. За территорией Новограда были взрывами выкопаны две огромные ямы. В одну покидали трупы охров. В другую, поменьше, уложили наших. На той, где лежали охры, ничего не написали, а на нашей поставили большой камень, и на нём нарисовали красную звезду, а снизу – табличку из металла, на которой были вырезаны имена всех погибших. Были залпы, минуты молчания. В общем, всё как обычно.

Перебили не всех жителей Новограда. Ещё оставалось довольно много менеджеров и инженеров. Им всем предложили работать на Заводе. И половина примерно согласилась. Инженеры почти все – куда им деваться-то?

Теперь перед нами стояла задача – снова запустить Завод. Для этого надо было, правда, первым делом восстановить сбыт. В смысле, если на Заводе и дальше производить какие-то вещи, их ведь надо продавать. В мире ещё существовали деньги – юани, рубли, теньге, доллары. Делегации из рабочих и менеджеров, кто в курсе дела, были отправлены в Китай и Казахстан. Кроме того, Иволга договорилась с Ленинградом, и к нам уже собиралась делегация из тамошней коммуны – посмотреть, что мы можем дать на обмен.

У нас первых на Урале появилась коммуна. В крупных городах пока ещё ничего подобного не произошло. Хотя говорили, что в Челябинске тоже идет движуха.

Но это все проходило мимо меня как-то краешком. Мне было совсем не до того. Я была теперь занята моим прямым делом, единственным, чему успела как-то научиться – организацией обороны и обучением бойцов.

Ворон оставался главнокомандующим ГСО. Иволга, хоть и опытный офицер, теперь была занята совсем другими делами, и Ворону помогала разве что советами.

Я думала, что Ворон восстановит наш спецвзвод. Но он сказал, что у меня задача будет другая. И назначил командиром первой роты, потому что Спартак был убит. И половина роты погибла, и вместо этой половины набрали новых людей из города. И вот теперь я занималась тем, что приводила навыки и манеры всех этих людей в относительный порядок. А ещё мы очень много дежурили в охране и по городу, охраняли грузовики, которые ездили между Новоградом и Заводом, да вообще охраняли все подряд. Ещё была тысяча разных мелких дел. Я бы переживала дольше, но время не позволяло. Мне надо было получать продовольствие для своей роты, выбивать жильё и договариваться насчет оружия. Распределять наряды, и это похоже, на то, как командуют в бою – та группа сюда, эта туда, и никогда ничего не хватает, всегда все на пределе. В общем, этим я занималась практически всё время, иногда мне удавалось поспать, но больше ничего не удавалось. Как и всем остальным, впрочем.

Однажды мне поручили отвезти в город пленных.

Ворон посмотрел мне в глаза и сказал.

– Ты, Маус, добрая, я знаю. Поэтому – понимаешь?

Блин, да с чего они взяли, что я добрая? По-моему, я настоящий зверь. Всегда на всех ору и редко кому говорю что-нибудь хорошее.

С этими пленными получалось сложно. В первые дни вышло, что наши устроили натуральную кровавую баню. И в самом деле, Фрякина и Субирова убили вместе с семьями. Их жен, любовниц и в общей сложности пятерых детей тоже сразу перестреляли. Мне это было все равно, я об этом не думала.

Но при этом довольно многие остались в живых. Всякая там прислуга и персонал. Совет решал, что с ними теперь делать. Кормить как-то не хочется. Убивать вроде не за что, хотя некоторые предлагали. Охров, кстати, почти не брал никто в плен. Но некоторые из них выдали себя за мирных тружеников и тоже, наверное, сидели со всеми в подвалах.

В общем было решено их вывезти в город и там отпустить. Пусть живут на общих основаниях. Строят себе дома или находят пустые квартиры в развалинах, им даже паек будут выдавать, как всем жителям. Могут и на работу устроиться.

И вот мне было поручено вывезти их всех в город и выпустить где-нибудь в Ленинском районе. Там вроде относительно целое жилье еще сохранилось.

Но мне кажется, Ворон боялся, что если это поручить кому-то другому – может, и не довезут.

Я взяла десять человек, с тремя спустилась вниз. Открыла дверь.

– На выход, по одному, руки поднять вверх.

Пленные стали переглядываться. До меня дошло, как они все это воспринимают. И я сказала:

– Не боись! Убивать не будем. Было постановление – вывезут вас в город и будете там жить. Нам вас только до города довезти! Ну! Давай по одному.

Не знаю, поверили они или нет, но зашевелились. Стали по одному подходить, а наши их обыскивали и направляли по лестнице. Где их уже принимал следующий конвой и вел к машине. Я наблюдала за процессом. И вдруг услышала.

– Мария!

И увидела Яру. Не знаю почему, но на душе потеплело. Я ведь ей не желала зла.

Яра прошла обыск и я показала ей на место рядом со мной.

– Вставай сюда. Не бойся.

Мне теперь не приходило в голову называть ее на «вы». Яра встала рядом, хромая на своей костяной ноге. Так и не поставили ей биопротез, жмоты. А она так старалась!

Вообще начальница моя жалко выглядела, волосы давно не мыты и замотаны старым платком, одежда грязная. Но что-то в ней оставалось такое, интеллигентное. Достоинство какое-то.

– Ты теперь большое начальство, – заметила она с иронией. Я покосилась на нее.

– Не слишком большое.

– Ну не скажи. Человек с ружьем.

Мне показалось, что она говорит о чем-то для меня незнакомом. Как обычно.

И еще я подумала, что мне так приятно видеть ее, потому что она напоминает о прежней жизни. Которая уже теперь казалась нормальной. Ведь хорошо тогда было. Служили в ГСО. Я ходила работать на склад, болтали там с Ярой. Все ребята были рядом. Чума была рядом, вот что главное.

Теперь уже никогда так не будет. Мы победили, говорит Иволга, мы теперь будем строить для себя новую счастливую жизнь. Для себя – значит, для всего Кузина. Для всей, может, России. Но зачем мне эта новая жизнь – меня тянет в старую. Потому что там Чума хотя бы жива была.

Глупости это все, конечно.

Мы отконвоировали всех на два грузовика. На второй я посадила Апреля, он у меня теперь был командир первого взвода. На первом поехала сама. Я села с водителем, Костей. А рядом с собой в кабине – в середину, конечно, я посадила Яру. Возникла у меня мысль одна.

– Спасибо за честь, – усмехнулась Яра. Грузовики тронулись с места. Когда миновали КПП на въезде в Новоград, я слегка расслабилась.

Вряд ли на нас здесь кто нападет. Если что, конечно, я готова отражать атаку. Но зачем кому-то освобождать пленных, мы и так их выпустим. Еще и до города довезем.

– Что вы с нами собираетесь делать? – спросила Яра. Мы как раз проезжали Завод.

– Я же сказала. Выпустим. В городе, конечно, мало где жить можно, но сейчас весна, будет теплое время. До зимы можно устроиться.

– Ясно, – она заткнулась. Меня вдруг зло стало разбирать, и я посмотрела на нее.

– А чего вы обижаетесь? – почему-то я снова автоматически перешла на «вы», – с вами обращались плохо, что ли? Так а с нашими как обращались раньше – хорошо?

– Ты действительно не понимаешь? – спросила она с легким презрением.

– Нет.

– Маш, ведь я тебе кроме добра, ничего не делала, правда? На работу тебя устроила. Прикрывала, когда ты якобы болела… знаю, чем ты болела.

– Правда. Спасибо, – буркнула я. Не стала уж напоминать, что и я ей вообще-то сейчас добро делаю.

Нехорошо это, когда у меня, действительно, ружьё – а у неё нет.

– Зачем вы всё это начали? Ну для чего? Да, жизнь в городе была тяжёлая. А теперь что будет? Пропал Калабуховский дом?

Какой дом пропал, я не поняла. Ну в общем, идея понятна – все пойдет прахом.

– Нет, – ответила я, – конечно, не пропал. Все нормально теперь будет. Мы, может, пищевую фабрику построим. У нас еды будет – завались. И завод опять работать начнет, мы уже сейчас переговоры ведем насчет торговли. Всё хорошо будет.

– Не будет хорошо, – уныло ответила Яра.

– Да почему?

– Потому что никогда не бывало хорошо в таких случаях. Ты истории не знаешь. Опять кто-то будет за людей решать, как им жить, диктовать свою волю, устраивать террор. Ты, Маша, очень наивный ещё человек. И молодой. Думаю, ты одной из первых и погибнешь.

Опять она… меня передернуло. А впрочем, не всё ли мне теперь равно – погибну я или нет.

– Ярослава, – я постаралась говорить как можно проникновеннее, – понимаете, вот вы говорите, что-то там будет… а если бы мы власть не взяли сейчас- вообще ничего бы не было. Разве не вы говорили – жители Кузина все равно вымрут. Так какая нам разница – так умирать или… хоть надежда теперь какая-то есть. Вы понимаете?

– Да, – угрюмо согласилась она, – но ты-то могла бы жить. Ты неглупая девочка. Могла бы учиться, место в жизни найти.

– А я хочу, может, чтобы все жили. И глупые тоже.

– А так не бывает, – покачала она головой в платке, – люди все разные. Должна быть конкуренция. Как в природе.

Это ей надо с Иволгой разговаривать. Иволга про природу всё знает.

Я посмотрела в окно. Теперь мы двигались по едва расчищенному проспекту, и грузовик то подскакивал чуть не на метр, то проваливался.

– Знаете, Ярослава, мы же пытались договориться. Если бы Фрякин ну хоть чуть-чуть понимания проявил, может, всё бы по-другому вышло. Ну может, платил бы больше. Горожанам бы тоже какую-то помощь выделял. Но он же даже слушать не хотел. Мы людей послали – так они убили женщину одну, а остальных захватили.

– Так это бессмысленно, Мария. Понимаешь? Это раньше так бывало, что государство подачки выделяло, кормило тех, кто сам себя прокормить не может. Это приводило всегда к плачевным последствиям. Ну не должен сильный кормить слабых! Не обязан! Люди построили завод… поддерживают производство, рабочие места создают. Да их за это благодарить надо. А вы как отблагодарили – петлёй?

Я опять разозлилась. То Яра у меня в голове сидела и вот это всё нудила – а то теперь настоящая тут рядом со мной сидит и главное, говорит всё то, что я уже и так от нее знаю.

Но теперь я знала и ответ.

– Погоди, Ярослава. Разве они построили этот завод? Он ведь ещё чуть ли не при Первом Союзе был построен.

– Ну хорошо, не построили, купили.

Нас подбросило чуть не до потолка, я прикусила язык.

– Но корпуса достроили. Это не принципиально. Всё остальное-то верно, нет?

– Знаете что? – заговорила я. – Вот вы говорите – они сильные, они победили в конкуренции и теперь не должны кормить слабых. Но теперь всё изменилось. Теперь сильные – не они, а мы. Мы их тоже победили. В конкуренции. И мы бы в любом случае победили, потому что нас – много, а их – мало. Хотите честной конкуренции, честной, без всяких законов, без всякого снисхождения, чтобы там слабых не жалеть? Ну вот, эта конкуренция и подействовала. Вот ведь она! Но только теперь вы в ней проиграли. Почему же мы-то должны вас жалеть? Почему и не в петлю Фрякина, раз он проиграл? У нас своя правда, Ярослава. Мы сами хотим жить. Я себя от жителей Кузина не отделяю. А так, как вы хотите… Нувот так и случилось – только наоборот, теперь мы сильные, а ваши хозяева проиграли.

Яра ничего не говорила. Похоже, моя речь произвела на неё впечатление.

– Вон ты как, – произнесла она наконец, – далеко пойдёшь.

– Останови, – велела я Косте. Грузовик замер. Я показала Яре на угловой дом.

– Там, на втором этаже моя квартира. Я жила там, а раньше – моя бабушка. Там все разорили, пусто… но печка вроде осталась, и доски, может, ещё. Одна комната там не поврежденная, в ней можно зимовать. Мне эта квартира теперь уже не нужна… я, наверное, в казарме буду жить. В общем… живите. И ещё…

Я достала из-под сиденья полиэтиленовый туго набитый мешок.

Когда пленных погрузили, я сбегала и собрала быстро, что нашлось в особняке. Ценные вещи – сухпаек списанный, одеяло, и даже «Удав» старый положила и пару обойм, с моими соседями жить – удовольствие ещё то.

– Вы мне правда помогли… и я это. Ну в общем, возьмите. Это на первое время. А потом… нам много рабочих рук понадобится. И на заводе тоже. Приходите, не стесняйтесь. И школу, наверное, для детей сделаем. Учителя понадобятся. И вообще… Вы не волнуйтесь. Жизнь теперь для всех нормальная будет.

Ярослава посмотрела на меня непонятным тяжелым взглядом. Но мешок взяла.

– Слезайте. Всего хорошего, – добавила я зачем-то. Ярослава молча слезла и заковыляла на протезе к моему бывшему дому. А я сказала Косте:

– Трогай!

20

Делегация из Ленинграда прибыла на огромном белоснежном самолете «Ермак». Сопровождали его семь истребителей, треугольных и по сравнению с «Ермаком» совсем маленьких. Краем уха я услышала от кого-то из Совета, что мол, все самолеты ленинградцы оставят нам, включая истребители – у них есть ещё, а нам надо будет защищаться. Это меня, конечно, порадовало.

Я стояла за Вороном, я и четверо моих ребят сопровождали Совет, так было решено – на всякий случай лучше с охраной. Хотя чего бояться-то на собственном аэродроме. Но интересно встречать людей из Ленинграда. Там уже несколько лет как действует коммуна. Там все по-другому.

Последние дни мы все силы бросили на расчистку взлетно-посадочной полосы. Хотя в общем наши ребята не сильно повредили аэродром. Они только самолеты и вертолеты заминировали, так что от местной техники мало что осталось. Да и было-то её, честно говоря, немного.

К огромному телу «Ермака» подъехал трап. Где-то далеко вверху открылась дверца, и на трапе появились люди. Их было четверо – два мужчины и две женщины. Одеты трое в городской камуфляж, а одна женщина была в цивильном сером костюме. Который не сильно от формы отличался. По сравнению с самолетом они казались козявками. Они стали спускаться по трапу, а за ними пошли трое лётчиков – экипаж.

Иволга шагнула навстречу делегации. Я вдруг увидела, что один из мужчин, седой и высокий, широко улыбается. Он тоже шагнул к Иволге и вдруг обнял ее.

– Ну наконец-то, Оля…

Потом они все стали пожимать друг другу руки. Женщина, которая в костюме, дошла до Ворона, пожала ему руку, а потом перешла ко мне и пожала мне руку тоже. Мне это показалось смешным, но видно, так у них в Ленинграде принято. У женщины в костюме, а потом и у знакомого Иволги я заметила на груди красивые значки – в виде красного знамени, с какими-то буковками.

Мы двинулись к штабу – штаб у нас располагался теперь в особняке Фрякина. Когда дошли до дверей, Ворон повернулся ко мне.

– Маус, вы пока свободны. Если нужно будет, я тебя вызову. Делегация будет с Советом разговаривать.

Я сказала «есть» и махнула своим ребятам. Передала им распоряжение Ворона. Немного обидно, конечно, мне самой хотелось бы послушать, о чем они там говорить будут. Но меня в Совет никто не выбирал. Да и успеем их наслушаться, наверняка вечером они будут говорить со всеми, да и общее собрание будет.

Дел у меня, как всегда, выше головы. Надо проконтролировать, получил ли Мут одеяла на всю роту. Зайти в прачечную, у них там неизвестно что опять творится, непонятно, что с нашей формой. Надо план патрулей составлять и план учебных занятий. Потом опять же неплохо было бы заняться своими делами – белье подшить, а то подштанники что-то стали плохо держаться, к Мире заглянуть и подстричься, лохмы отросли. Но с другой стороны, в любой момент Ворон опять может вызвать. И я отправилась к Дане.

Дети у нас были устроены в одном из особняков. И там же на первом этаже располагалась школа. Дети – это лет до четырнадцати. Кому больше – уже в основном в ГСО работали и учились. Да и младше четырнадцати принимали в ГСО. Но зато в школе Семенов открыл вечерний курс для взрослых. Я тоже собираюсь туда пойти. Когда времени чуть-чуть побольше будет.

Дана была не на занятиях. Какой-то узкоглазый шкет сообщил мне, что третий отряд – Дана была именно в нем – сейчас на работах, на огороде. Надо сказать, мы все свободные площади в Новограде уже распахали под огороды, а у школы свой сад и огород был отдельный, там дети сами работали.

Я обошла особняк и увидела третий отряд. Детей у нас было видимо-невидимо, они так и кишели. И наших-то детей во время забастовки собралось уже довольно много. А теперь и городских привозили ежедневно из города в школу. Некоторые и ночевать оставались. К тому же у нас поселились сироты, которым в городе идти было некуда, теперь их принимали к нам жить. Такими темпами скоро придется выделять им ещё один особняк или строить отдельное жилье.

Третий отряд рассыпался по грядкам. Здесь была и малышня, даже младше Даны, и ребята постарше, последние руководили. Дана прилежно сажала какие-то семена. Я молча смотрела, как над грядкой качается ее рыжая головка, вроде подсолнуха. Потом, видно, ей передали, она подняла голову, увидела меня. Вскочила, побежала ко мне, обняла за пояс перемазанными в земле ручками.

Я погладила ее по солнечным волосам.

– Делегаты из Ленинграда прилетели? – выпалила Дана.

– Ага. Вот на тако-ом самолете! – я показала руками.

– Я хочу посмотреть!

– Мы потом сходим посмотрим. Тебе же работать надо.

– Да ладно, меня Гуля отпустит на пятнадцать минут!

– Ну хорошо, спроси. Можно и сходить посмотреть, – согласилась я. Дана радостно побежала отпрашиваться.

Мы дошли с ней до летного поля. Дана трещала без умолку. Они по чтению сегодня читали «Незнайку на Луне». Я вроде такое название помню, но про что – нет. Дана пыталась мне что-то пересказать. Потом перескочила на биологию, говорит, учили, как кровотечение останавливать. Я это дело похвалила. Очень полезный в жизни навык. Тем более, что многие из ребят, может, в ГСО пойдут. Мы решили, что в ГСО будет небольшое профессиональное ядро, а остальных будем набирать добровольно из членов городской коммуны. Пусть люди сами себя защищают. Потому мы ведь и называемся – самооборона.

– А я когда вырасту, буду работать на заводе, – сообщила Дана, – мы с ребятами договорились, что пойдём все вместе.

– Ну и правильно, – одобрила я, – там теперь будет восьмичасовой рабочий день. А потом, говорят, может еще меньше часов придется работать. Красота, ещё время на отдых останется.

Мы полюбовались от кромки поля на «Ермак». Самолет был очень красивый. Я в самолетах ничего не понимаю, но этот напоминал большую белую птицу. Вроде лебедя, только гигантского.

И тут запищал комм у меня на запястье. Я включила прибор, поднесла его к лицу.

– Маус слушает.

– Маус, это Ворон. Через тридцать минут мне нужны будут восемь человек охраны, подойдёте к штабу. Едем в город.

Я ответила, что мол, есть и повернулась к Дане.

– Ну вот и всё. Пойдём я тебя провожу к школе. Мне работать надо.

Как я поняла, гости решили поехать вместе с членами нашего Совета осмотреть город – что там есть, что надо восстанавливать, какие разрушения. В город по общему решению Совет без охраны не ходил – там ещё дружков полно, да мало ли кого. Даже Горбатый, говорят, куда-то свалил – в Новограде его не нашли, ни живого, ни мертвого.

Ехали мы в микроавтобусе. Я сидела рядом с Иволгой и держала автомат аккуратно на руках. Выглядывала в окно, но там не было ничего подозрительного – обыкновенные развалины. Иволгу было не узнать – видно, она рада была увидеть знакомых. Рассказывала седому мужчине.

– С биологической точки зрения здесь очень интересно. Я все мечтаю о лаборатории нормальной. Геномы бы прочитать. Мы здесь чего только не нашли – экземпляр с жизнеспособной организменной опухолью, так мало того, этот квази-близнец еще что-то невероятное делал, на психику окружающих воздействовал. В Дождеве гигантская клеточная колония агрессивная. А какие любопытные организмы были в озере… к сожалению, они там именно были.

Иволга покосилась на меня.

– Мы их, к сожалению, уничтожили. Пришлось.

Я хотела сказать, что если уж ей хочется пообщаться с водяными мутами, то их наверняка полно в реке. Хотя тот, с огромным глазом, наверняка погиб – и теперь я думаю, не примерещился ли он мне. Хотелось об этом спросить. Но это было бы недисциплинированно, и я помолчала.

– Подожди с лабораторией, – отвечал седой, – не до того сейчас. Ты понимаешь, сколько работы сейчас будет?

– Догадываюсь. А что насчет пищефабрики?

– Не так сразу. Пока вам придется рассчитывать на крестьянское хозяйство. Тракторов вот подбросим, не вопрос. Тем более, у вас посадочная для «Ермака» имеется.

– Отлично, – кивнула Иволга, – трактора продадим крестьянам в рассрочку. За продукты. Пусть кормят за это город.

– Есть и другой вариант, – возразил мужчина, – организуйте техническую станцию и сдавайте трактора напрокат. А за это уже продукты.

– Да, так даже лучше. Совет решит, в общем.

– А крестьяне сами как, не хотят коммуну?

– У нас там несколько крупных частных хозяйств образовалось, – задумчиво ответила Иволга, – сложности с этим.

– Ну и пусть. Когда поставите пищефабрику, их продукция не понадобится. А пока пусть хозяйствуют, как знают.

Я тихонько слушала этот разговор, и мне было безумно интересно. Как вообще интересно все, что сейчас у нас делается.

С тех пор, как Иволга в нашем городе появилась, у нас всё интереснее становится!

Сначала в ГСО все изменилось. Теперь – повсюду иначе все будет.

Я покосилась на Иволгу. Она того же возраста, что Яра. И тоже умная. Но до чего же она другая. Вообще не такая, как все. Даже Ворон… он самый лучший, но он бы так не смог все изменить. И пусть она говорит сколько угодно, что это, мол, вы сами – но без нее мы бы сами не додумались до всего этого.

А ведь мы с ней как-то уже об этом говорили. Не помню, с чего все началось. Но я ей высказала, что мол, Иволга, ты просто человек особый. А все-то люди простые вокруг, обыкновенные, слабые. Где таких особых берут?

Иволга улыбнулась и сказала.

– А я тоже самая обыкновенная, Маш. Была простым биологом. Не богатая, не сильная, никому не известная. Мы тогда, знаешь, бегали по городу, листовки всякие распространяли. Я статьи писала. На демонстрации ходили. И все это казалось такой глупостью. Мне все время думалось – ну зачем это делать? Это же ничего не меняет. От демонстраций наших никакого толку, разве что разгоняют иногда, получишь дубинкой по башке – вот и вся польза. Статьи эти люди почитают, поохают и дальше живут как жили. На нас ведь тогда, как на дураков, смотрели. Говорили, вы устарели. Никому вы не нужны. И правда, так оно и было. Но мы все равно почему-то это делали. Тебе, наверное, всё это уже не представить.

– Ну почему, – сказала я осторожно.

– И мне тоже казалось – ну вот есть какие-то особые люди. Они сделаны из стали, они как слово скажут – все за ними идут. А я обыкновенная. Потом война, пришлось в армию, у меня звание же было, нас призывали. А потом как-то со временем я, знаешь, поняла: нет никаких особых людей. Я и есть тот самый человек. Который всё должен изменить. Может, у меня не получится. Но мой долг сделать всё, чтобы получилось. Если мне чего-то не хватает – я должна изменить себя так, чтобы всё получалось. Потому что понимаешь, у человечества никого нет, кроме нас самих. Вот конкретно тебя и меня.

И потом она еще добавила.

– Да ведь и ты особый человек, Маша. Разве не так? Ты тоже раньше была обыкновенная, а потом пришла в ГСО, научилась военному делу. Ты меняешься с каждым годом. Разве ты сейчас не особый человек? И многие из нас – разве не стали совсем другими? Ведь главное – начать действовать, а люди меняются по ходу дела. И даже если дело поначалу кажется глупым и ненужным – лучше делать, чем сидеть и ныть, когда же придет кто-то настоящий и особенный. Потому что – никто не придет. У нас есть только мы.

Вот это я сейчас вспоминала, сидя рядом с Иволгой и товарищем из Ленинграда. Эти ее слова меня как-то изменили. Я – особый человек? Но ведь да. Я стала совсем другой. Раньше я всего боялась, а теперь – ничего. Чего мне еще бояться в этой жизни… раньше меня никто не слушал, а теперь я командую ротой. Раньше я не знала, как поступать, а теперь у меня есть Дана, почти что приёмная дочка, хотя по возрасту вроде и не годится – ну сестра приёмная. И я знаю точно, что правильно, а что нет.

Хотя про некоторые вещи я не знаю и никогда не буду знать, правильными ли они были.

Вся эта история с Кавказом – правильно ли мы поступили? Не знаю.

Всё это некрасиво вышло. Но я знаю, что и выхода другого не было.

Чума… я навсегда перед ней виновата. Я никогда себе этого не прощу – даже если она бы простила. Она бы посмотрела на меня круглыми глазами и сказала: ты чо? А для чего я это делала? Это же я сама так решила, чтобы вы могли уйти – и вы ушли. Да, она бы так сказала. Но я себе не прощу.

И много, много еще таких случаев, мелких и крупных. И ничего с этим не поделать. Это в книжках бывают правильные люди, которые всегда поступают как на картинке, прямо загляденье. А в жизни люди, как правило, ничего не понимают, и тыкаются туда-сюда, а потом мучаются и каются. Или не каются. Или мучаются, но никому этого не показывают. Или просто плюют на всё. Жизнь – очень, очень сложная штука.

Мы начали осматривать город с Площади в Ленинском. Ну там, где стоит этот человек с протянутой рукой, эта самая сомнительная историческая личность. Автобус остановился, и мы все стали вылезать. Я сразу своих распределила так, чтобы всю делегацию, в случае чего, прикрывать. Сама встала на место между Вороном и Иволгой с седым, АК держу наготове – мало ли что.

– Вон там была областная больница, – рассказывала Иволга, – но там довольно высокий фон. Там сейчас секта обосновалась изуверская. А больше нет никого.

– С фоном надо что-то решать, – сказала женщина в цивильном, – в Европе строят графеновые купола вокруг зараженных зон. В нашей части Германии они тоже есть. Они обещали начать нам поставлять графен. Своего производства пока нет.

– А что, в Германии уже тоже есть коммуны? – спросил Ворон.

– Да, есть даже в западной части, не говоря о восточной. Хотя там народу очень много полегло, плотность населения большая была. И фон высокий во многих местах. В общем, сложности пока. Но у нас с ними есть контакт. В северной Польше есть коммуны. В Финляндии. Да много где, и это только Европа – про Азию уж не говорю.

Мы пошли вдоль проспекта. Арсен показывал гостям копанки – в этой части от зданий почти ничего не осталось, никаких квартир, как в нашем районе. Люди жили в основном в копанках.

– Мы в Ленинграде только сейчас начали заселять таких жильцов в новые дома, – рассказывал молодой мужчина, – было решено восстанавливать исторический центр. Он даже не так уж сильно разрушен у нас, к счастью. Остальные районы восстанавливать не будем, строим новое жилье. Но конечно, темпы пока не очень.

Внезапно шевельнулось впереди живое. Я вздрогнула и вскинула автомат, но быстрее среагировал Феня, который шел правее меня. Очередью он срезал крысу.

Иволга с седым подошли к зверю.

– Ну такое во многих местах есть, – заметил седой, – хотя здесь у вас что-то уж совсем огромное.

– Я биологического смысла не понимаю, – пожаловалась Иволга, – ну ладно, черви, насекомые. Птиц нет, корма хватает – они увеличиваются. Но млекопитающие? Эти-то почему так разбухли?

– По той же причине, вероятно – мало естественных врагов.

– Видимо, да, – согласилась Иволга, – да и кормовой базы хватает. Трупоеды. Но вот то, что было в озере – откуда такую биомассу набрало?

– Оля, – мягко сказал седой, – забудь про биологию. Просто вот забудь на ближайшие годы. Ты даже не представляешь, что сейчас будет. У вас все только начинается. В Казахстане всё еще существует Ак-Орда. В Китае идут бои с цзяофанями, это леворадикалы, у них свое видение ситуации, и они не дискутируют – они просто убивают, а до Китая вам не так далеко. По всей России рыскают банды самого разного направления. Недалеко от вас вон, в Уфе засел такой Батый-Хан, у него производство, и у него же армия. Он не потерпит коммуну рядом. А людей чтобы послать в Уфу – у нас нет сейчас. Вот такая у нас международная обстановка. А у вас вон дружины в городе, вам ещё минимум несколько облав нужно провести. Да и на Завод может кто-нибудь позариться. А ещё я не упомянул голод, эпидемии и прочее. Оно все было и до того, конечно. Но теперь, Оль, это ваша проблема. Твоя лично проблема. Так что давай, иллюзии, что ты когда-нибудь будешь мирно заниматься биологией – к чертям. Поняла?

– Есть, товарищ генералиссимус, – уныло пробормотала Иволга. Мужчина хмыкнул.

– Да уж, генералиссимус. Я по званию ниже тебя вообще-то. Не дослужился.

И это всё было для меня очень увлекательно. Иволга всегда была… ну все-таки особой. Самой сильной, самой умной. А вот оказывается, есть люди, которые ей нотации читают, и она с ними соглашается. Такие же, как она. Жалко, что в Кузине таких нет. Или мало… надо своих выращивать. Может, и я когда-нибудь стану такой. Я же обещала учиться. Даже книжку, которую она мне дала, «Манифест» этот, я ещё не прочитала.

Мои размышления прервались – впереди я уловила движение. Жестом показала Ворону: всем стоять. Ворон что-то сказал делегации. Я жестом послала Феню проверить левую сторону улицы, а сама быстро вскарабкалась на высокую бетонную плиту, оттуда можно было сигануть прямо на подоконник здания, и я прыгнула.

Очередь прогремела, и меня резко толкнуло в грудь. Я вцепилась руками в камень и нашла опору. Все нормально… броник спас. Я выглянула из окна и похолодела.

Осторожно присела на окне и поднесла к губам комм.

– Ворон… Ворон, я Маус. Там впереди в тридцати метрах – человек двадцать. Все с автоматами, больше ничего не вижу.

– Маус, тебя понял, – откликнулся Ворон, – сиди где сидишь. Я командую.

Я приладилась с автоматом в оконном проеме. Сейчас я их накрою сверху, это Ворон правильно решил. Я ещё раз взглянула на дружков. Похоже, кто-то заметил нашу поездку и собрал банду. Как же так вышло глупо. И тут я вздрогнула – среди бандитов появилась высокая фигура в камуфляже. Я раньше его не видела, но сразу узнала – вот это, собственно, и есть Горбатый.

Вот он, значит, где.

«Ворон», – произнесла я в микрофон, – «там Горбатый».

«Тебя понял», – раздалось в наушнике, – «Огонь по команде».

Я глянула на наших. Там уже произошло разделение. Иволга и Ворон стояли по обе стороны улицы, причем Иволга ближе ко мне, и в руках ее лежал АК. Мои бойцы были распределены вдоль развалин. Делегации видно не было, похоже, они попрятались, или где-то тоже ждали с оружием. Все они наверняка имели боевой опыт.

Потом раздался голос Иволги в наушнике.

– Всем внимание! Приготовиться! Огонь!

Я сосредоточилась на целях и стала поливать их сверху очередями. АК дрожал в моих руках, и очень скоро нагрелся и стал обжигать ладони. Обычное дело. Я видела, что несколько дружков остались лежать – не знаю, от моих пуль или нет, а другие рассредоточились. Грохот стоял дикий – гулкие развалины вокруг усиливали звук.

Я расстреляла пять рожков, а больше у меня не было. Теперь находиться здесь смысла не имело. Я перемахнула на бетонную плиту, по ней съехала на землю, больно стукнувшись о край коленом. Увидела впереди фигуру Иволги. Та стояла за выступом стены и время от времени давала вперед короткие очереди. Я оторвалась от плиты и прихрамывая от боли в колене, побежала к Иволге.

И тут увидела всю сцену ясно, как на ладони.

Иволга стояла справа, целясь вперед. А с другой стороны высились вздыбленные плиты. И из-за этих плит вылезала страшная, большая фигура, серый камуфляж сливался с камнями.

– Иволга! – закричала я, потому что иначе помочь было невозможно. Но Горбатый не повернулся на мой крик. Он вскинул автомат к плечу. И я поняла, что сейчас будет.

Я прыгнула вперед, оттолкнувшись изо всех сил.

Меня настигло в воздухе – страшный удар, сначала в грудь, а потом в лицо.

От боли я на миг потеряла соображение, а потом поняла, что падаю, лечу вниз, и что сделать с этим ничего нельзя.

Надо мной загрохотали очереди.

Я лежала и смотрела в серое небо. Глаз хорошо видел, но очень болела левая скула и затылок, и всё – лицо, шея, голова в шлеме – все промокало теплой жидкостью, и очень сильно воняло. Я чувствовала себя как бы отдельно от этой боли. И мне было понятно, что всё очень плохо. В небо втыкалась стена, как бы обглоданная сверху, обрушенная взрывом, но ещё белая, и это было как зимой – серое небо и белая стена. Ни одного клочка зелени.

А потом я увидела лицо Ворона.

Он наклонился ко мне, и стал ощупывать мокрую шею. Мне было очень больно, и я боялась, что он что-нибудь заденет, и станет ещё больнее.

Еще я вспомнила про Горбатого и Иволгу.

– Иволга? – спросила я. Ворон кивнул.

– Все хорошо. Мы уничтожили Горбатого. Все хорошо. Маус.

– Больно. Не трогай.

– Маус, – прошептал он и почему-то сел рядом со мной на землю. У него были странные глаза, блестящие, будто мокрые.

– Иволга?

– Она жива. Если бы не ты… С Иволгой все в порядке.

А мне уже было не так больно, и к тому же я успокоилась. С Иволгой все хорошо, я её прикрыла, выходит. С гостями, значит, тоже, и с моими ребятами. Вот только со мной, наверное, всё как-то плохо. Я не могу двинуться, и из меня слишком много вытекло жидкости. Но это как-нибудь решится, что об этом думать.

Ворон ничего не делал, хотя, наверное, надо было доставать аптечку и всё такое. Но он просто смотрел на меня. И я подумала, что это правильно – он тут сидит и на меня смотрит. Мне было бы тяжело одной, а так вообще нормально. Даже хорошо. Мне ведь всегда хорошо, когда Ворон рядом. Я же не только в тринадцать лет была такая дура. На самом деле я до сих пор его люблю, хотя и по-другому уже. Но почему я всё время забывала ему об этом сказать? Ведь это важно.

– Ворон, – произнесла я. Мой голос был уже совсем слабым, – слышь, я это. Я тебе давно сказать хотела. Я в тебя давно уже втюрилась. И сейчас тоже. Я в общем тебя люблю.

Шевельнулось опять сомнение – не глупо ли это. Глаза Ворона еще ярче заблестели. Он наклонился ко мне.

– Машенька, – сказал он, – я такой дурак был. Я ведь думал, у нас ещё будет время. Много ещё времени будет. Машенька, я давно уже тебя люблю. Ты моя хорошая, ты самая лучшая. Ты любимая моя.

Он наклонился ко мне и поцеловал в губы. И это было очень хорошо, и уже почти не больно. Но голова сильно кружилась. Я закрыла глаз, и вдруг мне стал сниться сон. Хороший такой сон, сначала всё было спутано, а потом стало реальнее, и даже уже было неясно, сон ли это вообще, или настоящая жизнь. Я увидела какой-то город, и был он очень красивый. Там было много зелени, и ровный асфальт. А по асфальту шли нарядные люди, они ели что-то вкусное, и бегали дети, они играли и смеялись. Там никогда не было войны. И еще там пели птицы – а я с детства не слышала, как они поют и совсем забыла. А вот теперь я слышала пение птиц. И я уже не лежала на земле, у меня ничего не болело, и оба глаза были целы – я ведь уже забыла, как это, когда видишь мир сразу двумя глазами. Я шла по набережной Кузинки, нашей реки. И вдоль набережной тянулись огромные клумбы, а на них – причудливые цветы: белые, красные и розовые. Мне было легко-легко, и так хорошо, как никогда в жизни.

Я встала у парапета и вдохнула запах реки и цветов, и услышала гудок парохода вдали. А еще над городом стояло синее небо, густо-синее, настоящее, как до войны, и ничего ведь в принципе не нужно, только стоять и смотреть в это небо. И голоса вокруг становились громче, и мир – все плотнее и реальнее. А по небу плыли кучевые белые облака, и так это было красиво, что я смотрела на них и забывала обо всем, забывала все больше, и такой покой охватил меня, такой неслыханный, полный покой, такая тишина, какой на Земле давно уже не было.

Эпилог.

Через двадцать пять лет

– Здесь раньше была стена, – сказала Дана, указывая на одинокую будку КПП, – вот так Новоград отгораживала от всего остального. Ее, конечно, буржуи построили. Мы ее потом снесли.

– А я всегда удивлялась, почему этот район Новоградом называется, – произнесла Лада, – он вроде не самый новый.

– Теперь ты знаешь историю.

– Да, конечно.

Дана, старший оператор автоматической линии на «Электроне» и член Ведущего

Коллектива партийной организации Кузина, покосилась на свою почти взрослую старшую дочь. Ладе исполнилось пятнадцать. Она была на Дану не очень похожа. Волосы не рыжие, а русые, и лицом больше пошла в отца, инженера-строителя, который приехал в Кузин ставить пищефабрику в давние времена.

– У тебя время-то есть сегодня? – спросила Дана, – домой зайдёшь?

– Не очень. У нас сегодня в шесть бюро. Лийку Морозову будем в юнкомы принимать.

– Кого? – удивилась Дана, – это дочь Веры Морозовой, что ли?

– Мам, ты в городе вообще всех знаешь?

– Нет, конечно. Но Морозову знаю отлично. Мы немножко посматриваем, контролируем всех предпринимателей, кто в городе остался. Сейчас, впрочем, Морозовское ателье на ладан дышит – Вера наша устроилась на текстильную фабрику, хотя и фирму не закрывает. Конкурировать ей трудно. Не думала, что её дочь в школе-коммуне.

– Лийка нормальная девчонка.

– Ну и хорошо. А вон видишь – вот это наша первая школа. Тоже уже коммуна!

Дана указала на коттедж, где когда-то располагалась первая школа для детей ГСО.

– Нас на отряды разделили, мы сами себе выращивали еду на огороде… ну не всю, конечно. Потом завели коров, кур, гусей. Тогда время знаешь какое было.

– Угу, – нетерпеливо ответила Лада. Дана вздохнула. Почувствуй себя старухой – кому интересны твои невероятно ценные воспоминания, как ели червяков и добавки просили. Впрочем, может, она зря так думает. Ладе должно быть на самом деле интересно. Она же сама попросила сходить вместе к памятнику.

Над трёхэтажкой, которая когда-то казалась невероятно высоким зданием, а сейчас было видно – обыкновенный домик, по-прежнему развевалось знамя. Там теперь расположился исторический музей. Но знамя оставили.

Памятник уже был виден вдали. Дана предвкушала, как покажет дочери на второй большой холм, даже больше братской могилы, и объяснит, что это такое. Никто ведь не знает. А она хорошо запомнила, своими глазами тогда видела все эти трупы, а вонь какая от них стояла – не передать. А в эту вторую могилу сложили останки всех охранников, которые воевали против ГСО. Захоронить ведь их где-то надо было. Но вот таблички так и не стоит до сих пор. Может, и поставили бы, теперь уже все травой поросло, и можно и поставить. Но не нашлось в городе никого, кто бы захотел этим заняться.

А жаль, если вдуматься. Дана иногда жалела о том, что следы прошлого зарастают так быстро. Это, конечно, хорошо. Сколько можно жить на развалинах. Но в каком-то смысле и жаль – ведь все забывается. И героизм, и любовь, и боль. Дана ходила по улицам Кузина и сама уже не помнила – где тут были опасные подвалы с крысами, где копанки, где сохранились развалины, а где один щебень. Развалин мало осталось теперь. Разве что зона вокруг бывшей Обувной Фабрики была обнесена высоким забором, да областная больница. Там фон был высокий, туда не ходили.

Остальной же город совершенно преобразился. Где теперь старый дом, где Дана жила с мамой, где маму убили, и ее спасла Маус? Дана его и найти не могла. И место это не помнила – там повсюду построили новые дома, красивые, многоэтажные, как до войны. Все засадили деревьями – нормальными, не опасными. Все, как Маус ей когда-то рассказывала. И главное, все считают это совершенно нормальным: все дети ходят в школу. Больниц в городе штук двадцать уже работает. Река очищена, в ней купаться можно, и на Набережной цветы. А теперь и все склады завалены бесплатными продуктами и одеждой, не говоря о продукции «Электрона» – коммах и планшетах. Уже и деньги почти ни для чего не нужны. И шестичасовые смены на работе проходят радостно и с подъёмом, потому что для себя же все делаем. И все так привыкли – как будто всегда так было. Дана знала, что не всегда, она с самого начала была в ГСО и в партии, и у нее было ощущение, что она контролировала посадку каждого цветочка на Набережной, что ни качели в парке, ни бассейн в детской поликлинике – ничего в городе вообще не было такого, что бы она не пропустила через собственный, вечно пылающий от напряжения мозг. Она и Дым, конечно, её любимый человек и товарищ. И другие товарищи, старшие и младшие, кто-то уезжал, кто-то погиб – а вот она, Дана была здесь с самого начала и будет жить и работать всегда. Это был её город. Плоть от её плоти.

У высокой гранитной стелы лежали цветы – как обычно. Много цветов. Лада наклонилась и добавила к ним свои – шесть красных роз от ведущего коллектива школы-коммуны.

Глаза Даны привычно скользнули по именам на таблицах. «Мурза – Ильдар Байгуллин. Белый – Виталий Михайлович Речкалов. Чума – Светлана Николаевна Васильева…»

– Есть еще памятник на территории ГСО, – заметила она. ГСО давно уже располагалась в старом танковом училище, в той же Танке. Там тоже был маленький музей ГСО и памятник – братская могила. Здесь – только погибшие при штурме Новограда. И те немногие, кто погиб позже.

– А какая она была, Маус? – спросила вдруг Лада. И Дана поняла, что дочери в самом деле интересно. Что это все не просто так.

Может быть, Маус кажется ей кем-то вроде бабушки? Родственницы?

– Ты знаешь, я тогда была маленькая. И мне казалось, что Маус очень большая, взрослая, я с ней чувствовала себя уверенно. Она умела успокоить. Мне казалось, что пока она со мной, ничего не может случиться. Я думала, что она очень сильная. Я даже с собственной мамой никогда так спокойно и хорошо себя не чувствовала.

Дана помолчала.

– А потом, гораздо позже я поняла, что Маус была ещё совсем девчонкой. Ей было всего восемнадцать лет. Я ей даже в дочки не годилась. Ей, наверное, самой было страшно. И она не знала, что делать. Но вот же, видишь, оказалась достаточно взрослой. Да и не просто взрослой – что толку от возраста, мало ли взрослых подлецов. Она… В общем, если бы не Маус, меня бы не было. И тебя тоже.

– Если бы не она, – серьезно добавила Лада, – и вообще ничего бы здесь не появилось. Всего нашего города и нашей коммуны не было бы.

Они возвращались по парковым ровным дорожкам. Держались за руки. Дочь давно уже стала для Даны подругой. Товарищем. Младшие – Леша и Маша – пока еще малыши. А Лада – практически взрослая. Одна из руководителей Школы-Коммуны- там всем управляют сами ребята.

– Ты знаешь, Маус ведь со мной была совсем недолго. Меньше года. Но повлияла она на меня больше, чем мать – мать я почти не помню, а отца никогда и не видела.

– Наверное, научила чему-то важному, – предположила Лада.

– Да, я думаю. Мы ведь неосознанно учимся у старших. И то, чему я бессознательно научилась у Маус – это знаешь что? То, что никто из нас и ни в какой обстановке не имеет права быть просто пассивным наблюдателем. Как говорила Иволга в свое время – у человечества никого нет, кроме нас. И никто не имеет права ссылаться на собственную слабость, или неумение, или нежелание действовать. И ещё – мы не имеем права ждать и затягивать начало действия. Мы должны действовать прямо сейчас. И так, как будто от твоих собственных действий зависит всё в мире. Понимаешь? Наверное, да, иначе ты не попала бы в ВК школы и не стала бы юнкомом.

– А я научилась этому от тебя, – ответила девочка, – от тебя и от папы. Он, наверное, тоже где-нибудь этому научился. Когда мир ещё весь лежал в развалинах.

Дана кивнула.

– Многие думали, что это смерть. Война, атомные бомбы – это было ведь только начало. Потом голод, эпидемии, вымирание флоры, мутации и болезни из-за лучевых повреждений – все это должно было добить человечество окончательно. Многие взрослые тогда думали, что всё кончено.

Но это оказалось не так.

Наверное, чудо – то, что мы все-таки выжили – хотя были никак не должны.

Девочка посмотрела на мать.

– Это не смерть, – сказала она, – Это была только перезагрузка. Reboot.

Они неторопливо шли по аллее, молча переживая в очередной раз удивительное чудо, за которое была уплачена слишком большая цена. Хотя может быть, за такое чудо никакая цена не является чрезмерной.

Они были живы. Мир вокруг них продолжал существовать.

Дортмунд, 2018

Послесловие

Законы истории – объективные научные законы. Мы живем в странное время, когда движение замерло, оно почти остановилось, и многие ощущают – мир застыл в точке равновесия, которое скоро будет нарушено («скоро» по историческим меркам может исчисляться десятилетиями). Кризис неизбежен, именно потому, что действие законов истории неотвратимо, так же, как гравитационное притяжение или движение импульсов по нервным волокнам. В отличие от физических и биологических явлений, законы истории пока еще изучены очень слабо, заложены только основы такого изучения, но от этого они не перестают работать.

Кризис, предстоящий человечеству, объективен. Он не обусловлен чьей-то злой волей (хотя и связан, конечно, с равнодействующей миллиардов разнозначащих воль). Этот кризис порождает сама природа общественного строя, который является на Земле господствующим и считается в наше время единственно возможным, «естественным», «нормальным» – то есть сама природа капитализма: той ситуации, когда все человеческое производство и вообще почти вся деятельность людей направлены лишь к одной цели – увеличению капитала. Эта ситуация неизбежно порождает периодические тяжелые кризисы, которые неизбежно же выльются в глобальную смертельную катастрофу, выйти из которой можно будет лишь при одном условии – глобально изменив отношения собственности на средства производства.

Автор надеется, что предстоящий кризис будет не настолько тяжелым и глобальным, как это изображено в книге. Отменить этот кризис практически невозможно, можно лишь отодвигать его в неопределенное будущее. Но может быть, равнодействующая воль окажется такой, что позитивные изменения наступят еще до катастрофы. Я надеюсь, что уже одно только неизбежное в будущем ухудшение жизни трудящихся приведет к росту их самосознания, организации, победе революционного класса и построению нового, коммунистического мира. Что кризис не станет настолько глубоким и тяжелым. Что он не выльется в новую мировую войну.

С другой стороны, в книге показан оптимистичный вариант: хотя война и разразилась, сохранилось кое-какое производство, были сделаны новые открытия и изобретения, человечеству в целом удалось выжить и не перейти на родоплеменные отношения. В реальности все может оказаться гораздо хуже.

Именно поэтому важнейшей задачей и коммунистов, и всех людей, как раньше говорили, доброй воли, является борьба за мир, за недопущение новой мировой бойни.

Меньше всего мы хотим мировой войны. Тем не менее, ее вероятность существует, она никуда не делась. Поэтому я позволила себе в книге изобразить последствия такой войны – и возможность выхода из ситуации глобальной катастрофы. Более позднее время в том же сеттинге изображено в моей книге «Холодная Зона» (здесь упоминаются герои «Холодной Зоны» и рассказа «Диктатура пролетариата», где одна из главных героинь – уже взрослая Дана).

Можно было, разумеется, показать аналогичные процессы и в другом антураже. Кризис не обязательно будет связан именно с мировой войной – он может быть связан и с экологической катастрофой, и просто с растущей нищетой, и с внедрением новых технологий. Однако я сделала такой выбор, потому что речь здесь не о том, каким именно образом глобальный капитал постарается нас угробить – а о том, как мы сможем выбраться из этой ловушки. Я показываю это на уровне микропроцессов – на примере одного небольшого города, одной организации, одного завода, нескольких персонажей. Именно такие микропроцессы, сливаясь, приведут к изменению мира. Именно такой уровень наблюдает каждый из нас вокруг себя, и на таком уровне обычный человек может действовать. В определенном смысле эта книга – руководство к действию прямо сейчас.

И позволю себе процитировать еще раз:

«У человечества никого нет, кроме нас. И никто не имеет права ссылаться на собственную слабость, или неумение, или нежелание действовать. И ещё – мы не имеем права ждать и затягивать начало действия. Мы должны действовать прямо сейчас. И так, как будто от твоих собственных действий зависит всё в мире».

Примечания

1

В. Шахрин, группа «Чайф»

2

Владимир Высоцкий.

Content

Перезагрузка
Яна Завацкая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Эпилог. Через двадцать пять лет

Послесловие

Примечания