Виктория Шваб

Ближняя Ведьма

Victoria Schwab

The Nearwitch

The Ash-Born Boy

© 2011, 2019 V. E. Schwab

© Е. Мигунова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Маме и папе – спасибо, что ни разу не усомнились.

От автора

Рассказать историю хотят многие.

Скажи в любой компании: «Я пишу книги», и не меньше половины тут же сообщат, что тоже собираются при случае написать книжечку. При случае, когда выдастся свободное время. Когда-нибудь, надо только сосредоточиться. Некоторые даже начинали, но мало кто продвинулся дальше первой главы, а уж тем более третьей или пятой.

Я их не осуждаю (ведь читателей должно быть намного больше, чем писателей). Просто хочу сказать, что не так это просто – написать книгу. А уж если кому-то захочется, чтобы его книгу кто-то прочитал, тогда слово «КОНЕЦ» для этого автора станет только началом. Потому что если он решит издать книгу традиционным способом, ему предстоит найти агента и издателя. Затем начнутся правки, редактирование (хорошо, если по одному кругу, а часто и по пять-шесть раз), чтобы привести текст в порядок, сделать его приемлемым для читательской аудитории, заслужить место на полке в книжном магазине, а там, глядишь, и у читателя дома.

Вот сколько препятствий отделяет первый всплеск фантазии автора до настоящей книги. Так что далеко не всем историям удается добраться до книжной полки.

И уж совсем редко какой-нибудь истории доводится проделать этот путь дважды.

Но «Ближней Ведьме» выпала именно такая счастливая судьба.

Это книга, с которой для меня всё началось. Нет, это не первая книга, которую я написала. Сомнительная честь быть первой принадлежит бессвязной, бредовой истории, которую я выдумала, когда мне было девятнадцать лет. Я просто хотела проверить, способна ли вообще придумать сюжет больше чем на дюжину страниц и худо-бедно привинтить к нему слово «КОНЕЦ».

Но «Ближняя Ведьма» – первая моя книга, пробившаяся на полки, к читателям.

Для тех, кто не знает, – это книга о магии.

А еще это книга о страхе.

В том числе о страхе выбраться, выйти наружу, о противостоянии между теми, кто входит в круг, и теми, кто в него не входит. Тогда я еще не знала, что эта тема станет такой важной, даже центральной в моих книгах. Что все мои повести, от «Темного оттенка магии» до «Зла», «Архива» и «Этой свирепой песни», будут о тех, кто в своем мире чувствует себя потерянным. Или о тех, кто нашел себя в чужом. Но тогда мне был двадцать один год, я училась в университете и, выкроив время, по вечерам писала в кафе. Вчерашняя школьница, девчонка, не видевшая ничего, кроме учебы, я чувствовала себя именно так – застрявшей между двумя главами своей жизни, не принадлежавшей ни прошлому, ни будущему.

Вот таким был мир, в котором появилась на свет эта книга.

Она началась с шороха, потрескивания и вспышки.

Это первые слова книги, но ими же можно описать и мою писательскую историю. «Ближняя Ведьма» была маленькой повестью, негромкой и необычной. А в те времена, наоборот, успехом пользовалось и хорошо продавалось все шумное и хотя бы смутно знакомое. И, как я ни пыталась защитить слабый огонек ее жизни, его как ветром, задуло после публикации. Иначе и быть не могло.

Но к счастью, мой огонек оказался сильнее. Я продолжала писать, публиковаться, продолжала раздувать костер, и он разгорался все жарче, пока не окреп настолько, что бури, которые случаются в этой прекрасной, но переменчивой области, стали поддерживать огонь, а не гасить его.

За следующие семь лет я написала четырнадцать повестей. С каждой новой книгой количество читателей росло, мои истории нашли свою аудиторию. Круг расширялся, и наступил момент, когда люди стали проявлять интерес к той, первой истории.

К искре, от которой разгорелся костер.

Радостно и грустно снова встретиться со своей историей, увидеть, что спустя столько времени она все еще нужна. Но я с ней не прощалась и упрямо надеялась, что рано или поздно она найдет дорогу к читателям. Как будто все это время я прикрывала ладонью спичку, хотя огонек и погас.

И вот, пожалуйста!

Мы вернулись назад – к самому началу.

Ближняя Ведьма

Глава 1

Все начинается с шороха, потрескивания и вспышки. Спичка шипит и оживает.

– Ну пожалуйста! – раздается у меня за спиной тихий умоляющий голосок.

– Уже поздно, Рен, – говорю я. Огонь медленно поглощает спичку, которую я по очереди подношу к трем свечам, стоящим на сундуке у окна. – Пора в постель.

Свечи зажжены, я взмахиваю спичкой, и огонек гаснет. На фоне темного стекла вьется дымок.

Ночью все кажется другим. Более определенным. За окном мир полон теней, они жмутся друг к другу, рельефные, резкие. Почему-то ночью они очерчены резче, чем днем.

Звуки ночью тоже звучат резче. Свист. Треск. Детский шепот.

– Ну еще хоть одну, – упрашивает Рен, прижимая к груди одеяло. Со вздохом отворачиваюсь от сестренки и глажу пальцами корешки книг, лежащих рядом со свечами. Кажется, я готова сдаться.

– Она была очень старой и очень юной – смотря как повернет голову. Ведь настоящего возраста ведьмы никто не знает. Ручьи вересковых пустошей были ее кровью, а трава пустошей – кожей, а улыбка у нее была ласковая и в то же время лукавая, как месяц в черной-черной ночи…

К концу рассказа Рен – тихо сопящий клубочек под одеялом, – привалившись ко мне, погружается в глубокий сон. Три свечи на сундуке еще горят, клонятся друг к другу, на дерево капает воск.

Рен боится темноты. Раньше я на всю ночь оставляла у ее постели горящую свечу, но сестренка засыпает быстро, а если и проснется, то с закрытыми глазами пробирается в комнату матери и не сбивается с пути. Так что теперь я сижу с ней рядом, пока не заснет, а потом задуваю свечи. Ни к чему попусту их тратить, да и опасно, можно дом спалить. Я тихо выбираюсь из кровати, опускаю босые ноги на старый деревянный пол.

Потянувшись к свечам, задерживаюсь взглядом на лужицах воска. На них следы пальчиков – Рен обожает рисовать, стоя на цыпочках, пока воск еще теплый. Я рассеянно касаюсь воска, и вдруг краем глаза что-то замечаю за окном, какое-то мимолетное движение. Но там ничего нет. Только ночь, темная, хотя кое-где ее пронизывают нити серебристого света, а ветер дышит в окно и тихо гудит. Старая оконная рама дрожит и стонет.

Мои пальцы поднимаются от воскового озерца к подоконнику, и я чувствую ветер за стенами дома. Он крепчает, набирает силу.

Когда я была маленькой, ветер пел мне колыбельные. То смущенно, запинаясь, то пронзительно и резко, заполняя мир вокруг меня – и даже когда вокруг, казалось бы, царили спокойствие и тишина, на самом деле все было иначе. Вот так я и росла, вместе с ветром.

Но сегодня ночью все по-другому. Словно в музыку ниточкой вплетается новый звук, более тихий и печальный, чем прежние. Наш дом стоит на северной окраине деревни Ближней, и за дребезжащим оконным стеклом раскинулась вересковая пустошь, словно кто-то развернул отрез ткани: холмы, холмы, поросшие бурьяном, усеянные камнями, да кое-где ручей. Конца-края не видно холмам, и весь мир кажется черно-белым, резким и застывшим. Среди камней и сорной травы торчат несколько чахлых деревьев, но и они странно неподвижны, даже при таком ветре. Но, могу поклясться, я видела…

И снова за окном что-то мелькнуло.

На это раз я настороже и успеваю увидеть. На краю нашего двора, на невидимой линии, отделяющей деревню от пустоши, шевельнулась какая-то тень. Она делает шаг вперед, и на нее падает лунный свет.

Щурясь, я прижимаю ладони к холодному стеклу. Эта тень – человеческая, но фигура как будто едва намечена, и ветер треплет ее, пытаясь разорвать в клочья. Лунный свет падает на переднюю часть фигуры, освещает ткань и кожу, обрисовывает шею, челюсть, скулу.

В Ближней нет незнакомцев. Каждое лицо здесь я видела тысячи раз. Но только не это.

Человек просто стоит, глядя куда-то в сторону. И все же с ним что-то не так. Есть какая-то странность в том, как холодная сине-белая луна освещает его лицо, – мне кажется, что, ткни я в него пальцем, палец пройдет насквозь. Очертания фигуры нечеткие, она расплывается, тает в ночи, как будто двигается слишком быстро. Но дело, наверное, в неровном стекле, потому что на самом деле человек не двигается. Просто стоит на месте, глядя перед собой.

Свечи мерцают у меня за спиной, а на пустоши снова ветер, и кажется, что фигура незнакомца покрывается рябью, бледнеет. Я снова бросаюсь к окну, прижимаю нос к стеклу, нащупываю задвижку, чтобы распахнуть створку, заговорить, окликнуть. Он оглядывается и смотрит на дом и на окно. На меня.

Взгляд незнакомца натыкается на меня, и я замираю. Глаза у него темные, как речные камни, и при этом сияют, вобрав в себя лунный свет. Они чуть заметно расширяются, встретившись с моими. Долгий, немигающий, пристальный взгляд. А потом в один миг незнакомец то ли рассыпается, то ли его уносит порывом ветра, и ставни хлопают, закрыв окно.

От стука просыпается Рен, выбирается, что-то бормоча, из-под одеяла и бредет через всю комнату, освещенную луной. Она даже не замечает, что я до сих пор стою у окна, глядя на ставни, так резко отгородившие меня от незнакомца и пустоши. Я слышу, как сестренка шлепает по полу. Вот она открывает дверь в мамину спальню, заходит внутрь. В комнате становится совсем тихо. Я открываю окно (рама протестующе скрипит) и вновь распахиваю ставни.

Незнакомец исчез.

Мне отчего-то кажется, что в воздухе на том месте, где он стоял, должен остаться след. Но никаких следов нет. Сколько я ни таращусь, передо мной ничего – только деревья, камни, да круглые холмы.

Я всматриваюсь в пустынный пейзаж и уже сама не верю, что видела незнакомца. Что вообще кого-то видела. В конце концов, мы ведь в Ближней, где не бывает незнакомцев. Никто здесь не появлялся уже давным-давно, еще до моего рождения, до того, как был построен этот дом, еще до Совета… И тот, кого я видела, даже не был похож на настоящего человека. Я тру глаза и понимаю, что долго стою, набрав в грудь воздуха, и не дышу.

И я выдыхаю, заодно задувая свечи.

Глава 2

– Лекси.

Свет подкрадывается, вползает под одеяло. Я натягиваю одеяло на голову, пытаясь вернуть темноту, и понимаю, что думаю о вчерашней ночи и о фигуре в лунном свете.

– Лекси, – снова звучит мамин голос, проникая в кокон из одеяла. Он пробирается ко мне вместе с утренним светом. Ночное воспоминание тускнеет и блекнет.

Из своего гнезда я слышу шажки по половицам… Потом наступает тишина… Я лежу, затаившись, и жду – и тут на кровать с размаху плюхается маленькое тельце. Пальчики копошатся в одеяле, пытаясь найти лазейку.

– Лекси! – это другой голос, похожий на мамин, но тоненький. – А ну-ка вставай! – Я продолжаю притворяться спящей. – Лекси?

Раскинув руки, я обхватываю сестру, обнимаю, накрыв одеялом.

– Попалась! – кричу я. Рен восторженно визжит. Вертясь и извиваясь, она выбирается из ловушки, и я отбрасываю одеяло. Темные волосы закрывают мне лицо. Непокорные завитки рассыпаются во все стороны, сквозь них я вижу сидящую на кровати и хохочущую Рен. Она и впрямь щебечет, как птичка[1]. У нее волосы светлые и прямые. Они всегда ровно лежат по сторонам ее лица, спадают на плечи. Я перебираю их пальцами, стараюсь разлохматить, но Рен со смехом встряхивает головой, и волосы ложатся на место, снова безупречные и гладкие.

Это наши утренние ритуалы.

Соскочив с кровати, Рен несется на кухню. Я роюсь в сундуке с одеждой, время от времени поглядывая в окно, на утро за стеклом. Пустошь с лохматой, всклокоченной травой и лежащими там и сям валунами выглядит мягкой и безмятежной при свете дня. В это пасмурное утро передо мной совсем другой мир. Я невольно сомневаюсь – может, все, что я видела вчера, было просто сном? Может, он мне приснился?

Я касаюсь пальцами стекла, чтобы узнать, тепло ли на улице. Сейчас самый конец лета, короткое время, когда дни могут быть или приятными, теплыми, или бодряще-прохладными. Стекло холодное, и вокруг пальцев образуются небольшие запотевшие кружки. Я убираю руку.

Потом как могу распутываю волосы и собираю их в косу.

– Лекси! – снова зовет мама. Наверное, хлеб готов.

Я надеваю простое длинное платье, туго затягиваю пояс. Что угодно отдала бы за брюки. Я уверена, что отец влюбился бы в маму, если бы она носила бриджи и охотничью шляпу, даже после того, как ей исполнилось шестнадцать. Шестнадцать лет, возраст замужества. Мой возраст. Я грустно усмехаюсь, глядя на пару туфелек. Они бледно-зеленые, на тонкой подошве – никакого сравнения со старыми, добротными кожаными башмаками отца.

Гляжу на свои босые ноги, которые привыкли ходить по вересковым пустошам. Много миль уже пройдено, и пустоши оставили на моих ногах отметины. Но я предпочла бы остаться здесь и разносить матушкин хлеб по деревне. Уж лучше состариться здесь и стать скрюченной каргой, как Магда и Дреска Торн, чем наряжаться в юбочки и туфельки, чтобы выскочить замуж за деревенского парня. Вздохнув, я сую ноги в туфли.

Я уже одета, но не могу избавиться от чувства, будто что-то забыла. Поворачиваюсь к маленькому деревянному столику возле моей кровати – и ахаю, увидев нож отца, на темном кожаном ремешке, с рукоятью, истертой отцовской рукой. Я люблю браться за нее, сжимать пальцами там, где сжимал ее он. Это почти как подержать его за руку. Раньше я носила нож постоянно, пока неодобрительные взгляды дяди Отто не стали слишком уж тяжелыми, но даже и сейчас я иногда беру его с собой. Сегодня я расхрабрилась: пальцы сами тянутся к ножу, ощущать его вес приятно, и на сердце становится легче. Я подпоясываюсь ремешком, как поясом. Лезвие в ножнах на поясе – теперь я снова чувствую себя в безопасности. Одетой.

– Лекси, зайди! – зовет мама. Что за спешка, недоумеваю я, все равно утренний хлеб остынет раньше, чем попадет к покупателям. Но тут из-за стены слышится второй голос – тихий, напряженный, он сплетается с более высоким голосом матери. Отто. На кухне меня встречает запах слегка подгоревшего хлеба.

– Доброе утро, – здороваюсь я. На меня устремлены две пары глаз – одни светлые и усталые, немигающие. Другие – темные и хмурые. Дядины глаза так похожи на глаза моего отца – такие же карие, в обрамлении темных ресниц, но у отца они были живые, словно танцевали, а у Отто почти неподвижные, прячутся в морщинах, как за решеткой. Он наклоняется над своим кофе, закрывая чашку широкими плечами.

Подойдя к матери, я целую ее в щеку.

– И полгода не прошло, – буркает дядя.

В кухне появляется Рен и, пробежав мимо меня, бросается к дяде, обхватывает его ручонками. Немного смягчившись, он легонько треплет ее по волосам, и Рен убегает, только платьице мелькает в дверях. Отто снова переключает внимание на меня, будто ждет ответа, объяснения.

– Что за спешка? – спрашиваю я, а мамины глаза скользят по моей талии, по кожаному ремню у меня на платье, но она ничего не говорит, молча отворачивается к печи. Мамины ноги почти не касаются земли. Ее не назовешь красавицей или даже просто симпатичной (правда, я другого мнения, но для дочери мать всегда красива), зато походка у нее волшебная – она просто летает.

У нас с ней тоже есть утренние ритуалы. Мамин поцелуй. Появление Отто на кухне, настолько частое, что можно подумать, будто он оставил здесь свою тень. Его серьезные глаза – он стремительно оглядывает меня, споткнувшись взглядом об отцовский нож.

– Ты сегодня рано, Отто, – я беру ломоть теплого хлеба и кружку.

– Надо бы пораньше, – отвечает дядя. – Вся деревня бурлит, обсуждают происшествие.

– А что стряслось-то? – спрашиваю я, наливая воду из чайника.

Мама поворачивается к нам, руки у нее в муке.

– Нам надо в деревню.

– Там появился чужак, – бросает Отто, глядя в чашку. – Бродил прошлой ночью.

Чайник у меня в руках накреняется, и я едва не обливаюсь кипятком.

– Чужак? – переспрашиваю я, перехватывая чайник покрепче. Значит, мне не приснилось! Там и правда кто-то был.

– Я хочу знать, что он здесь делает, – добавляет дядя.

– Он все еще здесь? – я безуспешно стараюсь, чтобы в голосе не слышалось переполняющее меня любопытство. Делаю глоток чая и обжигаю нёбо. Коротко кивнув, Отто залпом допивает кофе. Я не успеваю удержаться, и с языка срываются вопросы.

– Откуда он появился? С ним кто-нибудь разговаривал? – выпаливаю я. – А где он сейчас?

– Довольно, Лекси, – слова Отто льдом врезаются в тепло кухни. – Это сплетни. Слишком много болтают. – Он меняется у меня на глазах, распрямляется, становится выше, превращается из моего дяди в Защитника Ближней, словно титул добавляет ему роста и веса. – Я и сам пока не знаю, кто этот незнакомец, откуда он и кто предложил ему кров, – продолжает он, – но намерен это выяснить.

Значит, кто-то предложил ему кров!.. Я прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку. Могу поспорить, что знаю, кто прячет чужака. Но хочу узнать почему. Я глотаю обжигающий чай (хотя от такого кипятка болит все до самого желудка), лишь бы поскорее убежать. Я должна проверить, права ли я. А если права, хочу попасть туда раньше дяди. Отто отодвигается от стола.

– Иди, не жди меня. – Мне удается изобразить невинную улыбку.

Отто отрывисто смеется.

– Нет, это вряд ли. Не сегодня.

У меня вытягивается лицо.

– Почему? – спрашиваю я.

Отто хмурит брови.

– Я знаю, что у тебя на уме, Лекси. Ты хочешь сама на него поохотиться. Я тебя насквозь вижу.

– Ну и что? Я – дочь своего отца.

Отто мрачно кивает.

– Это ясно как день. Иди, собирайся. Мы все пойдем в деревню.

Я поднимаю бровь.

– Разве я не готова?

Медленно Отто склоняется над столом. Его темные глаза сверлят меня, будто взглядом можно задавить, пригвоздить. Но дядин взгляд не так силен, как мой или мамин, и не может столько всего выразить. Я спокойно смотрю на Отто, дожидаясь последнего акта наших утренних ритуалов.

– Сними этот нож. Выглядишь, как дурочка.

Ничего не отвечая, я доедаю хлеб и оглядываюсь на маму.

– Я подожду вас во дворе.

Я выхожу, и кухню заполняет бас Отто.

– Ты плохо ее воспитываешь, Амелия, – грохочет он.

– Твой брат считал нужным учить ее своему ремеслу, – замечает мать, ловко упаковывая хлеб.

– Нет, Амелия, это не нужно и неправильно. Девушке, тем более ее возраста, не следует вести себя, как мальчишка. Не думай, что я не видел башмаки. Это ничем не лучше, чем бегать босиком. Она ходит в деревню на уроки? Елена Дрейк умеет шить, готовить и собирается… – Я так и вижу, что он запускает руку в свою темную шевелюру, потом проводит по лицу и бороде, словно умываясь. Он всегда так делает, когда волнуется. Неправильно. Неприлично.

Задумавшись, я перестаю прислушиваться, а во дворе откуда ни возьмись появляется Рен. Она и впрямь как птичка. То вспорхнет, то сядет. Хорошо еще, что она такая шумная, иначе ее внезапные появления пугали бы.

– А куда мы идем? – беззаботно щебечет она, обнимая меня.

– В деревню.

– Зачем? – Выпустив мое платье, она отодвигается, чтобы видеть мое лицо.

– Хотим тебя продать, – говорю я с серьезным видом. – А может, просто так отдадим.

Но не удерживаюсь и улыбаюсь.

Рен хмурится.

– А мне кажется, не за этим.

Я вздыхаю. Рен кажется такой беспечной, просто сгусток света и веселья, но ее не проведешь, как другого пятилетнего ребенка. Она поднимает голову, смотрит вверх, и я тоже оглядываюсь. На небе собираются тучи, плывут куда-то, как и каждый день. Странники – так их называл отец. Он говорил, что они отправляются в паломничество. Я высвобождаюсь из ручонок Рен и, отвернувшись, гляжу в другую сторону – на дом Отто и дальше, на холмы, на нашу деревню. Мне хочется поскорее оказаться там, проверить, верна ли моя догадка о незнакомце.

– Идем! – окликает нас дядя. Мама следует за ним по пятам. Отто снова пристально смотрит на мой нож, но только бурчит что-то себе под нос и выходит на дорогу. Я улыбаюсь, идя за ними.

* * *

Наша деревня имеет форму круга. Она не обнесена крепостной стеной, но все и так знают, где проходит граница. Между домами вьются каменные стены – невысокие, мне по пояс, они до половины заросли травой и бурьяном. Стены огибают теснящиеся между холмами и полями группки домов и, наконец, приводят вас в центр Ближней. Здесь дома стоят почти вплотную. Там, в центре, полно швей, плотников – тех, кому удобно работать бок о бок. Большинство обитателей деревни живут ближе к центру. Никто не горит желанием перебираться к пустошам. Только несколько домов, вроде нашего и дома сестер Торн, рассеяны по окраинам, на самой границе, где Ближняя переходит в пустошь. Говорят, на окраине селятся только охотники и ведьмы.

Вскоре показывается самая густонаселенная часть деревни. Дома теснятся друг к другу – каменные, отделанные деревом, под соломенными крышами. Те, что поновее – более светлые, а старые, изъеденные ветром, потемнели и обросли мхом и лишайником. Между ними, вокруг и вообще повсюду тянутся узкие, утоптанные дорожки.

Я издалека вижу, что в центре Ближней собралось много людей.

В таком маленьком местечке новости распространяются мгновенно.

Когда мы добираемся до площади, там уже собрались почти все жители, перешептываются, обмениваются слухами. Они собираются в центре, потом разбиваются на группы поменьше, еще меньше… Словно тучи в небе, только наоборот. Отто оставляет нас – он должен найти Бо и других своих людей, отдать им какие-то распоряжения. Мама видит других матерей и устало машет им рукой. Она выпускает руку Рен, и сестренка тут же устремляется к толпе.

– Присматривай за ней, – говорит мне мама, уже не глядя на нас, и плавно скользит к женщинам.

У меня совсем другие планы, но протест, не родившись, умирает на моих губах. Моя мать не просит. Ей достаточно просто взглянуть на меня. Этот взгляд говорит: «У меня умер муж, а его брат слишком придирчив. У меня почти нет времени для себя. Так что, если не хочешь стать еще одной обузой для своей бедной матушки, будь послушной дочкой и присмотри за сестрой». Все в одном взгляде. В каком-то смысле маму можно назвать властной. Я киваю и бегу за Рен, ловя на лету обрывки разговоров, сплетен, которые вьются и кружатся вокруг.

Рен приводит меня к Отто и Бо, которые тихо о чем-то разговаривают. Бо худой и слегка прихрамывает, он намного моложе дяди. У него длинный нос, и, хотя каштановые кудри падают ему на лоб, по сторонам уже наметились залысины, и весь он кажется каким-то острым, угловатым.

– …видел его возле своего дома, – говорит Бо. – Было не так уж поздно, не совсем стемнело, но уже смеркалось, так что сначала я глазам своим не поверил…

Рен упорхнула вперед, и Отто, покосившись на меня, коротко кивает в ее сторону. Я отхожу, отметив про себя, что Бо живет на западном краю Ближней, а значит, незнакомец, вероятно, обогнул деревню с той стороны. Нагоняя Рен, я прохожу мимо двух семейств из южной части деревни. Замедляю шаг, не спуская глаз с сестры.

– Нет, Джон, клянусь тебе, высоченный такой, прямо как дерево без листьев… – тараторит старуха, широко растопырив руки, как огородное чучело.

– Ты рехнулась, Берт! Я сам его видел – он старик, старый-престарый, даже дряхлый.

– Да он призрак.

– Ничего подобного, никакой не призрак! Он серединка на половинку – наполовину человек, наполовину ворона.

– Ха! Значит, призраки – это сказки, а такие полувороны бывают? Ты просто его не видел.

– Видел, клянусь!

– Он, должно быть, ведьмак, – включается в разговор женщина помоложе. Все на миг затихают, а потом Джон начинает махать руками с удвоенной силой.

– Нет, если он был такой полуптичьей тварью, так это добрый знак. Вороны – доброе предзнаменование.

– Вороны – это ужасное предзнаменование! Ты, видно, спятил, Джон. Знаю, я это говорила на той неделе, но тогда я ошибалась. На самом деле ты спятил вот сейчас!

И тут я понимаю, что потеряла из виду Рен.

Кручу головой во все стороны и вижу, наконец, пятнышко ее светлых волос, мелькающее среди других детей. Я спешу туда, нахожу сестру. Она на голову меньше других, но вопит так же громко, а носится вдвое быстрее. Ребята берутся за руки, затевая какую-то игру. Девочка на год старше (Рен называет ее Сесилией), вся из острых локтей и коленок, в юбочке цвета вереска, хватает мою сестренку за руку. По скуластому лицу Сесилии, до самых рыжих кудряшек, кляксами рассыпаны веснушки. Я смотрю, как они с Рен машут руками, вперед-назад… и вдруг кто-то, всхлипнув, плюхается рядом в грязь.

Эдгар Дрейк, лохматый белобрысый мальчишка, сидит на земле, потирая ладони.

– Что с тобой? – Я опускаюсь рядом с ним на корточки и осматриваю ободранные руки. Прикусив губу, он кивает, стараясь не разреветься. Я счищаю грязь, стараясь как можно нежнее касаться ссадин. Он ровесник Рен, но она у нас девица небьющаяся, а Эдгар весь в царапинах и синяках, потому что постоянно падает. Его мать, белошвейка, только и делает, что латает то его одежду, то его самого. Эдгар печально смотрит на свои пальцы. Я улыбаюсь ему.

– Что в таких случаях делает Елена, чтобы тебе помочь?

Елена – моя лучшая подруга и старшая сестра Эдгара, и она пылинки сдувает с него.

– Целует, – шепчет он, продолжая кусать губы. Я делаю вид, что целую каждую ладошку. Интересно, если бы я так же нянчилась с Рен, какой бы она сейчас была? Может, такой же неженкой и недотрогой, хныкала бы от каждой царапинки? Не успеваю я подумать об этом, как раздается пронзительный смех – это Рен, хохочет и зовет нас.

– Эдгар, скорей! – кричит она, нетерпеливо переминаясь в ожидании начала игры. Я помогаю мальчику подняться, и он бросается к друзьям, чуть снова не упав по дороге. Неуклюжий парнишка. Он встает в круг рядом с Рен и хватается за ее правую руку, задев ее плечом.

Посмотрю, как они играют. Это та же игра, в которую и я когда-то играла. Держа за одну руку Тайлера, а за вторую – Елену. Игра-хоровод. Она начинается с песенки, с Ведьминой считалки. Песня эта, наверное, появилась на свет тогда же, когда и сказки о Ведьме из Ближней – а может, они существовали всегда, с тех же самых пор, что и сами вересковые пустоши. Мотив завораживает, гипнотизирует, так что становится жутковато и кажется, будто ее напел сам ветер. Дети держатся за руки. Они начинают медленно двигаться по кругу и петь.

На пустоши ветер, поет он песню мне,

О камнях, о вереске, о море вдалеке,

Собрались вороны, на стене сидят,

На стене сидят, в сад они глядят.

Дети в этот сад ходили, ходили,

Ведьмину песню услышать хотели.

Дети поют все быстрее, все быстрее движется хоровод. Это всегда напоминает мне ветер, который играет с опавшими листьями, вихрем поднимает их, закручивает…

Спела о земле – земля раскололась,

Спела о ветре – ей ветер ответил,

Спела о реке – река расплескалась,

Спела об огне – и огонь полыхнул.

А маленький Джек заслушался ее,

Вошел он как-то раз в ведьмино жилье.

Быстрее.

У Джека на кроватке шесть цветков лежит,

А ведьмин дом сожгли, и ведьма прочь бежит.

Была в Ближней ведьма, но больше нет ее,

Пустошь и болота теперь ее жилье.

И еще быстрее.

Но в холмах на пустоши ведьма все поет,

То тише, то громче, меня она зовет.

Дверь не пускает – песня снизу проползет,

А окно не пустит – в стекло постучит.

Ведьма из Ближней поет-ворожит.

Песня начинается заново.

На пустоши ветер, поет он песню мне…

Слова повторяются, вьются, путаются, пока дети, наконец, не выбиваются из сил и, хохоча, не падают друг на друга. Побеждает последний, кто устоит на ногах. Рен удается продержаться дольше других, но под конец и она валится наземь. Она запыхалась, но счастливо улыбается. Дети, пошатываясь, встают, отряхиваются и тут же готовятся играть снова. А мои мысли тоже медленно кружатся вокруг таинственного незнакомца, чьи глаза, казалось, впитали свет луны, а края силуэта были странно размыты.

Кто он? Зачем появился здесь? А потом в голове еле слышно проносится: Как он исчез? Как будто разбился на куски?

Одним глазком приглядывая за Рен, я прохаживаюсь между кружками, ловлю обрывки разговоров. Многие уверяют, будто видели что-то расплывчато-туманное – но этим я не верю совсем. Похоже, понимаю я, что он прошел на запад к Бо, севернее меня. Судя по всему, шел он по невидимой границе, отделяющей Ближнюю от пустошей – но как он различал эту границу, я не знаю.

Детский хохот стихает, уступая место хорошо знакомому голосу, и я, обернувшись, вижу Елену. Она сидит на низкой стене, окружающей площадь. Вокруг собрались несколько мужчин и женщин – кажется, единственные, кто не переговаривается между собой. Эта группа стоит молча, глядя на Елену. Перехватив мой взгляд, она подмигивает, но тут же возвращается к своим слушателям.

– Я его видела, – говорит она. – Было уже темно, но я уверена, это был он.

Елена вытягивает ленту из косы и обматывает вокруг запястья, позволив белокурым, такого же цвета, как у Эдгара, волосам рассыпаться по плечам. Елене, при всей ее хрупкости и негромком голосе, уверенности не занимать. Она соскочила со стены и стоит в лучах солнца, наслаждаясь вниманием.

Я хмурюсь. Она не врет. При любой попытке обмануть ее щеки заливает пунцовый румянец, а сейчас слова льются гладко и уверенно, а щеки остаются такими же нежными, как обычно.

– Он был высокий, худой, с темными-темными волосами, которые падали ему на лицо.

Слушатели дружно вздыхают. Люди постепенно отходят от других групп и примыкают к этой. По площади распространяется известие, что кому-то удалось подробно рассмотреть чужака. Я проталкиваюсь ближе, раздвигая толпу, пока не оказываюсь рядом с Еленой. Вокруг все гудит и бурлит. Я сжимаю ее руку.

– А, вот и ты! – Она тянется, чтобы обнять меня.

– Что тут происходит? – Но мой вопрос тонет среди десятка других.

– Он говорил с тобой?

– В какую сторону он пошел?

– Какого он роста, высокий?

– Расступитесь, ей нечем дышать, – говорю я, заметив на площади дядю. Он выше всех, поэтому увидел и сборище вокруг Елены. Он направляется к нам, разбираться. – Дайте ей передохнуть.

Я тащу Елену в сторону.

– Ты правда его видела? – шиплю я ей в ухо.

– Правда! – жарко выдыхает она. – Ох, Лекси, он был потрясающий! И странный. И молодой! Если бы только ты тоже взглянула на него!

– Если бы, – шепчу я. Слишком много вокруг голосов, щебечущих о пришельце, слишком много глаз ищут его. Я не хочу добавлять к ним свой голос и взгляд. Еще не время.

Толпа вокруг нас разрастается, вопросы так и сыплются. По площади шагает Отто.

– Скажи нам, Елена.

– Скажи, что видела.

– Скажи нам, где он, – звучит мужской голос, и в нем слышится не просто любопытство, а что-то более жесткое. Это Бо.

Елена поворачивается, собираясь ответить, но я снова хватаю ее за руку и дергаю. Довольно резко. Так что она даже вскрикивает.

– Лекси, полегче! – шепотом возмущается она.

– Погоди, это важно, Ты знаешь, где он сейчас?

– Конечно, – глаза у Елены сияют. – А ты разве нет? Лекси, великий следопыт, уж ты-то наверняка догадалась.

Отто уже поравнялся с краем толпы, тронул Бо за плечо. Тот что-то говорит ему на ухо.

– Елена Дрейк, – громогласно окликает Отто через головы. – На одно слово.

Моя подруга легко соскакивает со стены. Я крепче сжимаю ее руку.

– Не говори ему.

Елена оглядывается через плечо.

– Да почему, в чем дело?

– Ты же знаешь моего дядюшку. Ему только одно нужно – чтобы чужака здесь не было. Чтобы все снова стало по-прежнему, тишь да гладь. – Елена сдвигает рыжеватые брови. – Я должна их опередить. Дай мне немного времени. Чтобы предупредить его.

Собравшиеся расступаются, пропуская моего дядю.

– Добрый день, мистер Харрис, – здоровается Елена.

Над площадью раздается звон колокольчика, к нему присоединяется второй, потише, и третий – совсем тихий. Совет. Отто медлит, повернувшись на звук. На крыльце одного из домов ожидают трое древних стариков, настоящие развалины. Мастер Илай, мастер Томас и мастер Мэтью. Голоса у них дребезжат от старости, и они, вместо того чтобы кричать, звонят в свои колокольчики, чтобы привлечь внимание людей. В сущности, они ничего уже не делают, только продолжают дряхлеть. Совет начался с них троих. Они встретились с Ведьмой из Ближней и изгнали ее прочь из деревни. Эти живые мощи на ступенях уже никакой не Совет – так, одно название. И все же есть в их взглядах что-то такое холодное и острое, от чего дети испуганно шепчут, а взрослые опускают глаза.

Люди покорно тянутся к старикам. Дядя хмурится, разрываясь между желанием поговорить с Еленой и необходимостью идти со всеми. Он сопит, крутится на месте и, наконец, снова торопливо шагает через площадь. Переглянувшись со мной, Елена спешит за ним следом.

Это мой шанс. Единственный.

Я спешу вдоль стены, в другую сторону от дяди и односельчан. Выходя с площади, нахожу глазами Рен среди других детей. Мама стоит рядом. Отто, преобразившись в Защитника, занимает свое место рядом с тремя старцами. Обо мне сейчас никто не вспомнит.

– Как вы слышали, – начинает мастер Томас, обращаясь к притихшей толпе. Он на голову выше даже Отто, а голос его, даже надтреснутый от возраста, обладает удивительным свойством проникать всюду. – Среди нас появился чужой…

Я ныряю в щель между двух домов, выбегаю на тропинку, ведущую на восток.

Елена права: я знаю, где незнакомец.

К нашему приходу почти все жители уже собрались на площади. Кроме двух человек. Правда, они никогда особо не любили показываться на людях. Но такое событие, как появление чужака, должно было выманить на площадь Ближней даже сестричек Торн. Если только они – не те, кто его прячет.

Я петляю по проулкам, держа курс к востоку. Звуки деревни стихают, поднимается ветер.

Глава 3

Мой отец многое поведал мне о ведьмах.

Ведьмы умеют вызывать дождь, на их зов прикатываются валуны. Им повинуется огонь. Они могут двигать землю. Они повелевают стихиями. Так, как это делают Магда и Дреска Торн. Однажды я попросила их рассказать о себе, и они сказали – мы старые. Старые, как скалы. Но это не вся правда о них. Сестрички Торн ведьмы до мозга костей. А ведьм здесь не слишком привечают.

Я торопливо шагаю к дому сестер. Тропинка под ногами узкая, еле заметная, но нигде не пропадает совсем, хотя ходят по ней редко. Дорога будто сама протоптала себя и надежно въелась в землю. Домик сестер торчит на вершине холма, над рощицей. Я точно знаю, сколько шагов до их жилища от моего дома и от центральной площади Ближней, могу перечислить все цветы, какие растут на обочине, все подъемы и спуски.

Отец, бывало, брал меня сюда.

Его больше нет, а я все равно хожу этим путем. Много раз я навещала этот домик, привлеченная странным обаянием его обитательниц. Мне хотелось смотреть, как они собирают травы, задавать им вопросы, просто радостно здороваться с ними. Все остальные в деревне отвернулись от сестриц, постарались забыть – будто их и не было. Но меня они влекли к себе так же сильно, как земное притяжение, и каждый раз, когда мне некуда было идти, ноги сами сворачивали сюда. Такое же притяжение я ощутила, стоя у окна вчера вечером. Та же сила тянула меня к незнакомцу на пустошах – сила, природа которой мне самой до конца была не ясна. Но отец учил меня доверять ей так же, как я верю своим глазам. Так я и поступаю.

Помню, как он повел меня к сестрам в первый раз. Мне было лет восемь или около того. Я была старше, чем Рен сейчас. Весь их дом пропах грязью, запах был крепкий, тяжелый и свежий одновременно. Я запомнила цепкие зеленые глаза Дрески и Магду с ее кривой усмешкой, кривой спиной – все у нее было кривое. Внутрь они меня никогда не пускали, до тех пор, пока он не умер.

Со всех сторон меня обступают деревья. Я вхожу в рощу.

Останавливаюсь, мгновенно поняв, что я здесь не одна. Здесь кто-то есть, дышит, движется, хоть и не попадается мне на глаза. Не дыша, я выделяю из окружающего шума ветерок, шорохи и дыхание пустоши. Внимательно вслушиваюсь, терпеливо ожидая, пока из моря шорохов вынырнет новый звук, вглядываюсь, ожидая, когда что-нибудь шевельнется.

Отец научил меня находить следы, читать землю и деревья, как книгу. Он учил меня, что у всего есть язык, и если знаешь его, то весь мир заговорит с тобой. Трава и земля хранят секреты, – говорил он. – Ветру и воде есть о чем рассказать, они могут предупредить, предостеречь. Всем известно, что ведьмой нельзя стать, ею нужно родиться, но в детстве я думала, что отец нашел способ обмануть мир и заставить работать на себя.

Справа от меня что-то мелькает за деревьями.

Проворно развернувшись, успеваю увидеть, как от ствола сами собой отделяются несколько веток. Нет, это не ветви, догадываюсь я. Рога. Между стволами на высоких, как ходули, ногах скользит олень. Вздохнув, я возвращаюсь на тропу, и вдруг – какая-то тень, глубже в роще.

Промельк темной ткани.

Я моргнула – и все исчезло, но я готова поклясться, что видела серый плащ за деревьями.

За спиной раздается резкий хруст, я вздрагиваю – там Магда, маленькая и сгорбленная. Она смотрит на меня. Левый глаз у нее небесно-голубой, зато правый сделан из чего-то очень темного и твердого, как мореный дуб, и вот этим двойным взглядом она внимательно обшаривает мое лицо. Вздыхаю – даже не знаю, сколько времени я простояла не дыша, и старуха качает головой, морщинистая и седая, как лунь. Она хихикает, скрюченные пальцы крепко держат ручку корзины.

– Может, ты и хорошо берешь след, милая, но пугаешься, будто кролик. – Она тычет в меня длинным костлявым пальцем. – Не хочешь, чтобы тебя саму выследили.

Я оглядываюсь, но тень уже пропала.

– Привет, Магда, – здороваюсь я. – А я как раз шла к вам.

– Я уж догадалась, – она подмигивает здоровым глазом. Какое-то мгновение на меня устремлен взгляд только ее темного глаза, и я поеживаюсь.

– Ну, так идем, – она направляется из рощи, к своему дому. – Будем пить чай.

* * *

Три года меня не приглашали войти в дом.

Сейчас Магда молча ведет меня к нему. Над головами собираются тучи. Идем мы медленно, потому что на три ее шага приходится один мой. Поднимается ветер, он выхватывает пряди волос из моей косы, бесстыдно льнет к лицу и шее, пока Магда невозмутимо семенит рядом.

Я выше ее на целую голову, но догадываюсь, что сейчас она на голову меньше самой себя, какой была когда-то, так что сейчас равняться с ней ростом нечестно. Двигается она не как старушка, а скорее как сорванный ветром лист, то и дело подскакивая и меняя курс. Так мы движется вверх по склону, к домишку, который она делит с сестрой.

Недаром я росла в Ближней – каких только историй о ведьмах не наслушалась в детстве. Мой папа терпеть не мог эти байки и всегда говорил, что их выдумал Совет, чтобы держать людей в страхе.

– Страх – странная штука, – говорил он мне. – Он наделен властью над людьми, заставляет их закрывать глаза и отворачиваться. Ничего хорошего из страха не вырастет.

Дом будто поджидает нас, такой же ветхий и кривой, как две сестры, живущие в нем. Весь он как-то перекошен, а крыша сидит под странным углом, словно набекрень. Все камни в кладке торчат во все стороны, ни один из них не уложен ровно, как у тех домов в центре деревни. Дом этот очень стар, так же стар, как сама Ближняя, и веками стены его проседают. Он располагается на восточном краю деревни и с одной стороны окаймлен невысокой каменной стеной, а с другой его подпирает полуразрушенный сарай. Между каменной стеной и домом – два прямоугольных клочка земли. Один из этих лоскутков Магда называет своим садом, а другой – просто кусок голой земли, где, кажется, ничего не растет. Наверное, это единственное место в окрестностях Ближней, которое не заполонили травы. Мне не нравится этот второй клочок. Он кажется неестественным. За домиком протирается вересковая пустошь, как и к северу от моего дома, – те же холмы, камни и редкие деревца.

– Идешь? – спрашивает Магда из дверного проема.

Тучи в низком небе все гуще и мрачнее.

Я мнусь на пороге. Но почему ноги отказываются его переступить? У меня нет причин бояться сестричек Торн или их жилища.

Набрав полную грудь воздуха, я вхожу.

Здесь по-прежнему пахнет землей – запах крепкий, тяжелый и надежный. Это не изменилось. Но комнатушка кажется мне темнее, чем прежде, когда я приходила сюда с отцом. Может, дело в наползающих тучах, в близкой осени или в том, что папа не стоит рядом, освещая комнату улыбкой. Я стараюсь подавить дрожь, а Магда тяжело вздыхает, поставив корзину на длинный деревянный стол.

– Садись, милая, садись, – она указывает на стул.

Я присаживаюсь на краешек.

Магда ковыляет к очагу, где уже ожидает растопки уложенный хворост. Она бросает на меня беглый взгляд через плечо. Потом складывает пальцы щепотью, очень медленно поднимает руку. Я подаюсь вперед, надеясь, что она позволит мне увидеть свое мастерство – ну вдруг заставит хворост собраться вместе или огниво подскочить вверх с грязного земляного пола. Сестры не любят что-то делать напоказ, поэтому мне до сих пор мало что удавалось подсмотреть украдкой – только легкое подрагивание земли, движение камней, то странное притяжение, которое я чувствую рядом с ними, страх жителей деревни.

Рука Магды замирает над очагом, поднимается к каминной полке и хватается за длинную тонкую палочку. Обычную спичку. С упавшим сердцем я опускаюсь на стул, а Магда чиркает спичкой и разжигает огонь. Она снова поворачивается ко мне.

– Что случилось, милая? – В ее глазах мерцает что-то. – Ты как будто разочарована.

– Ничего, – я выпрямляю спину и сцепляю под столом пальцы. Под чайником потрескивает, разгораясь, огонь, Магда возвращается к столу и стоящей на нем корзине. Она вынимает из нее комья земли, несколько цветков вереска, травы, какие-то семена, пару камней – все, что нашла. Магда ежедневно собирает по кусочкам свой мир. Мне представляется, что все это нужно ей для амулетов. Всякая мелочь. Время от времени что-то из сделанного сестрами перекочевывает в карманы жителей деревни или кому-то на шею – даже если они во всеуслышание заявляют, что не верят в колдовство. Я точно видела один амулет, вшитый в подол платья Елены – скорее всего, чтобы привлечь внимание Тайлера Уорда. Пусть забирает его себе.

Если не считать россыпи странных предметов на столе, дом сестер Торн выглядит на удивление нормально. Если я расскажу Рен, что побывала здесь, в доме ведьм, ей захочется услышать, что все в нем удивительно и необычно. Даже жалко ее разочаровывать.

– Магда, – начинаю я, – я пришла, чтобы спросить тебя…

– Чай еще не закипел, а я слишком стара, чтобы стоять над чайником и одновременно разговаривать. Обожди минутку.

Прикусив язык, я жду, очень терпеливо жду, пока Магда ковыляет по комнате, собирая чашки. Тем временем ветер начинает царапаться и задувать в щели оконных рам. Густые тучи заволокли уже все небо. Чайник закипает.

– Не тревожься, детка, это всего-навсего пустошь, пусть себе болтает, – говорит Магда, заметив, что я то и дело поглядываю на окно. Она наливает чай в тяжелые кружки. Старое проволочное ситечко почти не задерживает листья заварки. Наконец, она садится.

– А что, пустошь в самом деле разговаривает? – интересуюсь я, глядя, как темнеет чай в кружке.

– Не так, как мы, ты да я. Не словами. Но у нее тоже есть свои секреты, да.

Секреты. Вот и отец тоже это так называл.

– На что это похоже? – обращаюсь я больше к себе. – Мне представляется, что это не каждый может почувствовать. Хотела бы я…

– Лекси Харрис, можешь хоть каждый день есть землю и в траву одеваться, но и тогда не станешь ко всему этому ни на полшага ближе, чем ты уже есть.

Это голос Дрески Торн. До сих пор собирающаяся буря оставалась снаружи, но вдруг порыв ветра распахивает дверь, с силой хлопает и оставляет на пороге ее.

Дреска не просто так же стара, как сестра, она, наверное, даже еще старше. Само по себе то, что сестрички Торн еще держатся на ногах, еще ковыляют – неоспоримый знак их силы. Они здесь с незапамятных времен, столько же, сколько существует Совет, да не просто Томас, Мэтью и Илай, а их предшественники, настоящий Совет. Они уже были, когда появилась Ведьма из Ближней. Когда появилась сама Ближняя. Сотни лет. Мне иногда чудится, будто я вижу, как от них отваливаются кусочки, но присмотрюсь – нет, они на месте, не раскрошились.

Дреска бормочет что-то сама себе, налегая на дверь, и, наконец, ей удается захлопнуть ее. Только после этого она оборачивается к нам. Когда ее взгляд останавливается на мне, я от растерянности моргаю. Магда вся круглая, а Дреска острая, одна – шарик, а другая – углы и колючки. Даже клюка у Дрески заостренная. Сама она выглядит так, будто ее вытесали из камня. А когда сердится или недовольна, так и кажется, что все углы становятся еще острее. У Магды один глаз темный, как мореное дерево или камень, а у Дрески оба глаза ярко-зеленые, как мох на камнях. И сейчас они устремлены на меня. Я сглатываю.

Когда-то я уже сидела на этом стуле, а отец пальцами ласково сжимал мне плечо и разговаривал с сестрами. Дреска тогда смотрела на него благожелательно, почти ласково. Я так ясно это помню, потому что ни до, ни после не видела, чтобы она на кого-то так смотрела.

За окном начинает лить дождь, тяжелые камни шлепают по камням.

– Дреска права, милая, – нарушает тишину Магда, насыпая себе в чай три ложки коричневого сахара. Она не размешивает его, дает опуститься на дно и улечься зернистой горкой. – С этим надо родиться. Какой ты родилась, такая и есть.

Морщинистая рука Магды находит мой подбородок.

– И само по себе то, что ты не можешь заставить воду бежать вспять или уговорить деревья, чтобы росли корнями вверх…

– Странные умения, мало для чего пригодные, – вклинивается Дреска.

– …еще не значит, что ты не часть этого места, – заканчивает Магда. – Все живые души, рожденные на вересковых пустошах, несут пустошь в себе. – Она смотрит в кружку, здоровый глаз ее рассеянно блуждает по поверхности темного напитка. – Есть что-то, что в нас поднимает ветер, когда начинает дуть. Это то, что удерживает нас здесь, не давая удалиться от дома.

– Кстати о доме, почему ты оказалась в нашем? – грозно спрашивает Дреска.

– Она шла повидать нас, – отвечает Магда, не отрывая глаз от чая. – Я пригласила ее войти.

– И почему же, – Дреска растягивает слова, – ты это сделала?

– Мне показалось, что это будет правильно. – Магда бросает мрачный взгляд на сестру.

Обе смолкают.

Я прочищаю горло.

Обе сестрицы смотрят на меня.

– Ну вот, ты здесь, – роняет Дреска. – Что привело тебя?

– Я хотела спросить вас, – выговариваю я наконец, – о чужаке.

Хищные зеленые глаза Дрески сужаются, но зорко глядят из своих морщинистых гнезд. Кажется, что камни, из которых сложен дом, что-то ворчат и трутся боками. В окно наотмашь бьет дождь, а сестрички ведут разговор, весь состоящий из кивков, взглядов и тяжких вздохов. Говорят, что братья и сестры часто понимают друг друга без слов. Что ж, у Магды с Дреской это правда так. Я знаю только английский, а они – английский, язык пустошей, свой сестринский и кто его знает, какие еще. Спустя минуту Магда вздыхает и поднимается на ноги.

– Ну так что же? – ворчливо спрашивает Дреска, стукнув клюкой по деревянному полу. За окном дождь набегает волнами, каждая следующая слабее предыдущей. – А нам о нем ничего неизвестно.

Ливень переходит в мелкий моросящий дождик.

– Вы его не приютили? – спрашиваю я.

Сестры замирают, будто онемев.

– Я не желаю ему зла, – торопливо объясняю я. – Я только хотела его увидеть, поговорить. Я же никогда не видела чужих людей. Просто хотела убедиться, что он настоящий, и спросить… – Как мне объяснить им? – Просто скажите, если он у вас, пожалуйста.

Ничего.

– Я видела его прошлой ночью. Из своего окна. Бо Пайк утверждает, что увидел его первым, на западном краю, а мы живем на севере. Мне показалось, что этот пришелец видит границу вокруг деревни. Он обогнул ее и пошел на восток, – я стучу указательным пальцем по столу. – Сюда.

Наверняка сестры пустили его к себе. Иначе и быть не может. Но они ничего не говорят. И их глаза ничего не говорят. Их лица ничего не говорят. Как будто я разговариваю со статуями.

– Сегодня утром на площади не было только вас, – добавляю я.

Магда моргает.

– Мы держимся особняком.

– Но вы – единственные, кто мог спрятать…

Внезапно оживает Дреска.

– Ступай-ка ты лучше домой, Лекси, – рявкает она, – пока погода разгулялась.

Я выглядываю в окно. Гроза кончилась, серое небо немного прояснилось. В доме висит страшная напряженность, мне даже кажется, будто от этого комната стала меньше.

Взгляды сестер настороженные, тяжелее прежнего. Даже у Магды губы вытянуты в узкую линию. Поднимаюсь из-да стола. К своей кружке я не притронулась.

– Спасибо за чай, Магда. – Я направляюсь к двери. – Извините, что побеспокоила.

Дверь за мной плотно закрывается.

Мир снаружи – сплошь лужи и слякоть. Сейчас я с радостью поменяла бы эти дурацкие тапочки на свои кожаные башмаки.

Сделала два шага, а ноги уже мокрые насквозь. Над головой небо расчищается, облака куда-то отступают.

Я смотрю на запад, в сторону деревни.

Когда я была такая, как сейчас Рен, то однажды спросила папу, почему сестры живут здесь, так далеко. Он ответил тогда, что для жителей Ближней это, с одной стороны, хорошо, а с другой, плохо. Ведьмы, сказал он мне, такие же, как люди, они бывают всякие-разные, среди них встречаются хорошие и скверные, глупые и умные. Но после Ведьмы из Ближней люди в деревне забрали себе в голову, что все ведьмы плохие.

Сестры живут здесь, на отшибе, потому что люди испуганы. Но хорошая сторона – то, что они остались. Тогда я спросила отца почему, а он улыбнулся одной из своих мягких, домашних улыбок и сказал: «Здесь их дом, Лекси. Они не повернутся к нему спиной, не предадут, даже если он предаст их».

Бросив на холм сестер последний взгляд, я ухожу. Они оберегают незнакомца. Я это понимаю.

Я иду назад по утоптанной тропке, мимо сарая, что находится сразу за домом, к северу.

Если сестры его прячут, должна быть причина…

У меня перехватывает дыхание.

На стене сарая висит на гвозде серый плащ, на швах ткань темнее, как будто выгорела. После дождя пустошь непривычна тиха, и я вдруг начинаю слышать свои шаги, звук, который издают на мокрой земле мои ноги, подбираясь все ближе к сараю. Хибара, кажется, медленно проигрывает войну с земным тяготением. Остов сарая – несколько деревянных столбов, вкопанных в землю и поддерживающих замшелую крышу. Сквозь щелястые стены видна пустошь, сорняки пускают корни, то ли поддерживая ветхий сарай, чтоб не упал, то ли разрушая его окончательно. Плащ висит рядом с дверью, но ручки у двери нет. Между кривыми досками широкие щели, я наклоняюсь и прижимаюсь глазом к одной из них. Внутри темно и никого нет.

Я отхожу, огорченно кусаю губу. Но вдруг с другой стороны сарая слышу что-то – тихий вздох. Я улыбаюсь и тихо крадусь на звук, пригибаясь и умоляя землю впитать мои шаги, не выдать меня. Заворачиваю за угол. Там никого и ничего. Даже следа на траве.

Разочарованно фыркнув, я громко топаю вокруг сарая обратно. Я знаю, какие звуки издают живые люди, и я уверена – там кто-то был. Я слышала дыхание, я видела…

Но гвоздь торчит, а на нем ничего нет.

Глава 4

Ускоряя шаг, я иду обратно, расстроенная и промерзшая от ходьбы по мокрой траве. Туфли можно выбрасывать. Дорога раздваивается – одна узкая тропинка ведет к деревне, другая, огибая Ближнюю по краю, выходит к моему дому. Я торопливо сворачиваю на вторую. Раскисшие туфли я сняла и шлепаю босиком по грязи. Глина обнимает мои ноги по щиколотку, добирается до икр, а я все думаю об остром язычке Дрески – она сказала, что я могу хоть объесться грязью, а все равно не стану от этого ближе к пустошам. Думается, то, что сейчас я вся так перемазалась, тоже вряд ли принесет мне какую-то пользу.

Наконец я вижу издали дом Отто, а сразу за ним – наш. Пустошь подходит к самому нашему двору, охватывает его словно капюшон. С одной стороны дома сложены дрова, с другой – огород. Зелень перемешана с рыжей и красной листвой. С огородом больше возится Рен, а не я. На болотистой почве мало что хорошо растет, но Рен обожает свой клочок земли и ухаживает за посадками с поразительным терпением. Неудивительно, что и сейчас она здесь, сидит на камне и выдергивает из жидкой грязи сорняки.

– Ты вернулась! – радостно кричит Рен, увидев меня.

– Конечно. А где все?

Мое исчезновение с площади не могло остаться незамеченным, и я не сомневаюсь, у дяди найдется что сказать по этому поводу.

– Рен, – мамин голос вырывается из окна, как струйка дыма, еще миг – и она уже стоит в дверях. Пряди темных волос вьются вокруг лица. Соскочив с валуна, Рен бежит к ней. Мать глядит на меня.

– Лекси, куда же ты убежала? – скорбно опущенные уголки ее рта подтверждают мои опасения. Теперь я уверена, Отто захочет со мной поговорить.

– Елена забыла дома кое-что для меня, – выдумываю на ходу. – Но не могла же она бросить людей, которые ее слушали, вот и попросила, чтобы я сама сбегала.

Я сую руки в карманы платья как бы за подтверждением, но там пусто, остается молиться, чтобы мама не потребовала доказательств. Она и не требует, только тихо вздыхает и скрывается в доме.

Я скучаю по маме. Скучаю по той женщине, какую знала до смерти отца, – она была прямой и гордой и бесстрашно смотрела на мир сверкающими синими глазами. Но изредка меня радует, что она закрылась, спряталась в раковину, стала тенью себя прежней. Тени задают меньше вопросов.

Поворачиваюсь к дому спиной. Я упускаю преимущество. Скоро Отто узнает, где пришелец, а может быть, уже знает. Если я хочу найти его, мне нужно захватить его врасплох. Но как? Запрокинув голову, я смотрю в небо. Солнце еще высоко, а поленница возле дома совсем низкая, да и мне не стоится на месте. Отшвырнув погибшие тапочки, я беру с завалинки кожаные башмаки и отправляюсь в ближайший лесок за дровами.

* * *

Топор с треском врубается в дерево. Платье у меня все в грязи, башмаки заляпаны глиной во время прогулки по полю после дождя. Они принадлежали моему отцу – темно-коричневая кожи, старые пряжки. Они такие мягкие, крепкие и теплые, а внутри уютно обмяты по ноге. В носки мне приходится набить тряпок, чтобы башмаки не сваливались, но дело того стоит. В них я чувствую себя намного лучше. И они на моих ногах выглядят лучше, вроде бы даже ярче. Не могу их себе представить чистыми и убранными в шкаф.

Сидеть без движения – это не для меня. Я вечно в движении, а за последние три года все становится только хуже.

По лицу стекают капли пота, мгновенно остывая – вечерами уже прохладно. Я ставлю последнее полено на колоду, установленную между нашими с Отто домами, заношу над головой топор.

Хорошее это дело.

Колоть дрова меня учил отец. Однажды я спросила, не хочет ли он сына, а он ответил: «Зачем? У меня же есть дочка, крепкая и сильная». И это так и есть, хотя по моему худощавому сложению сразу и не скажешь.

Топор опускается.

– Лекси! – негромкий низкий голос у меня за спиной. Я вонзаю топор в колоду и начинаю собирать наколотые чурбаки.

– Да, дядя Отто?

– Чем, по-твоему, ты занимаешься?

– Колю дрова, – отвечаю ровным голосом, балансируя на грани дерзости.

– Оставь сейчас же. Сама знаешь, Тайлер может зайти и прекрасно сделать это за тебя.

– В поленнице мало оставалось, а матери нужно печь. Ты же сам хотел, дядя, чтобы я помогала.

Я разворачиваюсь и шагаю к поленнице. Отто за мной.

– Ты можешь помогать по-другому.

Отто никак не выйдет из образа Защитника: голос суровый, в нем слышится власть. Возможно, это и в самом деле его лицо и его голос, но не его должность. Раньше ее занимал мой отец.

– А где твои туфли? – спрашивает он, глядя на замызганные башмаки.

Я швыряю чурбаки на поленницу.

– Не хочешь же ты, чтобы я их испортила?

– Чего я хочу – это чтобы ты меня слушалась, если я говорю что-то сделать. А еще важнее – когда говорю чего-то не делать.

Отто скрещивает на груди руки, и я подавляю желание передразнить его.

– Не пойму, о чем это ты.

– Лекси, я говорил, что не хочу, чтобы ты сегодня уходила. Не пытайся меня убедить, что ты этого не слышала.

Ложь уже вертится у меня на кончике языка, но обвести Отто вокруг пальца не так просто, как маму.

– Ты прав, дядя, – покорно улыбаюсь я. Он недоверчиво вздергивает бровь, ожидая подвоха, но я продолжаю. – Я правда ходила искать чужака и вернулась сам видишь с чем, – я показываю растопыренные ладони. – Ни с чем.

Снова подойдя к колоде, я выдергиваю из нее топор. Пальцы привычно ложатся в ямки от отцовских пальцев.

– Это была глупость, – продолжаю я. – Я не сумела его отыскать. Он ушел.

С глухим стуком топор снова врубается в колоду.

– Так что я вернулась. И вот я дома. Успокойся, дядя. Все хорошо. – Отряхнув с пальцев опилки, я кладу руку на плечо Отто. – И что же поведала Елена?

– Меньше, чем хотелось бы, – отвечает Отто, а сам глядит вниз, на отцовские башмаки. – Говорит, видела что-то, какую-то тень на поляне у своего дома, может, это и был чужак. Клянется, что не знает, в какую сторону он пошел. Что он просто исчез.

– Елена всегда была выдумщицей, – вздыхаю я. – Она может сочинить историю на ровном месте.

Разумеется, это неправда. Она больше любит, чтобы я рассказывала истории ей.

Отто даже не слушает. Он смотрит поверх моего плеча, и его глаза плывут куда-то, все дальше. Темные, потерянные глаза.

– И что теперь будет? – спрашиваю я.

Он вздрагивает.

– Пока ждем.

Мне удается спокойно кивнуть, отвернуться и только тогда тревожно нахмуриться. Я ни на миг не поверила, что мой дядюшка намерен просто ждать.

* * *

Вечером луны на небе нет, и лунные зайчики не пляшут по стенам. Никакого развлечения для тех, кому не спится. А у меня сна ни в одном глазу, но не из-за чужака.

Все дело в ветре.

Он снова тянет одну и ту же заунывную ноту, но я слышу что-то еще, звук, от которого у меня по спине бегут мурашки. Как ни верчусь, как ни зарываю голову в подушку, я продолжаю слышать, как что-то – или кто-то – зовет, это не слишком громкий зов, но он проникает сквозь стены. Этот голос – определенно не ветер – кружит и извивается, то громче, то тише, как приглушенная мелодия. Я уверена, что если бы смогла подойти ближе, то разобрала бы слова. Сейчас слова эти неразличимы, они не даются, не позволяют себя уловить.

Я тихонько сбрасываю одеяло, стараясь не разбудить Рен, спускаю ноги на деревянный пол. Потом, вдруг вспомнив слова отца, подбираю ноги под себя и сижу на краешке кровати, не решаясь ни встать, ни снова забраться в постель.

Все деревья шепчутся, а листья шушукаются. Камни – те молчуны, задумчивые и замкнутые. Он рассказывал такие истории обо всем на свете, всему давал голос и жизнь. Если ветер с болот начнет петь, ты его не должна слушать, по крайней мере, не во все уши. Только исподтишка. Знаешь, как смотрят искоса, краем глаза. Ветер одинок, детка, и вечно ищет себе компанию.

Отец и учил, и рассказывал сказки, а уж я сама должна была учиться отличать одно от другого.

Ветер завывает, и я забываю о предостережениях отца и, навострив уши, пытаюсь уловить звук, разгадать его. Я вслушиваюсь до головной боли, стараясь обнаружить слова там, где их нет. Наконец я сдаюсь, снова ложусь и заворачиваюсь в одеяло, устраиваю себе кокон, сквозь который песнь ветра не так слышна.

Я уже начинаю погружаться в сон, когда Рен рядом со мной начинает ерзать. Она поднимается, скользит с кровати вниз, и я слышу тихое шлепанье – она пересекает комнату, сейчас выберется из нее, ища маму.

Но сегодня что-то не так.

Слабый скрип, звук шагов по одной из двух кривых половиц между кроватью и окном. Я сажусь. Рен стоит у окна, как в раме из дерева и стекла, в темноте ее светлые волосы кажутся почти белыми. Без одеяла я снова слышу ветер, слышу музыку в нем и почти-слова, которые гулко отдаются в голове.

– Рен? – шепотом окликаю я, но она не оглядывается. Может, это мне снится?

Взявшись за оконную задвижку, Рен поворачивает ее. Тонкие пальчики хватаются за нижнюю часть рамы, пытаясь сдвинуть, но силенок не хватает. Эта рама всегда была слишком тяжелой. Я только сейчас замечаю, что ставни открыты. Не помню, чтобы я их распахивала, но это так, они открыты, и через стекло видна ночь. Рен сильнее давит на раму, и каким-то образом ей удается чуть-чуть сдвинуть ее.

– Рен!

Соскочив с кровати, я подбегаю к сестренке прежде, чем она успевает расширить щель, оттаскиваю ее и захлопываю окно, через которое уже просачивается холодный воздух. Потом я вглядываюсь в темноту, нет ли кого на пустоши, кого-то или чего-то, что привлекло сестренку. Нет, ничего. Ничего, кроме обычной черно-белой ночи, одиноких деревьев, камней и бормочущего ветра. Я оглядываюсь на Рен – она моргает и трет глаза, как человек, которого внезапно разбудили. У меня за спиной ветер с силой наваливается на стекло, но отступает, растворяется в темноте.

– Лекси? Что случилось? – спрашивает Рен. Видимо, сейчас я выгляжу странно – прижимаюсь спиной к оконной раме и смотрю на малышку, как на одержимую. Надо взять себя в руки. Я отклеиваюсь от окна, тащу Рен обратно к кровати. По дороге задерживаюсь, чтобы зажечь три свечи, и они наполняют комнату теплым желтым светом. Рен укладывается, а я сажусь, опершись о спинку кровати, и долго гляжу на свечи, на окно, на ночь за стеклом.

Глава 5

Тук. Тук. Тук.

Я глубже забираюсь под одеяло. Уже по запаху я могу уверенно сказать, что сейчас утро. Пахнет хлебом и концом лета. Не знаю, когда я заснула, а может, просто нырнула в пространство между…

Тук. Тук. Тук.

Слышу, как отворяется входная дверь.

У меня от напряжения сводит шею и плечи, в висках стучит, а мысли вдруг стали медленными и неповоротливыми. Я сажусь на кровати и распрямляю спину. Вслушиваюсь, но голоса у двери звучат слишком тихо, отсюда из комнаты ничего не разобрать. Один голос звучит более отчетливо, и мне становится интересно, давно ли Отто здесь, у нас. Я натягиваю одежду, открываю свою дверь и замираю на пороге.

– Иногда случается, мальчики убегают, Джейкоб, – говорит Отто.

Джейкоб Дрейк?

– Подумай, – добавляет дядя, – куда он мог пойти?

– Нет, – отвечает высокий нервный голос. Это действительно мистер Дрейк, отец Елены и Эдгара. – Он бы не сбежал. Он боится темноты… Да и днем всего боится тоже.

Раздается его приглушенный, печальный смешок.

Мне слышно, как Отто шагает из стороны в сторону.

– Что же мы стоим на пороге, – говорит он наконец. – Заходи. И ты тоже, Бо.

Дождавшись, пока они пройдут на кухню, я тихонько крадусь туда.

– Может, кто-то увел его к себе? – спрашивает Отто, принимая из маминых рук кружку с кофе.

Мистер Дрейк, невысокий, сухопарый, волосы у него когда-то были светлыми, как у Елены и Эдгара, а теперь их покрыла седина. Встав в середине кухни, он то скрещивает руки, то опускает их за разговором с Отто.

– Нет, нет, нет, – бормочет он. – Кто? Кто мог его увести?

– И никто ничего не видел?

Мама месит тесто, ритмично потряхивая головой. Бо, прихрамывая, подходит к столу и присаживается. Его хромота едва заметна – неудачно упал много лет назад, – но на деревянных половицах шаги звучат неровно. Он берет ломоть хлеба с сушеными ягодами и откусывает, молча переводя взгляд с одного мужчины на другого.

– Что-то случилось? – спрашиваю я.

– Эдгар пропал. – Взгляд у мистера Дрейка тоскливый и замученный.

У меня падает сердце.

– Как это пропал?

В дверь стучат, и мать исчезает за дверью, пока Отто все уговаривает мистера Дрейка присесть.

– Давай все обсудим, – говорит дядя. – Расскажи мне все с самого начала…

Появляется мама, за ней по пятам идет старик. Не настолько старый, как сестрички, которые кажутся ужасно ветхими, но никогда не меняются. Просто старый. Мастер Илай. Из Совета. Серые, как сталь, волосы свисают жесткими прядями по обе стороны изможденного лица. Я пячусь, освобождая ему место. Мистер Дрейк и Отто склонили головы друг к другу и тихо переговариваются. Бо сидит к ним вполоборота, будто ему не очень интересно. Все они смотрят, как мастер Илай опускается на стул.

– Что нам известно? – хрипит он. Что-то скрипит, и я не знаю, он это или стул под ним. Отто выпрямляется, разворачивается к члену Совета.

– Прошлой ночью Эдгар пропал, прямо из кровати, – поясняет он. – Бесследно. Ни следов борьбы, никаких других. Нужно собрать народ на поиски. Он не мог уйти далеко.

– Я просто не понимаю, – мямлит мистер Дрейк.

Хмурясь, Отто ставит кружку на стол. Я замечаю, что на нем его мясницкий фартук, а руки у него в красных разводах. Он пожимает щуплое плечо мистера Дрейка, обещает разыскать его сына. А когда отнимает руку, на плече остается пятнышко полузасохшей крови.

– Мы пока ничего не знаем, Илай, – говорит он. Мой дядя, наверное, единственный человек в деревне, который может позволить себе звать членов Совета по имени, без титула. Небольшая привилегия его поста, и он получает от этого удовольствие.

– Бедный мальчуган, – шепчет мама, я оглядываюсь и вижу, как она прижимает к себе озадаченную и смущенную Рен. Судя по всему, сестренке мамина реакция кажется немного неуместной.

– Не волнуйтесь, – говорит Рен, стараясь высвободиться. – Он просто играет в игру.

– Тихо, детка, – мама встревоженно обводит глазами собравшихся. Мастер Илай странно взглядывает на нее, и трудно сказать, что в этом взгляде – жалось или что-то еще. Его глаза, темные, глубоко посаженные, выглядывают из-под мохнатых бровей. Лицо все в морщинах, как смятая бумага.

– Это игра, – настаивает Рен, – я уверена.

Но у меня такой уверенности нет. Прошлой ночью я видела, как моя сестренка пыталась вылезти в окно. Я беру Рен за руку, а мужчины тем временем встают, разбирают свои ружья и шепотом повторяют имена, десятки имен тех, кого они могут позвать с собой.

– Отто, – в первый раз Бо открывает рот, – люди в деревне ждут, они ждут вестей. Откуда мы начнем поиски?

– Мы соберемся на площади. Можем начать оттуда и разойтись во все стороны.

– Пустая трата времени, – вмешиваюсь я. – Вам нужно начать от дома Эдгара и двигаться к окраинам деревни, а не в центр.

– Лекси, – предостерегает Отто, обводя грозным взглядом комнату. Бо морщит нос. Мистер Дрейк отводит глаза. Мастер Илай откидывается на спинку стула и, кажется, весьма доволен. Хотя и не показывает этого. Отто краснеет, как свекла.

– Дом Эдгара на западе, – настаиваю я, – оттуда и надо начать и двигаться из деревни. Мало смысла в том, чтобы искать его в центре.

– А почему так? – спрашивает мастер Илай. Его интерес холоден, язвителен. Глаза так и говорят: «Глупая маленькая девчонка!»

– Если кто-то забрал Эдгара, – спокойно поясняю я, – они нипочем не станут прятать его в деревне. Слишком здесь много народу на маленьком пространстве. Они потащат его прочь, подальше от домов. В сторону пустошей.

Улыбка старика гаснет, он поворачивается к дяде, ждет. Отто понимает намек.

– Лекси, матери нужно помочь с хлебом. Ступай, займись делом. – Мне приходится до боли стиснуть зубы, чтобы не ответить. – Идем, – командует Отто, показывая мне спину.

Бо и мистер Дрейк спешат за ними. Мастер Илай кряхтя поднимается со стула. Я слышу, как трещат у него кости и щелкают суставы, вставая на место. Проходя мимо Отто, он задерживается и кладет ему на плечо похожую на скелет руку.

– У тебя есть план? – спрашивает он, и я могу побиться об заклад, что глубоко посаженные его глаза повернулись в мою сторону.

Отто явно оскорблен, но быстро берет себя в руки.

– А как же, конечно.

Мастер Илай коротко кивает и плетется дальше, а дядя резким движением хватается за дробовик.

– Позволь мне пойти с вами, Отто, – решаюсь я.

– Не сегодня, Лекси, – отвечает дядя. Теперь, когда остальных мужчин рядом нет, голос его еле заметно смягчился. – Не могу.

– Все дети, – в проеме двери появляется мастер Илай, – должны оставаться дома, пока не будет обнаружен виновник и пока не найдут мальчика.

– Я уже не ребенок, мастер, – и уж точно не собираюсь подчиняться тебе, договариваю я про себя.

– Недалеко ушла, – с этими словами он выходит. Отто выскакивает за ним. Я подхожу к самой двери, стараясь, чтобы меня не было видно, и слышу, как они выходят на крыльцо, где ждут двое других, постукивая сапогами о порог.

– А что насчет чужака? – спрашивает мистер Дрейк, и у меня екает сердце. Чужак. Я чуть не забыла о нем. Чуть.

– Он появился здесь, в деревне, а на другую ночь пропал ребенок, – говорит Бо.

– Я так и знал, что случится что-то в этом роде, – гремит Отто. – Надо было разобраться с ним вчера.

– Никто тебя не винит за то, что решил выждать время.

– А мы знаем, где он? – спрашивает мистер Дрейк.

– Конечно, мы знаем.

– Мы почти уверены, – скрипучим голосом уточняет мастер Илай, – что он у сестер Торн. Он все еще в деревне.

– Почему вы думаете, что это чужак похитил Эдгара? – тихо спрашивает отец мальчика.

– Скорее чужак, чем кто-то из наших, – отвечает Отто. Я слышу, как он перебрасывает оружие из руки в руку.

– Зачем его вообще кто-то похитил?

– Давайте начнем с того, что нам известно.

– И что же это?

– Мы знаем, что в деревне Ближней появился чужой. А теперь пропал мальчик.

Негусто, думаю я.

– Будем действовать по порядку. Перво-наперво мальчик. С чужим мы разберемся позже.

Хлопает дверь, мужчины уходят. Я жду, пока не затихнет звук их шагов, и возвращаюсь на кухню. Мама снова занялась хлебом. Губы у нее сжаты в тонкую ниточку, между бровей морщинка, а пальцы рассеянно порхают над противнями и формами для выпечки. Снова вся в работе, будто ничего не случилось. Как будто не тяготят бесконечные вопросы, как будто все не запуталось.

Я валюсь на стул, вожу пальцем по деревянной столешнице. Мама водит по доске ножом, соскребая кусочки теста, слишком затвердевшие от муки, чтобы стать хлебом. Довольная Рен хватает их и начинает лепить сердечко, миску, человечка.

Еще один ритуал.

Каждое утро мама дает Рен такие куски теста, разрешает придавать их разную форму, ломать, снова лепить, пока не надоест. Потом мама испечет из них игрушки, срок жизни у которых – только до вечера.

Эти игры сейчас кажутся мне неуместными – не должна жизнь идти по накатанной колее, когда кругом все катится кувырком.

В кухне висит тяжелая тишина. Я встаю. Нужно бы дать мужчинам время отойти подальше, чтобы не столкнуться с ними, но мне просто никак не усидеть на месте.

Пока все ищут Эдгара, никто не станет искать пришельца. Это мой шанс. Я поворачиваюсь, на полпути к коридору задерживаюсь, медлю.

Я ожидаю, что мать остановит меня, остережет или начнет читать мораль, скажет хоть что-нибудь – но она даже не поднимает на меня глаз.

Раньше она окликнула бы меня, и я осталась бы на месте, остановленная взглядом ее ясных, зорких глаз. Раньше мне пришлось бы спорить с ней, настаивать, упрашивать. А теперь – теперь она просто отворачивается к печи и начинает что-то мурлыкать себе под нос.

Вздохнув, я выхожу в коридор.

У выхода кто-то бросается мне наперерез – я чуть не падаю, столкнувшись с Рен. Как она умудрилась выбраться из-за стола, не издав не звука, я не знаю.

– Куда ты идешь? – спрашивает она.

Я опускаюсь на колени, чтобы заглянуть ей в глаза, и кладу руки на плечи.

– Я иду к сестрам, Рен, – говорю я и сама удивляюсь, как тихо звучит мой голос.

Она таращит на меня глаза, синие, как осколки неба.

– Это тайна? – спрашивает она тоже шепотом. В мире моей сестрички тайны – что-то почти такое же забавное, как игры.

– Очень может быть. – Я глажу ее по рукам, пожимаю пальчики, подношу к губам и шепчу ей в ладошки: – Ты можешь ее сохранить, если я попрошу?

Рен улыбается, прижимает к себе кулачки, в которых все еще бережно держит тайну – как держала бы бабочку. Я целую мягкие волосы сестренки и убегаю.

* * *

Спустя полчаса я пробираюсь по роще вверх и выхожу на тропу, ведущую к дому сестер. Окна открыты, но в доме тихо, и я замедляю шаг, стараясь идти тише, чтобы подобраться к дому незаметно. Именно сейчас совсем не хотелось бы натолкнуться на сестричек, увидеть каменное выражение их лиц.

Я круто поворачиваю к сараю, и вот оно: на гвозде висит тот самый серый плащ с потемневшими швами.

Я с трудом взбираюсь по крутому склону и бесшумно подбираюсь к сараю. Люди, если не хотят, чтобы их услышали, обычно крадутся на цыпочках, но на самом деле лучше переносить вес тела с пятки на носок, медленными и плавными движениями. Я огибаю покосившуюся хибару. Судя по всему, в ней только один выход – дверь, перед которой я стою. Как понять – он внутри или его там нет? Я прижимаюсь ухом к полусгнившим доскам. Ничего.

Закусив губу, взвешиваю все за и против. Не хочу его спугнуть. Но еще меньше хочу дать ему возможность незаметно скрыться. У меня была надежда застать его врасплох, но, похоже, заставать-то и некого.

– Эй! – кричу я, наконец, все еще держа ухо прижатым к двери. Доски подрагивают от моего голоса, и я немного отстраняюсь. – Я просто хочу поговорить, – добавляю я тише, особым таинственным голосом для разговоров о секретах. Этим голосом я пользуюсь нечасто, разве только с Рен. Таким голосом папа рассказывал мне свои истории. – Пожалуйста, поговори со мной.

Ничего. Я рывком распахиваю дверь, она жалобно скрипит, но внутри пусто. Я вхожу, и дверь за мной захлопывается. Где же он? Я в недоумении ощупываю серый плащ на гвозде, старую, потертую ткань. Сколько времени потеряно – ведь вместо того, чтобы бежать сюда, я могла ходить за Отто по деревне, могла искать Эдгара.

– Обидно, – шепчу я дощатой стене. В ответ доски стонут. Я выскакиваю из сарая и одним махом оказываюсь за углом. На этот раз незнакомцу не удастся улизнуть.

А вот и он. Почти на расстоянии вытянутой руки. Стоит спиной к болотам и смотрит на меня, разглядывает большими глазами, серыми, как камни в речке, но без мокрого блеска. Ветер ерошит темные волосы, треплет одежду. Видимо, когда-то она была цветной, а теперь стала серой, а может, была черного цвета и выцвела. Как плащ. Он обхватывает себя руками, как будто ему холодно.

– Ты кто? – спрашиваю я.

Он наклоняет голову набок, и я вдруг понимаю, что он совсем мальчишка. Не старше меня, на несколько дюймов выше и очень худой. Но это человек из плоти и крови, не призрак пустошей, что стоял у меня под окном и растворился в ночи.

– Откуда ты пришел? – снова задаю я вопрос, разглядывая его лицо и одежду всех оттенков серого. – Что тебе здесь нужно?

Никакого ответа.

– Сегодня в деревне пропал ребенок. Ты знаешь? – Я всматриваюсь в его глаза, ожидая увидеть признание, может быть, вину.

Он распрямляет плечи, а потом быстро проходит мимо меня, между сараем и домом сестер. Я иду за ним, но и поравнявшись с лачугой, он не проявляет никакого желания остановиться и вступить в разговор. Догнав, я хватаю его за руку и тяну назад. Он вздрагивает и отшатывается, спотыкается о какие-то доски и едва не падает на сарай. Теперь он даже не смотрит на меня, отворачивается в сторону пустоши.

– Скажи что-нибудь! – требую я, подбоченившись. Он переминается с ноги на ногу. – Это ты сманил Эдгара?

Нахмурившись, он, наконец, поворачивается ко мне.

– Мне-то это зачем?

О, так он умеет говорить! Голос у него мягкий и странно глухой, похожий на эхо. Разговаривать он не настроен: он прикрывает глаза и сглатывает так, словно рад был бы вернуть свои слова назад.

– Почему ты прятался от меня вчера?

– А зачем ты хотела меня найти? – спрашивает он.

– Я же сказала. Мальчик пропал.

– Сегодня. Но ты пыталась найти меня вчера. – В глазах у него вспыхивает вызов, но почти сразу искорка гаснет. И он прав, я хотела увидеть его еще вчера, когда с Эдгаром все было в полном порядке. Мне хотелось убедиться, что он реален.

– В деревне Ближней не бывает чужих, – говорю я, как будто этим все объясняется.

– А я не в ней, – он показывает на землю у себя под ногами, и я понимаю. Формально мы находимся за границей деревни, на открытой пустоши. Оттолкнувшись от стены, он выпрямляется в полный рост и глядит на меня сверху вниз.

Он не призрак, не фантом, не тварь с телом вороны и не старик. Он просто мальчишка, такой же реальный и живой, как я. Мои пальцы не прошли сквозь его руку, а его спина довольно громко стукнулась о стену сарая. И все же он не такой, как я. Он не похож ни на кого из тех, кого мне приходилось видеть. И отличается он не только бледной кожей и мрачным видом – у него другой голос, другие повадки.

– Меня зовут Лекси. А тебя?

Но он, кажется, снова онемел.

– Ну и ладно, можешь не отвечать. Но учти, тогда я сама тебя назову.

Незнакомец вздергивает голову, и клянусь, в углах его губ мелькает улыбка, то ли грустная, то ли насмешливая. Но он ничего не отвечает, а улыбка – да и была ли она? – исчезает на бледном лице.

– Не назвать ли тебя Робертом или Натаном? – размышляю я вслух, всматриваясь в его черты. Глаза. Волосы. – Нет, лучше Коул.

– Коул?[2] – тихо переспрашивает он, наморщив лоб. – Почему?

– Из-за твоих волос и глаз. Ты будто весь в угле. Или в золе.

Он хмурится, опускает глаза.

– Тебе не нравится?

– Нет, – хмуро признает он. – Не нравится.

– Что ж, очень жаль, – весело говорю я. – Но если не скажешь своего имени, я буду звать тебя Коул.

– У меня нет имени, – он вздыхает, наш разговор ему явно в тягость.

– У всех есть имя.

Между нами повисает молчание. Мальчишка смотрит на траву, а я на него. Он нервно ерзает, как будто ему плохо здесь со мной, как будто мой взгляд причиняет боль.

– Что обидно? – вдруг спрашивает он.

– Ты о чем?

– Ты сказала там, у двери, что это обидно. Что ты имела в виду?

Я скрещиваю руки на груди. Ветер усиливается.

– Прийти за тобой в такую даль и не найти. Это было обидно.

– Есть хоть какие-то мысли о том, что с ним случилось? – спрашивает он. – С пропавшим мальчиком?

– Нет. – Я оглядываюсь на дом сестер, надеясь, что у них могут быть мысли. – Никто ничего не знает.

Включая меня саму. С утра я ничуть не продвинулась в поисках Эдгара. Не знаю почему, но что-то так и толкало меня прийти сюда, поговорить с этим парнем… которому, похоже, нечего сказать. Оглядываюсь еще раз, последний.

– Лучше тебе было бы прийти в деревню открыто, назвать себя. А теперь ты под подозрением.

– Ты тоже меня подозреваешь?

Ноги у меня прирастают к земле.

– Я тебя не знаю.

И снова я вглядываюсь в него. Что-то далекое и печальное есть в нем, в этом худом мальчике с запавшими глазами, в его выгоревшем дорожном плаще. Я стараюсь не моргать, потому что опасаюсь, что, когда открою глаза, его здесь не будет. Выпятив подбородок, он будто старается разобрать чей-то далекий голос. На какой-то миг он кажется мне невыносимо потерянным – а уже в следующее мгновение он поворачивается и уходит прочь, в холмы, стараясь, чтобы как можно больше цветов и трав оказалось между нами.

Поглядывая на солнце в небе, я тяжело тащусь назад, к дому сестер. Я теряю время. Сколько у меня есть до возвращения Отто? Надо было идти со спасательной группой. Но я не могу винить себя за желание поговорить с чужаком. Мне необходимо было увидеть его своими глазами, понять, он ли это сделал, имеет ли к этому отношение.

Я пинаю камень. Теперь у меня еще больше вопросов.

Миную домик сестер и направляюсь к тропе, ведущей домой.

– Лекси, – окликает Магда. Я замечаю, что она стоит на коленях на грязном клочке земли рядом с домиком. Магда называет этот пятачок садом.

– Вы мне соврали, – говорю я, подойдя ближе, – насчет незнакомца. Он здесь.

Магда покачивает головой.

– Мы сказали, что ничего о нем не знаем. И это правда, – Она смотрит вдаль, в сторону болот. Я прослеживаю ее взгляд. Далеко позади дома в холмах, мягкими волнами окружающих дом сестер, бредет тонкая фигурка. На подъеме холма парнишка в сером останавливается, смотрит на север, отвернувшись от Ближней.

Хмурясь, я снова поворачиваюсь к Магде, которая снова склонилась над грядкой.

– Зачем ты меня позвала? – спрашиваю я, ковыряя носком башмака чахлую бесплодную землю.

Магда не отвечает, только еле слышно бормочет что-то, ни к кому не обращаясь, да снует узловатыми пальцами над пустой грядкой. Я приседаю рядом с ней.

– А что ты делаешь, Магда?

– Выращиваю цветы, что же еще, – она показывает на жидковатую грязь, в которой ничего не растет, только торчит стебель-другой засохших сорняков. – Участок немного запущен, только и всего.

В другое время я бы заинтересовалась и захотела задержаться, в надежде подсмотреть что-то из колдовских ухваток Магды. В надежде, что она забудет о моем присутствии и покажет, на что способна. Но сегодня мне не до того.

– Ты уже посеяла семена? – спрашиваю я.

На это она издает сдержанный смешок и снова принимается шептаться с землей.

– Нет, милая. Мне семена не нужны. К тому же цветы, что я ращу, с пустоши. Дикие цветы.

– Не знала, что это можно, на такой почве.

– У тебя, конечно, ничего не выйдет. В том-то и дело. Цветы вольнолюбивы. Они растут, где захотят. Я бы посмотрела, как ты станешь указывать цветку с пустоши, где ему вырасти.

Магда садится, распрямив спину, и растирает руки.

Я смотрю на пустую грядку. Уже больше часа прошло с тех пор, как Отто со своими людьми вышли на поиски, и, видимо впустую. И, насколько я понимаю, сейчас дядя направляется домой. Может, Магде что-то известно. Хоть что-нибудь. Даже если меня она попотчует очередной сказочкой.

– Магда, пропал ребенок, Эдгар. Ему пять лет…

– Такой маленький, белобрысенький? Как это случилось? – Магда обращает ко мне здоровый глаз.

– Никто не знает. Прошлой ночью он пропал прямо из своей кровати. Пока не нашли никаких следов.

Лицо Магды слегка меняется, глубже залегают морщины, темнее кажется плохой глаз, а здоровый смотрит в никуда. У меня чувство, что она хотела что-то сказать, но передумала.

– Ты думаешь, его кто-то украл? – спрашиваю я. Магда с мрачным видом кивает.

– Земля похожа на кожу, растет слоями, – изрекает она, подхватив щепоть грязи скрюченными пальцами. – Тот слой, что сверху, шелушится и разрушается. И, рано или поздно, открывается то, что было спрятано в глубине.

Разочарованная, я молча киваю. Магда такая, то и дело болтает какую-то околесицу. У нее-то в голове цепочка мыслей, наверное, ясная и логичная, но жаль, что никто в мире не может этого уловить. Надо было сразу догадаться, что она не сможет – или не захочет – мне помочь.

– Ветер одинок… – прибавляет Магда так тихо, что мне только чудом удается ее услышать. Эти слова что-то задевают во мне, какое-то воспоминание.

– Что ты… – начинаю я.

– Лекси Харрис, – в дверях домика вырастает Дреска. Она тычет в меня клюкой, так что я поднимаюсь на ноги и иду ей навстречу. Взяв меня за руку, она что-то кладет мне на ладонь, какой-то сверточек, перевязанный бечевой, Он пахнет вереском, пустошами, и дождем, и мокрыми камнями.

– Отдай это своей сестре, – говорит старуха. – Скажи ей, чтобы носила это не снимая. Для защиты.

– Так вы слышали про Эдгара.

Дреска кривится и сжимает мои пальцы вокруг амулета.

– Мы сделали такие для всех детей.

– Я ей отдам, – уложив пакетик в карман, я собираюсь уйти.

– Лекси, – это уже Магда говорит. – Я позвала тебя по той же причине, по которой мы пригласили тебя вчера. Из-за него. Мне было интересно, слыхала ли ты пересуды в Ближней о чужаке.

Она указывает грязным, в земле, пальцем на незнакомца в пустоши. Я бросаю последний взгляд на юношу, все еще обращенного к нам спиной. Он скользит по земле, и внезапно мне кажется, что там не человек – просто валун или упавшее дерево, торчащее из жухлой травы.

– Другие тоже станут его искать, – замечает Дреска.

Я понимаю, о чем она.

– Я никому не скажу. Я дочь своего отца.

– На это мы и надеемся.

Уже выйдя на тропинку, я оглядываюсь и добавляю:

– Вы правда ничего о нем не знаете? Откуда он взялся?

– Здесь он в большей безопасности, – шепчет Магда, зачерпывая грязь.

– Он секретничает, – говорю я.

– Как и все мы, – отзывается Дреска сухим смешком. – Ты не думаешь, что Эдгара взяли мы.

Это не вопрос. Но она права.

– Нет! Я не думаю, что это сделали вы! – кричу я с тропы. – Но я собираюсь найти того, кто это сделал.

Глава 6

Домой я добираюсь раньше Отто и несказанно этому рада. Высоко в полуденном небе висит солнце, и отправляться в деревню сейчас рискованно, слишком велик шанс наткнуться на дозорных. Ни Рен, ни мамы не видно, но в доме тепло, от натопленной печи уютно пахнет камнями и хлебом. Только сейчас я понимаю, что голодна как волк. На столе полкраюхи хлеба и большой кусок холодной курицы, оставшиеся от обеда. Я отрезаю по несколько ломтей от того и другого и жадно съедаю, наслаждаясь свободой и одиночеством, тем, что могу просто есть, не следя за манерами.

Чувствуя себя гораздо лучше, я скрываюсь в своей комнате, сбрасываю башмаки и приглаживаю волосы. Потом начинаю расхаживать перед кроватью, пытаясь осмыслить все, что было днем. Отец учил меня слушать свой внутренний голос, а внутренний голос говорит, что этот странный, опустошенный парень не уводил Эдгара. Но это еще не значит, что я доверяю ему во всем. Пока не доверяю. Пока я его не понимаю. И мне совсем не нравится стеснение в груди, когда я смотрю на него – как тогда, когда я встречаю диких зверей в лесу.

Что-то еще не отпускает меня, и я вспоминаю шепот Магды: «Ветер одинок».

Мне знакома эта строчка.

Я подхожу к столику у окна, тому, со свечами и книгами. Пальцы сами находят одну, в середине стопки. На зеленой обложке отметины, вроде тех, что пальцы оставили на ноже и топоре. Но эти – от моих пальцев, это мои метки от частого пользования.

Потрепанная книга пахнет – это густой, землистый запах, словно в обложке не страницы, а кусочек пустоши. Каждый раз, когда папа рассказывал мне какую-то историю, я просила записать ее сюда. Книга странно тяжелая, как камень. Я ложусь с ней на кровать, провожу пальцами по мягкой обложке, а потом открываю и перелистываю страницы. Три года назад почерк отца перестал появляться на них, и его сменил мой.

Осталось еще много чистых, незаполненных листов. Время от времени я пыталась вспоминать крупицы, которые отец мог забыть вписать сюда. Я могла гулять, или разносить хлеб, или колоть дрова, и вдруг в памяти возникала фраза, я слышала его глубокий голос и пулей неслась домой, чтобы записать ее.

Ветер одинок.

Мне знакома эта фраза.

Я нахожу запись, сделанную несколько месяцев назад, когда моя рука уже заменила его почерк:

Облака в небе над пустошами кажутся такими общительными. Отец говорил, что они – самое духовное, что есть на пустошах, что каждый день они отправляются в паломничество, выступают в путь на рассвете и собираются вместе на молитву. Дождь, шутил он…

Запись обрывается. Кое-где страница сморщена, усеяна маленькими мокрыми кругами.

Я листаю страницы назад, ищу более раннюю запись, сделанную еще им самим. Большой палец цепляет уголок страницы в самом начале, и я открываю ее.

Конечно же. Это из истории, которую я вспоминала прошлой ночью.

Если ветер с болот начнет петь, ты его не должна слушать, по крайней мере, не во все уши. Только исподтишка. Знаешь, как смотрят искоса, краем глаза. Ветер одинок, детка, и вечно ищет себе компанию.

Я вожу по странице пальцами. Почему это Магда процитировала слова отца?

А потом я вижу это. Внизу страницы почерком отца мелко написано: М. Т.

Магда Торн. Эта история не папина, он только повторил ее. Но что это означало теперь, когда прозвучало на огороде, из уст самой Магды?

Со скрипом отворяется входная дверь, и я, вздрогнув, захлопываю книгу. Сколько же я просидела вот так, мечтая о старых сказках на ночь? Из коридора слышен звук маленьких ног Рен, ее легкие, вприпрыжку шаги по половицам. Маму я не слышу, но они наверняка пришли вместе. С усилием поднявшись с кровати, я, прижимая книгу к груди, выхожу на кухню.

Рен сидит за столом, болтая ногами, и играет с одной из своих выпеченных фигурок.

Я стою в обнимку с книгой, прислонясь к дверному косяку, а мама бродит бесшумно, как привидение, ставит на место пустую корзину, снимает передник – все без единого звука. Рен улыбается мне и пальчиком манит меня к себе, а когда я подхожу ближе, шепчет на ухо, сложив ладошки ковшиком.

– Ты ходила к сестрам?

Наклонившись, я целую ее в макушку и отвечаю тоже шепотом.

– Ходила. Я тебе потом все расскажу.

Она радостно подскакивает.

– Рен. – Мать не поднимает глаз, но голос ее летит через всю комнату. – Принесешь мне пучок базилика со своего огорода?

Рен срывается с места и выскакивает. Хлопает входная дверь. Я ожидаю, что мать заговорит со мной, спросит, где я была, но она не произносит ни слова.

– Я ходила к сестрам, – объявляю я. – Они ничего не знали про Эдгара.

Мама отводит взгляд. Почему она молчит?

– А еще я видела чужого. Я говорила с ним, и мне показалось, что он не виноват. У него такой странный…

– Ты не должна была уходить, Лекси.

– Ты меня не остановила.

– Твой дядя…

– Он мне не отец. И не мать.

Она откладывает полотенце, обходит вокруг стола.

– Отто только старается защитить тебя.

– А ты? – Я крепче сжимаю книгу. – Ты могла бы меня остановить.

– Ты бы меня не послушала, – отвечает мама.

– А ты бы попыталась… – завожу я, но смолкаю, потому что на спину ложатся мамины пальцы, призрачно-белые от муки. Это очень легкое прикосновение – не ласковое, но слабое, воздушное. В первый момент мне почему-то вспоминается незнакомец. А потом в ее пальцах появляется сила, а ее глаза смотрят в мои, и в них что-то вспыхивает, неистовая, жаркая искра.

– Я и так пытаюсь, Лекси, – шепчет мама, – пытаюсь помочь тебе.

Внезапное возвращение той, которая была прежде моей мамой, застало меня врасплох. Но это только мгновение, а потом она исчезает, ее пальцы невесомо скользят прочь. Я хочу заговорить, но не успеваю открыть рот, как откуда-то с улицы доносится другой голос. К нему присоединяется еще один. И еще.

Момент упущен. Мама снова у стола, взялась за тесто, и вид у нее отсутствующий.

– Я его не видела, – торопливо говорю я, слыша, что мужчины приближаются. – И вообще никуда не ходила.

Я жду, что мама поднимет глаза и улыбнется или ободряюще кивнет, но нет – не могу даже понять, слышит ли она меня.

Вздохнув, я, с книгой под мышкой, выхожу на крыльцо. Низкие голоса доносятся с запада, они погромыхивают, как гром, со стороны скрытой за холмом деревни. Я стою в дверях, дрожа от ветра.

Что имела в виду мама?

Я несколько раз глубоко вдыхаю, пытаясь избавиться от неведомо как появившихся камней, сдавливающих горло.

Книга в моих руках сама открывается на записи с именем Магды, и тут, как тени, отбрасываемые заходящим солнцем, появляются члены дозорного отряда. С вытянутыми утомленными лицами, брови у всех нахмурены, плечи согнуты. Надежды найти Эдгара, по крайней мере найти его живым, должно быть, угасают вместе со светом дня. Я отрываюсь от книги и вскидываю на них глаза – послушная, терпеливая.

Пальцем вожу по словам «Ветер одинок».

У дома Отто мужчины задерживаются, негромко переговариваются. Потом их отряд рассыпается, разлетается в разные стороны, точно семена от порыва ветра.

Я успеваю посторониться, и Отто, бухая сапогами, входит в дом, избегая моего взгляда. А за ним чуть поодаль шагает высокий парень, в тусклом вечернем свете светится шапка грязноватых светлых волос. Тайлер Уорд. Увидев меня, он замедляет шаг, на губах играет улыбка, даже сейчас. Он пытается – безуспешно – напустить на себя подобающую случаю солидность. Подскочив к двери, где я стою, Тайлер берет меня за руку и сплетает пальцы с моими.

– Красивый закат, – замечает он, изо всех сил стараясь выглядеть грустным и расстроенным. Это почти смешно.

– Неудачно? – спрашиваю я, отнимая руку.

Он мотает головой, и я не могу в это поверить, но его жест кажется почти презрительным. Прикусив язык, я улыбаюсь, изображаю спокойствие.

– Где же вы искали?

– А что? – Из-под густых волос в меня выстреливает взгляд голубых глаз.

– Да что с тобой такое, Тайлер, – говорю я. – Ты вроде всегда жаловался, что тебе скучно и не хватает приключений. Так расскажи, удиви меня. Что ты делал сегодня? Куда вы ходили?

– Отто говорил, что ты будешь выспрашивать. Сказал, что ты собралась сама искать. Это дело небезопасное, Лекси, – хмурится он. – А мне не хочется тобой рисковать, не хочу, чтоб ты пострадала. – Он переводит взгляд с моих рук на маленькую зарубку на дверном косяке, след от топора, задумчиво водит по ней пальцем. – Уж лучше я сам это сделаю, вместо тебя.

– Я не хочу ждать. – Я убираю его руку с косяка. – И не такая уж я беспомощная.

Тайлер молчит, впав в странную задумчивость. Я подхожу к нему совсем близко, глажу по щеке, поднимаю повыше его опущенную голову.

– Деревенская площадь? Дом Дрейков? Поле, на котором мы любили играть – заросшее вереском?

Тайлер выдавливает унылую усмешку.

– А что мне за это будет?

– Все очень серьезно, – говорю я. – Уже почти стемнело, а Эдгара так и не нашли.

Он отворачивается и, хмурясь, приваливается к двери. Мрачное выражение кажется чужим на его лице, так привычном к улыбкам.

– Знаю, Лекси. Извини.

– Ты заглядывал к Елене? Как она?

Отвернувшись, он задумчиво закидывает руки за голову и сцепляет пальцы на затылке.

У меня вырывается вздох отчаяния. Дверной проем слишком узок для нас двоих, и я выхожу во двор. Тайлер трусит за мной.

– Я расскажу, если ты ответишь мне на один вопрос.

Тогда я останавливаюсь, но не поворачиваюсь к нему. Прижимая к груди книгу, я жду, пока он со мной поравняется. Поднимается ветер, холодный воздух щиплет лицо. Дневной свет меркнет, а у ночного мира цвет, как у кровоподтека. Тайлер стоит прямо у меня за спиной. Я так и чувствую, что он нерешительно протянул руку, не зная, коснуться меня или нет.

– Почему ты так со мной? – раздается его голос, совсем тихий, чтобы слышать могла только я.

– Да как? Все как обычно, Тайлер, – но я знаю, что это неправда. И он это знает.

– Лекси, – его голос звучит странно, почти умоляюще, – ты же знаешь, чего я хочу. Почему же ты даже не…

– Почему я не дам тебе того, что ты хочешь, Тайлер? – перебиваю я, резко развернувшись к нему. – Ты меня об этом спрашиваешь?

– Лекси, я хочу справедливости. Дай мне шанс. – Он робко убирает прядь темных волос с моего лица. – Скажи, чего ты боишься. Объясни, почему ты всю жизнь со мной дружила, а теперь отказываешься от…

– Именно потому, что ты мой друг, – отрезаю я. Но это не вся правда. Потому что я любила маленького мальчика, которым ты был, а теперь ты растешь и превращаешься в кого-то совсем другого.

– Но я как был твоим другом, Лекси, так всегда и буду. Это никогда не изменится. Почему между нами не может быть чего-то большего?

Я перевожу дух. По бурьяну проходят волны, они катятся от нас в сторону Ближней.

– Помнишь, – мне приходится перекрикивать ветер, – как мы были маленькими и играли в эти игры, в хороводы?

– Конечно, как не помнить. Я всегда побеждал.

– Ты всегда отпускал руки. Ты отпускал их, когда думал, что это будет смешно, и круг распадался, и все падали, кроме тебя.

– Это же была всего-навсего детская забава.

– А для тебя все забава, Тайлер, – вздыхаю я. – Вообще все. Только теперь дело уже не в разбитых коленках. Ты просто хочешь побеждать.

– Я хочу быть с тобой.

– Так и будь со мной, как друг, – отвечаю я. – И помоги мне найти Эдгара.

Тайлер оглядывается на дом, на силуэт моего дяди в окне – Отто моет руки. Когда Тайлер вновь поворачивается ко мне, у него на лице опять улыбка – бледная тень его обычной, от уха до уха, улыбки.

– Никогда ты не найдешь такого, чтобы был для тебя достаточно хорош, Лекси Харрис.

Улыбаюсь ему в ответ.

– А может быть, когда-нибудь…

– Месяц засияет… – говорит он.

– В небесах, зеленых, как трава, – заканчиваю я. Так часто говаривал мой отец. И Тайлер тогда постоянно твердил эти строчки. И на миг мы снова превращаемся в двух детей, что водили хоровод на поле или гуляли по вересковому полю и хохотали так, что больно щекам.

Внезапно ветер становится резче. Вспыхивает и исчезает последний луч света, на смену приходит глубокая темная синь. Я дрожу от холода, и Тайлер начинает стаскивать с себя куртку, но я отрицательно качаю головой. Он замирает, не зная, как поступить, и, наконец, сняв куртку, перебрасывает ее через руку – пусть нам обоим будет одинаково холодно.

– Теперь твоя очередь рассказывать, – говорю я, стараясь не стучать зубами.

– Рассказывать я люблю, – откликается Тайлер, – но Отто же мне голову оторвет, если я тебе расскажу, Лекси.

– Когда это тебя останавливало?

Согнав с лица улыбку, Тайлер снова надевает куртку, расправляет плечи и задирает голову, став почти один в один похож на моего дядю.

– Мы пошли вместе с отцом Эдгара, мистером Дрейком, к ним домой. Спальня Эдгара в полном порядке, ничего в ней не тронуто. Окно было открыто, а больше ничего такого. Как будто он просто проснулся и ушел. Выбрался в окно, – мне снова вспоминается Рен, как она, сонная, стояла у кона, пытаясь сдвинуть с места створку.

– Его мать сказала, что сама укладывала его в постель. Говорит, не слышала ничего необычного.

– Эдгар боится всего на свете. Он бы сам не ушел просто так.

Тайлер пожимает плечами.

– Мы знаем только, что борьбы не было, а окно осталось открытым. Оттуда мы пошли на запад, в поля у них за домом, до самой границы деревни.

Стало быть, они все же послушали моего совета.

– Мы везде смотрели, Лекси.

Везде в Ближней, думаю я.

Тайлер снова вздыхает, и я невольно думаю, что он почти красив без этой своей вечной самодовольной ухмылочки.

– Везде. Нигде нет ни единого следа. Как такое могло случиться? – Он кусает губу и пинает подвернувшийся под ногу камень. – Я хочу сказать, все оставляет следы, разве нет? – Он качает головой, выпрямляется. – Отто считает, это чужак. Он дело говорит, если подумать как следует.

– У вас есть какие-то улики? – спрашиваю я, следя за тем, чтобы голос звучал безразлично. – А где он, вы знаете?

Тайлер кивает.

– Есть одна хорошая мысль. Не так уж много у нас в Ближней мест, где может спрятаться человек, Лекси. Если он все еще здесь.

Надеюсь, что здесь, – вдруг мелькает у меня мысль, и я благодарна темноте, которая все сгущается.

– Что теперь собираетесь делать? – спрашиваю я.

– Лекси! – раздается грубый голос из дома. Отто ждет в дверях, свет из дома окаймляет его ярким ореолом. Тайлер машет ему рукой, потом легонько подталкивает меня к дому. Отто скрывается внутри.

– Теперь, – тихонько говорит Тайлер, – мы заставим колдуний отдать нам чужака.

При слове колдуний он морщит нос.

– Если, конечно, он еще в деревне, – замечаю я, когда мы подходим к дому. – И если, конечно, он у сестер, и если Дреска не заколдует тебя за то, что корчишь рожи. Многовато если, Тайлер.

Он дергает плечом.

– Может, нам повезет.

– Вам нужно гораздо больше, чем просто везение.

Он склоняет голову на плечо, и светлые волосы падают на глаза.

– Тогда, может, поцелуемся, – и он наклоняется ко мне с вечной улыбкой, – чтобы все получилось?

Я улыбаюсь ему в ответ и привстаю на цыпочки. А потом делаю шаг назад и закрываю дверь у Тайлера перед носом.

Мне кажется даже, что я слышу, как он целует дверь с другой стороны.

– Спокойной ночи, жестокая девчонка! – кричит он за дверью.

– Спокойной ночи, глупый мальчишка! – кричу я в ответ, не отходя от двери, пока его шаги не стихают окончательно.

Глава 7

Рен в ночной рубашонке носится коридору, затеяв игру с деревянными половицами. Ее босые ноги шлепают по полу легко, как капли дождя по камням. Рен знает тысячу игр, чтобы занять себя до того, когда будет пора есть или спать. До того времени, когда кто-нибудь обратит на нее внимание. У одних игр есть слова и правила, у других нет. Топ, топ, топ по деревянному полу.

В нашем доме у каждой половицы свой голос, и Рен извлекает что-то вроде музыки, прыгая на разные доски. Она даже научилась выстукивать Ведьмину считалку, хотя получается немного неуклюже. Когда я вхожу, она как раз выстукивает последние строчки. Я оказываюсь у нее на пути, но Рен только смеется и в два прыжка огибает меня, не сбившись и не пропустив ни одной ноты.

В спальне я ставлю папину книгу на место рядом с тремя свечами. За окном тьма – тяжелая, усталая, густая.

В голове крутятся слова Тайлера: «Все оставляют следы».

Взяв из ящика голубой фартук, я надеваю его, обвязываю тесемки вокруг пояса и иду на кухню. За столом сидит Отто с желтыми повязками на обеих руках и тихо разговаривает с мамой. Обычно взрослые так понижают голос, когда не хотят, чтобы дети услышали, но получается довольно громко, так что любое детское ухо без труда разберет. Мать смахивает со стола крошки и муку, молча кивает. Я успеваю уловить слово «сестры», но тут Отто замечает меня и резко меняет тему и тон.

– Ну что, наговорились с Тайлером? – спрашивает он чересчур заинтересованно.

– Да, – отвечаю я.

– Ну, Лекси, как день прошел? – я чувствую на себе его взгляд, а в голосе определенно слышится вызов. Я сглатываю и готовлюсь соврать, как вдруг…

– Она разносила со мной хлеб, – с отсутствующим видом бросает моя мать, – Ребенок пропал, но людям все равно нужно что-то есть.

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не показать, как потрясла меня мамина ложь. Перед глазами проносится, как они с Рен вдвоем бредут к дому с пустой корзиной, вспоминается неожиданная твердость в ее глазах, когда она сказала, что пытается мне помочь.

Кивнув, я отрезаю себе горбушку и сажусь к столу, на котором лежит сыр. Дядя хмыкает, но не произносит ни слова. Мама заворачивает в тряпицу несколько оставшихся буханок хлеба и снимает передник. Она всегда снимает его только в самом конце дня, когда со стряпней покончено.

– А вы, дядя? – интересуюсь я. – Нашли какие-то следы Эдгара?

Дядины брови завязываются узлом на переносице, он шумно отхлебывает кофе.

– Сегодня не нашли, нет, – говорит он в кружку. – Завтра снова пойдем.

– Может, завтра и я смогу помочь?

Отто колеблется.

– Посмотрим, – отвечает он наконец.

Это почти наверняка означает отказ, но он слишком устал, чтобы спорить. Он с усилием встает, так что стул с грохотом отъезжает назад.

– Я иду в первом дозоре.

– Дозор?

– Мы подняли всех мужчин деревни, так, на всякий случай. – Он хлопает ладонью по желтым повязкам. – Метка для моих людей. Чтобы не попасть в своего. Я отдал всем приказ стрелять на месте.

Отлично.

Дядя прощается и уходит. Я устраиваюсь в освободившемся кресле, пытаясь вспомнить, найдется ли у меня хоть что-нибудь желтое.

Из коридора доносится шум: это Рен все еще продолжает играть. Мама смотрит мне в глаза, но ничего не говорит, а мне интересно, догадалась ли она, что я собираюсь сделать. Зевнув, она целует меня – губы едва касаются моего лба – и отправляется укладывать Рен. Топот в прихожей затихает: сестренку уводят спать.

Сидя на кухне и дожидаясь, пока остынут камни очага, я размышляю о том, что мать целыми днями до изнеможения печет хлеб и к ночи валится с ног от усталости – чтобы не лежать в кровати без сна и не вспоминать. Бывало, папа садился рядом с ней и до зари рассказывал свои истории, потому что знал: она любит звук его голоса, окутывающего ее, как сон.

Я сижу, пока темный дом не затихает, пока тишина не становится такой тяжелой, как будто весь мир затаил дыхание. Только тогда я поднимаюсь и тихо иду в свою комнату.

На полке уже ровно горят свечи, отбрасывая пляшущие тени на потолок. Я сажусь на застеленную постель, дожидаюсь, пока Рен не начнет дышать ровно и глубоко.

В гнезде из одеяла она кажется совсем крохотной. У меня ком в горле при мысли об Эдгаре. Я представляю, как он неловко вылезает из окна и скрывается на вересковой пустоши. Вздрогнув, я сжимаю кулаки. И вот тут вдруг вспоминаю. Ладонь у меня до сих пор слабо пахнет мокрыми камнями, травами и землей после того, как Дреска вложила в нее амулет и сомкнула на нем мои пальцы. Как я могла забыть? Я роюсь в карманах и с облегчением выдыхаю, нащупав мешочек. Вынимаю его и взвешиваю на руке. Странное ощущение: он разом и тяжелый, и невесомо легкий. Горстка травы, грязи и камушков. Что за сила заключена в нем? Я подавляю зевок и привязываю амулет сестренке на запястье. Она ерзает под моими руками, открывает сонные глаза.

– Что это? – бормочет Рен, увидев мешочек.

– Это подарок тебе от сестриц, – отвечаю я.

– А что он делает? – интересуется Рен, садясь на кровати. Она обнюхивает мешочек. – Чувствуешь, пахнет вереском, – и она тычет его мне в нос. – И грязью. Там внутри не должно быть грязи.

– Это просто оберег. – Я касаюсь его кончиками пальцев. – Прости, что разбудила. Я забыла и не отдала его тебе раньше. А теперь, – я приподнимаю одеяло, – ложись-ка и засыпай снова.

Кивнув, Рен тут же падает на подушку. Подоткнув со всех сторон ее одеяло, я смотрю, как она устраивает из него уютный шар.

Сидя на краю кровати, я дожидаюсь, пока Рен не начнет сопеть глубоко и равномерно. Скоро сон окутывает ее, пальцы сжимают оберег.

А мне пора за работу.

Я перебираю вещи в ящиках и нахожу, наконец, светло-желтый шарф – его подарила мне Елена года два назад. Я целую его, мысленно благодарю подругу, которая так любит вязать, и обвязываю шарфом руку.

Потом я беру нож отца и свою зеленую накидку, плавно открываю окно, замирая на месте от его скрипа. Рен спит, не шелохнется. Выбравшись, я спрыгиваю на землю, закрываю створку и ставни.

В доме Отто горит свет, а сам он, видимо, решил не ходить в дозор, потому что через окно я вижу его фигуру, склонившуюся над столом. Рядом сидит Бо, прядь волос у него свесилась на лоб. Вид у обоих мрачный, оба пьют из кружек, а в промежутках между глотками перебрасываются скупыми словами. У дяди Отто такой голосина, что ему не преграда ни дерево, ни стекло, ни камень, и я подкрадываюсь поближе, чтобы послушать.

– Как будто улетел, прямо из кроватки, был – и нет, – Отто взмахивает рукой, – испарился.

Но ведь так не может быть. Я убеждена, следы наверняка есть, пусть и едва заметные. Знает ли Отто, где и что искать? Взрослые мужчины частенько ведут себя, как маленькие мальчики, неужели и рассуждают они, как несмышленые дети?

– Странно, странно, – вторит Бо. – И что ты об этом думаешь?

– Думаю, что лучше бы нам найти мальчишку, да поскорее.

– Как мы заставим его появиться из ниоткуда? – Бо пожимает плечами.

– Я должен, – Отто надолго припадает к кружке. – Такая у меня работа.

Они надолго погружаются в молчание, глядя каждый в свою кружку, и я отхожу. Набросив на плечи темно-зеленую накидку, я предоставляю мужчинам пить дальше, а сама поворачиваю к деревне. Дом Эдгара на западе, рядом еще с тремя-четырьмя, между этой группой домов и другими – разделяющая их тонкая каемка поля. Если можно найти хоть какой-то ключ к разгадке, хоть какую-то зацепку, позволяющую понять, кто забрал Эдгара, куда и как, я эту зацепку найду.

Я шагаю, и ветер ласково подталкивает меня в спину.

В лунном свете пустошь кажется призрачной. Над травой плавают тонкие пряди тумана, на холмы медленными волнами набегает ветер. Я вижу по другую сторону поля первую группу домов и размышляю о том, удосужился ли вообще дядин отряд поискать следы маленького мальчика. Они не так глубоки, как следы оленьих копыт. Но должно же было остаться что-то, какой-то след жизни, движения. Земля под окном обязательно должна быть примята и дать указания на то, в какую сторону ушел Эдгар. Все оставляет следы.

На самом деле это меня и тревожит. Все оставляет следы, а тем более компания дюжих мужиков, что топтались вокруг дома, уничтожая все своими сапожищами. Сомневаюсь, что я смогу найти что-то в темноте, без дневного света, но тащить сюда с собой лампу или свечу слишком рискованно, особенно учитывая, что где-то бродит ночной дозор. Лучше мне не попадаться на глаза людям Отто. Даже если не подстрелят, моему частному расследованию придет конец, и я, скорее всего, надолго окажусь под домашним арестом. Ради моего же блага, для моей же безопасности, – презрительно усмехаюсь я. Что-то не очень дом помог защитить Эдгара, взятого спящим прямо из кровати.

Нет, сегодня ночью темнота будет моей союзницей. Мой отец любил повторять, что ночь может поделиться своими секретами не хуже, чем день, – и мне очень хочется, чтобы это оказалось правдой.

Я пробираюсь по тропе, извилистой, как вена, бегущая к сердцу деревни, и стараюсь не поскользнуться и не споткнуться о камень.

Над головой пролетает ворона, как клякса на ночном небе. Дома все ближе, они разделены палисадниками. Теперь я иду медленнее, широким шагом, прилагая все старания, чтобы шуметь не громче ветра вокруг меня. Слышится чей-то кашель, и через мгновение от одного из домов отделяется человек, тень в тусклом свете из окна. Я замираю посреди тропки, прижимаю полы накидки, чтобы не развевались по ветру. Человек останавливается у дома, закуривает трубку, на сгибе локтя у него ружье, на рукаве желтая повязка. Я вспоминаю дядины слова. Стрелять на месте. Мне становится не по себе. Из дома окликает другой голос, и мужчина оглядывается. В этот момент я сбегаю с тропинки, в темноту между двумя домами. Прижимаюсь спиной к стене, вплотную к поленнице. Отсюда мне хорошо виден четвертый дом, самый дальний, самый западный. Дом Эдгара.

В нем тоже горит свет, но в глубине, так что окна совсем тусклые. Я подхожу и опускаюсь на колени поочередно перед каждым, пробегаю по земле пальцами и глазами, ищу вмятины, любые следы от руки или ноги. Подхожу к окну Елены (я так завидовала тому, что у нее есть своя комната… сейчас об этом даже вспоминать невозможно) и медлю, не решаясь постучать в стекло. Пожалуй, это не слишком хорошая затея – ведь только накануне из этого дома пропал ребенок. Так что я просто провожу пальцами по раме, надеясь что моя подруга крепко спит там, в комнате, а сама подхожу к последнему окну. За ним, знаю, и спал Эдгар. Оно, как говорят, было распахнуто. Я сажусь на корточки, щурясь в слабом свете.

Все так, как я и думала. На земле сплошная паутина следов: мужские сапоги, башмаки, туфли, шаркающие шаги стариков и уверенные – молодых. Поле битвы, а не земля. До сих пор еще мокрая после дождя, она несет на себе множество следов, но ни одного маленького или детского.

Выпрямляясь, я еле сдерживаюсь от досады и разочарования. Думай, думай. Может, чуть подальше это стадо разойдется в стороны, и я замечу-таки следы ног поменьше.

Я прислоняюсь спиной к стене рядом с оконной рамой, прижимаюсь к ней затылком и гляжу вперед, как бы из окна. Передо мной лежит поле, полоска травы, вереска и камней между этой горсткой домов и соседней – те, дальние дома кажутся отсюда похожими на яйца. На поле льется серебристый лунный свет, и я иду к нему, медленно, шаря глазами, осматривая все от высокой травы, что щекочет мне ноги, до холмов далеко впереди. Ветер все крепчает, заставляя травы шелестеть и раскачиваться.

У меня за спиной кто-то вздыхает.

От неожиданности я подскакиваю, стремительно разворачиваюсь, но там никого. До следующей группы домов идти еще столько же, по полной темноте, если не считать одного-двух неярких огоньков. Возможно, это был ветер – хотя сейчас он дует сильно, а тот звук был совсем тихим. Я решаюсь идти дальше, но тут же слышу это снова. Тут кто-то есть, рядом, совсем-совсем близко.

До рези напрягаю глаза в попытке различить что-нибудь в полной тьме у домов из тесаного камня, под соломенными крышами, куда никак не может попасть лунный свет. Жду, не двигаясь, затаив дыхание. И тогда я вижу это. Что-то проскальзывает через щель между домами, лишь на миг оказавшись в луче лунного света. Призрачная фигура исчезает в мгновение ока, скрывается за углом.

Со всех ног я несусь туда, за ней, то и дело оступаясь и не заботясь о том, чтобы как можно меньше шуметь на бегу. Мне так и слышится недовольный голос отца, когда под ногами с хрустом ломаются ветки, а башмаки стучат о камни – но я уже совсем близко! На полном ходу влетаю в проулок между домами и успеваю заметить впереди фигуру, как раз перед тем, как она свернет за угол. Задержавшись, фигура поворачивается, будто заметив меня, а затем кидается между домами, на север, к тени от холма, огромной и черной. Я понимаю, что вот-вот странная фигура исчезнет, тень сольется с тенью.

Бегу, не сводя с нее глаз, точно это может помешать ей стать частью ночи.

Она уже почти там. У меня жжет в груди. Фигура с пугающей быстротой несется по неровной земле. На что я быстро бегаю, но угнаться за ней не могу. В ушах свистит ветер. Фигура достигает подножия холма и скрывается из виду.

Я ее потеряла, кем бы она ни была.

Перехожу на шаг, но спотыкаюсь о незамеченный камень и кубарем лечу куда-то в темноту, к подножию холма. Фигура тоже где-то здесь, так близко, что мне кажется – если махну, вставая, рукой, то могу ее задеть. Но ни на что, кроме острых камней, мои пальцы не натыкаются. Ветер стучит в ушах наперегонки с ударами сердца.

И вдруг набегают тучи. Они молча скользят по небу, проглатывают луну и, словно свечу задули, погружают мир во мрак.

Глава 8

Весь мир исчезает.

Я неподвижно замираю, чтобы ненароком еще раз не налететь на камень, дерево или что-нибудь похуже. Пальцы все еще сжимают камень. Я судорожно перевожу дыхание и дожидаюсь, когда облака поплывут дальше своей дорогой, ведь ветер нанес их сюда так стремительно. Но облака не трогаются с места. Ветер достаточно силен, он свистит и завывает, а тучи словно застыли, закрывая собой луну. Я жду, пока глаза привыкнут к темноте, но ничего не получается. Темно, хоть глаз выколи.

У меня все еще лихорадочно стучит сердце, и это не только из-за охотничьего азарта. Тут что-то совсем другое: чувство, которого я давно не испытывала.

Страх.

Страх от того, что я осознаю: домов отсюда не видно. Отсюда ничего не видно. И все-таки, несмотря на этот мрак, я ощущаю чье-то присутствие. Рядом со мной есть кто-то.

Ветер меняется. Из обычного легкого бриза он превращается во что-то иное, странно знакомое. Слов нет, только напев – выше, ниже, как музыка, и на мгновение мне кажется, что я дома, в кровати, под одеялом. Что я сплю. Но это не так. От странного напева у меня начинает кружиться голова, и я пробую отгородиться от него, не слушать… но мир погружен в непроницаемую тьму, и мне не на чем сосредоточиться. Музыка, кажется, звучит все яснее, яснее, и в какой-то момент я точно понимаю, откуда она исходит. Отбросив камень, я поворачиваюсь и делаю несколько неуверенных шагов в сторону от холма, к тому месту, где маячила фигура, где я и сейчас еще могу ее видеть.

Пальцы нащупывают отцовский нож, я вытягиваю его из ножен на бедре и, придерживая, двигаюсь вперед, как слепая, понимая только, что склон остался у меня за спиной. Помню, что, пока все не потемнело, я успела наткнуться на несколько больших камней и на дерево, поэтому шагаю неуверенно, чтобы не удариться о какой-нибудь острый край. Ветер продолжает напевать, мотив все повторяется – выше, ниже, – и я могу поклясться чем угодно, что знаю эту песню. А когда понимаю, где я ее слышала, у меня кровь стынет в жилах.

На пустоши ветер, поет он песню мне,

О камнях, о вереске, о море вдалеке.

Ветер и его песня окутывают меня, мелодия повышается и понижается, звучит в ушах все громче, и вдруг земля уходит у меня из-под ног. Чтобы не упасть, мне приходится остановиться. По спине у меня бегут мурашки, и я зажимаю себе рот, чтобы не закричать.

Не спеши, наберись терпения, Лекси, – предостерегает меня голос отца.

Я стараюсь успокоиться, умерить пульс, который стучит в ушах так, что я за ним ничего больше не слышу. Сдерживая дыхание, я жду, чтобы песня ветра окружила меня толстым слоем, одеялом из шума. Жду, когда мое сердце сделается частью этого шума, а не оглушительным барабанным боем у меня в ушах. Как только мои нервы начинают успокаиваться, я слышу в нескольких футах от себя новый звук, он доносится от подножия холма. Это шаги: кто-то тяжело идет по траве вниз.

Я успеваю развернуться на этот звук как раз когда облака расступаются и несколько лучей лунного света падают на землю – после кромешной мглы они кажутся ослепительно яркими. Свет поблескивает на лезвии моего ножа, на камнях, на темной фигуре. И наконец я ясно вижу силуэт мужчины. Я бросаюсь на него и толкаю, опрокидывая на склон. Свободной рукой бью его в плечо, а коленом в грудь.

Свет обрисовывает его шею, скулы, в точности так, как в первый раз, когда я увидела его в окно. Я гляжу в те же темные глаза, которые упорно не хотели встречаться с моими на холме у дома сестричек.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, приставив к его горлу охотничий нож. Сердце у меня колотится, я с силой сжимаю рукоять, но он даже не вздрагивает и не издает не звука, а просто моргает.

Медленно я убираю нож, но коленом продолжаю прижимать его к траве.

– Почему ты здесь? – снова задаю я вопрос, отгоняя досаду, возникшую разом и от того, что он следил за мной, и от того, как я радуюсь, что это оказался он. Он смотрит на меня оценивающе своими черными, как ночь вокруг нас, глазами, и ничего не говорит.

– Отвечай, Коул, – я предупреждающе поднимаю нож. Он отворачивается, сжав зубы.

– Здесь небезопасно. Особенно ночью, – отвечает он наконец. Голос у него четкий и в то же время мягкий, он странным образом заглушает ветер, скорее звуча с ним вместе, чем противореча. – И зовут меня не Коул.

– Так ты меня провожал? – Я отодвигаюсь от него, стараясь не дать ему заметить, что вся дрожу.

– Увидел тебя здесь одну, – неуловимым изящным движением он поднимается на ноги. Серый плащ колышется у него на плечах. – Хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

– С чего бы это мне быть не в порядке? – мой вопрос прозвучал слишком поспешно. Я глубоко вздыхаю. – Почему ты бросился бежать?

Я жду, но он не отвечает, а вместо этого так внимательно рассматривает землю под ногами, что я не сомневаюсь – он пытается увильнуть от ответа. Наконец он все же подает голос:

– Так проще, чем объясняться.

Последние облака улетают прочь, лунный свет заливает пустоши.

– Ты должен вернуться в дом сестер. – Я оглядываюсь на холм, на дома позади нас. Не дождавшись от него ни ответа, ни движения, я снова смотрю на него. – Я серьезно, Коул. Если тебя здесь увидят…

– Ты меня здесь увидела.

– Да, но я не считаю, что ты похитил Эдгара. А другие могут так думать. Пойми, ты объявился в деревне, у самого дома Эдгара, как раз накануне его исчезновения. Сам понимаешь, как это выглядит.

– Ты тоже там была.

– Но я здешняя. И я следопыт. Мой отец тоже был следопытом. А кто ты? – и я сама морщусь от того, как резко звучит мой голос.

– Когда я догадался, что ты здесь делаешь, подумал, что мог бы помочь, – говорит он, почти шепотом. Удивительно, что мне удается расслышать на таком ветру.

– Чем?

Он поднимает темные брови.

– У меня зоркие глаза. Я думал, что могу что-то найти. След или зацепку.

– Или скрыть что-то. – Я понимаю, это прозвучало зло, но это именно то, что скажет мой дядя. Те обвинения, которые он станет выдвигать против чужака, если обнаружит его в западной части деревни.

– Ты же знаешь, что это не так, – говорит он, и в его голосе слышится отчаяние. – Я не делал ничего дурного.

Я вздыхаю.

– Извини, Коул, – я поднимаю глаза к луне, удивляясь, как далеко она успела проплыть по небу. Вокруг нас уже совсем ночь, и у меня от усталости голова уже не такая ясная. Я теряю время, – но мне пора.

Я шагаю к домам, руки до сих пор немного дрожат после этой погони в кромешной темноте. Коул, похоже, никак не может решить, что ему делать: поворачивается в одну сторону, а смотрит в другую. Луна светит так ярко, что кожа у него будто светится в темноте. Бледное лицо, темные глаза, грустный рот – кажется, что он весь нарисован только двумя красками, черной и белой, как и весь мир ночью.

Когда я уже удаляюсь на несколько шагов, он вдруг заговаривает.

– Лекси, погоди. – Он догоняет меня и хватает за запястье. Вроде бы передумав, отступает, но руку мою продолжает сжимать. Это сбивает меня с толку. – Думаю, я могу помочь, если ты мне позволишь.

Я вглядываюсь в его лицо.

– Как это?

– Я говорил тебе, у меня зоркие глаза. И я что-то нашел. Это почти незаметно, но оно там есть. Я уверен.

Он отнимает руку и машет в сторону домов, за полосой травы.

Я колеблюсь. Не дождавшись ответа, он продолжает.

– Взгляни хотя бы.

Я киваю. Коул ведет меня за те дома, к западу, в поле, где я первый раз заметила тень. На нас выходят окна дома Эдгара, тускло освещенные изнутри. Коул тащит меня наверх, к окну, и я вздрагиваю, заметив, что он движется совсем беззвучно. Ноги его касаются земли, оставляют следы, но под его башмаками не шуршат ни листья, ни сухая трава. Моему отцу бы это понравилось.

Мы уже почти подошли к дому. Он поворачивается и смотрит в сторону поля, куда смотрела и я.

– Я уже там искала, – говорю я, хмурясь.

– Знаю, – он обводит жестом вереск и высокую, по колено, траву. – Это почти незаметно. Ты не видишь?

Я щурюсь, что есть сил вглядываюсь, пытаясь различить предмет, хоть что-то.

– Не старайся, – говорит он, – Обрати внимание на картину в целом.

Он напоминает мне отца, такой же спокойный, терпеливый. Я стараюсь больше не напрягать глаза, окидываю взглядом поле. И тихо ахаю.

– Видишь?

Да, я вижу. Это почти незаметно, а я так искала мелочи, что нипочем бы не обратила внимания. Поле. Оно идет рябью. Это не следы ног, не отпечатки на земле, а трава и вереск, примятые совсем чуть-чуть, будто кто-то прошел по их верхушкам. Будто на них подул ветер, и они не успели распрямиться. Узкая полоса в бурьяне, похожая на тропку.

– Что это? – спрашиваю я, отчасти сама себя, заглядывая в глаза Коулу. Он хмурится, еле заметно качает головой. Снова смотрю на полосу. Не понимаю, что это. Но это хоть что-то. След ветра, ведущий на север. Я иду туда, за этим следом, в поле.

– Не делай этого, – окликает Коул. – Тебе нельзя идти туда одной.

– Это почему же? Потому что я девушка?

– Нет. – Лицо у него совершенно непроницаемо. – Никому не следует ходить туда в одиночку.

Вспомнив странную непроглядную тьму и ветер, от которого кружилась голова, я в общем-то понимаю, что он прав.

– Ну так иди со мной. – Я делаю несколько шагов вперед.

Он топчется позади меня, переступая с ноги на ногу. Я решаю, что он не собирается меня догонять. Однако, как будто передумав в последнюю минуту, он в два прыжка оказывается рядом. Мы идем по почти невидимому следу, по дорожке, намеченной ветром. Мне не верится, что она приведет нас к Эдгару, ведь следов его маленьких ног нигде не видно. Да и вообще, возможно ли, чтобы здесь остался такой след.

На небе сияет луна, и пустошь сейчас не вызывает такого ужаса. Я укоряю себя за то, что испугалась, как маленькая. Ветер улегся, вокруг нас полная тишина. Время от времени я ее нарушаю вопросами (Расскажешь о местах, откуда пришел? А как тебя занесло в Ближнюю? Где твои родные?). Но он не отвечает. Я уже начала привыкать к тому, что Коул немногословен, но кроме того, он совершенно бесшумный – бесшумно ходит, бесшумно дышит, – что я боюсь, как бы он не растворился в воздухе. Поэтому я начинаю рассказывать ему о себе в надежде, что дождусь чего-то кроме молчаливого взгляда.

– Мать у меня булочница, – говорю я. – Каждое утро она печет хлеб, а я его разношу по всей деревне. Поэтому и знаю самые короткие пути ко всем домам. Поэтому и по ночам нахожу дорогу легко, как днем. Я же все их исходила по тысяче раз.

Я кошу глаза на Коула, и он отвечает на мой взгляд. Удивительно, но он слушает мою болтовню с интересом. Я продолжаю.

– Моей младшей сестре, Рен, весной исполнилось пять лет. У нее есть маленький огород… – Я трещу обо всем, что придет в голову, слова так и льются.

Дорожка ветра перед нами то видна лучше, то едва проглядывает, а там, где трава пониже или просто голая земля, она и вовсе исчезает, но каждый раз снова появляется раньше, чем мы ее окончательно теряем. Она ведет нас на северную окраину деревни, и я останавливаюсь, завидев издалека дядин дом. Коул встает рядом, проследив мой взгляд, рассматривает дом, погруженный в темноту.

– Ближняя походит на круг, – тихо говорю я, а сама присматриваюсь, нет ли поблизости дозорных или самого Отто. – Или на компас. Моя семья живет на северной окраине, сестры – на восточной.

– Почему вы живете так далеко, на самом краю? – спрашивает Коул, и я скрываю улыбку радости от того, что он все же наконец заговорил. Это не шепот, его голос напоминает легкий ветерок, мягкий и ясный.

– Говорят, так, на отшибе, живут только охотники и ведьмы.

Коул мгновенно напрягается, и я это чувствую.

– И кто же из них ты? – спрашивает он с бледным подобием улыбки. Мне становится интересно, косо ли смотрит народ на ведьм у него на родине, и я уже готова спросить, но боюсь, что он опять примется играть в молчанку.

– Мой отец был охотником, – отзываюсь я. – И следопытом. Сейчас нужда в охотниках меньше, у большинства семей ест скотина. Но наша семья издавна промышляла охотой, вот мы и поселились на окраине. Отца уже нет в живых. А мой дядя живет с нами рядом, вон там, – добавляю я, показывая на его дом, в котором погасли окна. – Он мясник. А сестры, ну… – я не договариваю. Как-то несуразно называть Магду и Дреску ведьмами или колдуньями, раз сами они так о себе не говорят. Я не хочу его пугать. Кроме того, это не мое дело. Разговор иссякает, и Коул, похоже, не против.

– Сюда, – он показывает туда, где растет трава повыше и тот след снова показывается, изгибаясь дугой за домами и направляясь на восток. На восток, где за тьмой, за рощей, высоко на склоне холма живут сестрички. Я оглядываюсь на свой дом, который так и стоит с плотно закрытыми ставнями, и мы прибавляем шагу.

Проложенная ветром тропка бежит рядом с обычной дорожкой на земле, сворачивает к восточной околице и дому сестер, и я привычно шагаю в темноте: ноги сами знают, куда идти. След опять слабеет, хотя трава высока. Мы продолжаем свой путь молча.

Я ненадолго останавливаюсь и прислоняюсь к большому камню. Мир дремотно покачивается.

– Ты устала, – замечает он.

Я пожимаю плечами, но медлю еще некоторое время.

– Нет, со мной все хорошо, – я выпрямляюсь. – Расскажи мне историю. Это взбодрит меня и поможет не заснуть прямо на ходу. – Я зеваю, и мы снова идем, идем по узкой слякотной тропе (след ветра все время слева от нас).

Я не хочу просто какую-то историю, я хочу услышать его рассказ о себе. Я хочу узнать, каков мир за пределами Ближней, как в нем разговаривают, какие рассказывают сказки, а еще – почему он здесь, в своем выгоревшем сером плаще, и почему так скуп на слова.

– Я не знаю историй. – Он глядит в поле и на дальнюю рощицу, издали похожую на тугой узел из теней.

– Тогда сам придумай, – предлагаю я, оглядываясь на черноту, окутавшую мир позади нас. Коул тоже оборачивается, хмурится, будто увидел что-то другое – живое или более тревожное, чем обычный пейзаж, – но ничего не произносит вслух, только будто тает прямо у меня на глазах.

– Ладно, – говорю я, не дождавшись. – Давай я начну. У тебя есть пожелания?

Молчание затягивается надолго, так что я успеваю решить, что Коул меня не услышал. Вокруг нас завывает ветер. Наконец он заговаривает.

– Расскажи мне о Ведьме из Ближней.

У меня глаза лезут на лоб.

– Где ты о ней слышал?

– У сестер, – он говорит с трудом, словно взвешивая каждое слово. Почему мне кажется, что он врет?

– Ты веришь в ведьм, Коул?

Его глаза заглядывают в мои, и на миг он снова кажется совершенно осязаемым и плотным.

– Там, откуда я родом, колдуны и ведьмы вполне реальны, – в его голосе слышна непонятная мне грусть. Там, откуда я родом. Я хватаюсь за эти слова, первую зацепку. – Но я не знаю, как обстоит дело здесь.

– В Ближней о ведьмах тоже знают. По крайней мере, раньше знали.

– Как это?

Я снова пускаюсь в путь. Коул идет следом.

– Люди знают, но стараются забыть, – поясняю я, качая головой. – Ведьмы им кажутся злыми чудищами из страшных сказок. Пока жив был мой папа, все было по-другому. Он считал, что ведьмы – дар природы. Они ближе к природе, чем люди, потому что сами они – ее часть. Но большинство людей верят, что ведьмы прокляты.

– И сестры тоже? – медленно спрашивает он, и я печально улыбаюсь в ответ. Ясно, он знает больше, чем хочет показать.

– Спроси у них, ведьмы ли они, – они просто отвернутся, или подмигнут, или скажут в ответ что-нибудь ехидное. Когда-то они, наверное, были сильны. Но их сила давно иссякла. Или они не хотят ею пользоваться.

Я смотрю на Коула.

– Ведьмы связаны с пустошами. Думаю, мой отец тоже хотел этого, искал такой связи. И подобрался ближе, чем другие люди, но не до конца, и, наверное, это заставило его уважать ведьм еще больше.

Коул бледнеет еще сильнее, хотя казалось бы, дальше некуда. Ветер усиливается.

– А Ведьма из Ближней?

– Как раз из-за нее люди здесь стали такими. Или, во всяком случае, так говорят. Но это же было в незапамятные времена. Так давно, что, честно говоря, вся эта история больше похожа на выдумку, чем на правду. На сказку.

– Но ты в нее веришь, разве не так? – спрашивает он.

– Я верю, – только дав такой ответ, я понимаю, что это правда. – Ну, точнее, верю, что что-то было.

Он ждет.

– Хорошо, – кивнула я, почувствовав его интерес. – Я расскажу тебе эту историю так, как ее рассказывал мой отец.

Таинственно понизив голос, я вынимаю охотничий нож своего отца. С одной стороны лезвие выщерблено, но по-прежнему остается опасным, грозным оружием. Я вкладываю пальцы в ложбинки на рукояти, а сама вспоминаю страницу в отцовской тетради. В голове начинает звучать его голос, тихий и такой дорогой. Набрав полную грудь воздуха, я медленно выдыхаю, как всегда делал он, приступая к рассказу, и начинаю.

Глава 9

– Давным-давно, в незапамятные времена в маленьком домишке на дальней окраине деревни Ближней жила Ведьма. Она была очень старая и совсем молодая – смотря как повернет голову. Ведь никто не знает настоящего возраста ведьм. Ручьи вересковых пустошей были ее кровью, а трава пустошей – ее кожей, а улыбка у нее была ласковая и в то же время лукавая, как месяц в черной-черной ночи. Ведьма из Ближней умела разговаривать с миром на его языке, и иной раз было непонятно, что это за звук раздается за дверью – то ли воет ветер, то ли Ведьма из Ближней поет холмам колыбельную. Звук-то был совсем одинаковый…

Мы приближаемся к роще, и голос мой постепенно затихает. Коул поднимает на меня глаза, он ждет продолжения.

Но тут кое-что необычное бросается мне в глаза – и я еле слышно ругаюсь. Не добежав совсем немного до опушки, странная ветреная тропа, по которой мы шли, исчезает. Трава здесь колышется, как обычно, клонится во все стороны. А значит, след пропал. Я ускоряю шаг, почти бегу в темноте, спотыкаюсь о корни деревьев и сухие упавшие ветки, цепляюсь за них подолом. Добежав до рощи, останавливаюсь так резко, что Коул врезается в меня.

С колотящимся сердцем я вглядываюсь в ночь, внимательно разглядываю холм. Дорожки, оставленной ветром, не видно нигде. Я жду, перевожу взгляд то дальше, то ближе, в надежде снова увидеть. Наконец поворачиваюсь к Коулу.

– Ты видишь? – я рукой обвожу склон. Коул смотрит в сторону и качает головой.

– Может быть, мы снова его найдем, когда поднимемся на вершину. На этой стороне тень, слишком темно.

Он прав. Луна скользит вниз по небу, накрывая мир тенями. Перед нами округлость холма. По обе стороны раскинулась равнина.

Порывшись в кармане, я достаю несколько семечек и протягиваю руки навстречу ветру.

– Что ты делаешь? – Я слышу в его голосе любопытство. Удивительный у него голос. Кончиками пальцев он бережно касается моих протянутых рук и опускает их вниз. При этом он дотрагивается до меня так, будто думает, что я разобьюсь, – или боится сделать мне больно. В следующий момент он отдергивает пальцы. Все происходит так быстро, что я уже не уверена, было ли оно, это прикосновение, или мне только почудилось.

– Ветер пустошей непрост, – шепчу я, больше сама себе. – Но я прошу его помочь.

Коул отходит и смотрит, сунув руки в карманы плаща. Волосы падают ему на лицо, закрывают глаза. Я уже готова объяснить, что пошутила, что это глупая детская игра, в которую я играю сама с собой с детства, подглядев однажды, что так делает папа. Но в этот миг ветер подхватывает семена и разбрасывает, как хлебные крошки, по тропе перед нами.

– Ага! – торжествующе восклицаю я, – Ты видел?

– Видел, – отвечает Коул.

Но ветер, который я призывала, все крепчает. Он разметывает семена во все стороны, а потом начинает толкать меня и дергать за рукава. Коул берет меня за руку, и ветер слегка успокаивается, стихает.

– Будь осторожна, когда просишь ветер, – предупреждает он.

Резко повернув голову, он оглядывается и смотрит туда, откуда мы пришли.

– В чем дело?

– Нам надо идти. – Он шагает вперед и вверх, к дому сестер.

– Ты что-то видел? – настаиваю я и тоже кручу головой, но ничего не вижу позади, кроме чернильно-черной ночи.

– Так мне показалось, – отвечает Коул. На середине склона он сходит с тропы и направляется к низкой каменной стене, что проходит южнее лачуги сестер. Я то и дело оглядываюсь назад, но так и не могу заметить ничего необычного.

– Расскажи, чем кончилась история, – просит Коул, – о Ведьме из Ближней. Ты ведь не закончила, да?

Кивнув, я догоняю его.

– Ведьма из Ближней была ведьмой с пустошей. Говорят, они самые сильные из всех, такие рождаются не от человека и ведьмы, а от ведьмы и колдуна, да и то не всегда. Она управляла не какой-то одной природной стихией, а всеми сразу. Рассказывали, что эта ведьма была так сильна, что по ее повелению двигалась даже сама земля, реки меняли русло, налетали бури, а ветер обретал форму. Представь, земля – и все, что на ней растет, что питается ее соками, все деревья, камни и даже животные, – все это перемещалось по ее воле. Говорят, у нее был сад и дюжина ворон. Цветы в этом саду никогда не вяли, а вороны не старились и не улетали. Ведьма из Ближней жила на околице, на границе между Ближней и пустошами, между людьми и диким миром. Она была частью всего и ничего… – я смолкаю, широко раскрыв глаза.

На вершине холма, между домиком сестриц и каменной стеной вдруг мелькает что-то белое. Я бросаюсь бежать вперед, забыв обо всем на свете, кроме лоскута ткани, зацепившегося за шипы на кустах. Добежав и резко остановившись, я чуть не падаю рядом с детским носочком, а потом начинаю рыскать вокруг в поисках других следов. Коул бродит рядом со мной.

Рядом с пятачком, на котором растет колючий кустарник, я опускаюсь на колени. Носочек зацепился за шипы и перевернут вверх пяткой, как будто его владелец перешагнул через ежевику, но зацепился за колючки пальцами и дернул ногой, так что носочек легко снялся с ноги. Но это не самое странное. Подошва у носка белоснежная, совершенно чистая. Как будто нога в нем ни разу не коснулась земли.

Хмурясь, я отцепляю носок от шипов, заглядываю внутрь. По внутреннему краю нашита метка, две маленькие буквы, Э и Д. Эдгар Дрейк. Его мать, швея, всегда так помечает одежду их семьи. Я аккуратно складываю носок и кладу в карман.

Вокруг клочка ежевики самая обычная земля, но ни одного отпечатка обуви на ней нет. Снова никаких следов. Я поднимаю взгляд на Коула.

– Бессмыслица какая-то, – бормочу я. – Где же все остальное?

Коул тоже хмурится, не отрывая глаз от пустоши, где ветер катит по вереску волну за волной. Вид у него огорченный, но не удивленный. Покачав головой, я поднимаюсь на ноги и продолжаю осматривать все вокруг, надеясь найти еще какие-то подсказки ветра.

Отсюда, с вершины холма я могу различить странную рябь на траве, идущую от рощи до того места, где мы стоим. Я снова смотрю вперед, сквозь колючие кусты на залитую луной пустошь. Обозначенная ветром тропа сбегает вниз по склону, но чуть выше дома сестер она начинает раздаваться, становясь все шире и шире, пока не покрывает весь склон. А как только она покрывает все, сразу начинает казаться, будто никакого пути нет и не было. Вокруг только заросли густой травы, вереска и ежевики – они волнуются, гнутся под ветром. Я прикрываю глаза, пытаясь сосредоточиться, но голова как в тумане, мысли путаются.

Ночь пронзают резкие звуки. Вздрогнув, я открываю глаза и, увидев Коула, склон холма, мгновенно вспоминаю дядю, ярко-желтые повязки его дозорных, стоявшего в дверях человека с ружьем. Это их слышно от опушки рощи. Шагают грубо, небрежно, ломятся через рощу. Под подошвами башмаков трещат сухие ветки. Вскоре мужчины выходят из рощи к подножию холма, задрав головы, смотрят на дом сестер. Затаив дыхание, мы с Коулом крадемся назад, прижимаясь к каменной стене, стараясь слиться с ее тенью. Над пустошью проносятся два голоса – резкие, куда грубее, чем у Коула, они перекрывают тихий шелест ветра. Один голос постарше, грубый, а другой совсем молодой, самодовольный. Этот голос я узнаю везде. Тайлер. А пожилой мужчина, скорее всего, его отец, мистер Уорд. Коул и я молча прячемся за каменной стеной, а шаги приближаются, поднимаясь по холму.

* * *

Я еле слышно чертыхаюсь. Если дозор сейчас наткнется на меня, то, даже если не пристрелит на месте, меня, конечно, ждут большие неприятности. Но вот если они накроют чужака, не в доме у сестер и не под их защитой, что сделают с ним? Арестуют? Я не помню, чтобы хоть раз у нас кого-то сажали под арест, хотя грозят этим частенько. Но ведь и чужих у нас до сих пор не бывало. А еще я точно знаю, что дела наши будут неизмеримо хуже, если Тайлер застанет меня вместе с Коулом. Я кошусь вбок, но тьма здесь такая густая, что Коула я не вижу, хотя между нами всего-то фут или два. Зато мне кажется, что я слышу, как бьется его сердце, медленно, ровно. Но потом я понимаю, что это не его сердце и не мое. Это ветер.

Ветер то нарастает, то слабеет, короткими резкими порывами он налетает на пустошь, заставляя траву волноваться, и накрывает все одеялом ровного мягкого шума. Коул подвигается чуть ближе, и все равно в темноте я различаю лишь его силуэт и глаза. Его глаза блестят и даже слегка светятся, как в ту первую ночь на пустоши. Я с силой тру свои глаза: дает себя знать напряжение, целую ночь мы ищем следы при свете одной луны. В одном месте в стене есть щербина, несколько камней давным-давно выпали. Подобравшись к ней, я осторожно выглядываю. Тайлер с отцом направляются к месту между лачугой сестер и стеной, словно не решаясь подходить слишком близко ни к тому, ни к другому. Наконец они останавливаются в нескольких ярдах от нас, глядя на залитую луной пустошь к востоку от Ближней.

– Все без толку, – говорит Тайлер. – Я ничего не слышу из-за этого ветра.

– Я вообще сомневаюсь, что здесь есть что слушать и на что смотреть, – вторит его отец. – Зато теперь мы смело можем сказать Отто, что обыскали все до самой восточной окраины.

Тайлер пинает пучок сухой травы.

– Много с того проку.

Пальцы соскальзывают со стены, и я задеваю рукой лежащую наверху горку камешков. Они со стуком осыпаются, падают, пока не достигают земли. Ахнув, я задерживаю дыхание, но часть шума поглощает ветер, а часть заглушает трава. Мистер Уорд уже повернулся и идет прочь, но Тайлер внезапно замирает и оглядывается через плечо.

Это невозможно. Даже я сама едва расслышала, как упали камешки. Коул закрывает глаза, но его дыхание остается спокойным и ровным. Порывы ветра над пустошью учащаются, и я молча молю, чтобы Тайлер повернулся и ушел. Коул в этот момент кажется совсем прозрачным, будто вот-вот исчезнет. Моя рука скользит над землей к нему, наши пальцы сплетаются. Мне необходимо было это прикосновение, чтобы убедиться, что Коул все еще здесь. Я коротко пожимаю ему руку, он отвечает. В этот момент мы, словно сестры, разговариваем без слов. Он словно молится вместе со мной о том, чтобы нас не заметили.

Тайлер задерживается еще на мгновение, колеблется, его взгляд задерживается на стене. Нет, он смотрит не на стену, а выше, куда-то в пространство прямо над нами. Я поднимаю голову и вижу что-то черное как смоль, замечаю трепет крыльев. На стену приземляется ворона, косит на нас глазом, блеск его заметен даже в темноте. Выглядываю через дыру в стене и вижу, как Тайлер вскидывает свой дробовик и наводит на птицу.

– Хватит дурака валять, – окликает его снизу мистер Уорд. От резкого окрика ворона улетает, сливаясь с мглой. Тайлер с досадой опускает оружие, бросив последний взгляд на стену, но мы с Коулом надежно укрыты за камнями. Наконец Тайлер поворачивается и бежит прочь, торопясь догнать отца.

Коул и я одновременно переводим дыхание. Ветер вокруг нас постепенно стихает, превращаясь, наконец, в тот легкий бриз, который сопровождал нас все время. Рука Коула сейчас ощущается совсем иначе – более крепкая, осязаемая. Но у меня кружится голова, и я решаю, что это мне показалось, что усталость и поздний час играют со мной шутки.

Коул с удивлением, как на незнакомый предмет, смотрит на мою руку, будто и не замечал, что все это время сжимал ее в своей. Он разжимает пальцы. А когда наши глаза встречаются, он снова такой, каким был вначале, отстраненный и замкнутый. Мы сидим на холодной земле, прислонясь к неровной каменной стене, почти не видя друг друга в тени. По небу постепенно разливается нежный свет, такой слабый, что если бы не кромешная темень кругом, я бы ничего не заметила. Утро – осторожный охотник, говаривал мой отец. Оно незаметно подкрадывается к ночи и стремительно нападает.

– Мне пора домой. – Я отряхиваю плащ от сухих листьев. – Завтра твоя очередь.

– Какая очередь? – непонимающе спрашивает Коул, вставая. Он до сих пор держит руку на отлете, словно она ему не принадлежит.

– Рассказывать мне историю.

Глава 10

Не помню, как я заснула.

Когда я забралась к себе в окно, только начинало светать, голова у меня лопалась от вопросов, а теперь вдруг – утро в полном разгаре. Я переворачиваюсь на другой бок. Рядом с мной Рен, поджала под себя коленки, а голова свесилась вниз. Амулет Дрески крепко держится у нее на запястье. Рен зябко ежится во сне, еще туже сворачивается в клубок. Я иногда забываю, какая она еще малышка.

Миг, и она широко открывает глаза, синие, сияющие. Она явно еще не до конца проснулась, но зевает и садится в кровати. Ее взгляд сразу же устремляется к окну.

– Что там? – спрашиваю я хриплым спросонья голосом.

Сестренка начинает вытягивать из старого пледа нитку, по-прежнему не отрывая глаз от окна. Рен непоседа, и мне очень странно видеть ее такой задумчивой и неразговорчивой. Она начинает напевать без слов, я узнаю ту глупую песенку, но мотив звучит странно. Рен то обрывает его на середине, то снова принимается мычать, но все это урывками, маленькими кусочками.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, садясь рядом и пытаясь распутать волосы.

Она смотрит мне в глаза, но не перестает напевать.

– Ты беспокоишься об Эдгаре? – спрашиваю я. – Его обязательно найдут.

Ловкие пальчики продолжают тянуть нитку, но мелодия наконец смолкает, и Рен начинает говорить.

– Я просто очень хочу, чтобы они перестали играть.

– Играть? Ты думаешь, что это игра?

Рен очень серьезно кивает.

– Они и меня звали поиграть, но я сказала, что не хочу. Я не боюсь, – поспешно добавляет она, – но они приходили так поздно.

– Кто они, о ком ты, Рен?

– Эд и Сесси.

– Сесилия? – имя застревает у меня в горле. Сесилия Портер. Девчушка, которая потянула Рен в хоровод, горстка веснушек и копна рыжих кудряшек.

Рен подается вперед, округляет глаза, как делают маленькие дети, собираясь сообщить какой-то секрет.

– Я их слышала, оттуда, издалека. – Она тычет пальцем за окно, из которого льется яркий утренний свет.

– Когда ты их слышала? Прошлой ночью?

Она кивает спокойно, как ни в чем не бывало.

– А ты уверена, что все это тебе не приснилось?

Рен отрицательно мотает головой и тут же снова сосредотачивается на окне.

– Ты там кого-нибудь видела?

– Нет, было слишком темно.

Я вспоминаю ночной ветер и те почти-голоса, которые слышались в его песне.

– Ты точно слышала голос Сесилии, и ее тоже?

Рен убежденно кивает.

– Я точно знаю, что слышала.

Из-за двери нашей комнаты доносятся голоса. Хриплый дядин бас. Ленивый, врастяжку говорок Бо. Спокойные, размеренные слова мамы. Но все голоса звучат тревожно, каждый по-своему. Я сглатываю комок, заранее зная причину, хотя еще не слышала от них новостей и имени ребенка. К тому времени, как я, торопливо одевшись, выхожу на кухню, разговор уже почти иссяк.

– …снова…

– …говорили с Марией или Питером?

– …Алан ничего не видел.

– …сделать что-то подобное?

– Что случилось? – спрашиваю я, присаживаясь на деревянный стул. Хотя я и сама уже обо всем догадалась, все же сердце у меня падает, когда я слышу мамин ответ.

– Сесилия.

– Похищена, – гудит Отто.

– Или сбежала, – говорит Бо, опираясь на стол.

– Одним словом, исчезла, – шепчет моя мать.

– Никто ничего не знает.

У меня внутри все сжимается. Рен знает. На пороге слышатся шаги, громкие и решительные, а через минуту в кухню врывается Тайлер.

– Отто, люди собрались, – сообщает он. Я замечаю, что он старательно избегает упоминания о том, где они собрались и что собираются делать. Дядя коротко кивает ему и ставит на стол кружку.

Увидев меня, Тайлер вздергивает подбородок. Знаю, он горд тем, что входит в дозор. Он подходит ко мне, хватает за руку и целует ее, понимая, что в присутствии Отто я не отвечу грубостью. Я чувствую на себе тяжесть дядиного взгляда, а Тайлер наслаждается моментом. Застыв, я стою неподвижно, ожидая, когда он выпустит мою руку, но он и не думает этого делать.

– Обещаю, Лекси, – говорит он, с важным видом сдвигая брови, – мы поймаем негодяя раньше, чем он навредит еще кому-нибудь.

Да, мы поймаем, думаю я, изображая спокойствие. Но вслух ничего не произношу, боюсь, что голос меня выдаст, так что молча киваю и высвобождаю руку. Я жду, когда все уйдут, уже продумывая, как поскорее попасть к дому Сесилии.

Тайлер выжидающе смотрит на Отто, не будет ли приказа. Дядя переводит взгляд с него на меня.

– Тайлер, ты остаешься здесь, с Лекси.

– Но как же, Отто?.. – начинает Тайлер.

– Ты остаешься здесь, Тайлер, – Отто поворачивает голову ко мне, – И ты тоже. Оба.

– Если ты хочешь, чтобы мы были вместе, так позволь нам обоим идти на поиски, – настаиваю я.

– Ступай в деревню, – обращается дядя к Бо. – Я догоню.

Бо мигом хватает ружье и исчезает.

Скрестив на груди руки, Тайлер отходит к столу.

Отто молча берет свое ружье, стоящее в углу, поравнявшись с мамой, пожимает ей руку. Наверное, это означает «Не волнуйся» или «Я все улажу», но мама только ниже склоняет голову над противнем. Когда дядя проходит мимо меня, я трогаю его за рукав.

– Пожалуйста, – я стараюсь скрыть гнев и обиду, стараюсь, чтобы голос звучал мягко, – разреши мне участвовать в поисках. Ты обещал…

Отто на миг сбрасывает маску, лицо у него усталое, напряженное.

– Обещал подумать, а потом решил, что это плохая идея. Здесь ты в безопасности.

Я кошусь на Тайлера. У нас с дядей разные понятия о безопасности.

– Я хочу помогать. – Мне очень нужно проверить, есть ли и у дома Сесилии странный, проложенный ветром след. Куда он ведет? – Я могу помочь вам.

Отто кладет руку мне на плечо.

– Если хочешь помочь, присмотри за матерью и сестрой. Я не могу позволить себе беспокоиться еще и о Рен. Так что побудь здесь, пока мы разберемся что к чему, ладно?

Он снимает руку, и, не успеваю я моргнуть, на нем уже снова маска, такая жесткая, что морщины больше похожи на глубокие трещины.

– Прошу, Лекси, – бросает он, уже выходя, – побудь дома.

Я провожаю Отто до дверей и гляжу вслед, пока он не скрывается из виду где-то за холмом, отделяющим нас от деревни.

– Прости, дядя, – шепотом говорю я его тени, – но я не могу.

На мое плечо опускается рука. Тайлер целует меня в макушку.

Я разворачиваюсь и, к своему удивлению, вижу, что он расстроен не меньше моего.

– Хочу тебя спросить, – заговаривает он через мое плечо в ту сторону, куда ушел Отто. – Вот скажи мне, почему, по-твоему, он нас оставил?

– Откуда мне знать, Тайлер? Может, потому что я девушка, и он считает, что я слабая, не могу помогать или вообще что-то делать, если на то пошло.

– Он не считает, что ты слабая… и я так не считаю. – Тайлер так низко опускает голову, что мы чуть не сталкиваемся лбами. – Отто думает, что ты видишься с чужаком. Вот почему он держит тебя в стороне.

– С чего он…

– И мне сдается, – шепчет он, – что Отто прав.

– Зачем бы мне такое делать? – оттолкнув Тайлера, я выбегаю в коридор.

– Он очень опасен, Лекси.

– Ты не можешь этого знать, – слишком быстро отвечаю я и добавляю: – и я тоже.

Тайлер хватает меня за руку, прижимает к стене.

– Когда ты его видела?

Схватив меня за плечи, он держит и не выпускает.

– Дело сейчас не в чужом, – медленно говорю я, – а в Эдгаре и Сесилии.

– Откуда ты знаешь, что он тут ни при чем?

– Я не знаю, – возражаю я. – И как раз собиралась сегодня что-нибудь разузнать.

– Увидеться с ним?

– Нет! – Я молочу кулаками в его грудь, но он не ослабляет хватку. – Поискать следы, подсказки, что-нибудь, что может привести к детям!

Тайлер придвигается ближе, давит на меня своим весом.

– Не ври мне!

– Тайлер Уорд! – это голос мамы. Она стоит в дверях кухни, белая от муки, глаза спокойные и синие…

Мы с Тайлером застываем, появление мамы для нас обоих – как ушат воды.

Наконец он выпрямляется и, убрав от меня руки, приглаживает волосы.

– Да, миссис Харрис?

– Мне нужно еще несколько поленьев для очага, – она кивает в сторону двора. – Тебе не трудно?

Бросив на меня долгий взгляд, Тайлер хитро улыбается.

– Совсем не трудно.

Он выходит, плотно притворив за собой входную дверь.

Я остаюсь стоять у стены. Мама возвращается на кухню.

Некоторое время я смотрю на закрытую дверь, пока не начинаю соображать яснее и не понимаю, какой подарок сделала мне мать. Это шанс. Набрав в грудь воздуха, я иду к ней на кухню, собираясь убеждать и уговаривать, и обнаруживаю, что она подкладывает щепки в огонь, а у очага лежит целый штабель дров. Она смотрит на меня. И в ее глазах нет пустоты. Мама вытирает руки передником, указывает на открытое кухонное окно и бросает только одно слово.

Одно прекрасное, решительное слово.

– Иди.

Глава 11

Защелкнув пряжки на башмаках, я выбираюсь в окно, обхожу дом сзади, оттуда перебегаю за маленький взгорок. Здесь меня точно нельзя увидеть от колоды для рубки дров во дворе. Мысленно я пробегаю по улицам деревни, отмечая север, юг, восток и запад и все, что между ними.

Моя мать, наверное, черпает уверенность в хлебной опаре, ну, а я ищу ее в ходьбе и беге. В движении. Вот уже три года, как мне не сидится на месте.

Ступая по пустоши своими тяжелыми башмаками, я размышляю о музыке, которая сплетается над этими холмами по ночам. Взрослые, кажется, ничего не замечают, а если и замечают, нам не говорят. Но Рен слышит ее ясно, да и я слышу что-то такое, но оно будто рассыпается, не давая мне времени почувствовать, разобраться. Почему?

Я добираюсь до площади, где царит странная тишина. Всего пару дней назад площадь была наводнена жителями деревни, но сейчас здесь никого нет, только полоса мощеной земли да низкие каменные стены.

Кто будет следующим? Я останавливаюсь и начинаю припоминать давешний хоровод, детскую игру. Эдгар стоял по одну сторону от Рен, Сесилия по другую, и вот их нет, пропали без следа. Сколько еще детей участвовали в игре? Я вспоминаю мальчонку лет восьми. Райли Тэтчер, кажется, он стоял рядом с девочками-близнецами, Розой и Лилией, дальше их старший брат, Бен. Была ли там Эмили Харп? Совсем маленькая, ровесница Рен, с темными косичками. Ее семья живет на южной окраине Ближней, так что вместе с Рен играют они нечасто. Но я ее запомнила, потому что дни рождения у них рядышком, меньше месяца разницы. Изо всех сил я напрягаю память, но никак не могу восстановить весь круг целиком. Розе и Лилии еще нет и четырех, а их брат всего на год моложе меня. Но Райли и Эмили… слышат ли по ночам они голоса своих друзей?

Кого я пропустила?

Рен. Вкрадчивый тихий голосок твердит мне, что нужно включить сестру в список. Я морщусь и мотаю головой.

Не будем забегать вперед. Первым делом – Сесилия.

* * *

В деревне тихо, все двери затворены.

Впереди за площадью виден дом Сесилии, он теснится к нескольким другим домишкам. Дома стоят так близко, что даже удивительно: как это человек, похитивший девочку, не боялся, что его поймают. Я направляюсь к домам, надеясь заметить что-то такое, чего не обнаружили дозорные.

Когда я подхожу ближе, из приоткрытой двери доносится знакомый голос, один из тех голосов, которые замечаешь, как бы тихо он ни звучал. Не такой тонкий, как у Магды, зато резкий, как острие ножа. Дреска. Я спотыкаюсь о кочку и чуть не падаю. На моей памяти сестрички почти никогда не переступали границу деревни.

Дреска бормочет что-то невнятно, будто себе под нос, ворчит – не то забыла, не то расплескала что-то. Но когда она смолкает, ей отвечает другой голос, старый и слышен не так отчетливо.

– Я там была, – рявкает Дреска так, что я морщусь. Кажется, от этого звука раскалываются даже камни, из которых сложен дом. – А тебя там не было, Томас. Вас никого еще и в помине не было, и родителей ваших, и их родителей. Но я там была…

Я осмеливаюсь оглянуться на приоткрытую дверь и вижу, как Дреска, опершись на клюку, вонзает скрюченный палец в грудь мастера Томаса. Никто никогда не повышает голос, тем более не поднимает руку на членов Совета, а тем более на мастера Томаса, самого старого из трех. Волосы у него белоснежные, кожа такая же шелестящая и тонкая, как у мастера Илая. Но глаза у него светлые, зеленовато-серые, и всегда прищурены. Хоть он и очень древний, но ужасно высокий и всегда держится очень прямо, возраст не согнул его, как других. Сейчас он стоит у самой двери и смотрит на Дреску.

– Может быть, это так, – голос у него слабый, усталый. – Но ты не знаешь…

– Взгляни на знаки, – перебивает она его. – Ты их видишь? Я вижу. Вам полагается быть хранителями секретов и забытых истин. Как же ты можешь не видеть… – она замолкает. Дом вздрагивает.

– Вижу и я, Дреска, но если ты была там, когда она была жива, то ты видела и ее смерть.

– Я все видела. И была свидетелем преступлений ваших предков. Вы сделали это… – она хрипит, когда он пытается ее перебить, морща нос, как от запаха какой-то гнили.

Дреска понижает голос так, что я не могу ничего разобрать, для этого надо было бы войти в дом. Ясно различаю только одно слово: ведьма. А потом Дреска громко шипит, как вода на горячих углях.

– Не испытывай меня, Дреска Торн, – старик повышает голос, говорит все громче. – Дерево растет, потом оно гниет, и вырастают новые. – Его зеленые глаза сверкают. – Дерево не гниет только ради того, чтобы снова уйти в землю, исчезнуть целиком, с корой и все прочим… И ты должна знать…

Но, кажется, Дреске надоел разговор. Вскинув руки, она машет на Томаса так, словно гасит пламя на его костлявых плечах, и выбегает. Я отскакиваю как можно дальше от дверного проема и делаю вид, будто только что подошла. Но даже встань я сейчас прямо на пути у Дрески, она бы меня не заметила. Она ковыляет мимо, что-то бормоча себе под нос.

– Дурья башка, – ворчит она, ни к кому не обращаясь и поддавая ногой гладкий темный камень.

Прихрамывая, старуха идет прочь от трех домов, принадлежащих Совету, и поворачивает на восток, где под серым небом стоит другая, более крупная группа домов.

Палкой Дреска выкапывает несколько камней и пару хороших веточек, потом с трудом, кряхтя, пытается нагнуться, чтобы собрать их в грязный свой передник. Я крадучись иду за ней, не понимая, что она задумала.

– Палки и камни, Лекси Харрис, – совершенно неожиданно говорит она, как будто этим отвечает на все вопросы.

– Чтоб переломать мне кости? – договариваю я за нее.

– Нет же, глупая девчонка, просто палки и камни. Чтоб делать птиц, – она почти поет своим скрипучим голосом, продолжая вприпрыжку ковылять по дороге. – Подобраны с деревенской улицы, прибиты к каждой деревенской двери, зоркие стражи, чтобы присматривали ночью, не спускали глаз со зла.

Дреска глядит на меня, все еще дребезжа. Так дребезжит задетый ненароком стакан, пока снова не обретет устойчивость. Она ждет ответа, какого-то отклика. Не дождавшись от меня ничего, трясет головой, наклоняется, пытаясь поднять с дороги еще одну ветку. Повернувшись, она с силой хлещет меня этой веткой и улыбается. Я тру руку.

– Боже правый, я забыла, что знала в детстве, – сокрушается она, тыча в меня концом клюки. – Давным-давно, задолго до того, как Ведьмина считалка всем полюбилась, мы знали и другие, не меньше дюжины. Тогда люди еще что-то понимали. Я тогда была еще девочкой.

Я понимаю, что все когда-нибудь были маленькими, но никак не могу представить Магду и Дреску детьми – кажется, они всегда были такими, сгорбленными и ветхими. Вернее, я, конечно, могу попытаться, но получается нечто несуразное: странное существо, всего на несколько дюймов ниже Дрески, такое же морщинистое, с голосом тонким, как у Рен, и улыбкой шире, чем сейчас, но такой же беззубой.

Я в ужасе жмурюсь, пытаясь избавиться от стоящего перед глазами образа. А когда снова открываю глаза, Дреска уже бредет прочь по тропинке, ведущей на юг, вокруг деревни к ее хижине.

– Дреска, – зову я, бросаясь вдогонку. – Рен сказала, что слышит голоса друзей, они зовут ее поиграть на пустоши. Сама я их толком не слышу, слова сливаются, и я не могу их разобрать, а взрослые, похоже, вообще ничего не замечают. – Зеленые глаза Дрески впиваются в меня так, словно она меня впервые видит. – Но ведь все оставляет следы, а здесь следов нет. Одно мне приходит в голову: детей кто-то выманил… чем-то… – Я хочу сказать, ведьма. Хитростью. Но не могу выдавить ни слова. В Ближней есть только две ведьмы, и ни одна из них не стала бы такого делать.

Я жду, не скажет ли Дреска что-нибудь, хоть что-то, а она стоит молча, уставив на меня колючие глаза. В конце концов Дреска моргает.

– Ну, ты идешь? – спрашивает она, поворачивая на тропу, в сторону от домов. Заметив, что я стою в нерешительности, она добавляет: – Ты молодая и глупая, Лекси Харрис, но не глупее других в Ближней. А может, и поумнее многих. Как твой отец.

Все это она говорит ворчливо и хмурится, будто не одобряет, что я пошла в папу.

Мне страшно хочется увязаться за ней, снова повидать Коула, поглядеть, что станет с камнями и щепками из ее передника, и задать, наконец, свои вопросы – вдруг на этот раз она ответит. Но сначала я должна покончить с неоконченным делом здесь.

– Я скоро приду, – говорю я, оглядываясь на дом Сесилии. – Обещаю.

Дреска пожимает плечами, или мне так кажется: возможно, она просто поправляет передник. Вдруг она резко сворачивает на чуть заметную тропу, идущую к ее хижине.

Внезапно решившись, я говорю ей вдогонку:

– Ведьма из Ближнего была на самом деле, это не выдумка, – и чуть слышно спрашиваю: – Правда?

Старуха не поворачивает голову. Наверное, не услышала, решаю я. Но вдруг слышу ее голос:

– Конечно, была. Истории на ровном месте не рождаются.

И она скрывается за холмом.

Я поворачиваюсь к дому Сесилии. Дреска не подняла меня на смех, не отмахнулась от моих вопросов. У меня чувство, будто мне вручили ключ от двери, куда никого больше не пускали, кроме разве моего отца. «Как твой отец», – сказала она, и эти три слова окружили меня как броня. Я подхожу к дому, еще раз оглядываюсь, проверяя, не показался ли дядя, потом торопливо стучусь в дверь. Дверь открывается почти сразу, и меня втягивают внутрь.

Глава 12

Дом Сесилии полон людей.

Моя только что обретенная сила начинает слабеть. Чьи-то руки проталкивают меня в комнату, кто-то отодвигается, чтобы освободить для меня место. В последний раз я видела так много народу в такой же маленькой комнате на поминках по отцу. Даже настроение похожее. Слишком много суеты, ходьбы и разговоров, как будто за всем этим можно скрыть тревогу и боль. Боль потери. Они ведут себя так, будто Сесилия уже умерла. Мне кажется, что я камней наглоталась.

Женщины шепчутся, заламывают руки, горестно опускают головы.

– Они плохо ищут.

– Почему Отто до сих пор не нашел детей?

– Сначала Эдгар, потом Сесси… Сколько это будет продолжаться?

Мать Сесилии, миссис Портер, сидит на краешке кухонного стула и надрывно плачет, вцепившись тощими пальцами в плечо какой-то женщины. Та утешает подругу. Я поспешно пересекаю комнату.

– Окно, окно, – повторяет миссис Портер. – Оно было заперто изнутри и снаружи. Как могла… – Она начинает трясти головой и снова повторяет одно и то же, одно и то же обступившим ее соседкам. Я оглядываюсь, ищу дядю, но его здесь вроде бы нет. Вообще-то, здесь совсем нет никого из мужчин. Надо подойти поближе к миссис Портер. Я хочу утешить ее, только не знаю как. Меня кто-то тянет за локоть, окликает по имени. Я пробираюсь сквозь море женщин, пока не оказываюсь рядом с ней.

– Миссис Портер, – тихо зову я, и она слышит, поднимает голову. Я опускаюсь на колени и смотрю на нее снизу вверх. А она уже ушла в себя, невидяще уставилась на свои руки и бормочет про окна.

– Миссис Портер, – настойчиво зову я.

– Я им уже говорила, – она снова качает головой. – Окно. Мы окна всегда запираем. Сесси, – она всхлипывает. – Она любила гулять, так мы и поставили по две задвижки на каждое окно, снаружи и изнутри. Я их запирала. Но сегодня утром обе щеколды были открыты.

Я сдвигаю брови.

– Сесилия ничего вам не говорила вчера вечером… ничего необычного?

– Да нет, ничего такого, – шепчет она охрипшим от слез, срывающимся голосом. – Веселая была, напевала что-то, играла.

У меня по коже бегут мурашки.

– Напевала? А какую песню, помните?

Она чуть заметно пожимает плечами.

– Ты же знаешь ребятишек, вечно что-то мурлычут…

– А все-таки попытайтесь вспомнить, – настаиваю я. Глаза женщины устремлены на стену напротив.

Она сглатывает и начинает мычать, тихо напевая без слов мелодию. Она фальшивит, то и дело останавливается, но я узнаю песню. Холод леденит мне сердце, я с такой силой впиваюсь ногтями себе в ладонь, что морщусь от боли.

– Что вы еще помните? Хоть что-нибудь…

– Довольно, Лекси, оставь ее, – вмешивается одна из соседок, и я только сейчас замечаю, что миссис Поттер уже перестала петь и снова тихо плачет. На нас устремляется множество глаз. Я обнимаю миссис Поттер, шепотом прошу прощения и отхожу. Мои глаза шарят по комнате, пытаясь заметить что-то, что-нибудь.

Дверь ведет в прихожую, и мне вдруг страшно хочется туда, где нет толчеи, подальше от этих женщин.

Фигура сгорбленной горем миссис Поттер слишком напоминает мне маму, склонявшуюся сперва у постели отца, потом над квашней с тестом, страдавшую молча, пока вся деревня ходила вокруг нашего дома. Люди – кто обнимает и целует, кто гладит по волосам… Тихий гул молитв и утешений, ласковые пожатия пальцев.

Я прохожу по коридору к комнате Сесилии, поворачиваю ручку и исчезаю внутри.

Одеяло откинуто. У прикроватного коврика завернулся угол, как будто по полу пробежала пара маленьких ног, совсем еще сонных.

А вот и окно, сейчас оно закрыто. Я провожу пальцами по внутренней задвижке. Снаружи вторая, точно такая же, как отражение в зеркале, только наружная пока еще не заперта. Я отодвигаю металлический стерженек внутренней щеколды, и рама легко приоткрывается. Ощупываю ее – дерево старое, потрескавшееся. Не верится мне, чтобы шестилетний ребенок сумел ее сдвинуть. Я толкаю, и рама неохотно подается с таким надсадным скрипом, что я оглядываюсь, не услышал ли кто. За окном раскинулось поросшее бурьяном поле. Единственный признак вторжения – затоптанные пятачки в нескольких ярдах от дома, где трава явно примята мужскими сапогами. Незаметно, чтобы из окна кто-то падал или выпрыгивал, под окном нет следов ног. Вообще никаких следов. Я уже собираюсь выйти из комнаты, но вспоминаю Коула и ту тропку, будто проторенную ветром.

Поначалу я не вижу ничего особенного – разве что несколько крыш поодаль. Затем, постепенно, мир начинает менять очертания, что-то перестает бросаться в глаза, другое становится заметным. Появляется тень, более длинная, чем ей бы полагалось, учитывая, как высоко стоит солнце. Слегка примятая трава клонится точно так же, в точности как у дома Эдгара. Подобрав подол, я заношу ногу и ставлю башмак на подоконник, собираясь выпрыгнуть.

– Гнать его прочь из деревни!

Я слезаю с окна и прижимаюсь к стене. Мое дыхание так участилось, что я начинаю задыхаться, как после быстрого бега. За угол дома Сесилии завернули дядя и несколько дозорных, они останавливаются прямо под окном.

– Что же, дадим ему уйти?

– А ты предлагаешь позволить ему вернуться? Нет уж, риск слишком велик, – этот голос, грубый и низкий, звучит резко, уверенно рассекает холодный воздух. Отто. Я замираю, вцепившись пальцами в тонкую занавеску.

– Эрик вроде бы видел его здесь вечером, – включается в разговор мистер Уорд. – Говорит, это точно.

Эрик Портер, отец Сесилии.

– Во сколько? – спрашивает Отто.

– Поздно. Эрик говорит, не мог заснуть, стоял на крыльце. Божится, что тот парень шнырял рядом.

Ложь. Наверняка. Коул сказал, что увидел меня и решил пойти следом. Он никак не мог бы оказаться здесь. И мы никогда не приходили сюда вместе. Я сжимаю ткань с такой силой, что костяшки пальцев становятся белыми. У страха глаза велики, вот и мерещатся призраки.

– Других доказательств у тебя нет? – возражает Бо с поразительным безразличием в голосе. Я представляю, как он пожимает при этом плечами и охотничьим ножом выковыривает грязь из-под ногтей.

– Да он подонок, – запальчиво бросает Тайлер, и я вспоминаю его лицо раньше, у нас в коридоре, уязвленное самолюбие и что-то еще похуже.

Тайлер. Если он здесь, значит Отто уже знает, что дома меня нет.

Нервно сглотнув, я прижимаюсь к стене рядом с окном. Мне надо постараться успеть сделать сегодня побольше.

– Чего ж вам еще нужно? – продолжает Тайлер.

– К сожалению, мальчик, – а это голос старика, звучит устало, но терпеливо, – этого мало, нужно кое-что посущественнее.

Я узнаю этот голос. Медленный и ровный. Третий член Совета, мастер Мэтью.

– Но Эрик сказал не только это, – вскидывается мистер Уорд. – Он наблюдал за чужаком, совсем вблизи, и вот что: только что чужак был там, перед ним, а потом вдруг раз – и будто рассыпался. Исчез, как не было.

С болезненно сжавшимся сердцем я вспоминаю ту первую ночь, когда впервые увидела Коула. Ставни захлопываются с грохотом, так что у меня звенит в ушах.

– Ты о чем толкуешь? – рычит Отто.

– Пропал. Прямо у него на глазах.

– Ты не заметил, что следов нигде нет, Отто? Никаких отпечатков? Может, эти штуки как-то связаны?

– У него рыльце в пушку.

– Мы должны от него избавиться.

Из страха не вырастает ничего хорошего, – говаривал мой отец. – Это ядовитая штука.

– А если он этого не делал?

– Он это сделал.

– Нам нужно заставить его разговориться, – говорит Тайлер. Я ясно слышу в его голосе насмешку. – Пусть скажет нам, где дети.

– Ты забыл, что его защищают сестры, – напоминает мастер Мэтью.

– Но кто защитит их?

Повисает долгое молчание.

– Погодите, погодите, – нервно вступает еще кто-то.

– Мы не хотим…

– Почему? Только не говорите мне, что вы всерьез боитесь этих колдуний. Они уж высохли совсем, и вся их ведьмовская сноровка тоже.

– А почему бы нам не пойти туда, наверх, да не потребовать, чтобы выдали нам чужака?

– Или будем ждать, пока другие дети пропадут? – громыхает бас моего дяди. – Все началось, когда появился этот парень. Скольких еще детей мы хотим лишиться? Джек, у тебя мальчонка. Ты что же, готов потерять Райли из-за того, что боишься двух старых ведьм? У моей невестки две девочки, и я на все пойду, чтобы их защитить.

– Мэтью! – Отто обращается к старику за поддержкой, и я представляю себе члена Совета. Лицо у него мягче, чем у других, из-за крохотных очков, сидящих на носу, сонно смотрят голубые глаза.

Остальные мужчины одобрительно гудят. Мэтью, судя по всему, кивнул. Мне слышен звук, металл звякает о каменную стену дома. Ружья?

Я отваживаюсь сделать маленький шажок вдоль стены.

– Ну, тогда идем, – громогласно подводит итог дядя. – Положим этому конец.

Он хлопает ладонью по стене так неожиданно, что я вздрагиваю и ударяюсь о низко висящую полку. Голоса стихают, а у меня бешено бьется сердце, их слова эхом отдаются в ушах. Они нагородили лжи, обвиняя его. Но сейчас, когда пропадают дети и некого обвинить, сойдет и ложь.

Я должна предупредить Коула.

* * *

Я поворачиваю на юг на ту самую тропу, по которой уходила Дреска, ту, которая огибает деревенскую площадь. Под отцовскими башмаками осыпается земля. Это очень извилистая тропка, мужчины по такой ни за что не пойдут. Если я поспешу, смогу добраться до сестер раньше их.

Я бегу по окраине села. На темной пустоши мне мерещится Коул, его светящиеся глаза. Порыв ветра налетает на него, и он растворяется, как дымок.

Отогнав эту мысль, я спешу на восток.

Глава 13

Натянув рукава до самых пальцев, я ругаю себя, что не оделась потеплее. Ветер на склоне жалит больно. Я уже добралась до низкой каменной стены. Когда впереди показывается дом сестричек, у меня внутри все сжимается, но я тут же с облегчением вижу, что дом стоит нетронутый. Я обогнала дядин отряд. Подхожу вдоль стены поближе, но останавливаюсь. Надо все обдумать.

Что-то там слишком тихо, слишком безжизненно.

Из-за дома виднеется сарай, но выцветшего плаща Коула на гвозде нет.

Я подхожу к двери и уже собираюсь постучать, но вдруг слышу внутри голоса, приглушенные голоса, а потом я слышу свое имя. Странное дело, как мир сразу замирает в тишине, стоит нам услышать свое имя, а стены словно делаются тоньше. Я опускаю кулак, не постучав, и подбираюсь ближе к двери, собираясь подслушивать. Но голоса снова звучат глухо, не разобрать, и я захожу за угол, к другой стене, где есть оконце. Стекло в нем старое, деревянная рама потрескалась, и через щели слышно лучше.

– Лекси нашла неподалеку детский носок.

Я заглядываю к окно и вижу узкие плечи Коула. Он сидит ко мне спиной на стуле, у очага, и смотрит на холодные темные камни, а Дреска снует вокруг него, постукивая по полу узловатой клюкой. Магда, бормоча, что-то выгружает из своей корзины. В тесной комнатке Коул выглядит странно – не хватает ветра и спутанной травы. Он занимает не больше места, чем стул, на котором сидит.

– И это все? Других следов нет?

– Одно, – говорит Коул, вставая. Он подходит к камину, двигает над ним тонкими бледными пальцами. – Ветровая дорожка через пустошь. Слабая. Я показал ее Лекси.

Магда высоко поднимает брови, морщин становится больше.

– Куда вел след? – спрашивает она.

– Сюда.

Дреска издает тихий звук, похожий на шипение.

– Но сельчанам не повезло.

Следующие слова Дрески неразборчивы, я вытягиваюсь, чтобы лучше видеть, и камушки под ногами у меня шуршат, слишком громко.

– Я и не ждала, что им повезет, – хмуро отвечает Магда.

– А Лекси? – спрашивает Дреска, поворачиваясь к окну, как будто хочет спросить меня о чем-то. Я пригибаюсь как раз вовремя, и она не успевает меня заметить.

– Лекси не знает, что из этого сделать, – говорит Коул.

У меня по спине бегут мурашки. Сделать из чего?

– Она сумеет, – на этот раз голос Дрески раздается совсем близко, у самого стекла, я приседаю еще ниже, а в ушах так грохочет пульс, что я почти не слышу ее слов.

– Если ты ей не скажешь… – добавляет Дреска, прежде чем отойти вглубь дома. Теперь ее голос снова отдалился. Коул отвечает, но и он отошел, так что до меня доходит лишь невнятный шум. Я спешу к входу, надеясь услышать еще что-то.

Но не тут-то было – дверь распахивается настежь, и я оказываюсь нос к носу со стоящим на пороге Коулом.

Мне очень хочется убежать, я даже делаю шаг назад. Но вижу его глаза и не могу отвести взгляда.

– Ничего не хочешь мне сказать, Коул? – спрашиваю я тихо и зло. Он стоит, открыв от растерянности рот, мрачнея на глазах. Но через секунду берет себя в руки и ничего не говорит. Безнадежно вздохнув, я отхожу. Поверить не могу, я рисковала, чтобы ему помочь, а он даже не открыл мне правду.

– Лекси, подожди, – голос Коула легко перекрывает ветер, а потом и сам он оказывается рядом. Он хочет взять меня за руку, возможно, остановить, но только касается пальцами моей кожи.

– Дай мне все объяснить, – просит он, но я лишь ускоряю шаг. Даже слишком. Нога у меня подворачивается на неверном камне. Я закрываю глаза, готовясь катиться по склону вниз – но не падаю. Холодные руки хватают меня за плечи, и я слышу, как бьется сердце Коула. Вырываюсь, ветер рвет на мне платье, волосы.

Коул ждет, скрестив руки на груди.

– Лекси, то, что ты слышала…

Я обхватываю руками голову.

– Коул, я пытаюсь тебе помочь.

Он хмурится, но не отводит глаз.

– Я знаю…

– Но я не смогу этого сделать, если ты не скажешь мне правду.

– Ты не…

– В деревне все тебя винят в исчезновении детей. Мой дядя и члены Совета идут сюда прямо сейчас.

Я смотрю вниз, на узкую тропу, по которой должны были бы идти Отто и его люди, но никого нет. Но мне упорно мерещится, что я слышу хруст веток и шорох листвы под ногами, где-то в роще. Коул прослеживает мой взгляд.

– Туда, – он показывает в сторону домика и сарая. Из-за деревьев ниже по склону доносится громкий треск, на этот раз у меня нет никаких сомнений, и я послушно следую за Коулом за сарай. Роща, холм и лачуга сестер скрываются за покосившимися бревнами.

Коул сворачивает к гряде холмов. Догнав, я стучу его по спине, он весь как-то сжимается, но продолжает идти. Я стискиваю его плечо.

– Почему ты не сказал мне? – требовательно спрашиваю я.

На какое-то мгновение мне даже кажется, что он ответит. Я так и вижу, как он мысленно подбирает подходящие слова. Довольно неуклюже. Я как-то пробовала жонглировать тремя яблоками из кладовки. Но столько раз их роняла и в конце концов разбила, расплющила в такую кашу, что маме ничего не оставалось, как сделать из них повидло. Как я ни старалась, все равно постоянно сбивалась. У меня никак не получалось уследить за всеми тремя яблоками одновременно.

Хорошо бы Коул поделился хоть одним яблоком со мной. А он смотрит на меня все с той же печальной почти улыбкой, как будто решает, дать ли мне яблоко, но понимает, что я не удержу и одного. И что ни к чему нам хвататься за одно яблоко – вдвоем мы только разобьем его еще сильнее прежнего.

Я отнимаю руку.

– Позволь мне помогать.

Он смотрит на мою ладонь.

– Ты хочешь узнать мою историю, – взгляд у него такой тяжелый, что я начинаю бояться, не потрескается ли от него моя ладонь.

– Однажды, давным-давно, жили мужчина, женщина и мальчик, они жили в месте, полном людей. А потом это место сгорело. И больше ничего не было.

Я стою не дыша, жду продолжения. Но Коул отворачивается, направляясь туда, где Ближняя заканчивается и начинается пустошь. Я никогда не видела моря, но Магда рассказывала мне о том, как катят бесконечные волны. Я представляю себе, что они похожи на эти, волны травы и вереска, только синие.

– Не очень-то хороший из тебя рассказчик, – замечаю я, надеясь увидеть в ответ улыбку, но Коул глядит на пустошь, и вид у него очень несчастный. Ветер все дует, завывает вокруг нас, тянет куда-то.

Только тут ко мне приходит понимание.

– Это твоя деревня сгорела? – спрашиваю я, по-новому увидев его серую, опаленную одежду, и вдруг поняв, почему ему ненавистно имя, которым я его нарекла.

– Господи, Коул… Ой, то есть…

– Все в порядке, Лекси. И имя хорошее.

– Лучше скажи мне свое настоящее.

Он отворачивается.

– Пусть будет Коул. Оно мне подходит.

Слышно, как отворяется дверь в домике, из него, ковыляя, выходят обе сестрички, Дреска постукивает своей клюкой.

Вернувшись к сараю, я осторожно выглядываю из-за угла и вижу их во дворе. Цепкие глаза Дрески вначале смотрят в нашу сторону, а потом на тропу на склоне холма. Я чувствую, что Коул подошел ближе и стоит у меня за спиной.

– Как тебе удалось выжить? – спрашиваю я прежде, чем успеваю понять, что спрашивать не нужно. Он молча смотрит на меня, взвешивая слова, перекатывая их во рту и словно стараясь проглотить.

– Пожар случился по моей вине, – шепчет он.

– Как? – Но его взгляд молит меня прекратить расспросы, в этом взгляде боль, тоска и что-то еще хуже. Коул старается дышать ровно, сжимает зубы, и мне страшно, что он вот-вот расплачется. Или закричит. Я понимаю, каково ему, потому что именно так сама чувствовала себя после папиной смерти: мне хотелось кричать, да только в легких совсем не было воздуха.

– Лекси, – начинает он. – Я не…

Но в этот самый момент слышатся мужские голоса, а бас Отто перекрывает всех.

Коул словно очнулся от транса – он вздрагивает, глаза темные, серые, губы сжаты в ниточку. Я толкаю его в тень сарая, прижимаю спиной к доскам.

Выглянув из-за угла, я пытаюсь разглядеть мужчин на краю рощи внизу, и наконец мне это удается. Кажется, они дерутся. Отто нетерпеливо машет рукой, показывает на что-то выше по склону. Несколько человек, отчаянно размахивая руками, отступают под кроны деревьев. Храбрости у них заметно поубавилось, ведь на вершине холма ждут ведьмы. Отто фыркает, отворачивается от них и продолжает подниматься по склону, но теперь в гордом одиночестве.

Дреска, бросив предостерегающий взгляд в сторону сарая, вздыхает и, скрестив руки на груди, оборачивается к тропе лицом.

Магда отползла на свой огородик-клочок, бесполезно бормочет что-то, обращаясь к голой земле, и совсем по-детски водит по грязи растопыренными пальцами. Отто все ближе.

* * *

Мы с Коулом вжимаемся в стенку сарая. Я задеваю его руку своей, и он проводит по ней пальцами. От этого прикосновения сердце у меня пропускает удар.

– Что привело тебя на самую окраину Ближней? – спрашивает Дреска, оценивающе оглядев моего дядю. Я приникаю к углу сарая, украдкой выглядываю.

– Хочу поговорить с чужаком, – отвечает Отто.

Коул крепче сдавливает мне руку.

Дреска хмурится сильнее прежнего, а в небе начинают собираться тучи. Она шумно вздыхает.

– Отто Харрис. Мы видели, как ты родился.

Магда разгибает спину.

– Мы смотрели, как ты растешь.

Когда сестры говорят, их голосам вторит странное эхо, так что, когда одна смолкает, а вторая заговаривает, они сливаются.

Дядя только нетерпеливо мотает головой.

– Совет обеспокоен присутствием в наших краях чужака, – заявляет он. – И причинами, по которым он сюда явился.

– Мы старше, чем Совет.

– И мы тоже оберегаем Ближнюю.

– Мальчик ничего не сделал. Мы ручаемся за него.

Взгляд Отто каменеет.

– А чего стоят ваши слова? – рявкает он. Глаза у него дергаются от волнения, от усталости он щурится. Без поддержки других дозорных, один он стоит не так уверенно, и я вспоминаю, как он, ссутулившись, сидел за столом, уронив голову на руки. Отто переводит дыхание и пытается успокоиться.

– Пропали двое ребятишек, и парень, которого вы прикрываете, под подозрением, – продолжает он, теребя бороду.

– Доказательства?

– Очевидцы, – Отто не обращает внимания на выразительное покашливание Магды. – Ну, что вы об этом знаете?

Лицо у него сейчас жесткое, строгое, он скрывает усталость, но глаза его выдают.

– Разве тебе есть дело до того, что думают две старые развалины? – ядовито выплевывает Дреска.

– Совету известно, кто забирает детей, – добавляет Магда со взмахом перепачканных землей пальцев.

– Не отнимайте у меня время, – грозно говорит Отто, – Что за ерунда.

– Вся Ближняя знает.

– Вся Ближняя забыла.

– Или пытается забыть.

Вся Ближняя пытается забыть? Я не успеваю это обдумать, потому что голоса сестриц начинают перекрываться и звучат неотступно, неотвязно.

– Но мы помним.

– Довольно, – Отто хватается за голову. Потом выпрямляется, расправляет плечи. – Я должен с ним переговорить. С чужаком.

Небо темнеет, того и гляди разразится буря.

– Он не здесь.

Магда взмахивает скрюченной рукой.

– Он там, на болотах.

– Где-то там. Мы не знаем.

– Пустошь очень велика.

Отто недовольно сдвигает брови. Он не поверил ни единому их слову.

– Я в последний раз у вас спрашиваю…

– Не то что, Отто Харрис? – рычит Дреска. Честное слово, я чувствую, как трясется земля.

Набрав в грудь воздуха, Отто решается посмотреть ей в глаза. Когда он начинает говорить, его слова звучат медленно и размеренно.

– Я вас не боюсь.

– И твой брат не боялся, – говорит Магда. Почва у нас под ногами дрожит, не так уж сильно, но достаточно, чтобы камни, из которых сложен дом, начали стонать. – Но он по крайней мере уважал нас.

С неба на нас падают крупные капли дождя. Ветер тоже сердится. Мне кажется, что Коул отнимает свою руку от моей, но, покосившись, я вижу, что он здесь, на месте, смотрит в пространство прямо перед собой.

Отто бормочет что-то невнятное, но потом повторяет громче:

– Но я своего добьюсь.

И я слышу, как он резко разворачивается, скрипнув по земле подошвами башмаков. Коул у меня за спиной еще плотнее прижимается к сараю. Скрипят доски. В его глазах горит панический страх, и я затаиваю дыхание. Тяжелые дядины шаги вдруг резко останавливаются. Когда он снова начинает говорить, его голос звучит в опасной близости от сарая.

– Он сейчас здесь, я это знаю.

Шаги громче, громче, и Коул переглядывается со мной. На ветру он, кажется, снова стал почти прозрачным. Я должна немедленно что-то предпринять. Если Отто найдет меня, будет плохо. Но если он найдет Коула, все будет неизмеримо хуже. Я неслышно бормочу ругательство, потом выпускаю его руку и выбегаю из своего укрытия прямо под ноги дяде. Он пятится, чтобы не врезаться в меня.

– Дядя, – жалко блею я, стараясь не дрожать при виде того, как шок на его лице сменяется гневом.

– Так вот куда ты сбежала? – Отто хватает меня повыше локтя своей ручищей и дергает. У меня нет наготове никакого вранья, так что остается промолчать. Доски у меня за спиной снова издают долгий жалобный стон.

Отбросив меня с дороги, Отто бежит за угол сарая, а я прикусываю язык, чтобы не закричать. Но взгляд, который дядя бросает на меня, сразу вернувшись, говорит о том, что Коула там не оказалось.

Без лишних слов Отто хватает меня и тащит за лачугу сестер, на ведущую к нашему дому тропинку. Внезапное молчание дяди тревожит меня больше, чем любые его вопли и крики. Он толкает меня перед собой, как узницу, и мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не обернуться. Отто все время молчит. Молчит, пока мы спускаемся по холму, молчит в роще, молчит, когда вдалеке появляются наши дома. Солнце уже клонится к горизонту, и дядя на фоне заката кажется совсем черным. Затянувшееся молчание становится тягостным.

– Я только хотела…

Он не дает мне договорить.

– Что я ни скажу, ты во всем идешь наперекор!

Я не могу сдержать рвущееся наружу раздражение.

– Только когда ты ведешь себя со мной, как с маленькой!

– Да я же только пытаюсь тебя защитить!

Наши голоса наскакивают один на другой.

– Лучше бы ты защищал Рен, чем держать меня взаперти.

– Довольно, Лекси.

– Хочешь, чтобы я сидела дома сложа руки?! А ведь я могу искать! – выкрикиваю я, переступая порог.

– Твое место здесь, – говорит он твердо, идя за мной по пятам, – с матерью и Рен.

– Потому что это не женское дело?

– Потому что это опасно. Чужой может быть опасен. Вдруг он причинит тебе зло? Что я должен…

– Он не опасен.

Я бегу по коридору к себе в комнату, Отто за мной.

– Откуда ты знаешь? Ты так хорошо с ним знакома?

Со сдавленным вздохом я запускаю руки себе в волосы.

– Я просто хочу помочь! Помочь, дядя. Чем смогу. И если для этого нужно найти чужого, пообщаться с сестричками, как я могу не сделать этого? Я ведь хочу защитить свою семью… – Я сбиваюсь и умолкаю, заметив краем глаза маленький белый квадратик в углу оконной рамы, который слегка подрагивает на вечернем ветерке. Записка.

– И я тоже, – голос Отто звучит так тихо, что я едва слышу.

Оторвав глаза от записки, я поворачиваюсь к дяде лицом, стараюсь перехватить его взгляд, чтобы он не смотрел на окно, где, будто мазок яркой краски, трепещет кусочек белой бумаги.

– Знаю, Лекси, я тебе не отец, – говорит он. – Но я ему обещал.

В комнате становится ощутимо холоднее, но Отто, кажется, этого не замечает.

– Я обещал ему беречь тебя и охранять, помнишь? Знаю, в тот день ты нас подслушивала, – продолжает он. – Я стараюсь, как могу, Лекси, но мне вдвойне трудней, оттого что приходится искать детей и сражаться с тобой.

Дядя вздыхает, его воинственность исчезает на глазах, остается тихая усталость.

– Я стараюсь, – опустив голову, говорю я.

Он прислоняется спиной к стене коридора. Темные с проседью волосы падают ему на глаза. Дядя очень похож на моего отца, но лицо у него грубее. Иногда он как-то так поворачивает голову, что я вздрагиваю от этого сходства, но потом замечаю напряжение в глазах, как у попавшего в капкан зверя, которого никогда не было у папы.

– С чего вы взяли, что надо искать Коу… чужого? – спрашиваю я. Дядя моргает, как будто глубоко задумался и не может понять, где он.

Он смотрит прямо мне в глаза, но ничего не отвечает, а потом, оттолкнувшись от стены, идет на кухню. В углу комнаты играет Рен, выстраивает на полу лабиринт из гальки, маленьких плоских камушков. Я уверена, ее тянет на улицу, гулять.

Мама неслышно подходит к дяде, ставит перед ним кружку. Сделав несколько долгих глотков, он встряхивает головой.

– Это он, больше некому, – наконец произносит Отто. – Стоило ему появиться, как все началось. – Снова потянувшись к кружке, он обнаруживает, что она пуста, и со стуком ставит ее на стол. Мать снова наполняет ее чем-то темным. – У нас есть свидетели. Его видели в деревне после заката. Эрик Портер заметил его прошлой ночью, примерно в то время, когда пропала Сесилия.

– Дядя, страх иногда заставляет людей видеть странные вещи, – я стараюсь, чтобы это прозвучало рассудительно.

– Лекси, должен же я что-то делать.

– Но…

– Говорю тебе, я собираюсь его выгнать.

– Это не Коул, – вырывается у меня.

– Коул. – Дядя отхлебывает питье из кружки, задерживает его во рту вместе с именем. – Так его зовут? А откуда ты это знаешь?

Потому что я сама его так назвала.

– Так его назвала Дреска, – дергаю я плечом. – Когда я туда пошла, поговорить о нем. И посмотреть на него, – признаю я. Небольшая доля правды помогает сделать обман достовернее. – Старуха сказала, что не видела в тот день Коула, что он был где-то далеко, на пустошах.

– А почему ты так уверена, что это не он? – Отто насторожился, голос звенит от напряжения.

Потому что всю ночь я искала следы, а он мне помогал.

– Потому что быть чужим еще не преступление.

– Ну, неважно, – бормочет дядя, снова ударяя кружкой по старому деревянному столу. – К утру у нас будут все ответы.

У меня по спине бегут мурашки.

– Ты о чем это? – медленно спрашиваю я.

Прежде чем ответить, Отто смотрит на меня долгим тяжелым взглядом.

– Если сестрицы не выдадут парня добровольно, мы его заберем силой.

С этими словами он поднимается из-за стола и ураганом вылетает с кухни. Я бегу за ним в коридор, но дядя уже за дверью, и его поглотила темнота. У меня в груди все сжимается в такой тугой узел, что я начинаю задыхаться. Хочется броситься за ним, а лучше не за ним, а на восток, до рощи, потом вверх по холму, к дому сестер и Коула.

– К утру, – сказал дядя. Я стараюсь успокоиться. Вопросов столько, что от них у меня начинает кружиться голова, и я стою на крыльце, убеждая себя, что сумею найти способ все уладить. Чьи-то пальцы касаются моей руки – это мама, твердо, но ласково она тянет меня в дом.

Мама скользит по кухне, прибирая за Рен. Я, вспомнив о записке на оконном раме, спешу в спальню. Ветер прижимает бумагу к темному стеклу. Одним прыжком я оказываюсь рядом, приоткрываю окно, умоляя его не скрипеть слишком громко, и успеваю схватить записку раньше, чем ветер, не дав ей улететь в ночь. На клочке всего два слова, тонким неровным почерком.

Надо встретиться.

Я вожу пальцем по торопливо нацарапанным буквам. От этих слов у меня странно щемит сердце и снова хочется выйти подышать свежим воздухом. Что-то, и сами слова, и чутье, подсказывает мне, что записка от Коула. Когда он успел ее оставить? Я шумно вздыхаю – в этом вздохе озабоченность пополам с радостью – и запихиваю клочок бумаги в карман платья.

Только сейчас заметив, что на ногах у меня до сих пор отцовские башмаки, я сажусь на кровать и собираюсь разуться, как вдруг слышу негромкие шаги.

– Лекси, холодно, – звучит у меня за спиной. Я улыбаюсь и оглядываюсь.

– Ты права, птичка моя, – говорю я Рен и плотно закрываю окно, – Давай закроем его получше и больше не будет открывать, ладно?

Кивнув, Рен протягивает мне ладошку. Я беру сестренку за руку и позволяю ей отвести себя на кухню.

* * *

Ночь сегодня все никак не настает.

Записка Коула жжет мне карман, и я слоняюсь по дому, пока в маминой комнате не гаснет свет. Тогда я подхожу к Рен, она уже в постели, но не спит. Подоткнув старенькое стеганое одеяло, я ласково ерошу ей волосы. Старый дом потрескивает – это из него выходит дневное тепло.

– Надеюсь, они не вернутся, – зевнув, говорит Рен. – Я устала. Не хочу играть. – Она свернулась клубочком, но не сводит глаз с окна. Я глажу ее по голове.

– Все будет хорошо.

– Ты обещаешь? – спрашивает Рен. Она вытянула руки, на одной по-прежнему привязан амулет сестер, от него пахнет мхом и землей, и луговыми цветами. Беру ее тощие лапки в свои руки и подношу к губам. Задумываюсь, подбирая нужные слова.

– Я обещаю, что все это улажу, – шепчу я в пространство между ее ладошками. Рен откидывается на подушку. Руки с моими словами она так и держит ковшиком.

– И вот еще что, Рен, – продолжаю я, присаживаясь рядом с ней на кровать, – что бы ни случилось, до утра не вылезай из кровати. А если снова услышишь своих друзей, не обращай на них внимания. Это нехорошо с их стороны – приходить к тебе по ночам.

Рен крутится, устраиваясь под одеялом.

– Я не шучу, – предостерегаю я, а она уже накрылась с головой, виднеется только макушка.

Я жду, глядя на огонек свечи.

Убедившись, что Рен спит, я поднимаюсь, и комната покачивается. А может, это я покачиваюсь, от усталости и недосыпа. Наконец стены и пол встают на место. Я провожу по бедру, проверяя, на месте ли отцовский нож. Поцеловав Рен в макушку, я открываю окно и выпрыгиваю. Потом закрываю раму, захлопываю ставни и, обернувшись, вглядываюсь в ожидающую меня ночь.

Глава 14

Ярко светит луна, ночь тихая, ветер гудит где-то вдалеке.

Меня как магнитом тянет к нему, ноги сами находят тропу, они хорошо ее знают, всегда знали, но сейчас она важна как никогда. Я иду по странному, залитому луной миру, среди серо-синих теней по серо-синей земле, глядя на иссиня-белый круг в иссиня-черном небе. Я через каждые несколько шагов напоминаю себе, почему не сплю в теплой кроватке. Угрозы Отто помогают мне держать глаза широко открытыми и обостряют слух.

Кто-то близко.

В темноте шаги, хотя я их не слышу. Я знаю, что они там. Так бывает, когда чувствуешь, что в комнате кто-то есть, хотя не раздается ни звука. Когда я подхожу к роще, воздух вокруг становится колким. Под деревьями так темно, что все сливается в одну непроглядную тень. Внезапно от нее отделяется нечто.

– Коул, – окликаю я, когда он выходит на освещенную лунным светом опушку. Он уже не выглядит таким измученным. Испуг, так искажавший его черты днем, исчез. Руки не обхватывают тело, а свободно опущены. Глаза усталые, но спокойные.

– Лекси. Ты получила мою записку?

Я хлопаю по карману.

– Получила. Но я пришла бы и без этого. Чтобы предупредить тебя. Мой дядя…

– Подожди! – перебивает он громко. Я и не знала, что он может так повысить голос. Сейчас этот голос не течет по ветру, он разрезает его насквозь, – По поводу того, что было раньше. Я попросил тебя прийти, потому что хочу объяснить. Мне это необходимо.

– Коул, ты можешь ничего не объяснять, если не хочешь.

– Я не хочу. Но это необходимо. – Его плащ хлопает на ветру. – Только я не знаю, с чего начать.

– С пожара? Ты сказал, что ваша деревня сгорела дотла. Это ты ее поджег?..

Коул мотает головой.

– Все не так просто.

– Тогда расскажи, что там случилось. – Роща у него за спиной высится, как зловещая стена. Или как зверь, готовый проглотить его целиком. – Коул?

Он колеблется.

– Давай. Я слушаю, – подбадриваю я.

Коул в который раз обводит взглядом ночь. Его глаза снова опускаются вниз, и когда они встречаются с моими, я понимаю, что он на что-то решился, такая в них вдруг появилась бесшабашность.

– Я покажу тебе, – говорит Коул наконец.

Он делает шаг вперед, кладет руки мне на плечи и целует меня.

Это неожиданно, губы у него прохладные, мягкие. Вокруг нас свищет ветер, дергает за одежду, но не пытается оторвать нас друг от друга.

А когда все заканчивается и его губы отрываются от моих, я открываю глаза и вижу перед собой его серые глаза, похожие на мокрую речную гальку.

– Ты это хотел мне показать?

– Нет, – отвечает он, его пальцы скользят вниз по моим рукам. Он ведет меня в сторону от тропинки, вдаль от Ближней. – Это было так, на всякий случай.

* * *

Как же это – на всякий случай? – недоумеваю я, а тем временем последние огни Ближней скрываются за круглобокими холмами.

– Далеко ли ты меня ведешь? – не выдерживаю я.

Между тем в походке Коула появилась решительность. Я даже почти слышу его шаги по земле. То-то и оно, что почти. А потом он начинает говорить. До этих пор каждое слово из него приходилось тянуть клещами. Но теперь они выплескиваются сами.

– У моей мамы были серые глаза, как мокрые камни под дождем. Не такие темные, как у меня, но похожие. И волосы были темные, длинные, она всегда забирала их наверх, а они все рассыпались. Это первое, что я о ней вспоминаю: какое бледное у нее было лицо в обрамлении этих темных волос. Она была прекрасной. И сильной. Ты бы ее полюбила, Лекси. Я это знаю.

– А твой отец?

– Ушел.

Одно слово, резкое и короткое.

– Я его никогда не видел, – добавляет он. – И ничего о нем не знаю. Ни его имени, ни того, как он выглядел. Я знаю только одно. Одну очень важную вещь.

Мы достигаем вершины склона, и перед нами раскидывается небольшой плоский участок, за которым начинается спуск в следующую долину. Равнина за этим холмом кажется бескрайней. Но невозможно понять, какова она на самом деле, потому что почти ничего не удается различить, кроме холма-другого. Может, мир там заканчивается, обрывается резко, внезапно останавливается, как вкопанный прямо за ближайшим подъемом.

– И что же это? – спрашиваю я.

И тогда Коул простирает руку. Не ко мне, а к ночи.

Воздух вокруг нас ощутимо вздрагивает, и холодный ветер треплет меня по щеке. Я чуть не задыхаюсь от неожиданности, потому что ветер завивается вокруг вытянутой руки. Он вертится так быстро, что кажется, будто рука размывается, будто пальцы растворяются в нем. Потом они становятся полупрозрачными, и скоро я могу видеть сквозь них, до тех пор, покуда разница между вихрем и кожей Коула вообще не стирается.

– Ты колдун, – шепотом восклицаю я. Я должна бы ужаснуться и содрогнуться от неожиданности. Но какое там. Видно, я обо всем догадывалась с той минуты, как в первый раз увидела Коула, потому что сейчас меня охватывает поразительное спокойствие.

Коул поводит рукой, словно баюкает, качает кого-то. Потом сжимает руку в кулак, и ветер затихает, исчезает.

– И он был таким же. – Сейчас глаза у Коула жесткие.

– Когда я был маленьким, – продолжает он, – то думал, что это замечательно. Другие дети придумывали себе друзей, но у меня было кое-что получше. Сильное, могущее – но и очень близкое, как задушевный друг. Я никогда не знал одиночества. Когда я сердился, ветер становился злей, дул сильнее. Нас связывали какие-то невидимые нити. Маму это пугало. Конечно, думаю, она боялась не меня, а за меня. Она всегда повторяла, что люди не понимают ведьм и колдунов, что они их боятся, а она не хочет, чтобы боялись меня. Она была очень сильной, моя мама, но эта тревога ее поедала.

У меня сжимается сердце. Он напоминает мне отца, в его глазах, его голосе была та же смесь гордости и тревоги – даже когда он учил меня охотиться, читать следы, рубить дрова.

– Но другое дело ее муж.

– Муж, Мне показалось, ты сказал…

– Она вышла замуж еще до моего рождения. Но я никогда не видел в нем отца. А он, знаю, никогда не видел во мне сына.

Вокруг нас бушует ветер.

– Я так для нее старался, для мамы. Старался вести себя тихо. Мне казалось, что если я буду спокойным и не стану ничего принимать близко к сердцу, то все обойдется. И какое-то время так и было. Люди, казалось, стали даже забывать, кем я был.

Коул, кажется, этого не замечает, но ветер вокруг нас становится злее. Бросается на землю, рвется листья и траву в мелкие клочки. И у Коула голос меняется.

– Но забыли не все. Муж моей матери. Он, как оказалось, не забывал никогда.

Коул поднимает голову, но глаза смотрят куда-то в никуда, и мне интересно, где он сейчас, что он видит. Он побледнел даже сильнее обычного, и, когда он сжимает челюсти, на щеке ходят желваки.

– Ветер на пустошах – непростая штука. Ты ведь так говоришь, Лекси? – Коул коротко и безрадостно смеется. Рядом большой валун, он подходит к нему и опускается, как будто ноги его больше не держат. В каждом движении – свойственная ему нерадостная, но невесомая грация.

– И ты права. Ветер – хитрая штука. Как дождь и солнце, и сама пустошь. Они не ручные и не всегда бывают добрыми или разумными. Ветер может пробраться в легкие и так заставить себя услышать, когда человек станет выдыхать воздух. А дождь может навсегда оставить холод в костях.

Я вижу, что он дрожит, но сопротивляюсь желанию протянуть руку и дотронуться до него. Боюсь, что тогда он перестанет говорить. Боюсь, что он моргнет и снова превратится в молчаливого незнакомца, обнимающего себя, чтобы удержать все внутри. Что он растает, сольется с ночью.

– Мама заболела и очень быстро сдала. Так быстро, как дует ветер. И она словно умерла еще до того, как умерла, если ты понимаешь, о чем я. Все краски из нее ушли. У нее была лихорадка, а значит, она должна была бы быть горячей, красной – а она была серой. Холодной. – Он с трудом сглатывает. – Она умирала, ее жизнь вытекала из тела у нас на глазах, но мы ничего не могли поделать. Ее муж повернулся ко мне. Он посмотрел прямо на меня, кажется, в первый раз.

Коул сжал кулаки, и они лежат у него на коленях. Он их не замечает, ничего не замечает. Я подвигаюсь к нему ближе, но ветер отталкивает меня.

– Ты говоришь с торфяными болотами, – сказал мне ее муж. – Прикажи им спасти ее. – Он был в отчаянии. – Если любишь ее, спаси, – вот что он сказал мне.

Коуловы глаза-камешки блестят, в сине-белом свете стоящие в них слезы.

– Но это так не работает. Я не властен над бурями, а если бы и был, дождь не смог бы вынуть себя из ее легких, из ее костей.

Маленькие вихри растут, они так сильны, что я хватаюсь за камень чтобы не упасть. А Коул, кажется, где-то в другом пространстве, там, где ветер даже не ерошит у него волосы, не колышет плащ.

– Она умерла, – с минуту он молчит, тяжко вздыхает. – Это случилось в ту ночь, когда загорелась деревня.

У меня перехватывает горло. Я не знаю, что сказать. Ветер укрывает Коула, как раковиной. Но голос каким-то образом проникает сквозь нее.

– Тогда было ужасно ветрено. Я еще подумал, что не весь этот ветер от меня. Слишком уж шумный, слишком неистовый. Он опрокинул несколько факелов. Я пытался успокоиться, но ветер только сильней бушевал. Сухая буря, тучи и ветер, и огонь разгорелся мгновенно, поглощая все. Я хотел, чтобы он и меня поглотил, но он меня обходил. Деревня занялась, как бумажный лист, скрутилась, свернулась – и в пять минут ничего не осталось. Один я. Я не хотел этого, Лекси. – Он наконец смотрит мне в глаза. Вина вместе со слезами поблескивает на темных ресницах.

Я тянусь к нему, но Коул отшатывается.

– Я не смог с этим совладать.

Между нами снова поднимается ветер, но я преодолеваю его и иду вперед, пока не встаю совсем рядом с Коулом. Тогда я опускаюсь рядом с ним на колени и кладу руки на его кулаки. Когда Коул поднимает лицо, щеки у него мокрые. Боль в глазах такая знакомая, что у меня будто вышибает весь воздух из легких.

– Потом все кончилось, и не осталось ничего, кроме пепла.

Я так и вижу его, опаленного, серого, одиноко стоящего там, где была деревня.

– Я чувствовал себя таким… пустым, – он мотает головой. – Выпотрошенным. Уничтоженным. И от этого больно. Больше всего.

– Успокойся, все в порядке, – говорю я, но ветер поглощает мой голос.

Он вздрагивает, моргает и оглядывается, а ураган разметывает землю и камни. Он мотает головой и пытается отодвинуться.

– Отойди.

Я сильнее сжимаю его руку, и ветер немного слабеет.

– Не отойду.

Маленькие вихри вздымают вокруг нас спиральки листьев и травы, и щебня, странное притяжение Коула влечет их к нему, как влечет и меня. Они переплетаются, растут.

– Отойди, пожалуйста, – повторяет он (в голосе слышится паника) и встает, пошатываясь на нетвердых ногах. Я встаю рядом с ним, отказываясь подчиняться. Но тогда ветер сам отталкивает меня назад, дергает за плащ. Сопротивляясь, я все же бреду прочь, а ветер поднимает вокруг меня настоящий вихрь, выдергивает из земли былинки, крутит их в воздухе. Он уже силен – но все нарастает, завывает, закручивается в настоящее маленькое торнадо на пустоши, а я – в центре.

– Коул! – кричу я, но имя теряется в шуме, ветер проглатывает его, едва оно срывается с моих губ. Мир позади смерча кажется смутным, размытым. Вереск, скалы, Коул – все перемешивается, а потом вообще скрывается за стеной воздуха. Только воронка, туннель вверх и вверх, к небу. Но здесь-то, в центре все иначе – как же здесь тихо, как покойно в стороне от того белого шума. Ветер ласково подергивает меня за рукава, полы плаща, выбившиеся завитки волос, но не зло, а почти с нежностью. Я представляю себе Коула вот в таком же туннеле в ту ночь, когда его деревня пылала. Его самого ветер охранял и спас. Одного. Мне становится одиноко. Я протягиваю руку, повожу пальцами по стене смерча.

И тут сквозь ветер просовываются его пальцы, они дотрагиваются до моих, переплетаются с ними. Сквозь воздушную стену в круг шагает Коул. Перед ним стена расступается, ветер ерошит его темные волосы, прежде чем снова сомкнуться у него за спиной, будто и не было разрыва. Коул привлекает меня к себе, обхватывает обеими руками.

– Я здесь, – шепчу я. И у него губы тоже шевелятся, но голоса не слышно, только ветер, и Коул прижимает меня крепче, упирается лбом в мой лоб. Здесь нет ничего и никого, кроме нас. Где-то там за стеной остался мир, ветер, крутит его, дергает, рвет на куски. Но мы двое стоим здесь неподвижно и тихо – непостижимый миг.

Смерч теряет концентрацию, разваливается, слабеет. Коул крепче обнимает меня, и тут на какой-то мимолетный миг вихрь вновь обретает мощь и бросается на нас. А потом, совсем внезапно, смерч вообще исчезает – остается только легчайший ветерок. Передо мной опять возникают холмы, трава успокаивается. Коул вглядывается в мое лицо. Он, кажется, ожидает страха, отвращения, какой-то напряженности – но ничего подобного, наоборот, я ощущаю прилив живительной бодрости. Коул отпускает меня, пятится назад, его бьет дрожь.

– Лекси, – выдыхает он, жадно хватая ртом воздух, словно вихрь опустошил его легкие. Ветер высушил слезы у него на щеках и уложил волосы мягкими волнами. – Теперь ты знаешь, кто я такой. Прости.

Он начинает оседать на землю, но я подхватываю его, удерживаю за руку. Коул прерывисто дышит, и я боюсь, что он вот-вот потеряет сознание.

– Мне не за что тебя прощать.

– Я пойму, – пошатываясь, хрипло шепчет Коул, – если ты не захочешь…

Я не даю ему договорить.

– Так вот что ты имел в виду, когда поцеловал меня, – поэтому «на всякий случай»?

Коул смотрит поверх моей головы, на восток. У него блестят глаза, но я замечаю искривленный уголок рта.

– Смотри на меня, – я хватаю его за подбородок и поворачиваю к себе. – Я еще здесь.

Коул опять целует меня – в этом поцелуе нет надежды. На моих губах его страдание, соленый привкус слез. Потом отворачивается и снова смотрит туда же, на восток. Я пытаюсь проследить его взгляд. Небо начинает меняться. Если сейчас же не поспешить в Ближнюю, рассвет захватит нас врасплох.

– Идем.

Он позволяет вести себя за руку, и я сжимаю его запястье, чтобы убедиться, что он не исчез, он все еще здесь. Иду я медленно, неохотно. Мне не хочется слишком быстро добраться до Ближней. Хоть смерч и улетел, меня не покидает чувство, будто мы одни во всем мире.

Молчание нарушает Коул.

– Я хотел показать тебе. Но не так. Я дал себе слово, – бормочет он, – что такое никогда больше не повторится, что я никогда не потеряю власть над ветром.

– Но у тебя есть власть над ним. Я только что видела, как ты… – я чуть крепче сжимаю пальцы. – Ты закрутил вихрь вокруг своей руки, когда начал нервничать. А стоило тебе забыть о своей злости, и все тут же прекратилось. Я уверена, что, если бы ты только…

– Это слишком опасно, – перебивает Коул, он идет с закрытыми глазами, а ноги плавно скользят над землей. – Стоит чуть ошибиться, и…

– Но Коул…

– Почему, по-твоему, я отвел тебя так далеко? С той ночи больше года прошло, и не проходит дня, не проходит минуты, чтобы я не напоминал себе о необходимости внутренне освободиться и хранить спокойствие. Почему, по-твоему, я держусь подальше от деревни? Да и от тебя я все время старался держаться подальше – как ты думаешь, в чем причина?

Он смотрит мне в глаза. Я вспоминаю, как он отстранялся, стараясь даже мимоходом не дотронуться до моей руки. То странное выражение на его лице – озабоченности и чего-то еще, – когда наши пальцы сплелись.

– У меня и в мыслях не было застревать здесь, – продолжает Коул. – Я просто проходил мимо.

– Куда ты шел?

Коул мотает головой, и мне кажется, что на это усилие уходят его последние силы.

– Сам не знаю. С той самой ночи мне не сидится на одном месте. Меня постоянно тянет в путь.

– Но ты же остановился здесь. Почему?

Коул замедляет шаг, и я, забежав вперед, заглядываю ему в глаза.

– Я что-то слышал, – Коул останавливается и опускает невесомые руки мне на плечи. – Здесь, в Ближней, происходит что-то ужасное, Лекси. Эта деревня одержима, в нее будто злой дух вселился. Ветер здесь одержим. Песнями. И голосами.

Я хмурюсь.

– Моя сестра Рен, – говорю я. – Сегодня утром она сказала мне кое-что очень странное. Будто пропавшие дети приходили под ее окно, звали ее играть. Она сказала, что слышала их.

Коул весь как натянутая струна.

– Те голоса, которые слышал я, не могли принадлежать этим детям. Не совсем так. Это был женский голос. Она не управляла ветром. Не так, как я им управляю. Это было так, будто ее голос и был ветром – но в то же время это был не просто ветер. Казалось, все вокруг было зачаровано, как от заклинания. Сперва я просто остановился послушать, поглядеть, не живет ли здесь какая ведьма.

Руки Коула безвольно соскальзывают было с моих плеч, но я хватаю их и удерживаю.

– И ты нашел ее, эту ведьму? Которая выманивает детей из постелей?

Он кивает.

– Тот голос был очень певучим. Я как раз обходил деревню стороной, когда услышал его. Не понимаю, что произошло, но знаю, что дело нечисто. Что-то здесь не так.

– В каком смысле? Что не так?

– До прихода сюда я в жизни ни разу не встречал ни колдуна, ни ведьмы. Но я умею управляться только с ветром, и то поверхностно, только с его формой. Эта ведьма так использовала ветер… я и представить не мог, что такое возможно. Вот о чем я. Что-то здесь не так.

– И ты остался?

– На другое утро начали пропадать дети. Я понял, что здесь должна быть связь, не может не быть. Невозможно исправить или искупить то, что произошло в моей деревне, но я подумал, что мог бы как-то помочь – да мне и самому это нужно.

– И потому вчера вечером ты отправился один на пустоши – к дому Эдгара.

Коул снова кивает. Он немного успокоился, дышит ровнее. Мы снова трогаемся в путь, по холмам к дому сестричек.

– Потом я встретил тебя. Сестры не захотели рассказать мне, что случилось. Но посоветовали спросить у тебя про историю.

Кусочки головоломки начинают вставать на места. Ветер, напевавший Ведьмину считалку. Отсутствие следов, призрачная дорожка, пролегшая поверх вереска и высокой травы. Резкий разговор Дрески с мастером Томасом.

– Ты считаешь, это Ведьма из Ближнего?

– А ты, судя по голосу, в это не веришь, – говорит Коул. Мы взбираемся на невысокий холм и видим невдалеке рощу. Вскоре мы добираемся до первых деревьев.

– В такое трудно поверить.

– Почему?

– Потому что она умерла, Коул. Призывать ветер или цветочки – одно дело. Подниматься из мертвых – совсем другое.

Коул хмурится, морщинка на переносице становится заметнее. Мы доходим до дальней опушки рощи – не в том месте, где Коул утащил меня с дороги на пустошь, в той стороне, откуда виден вверху дом сестер. Окидываю взглядом склон от рощи до каменной лачуги. Окружающая ее низкая каменная стенка поблескивает, как месяц, или как вода в реке, и сейчас мне хочется только одного – добраться до стены и лечь. Вот до чего я устала нынче: готова улечься прямо на камнях. Голова разрывается от множества вопросов. Я делаю шаг, выхожу из рощи, и в этот момент происходят сразу три вещи.

Коул со всей силы хватает меня за запястье.

Поднимается ветер, заглушая наше дыхание.

Я вижу, как в свете луны блеснул ружейный ствол.

Глава 15

Коул едва успевает втащить меня назад в спасительную темень рощи. Мы видим, что по залитому лунным светом склону карабкаются Отто и Бо. Вот они поравнялись с сараем. Дядя снимает с плеча дробовик и скрывается за углом ветхой развалюхи, а Бо, руки в карманах, косолапо расхаживает взад-вперед и поглядывает на пустошь. Снова появляется Отто – обойдя сарай, он выходит с другой стороны, и оттуда до нас доносятся его приглушенное ворчание.

– Ну и где прикажете его искать? – дядин голос раскатывается по склону холма.

– А ты уверен, что он еще здесь? – Бо поддевает носком башмака кусок засохшей грязи. Потом машет рукой вниз, в сторону деревни. – Будет тебе, Отто. Надо возвращаться, – говорит он, зевая, – Я уж и не вспомню, когда последний раз спал.

– Он должен быть здесь. Я знаю, они его прячут, – голос у Отто напряженный, усталый, – Проклятье.

Он оглядывается на сарай, напряженно всматривается в ночь. Я представляю, как он щурит глаза в надежде заметить хоть какие-то признаки жизни.

– Ты вроде сам говорил, что мы с утра этим займемся. А потом вдруг ни с того ни с сего потащил меня сюда среди ночи.

– Я передумал. Решил, что сейчас больше шансов его схватить. Пока деревня не проснулась.

Он хочет сказать, пока я не проснулась – пока я не побежала сюда, чтобы предупредить Коула. Он знает. Или по крайней мере догадывается.

Бо вздыхает за спиной у Отто и вынимает из карманов какие-то предметы. Потом ковыляет к сараю, с трудом – насколько позволяет больная нога – опускается на колени и кладет на землю что-то маленькое. Потом подпихивает кусок ткани под полусгнившую доску. В это время мой дядя, обернувшись, замечает, как Бо возится у стены сарая.

– Что ты делаешь?

– Ускоряю события, – Бо, кряхтя, отряхивается, – А что ты предлагаешь? Принести стул и сидеть ждать, пока парень явится? Или пока сестры найдут тебя и сбросят отсюда на пустошь?

Я неслышно чертыхаюсь, осознав, чем занят Бо. Он подсовывает улики.

– Мне это совсем не по душе, Бо, – в голосе дяди слышится раздражение, но и испуг тоже.

– Брось, Отто, что-то же надо делать, – Бо со всего маха стукает дядю по плечу ладонью. – Мы же знаем, что это он. А так поможем и остальным понять, что к чему.

– Тебе Совет велел это сделать, верно?

Бо медлит с ответом, взвешивает свои слова.

– Мастер Илай сказал, что так будет лучше всего.

– Сказал тебе – не мне?

По лицу Бо расплывается ухмылка.

– Ты больно много думаешь. А надо уже что-то делать.

– А как насчет детей? – рокочет Отто. – Разве это поможет нам их найти?

– Когда схватим чужака, – Бо тычет рукой в сторону сарая, – мы из него правду вытрясем, заставим сказать, где они. А пока…

Дядя медленно пожимает плечами. Я подаюсь вперед, надеясь, что он сейчас рыкнет: Ну все, хватит с меня, все это ерунда.

Но он молчит.

Только проводит рукой по волосам, дергает себя за бороду, а потом следом за Бо начинает спускаться по холму. Я пячусь назад, утыкаясь в Коула. Бо и Отто идут по тропинке в сторону рощи.

В нашу сторону.

Пульс у меня частит, как в лихорадке, и Коул, должно быть, чувствует это, потому что обнимает меня и дышит мне в волосы: что-то среднее между поцелуем и успокаивающим шепотом.

Потом он отступает, скользит между деревьями, ступая совершенно бесшумно – ни веточка не хрустнет, ни сухой листок не зашелестит – и меня ведет за собой. Дюйм за дюймом, мы отходим все дальше от тропы, в укрытие, под покров деревьев. К тому моменту, когда двое мужчин входят в рощу, поднимается небольшой ветерок. Его хватает ровно на то, чтобы заглушить шаги и шорох листвы.

Дядя проходит мимо, буквально в нескольких дюймах от моего лица.

Но меня он не видит. Он не отрывает взгляда от затылка идущего впереди Бо.

И вот они минуют нас, выходят из рощи, направляясь назад, к Ближней. Оставшись одни, мы с Коулом еще долго стоим, прижавшись к дереву, в сгущающейся ночной тьме. Коул испускает тихий протяжный вздох, который щекочет мне шею, и я вздрагиваю.

– Пронесло, – шепчет Коул. Я отлипаю от ствола, и мы выбираемся на тропинку.

– Коул, они хотят тебя посадить.

– Я уничтожу улики.

– Ты что, не понимаешь? Дело не в этом. – Я останавливаюсь и прислоняюсь к дереву. – Им неважно, делал ты это или нет. Как мы можем доказать, что ты невиновен?

– Никак не можем. Им наплевать на доказательства.

– Мы должны найти того, кто в самом деле это делает, – говорю я. – А если это и впрямь Ведьма Ближней, если она как-то сумела вернуться, как нам ее найти? Как нам ее остановить?

У меня стучит в висках. Я чувствую себя разбитой.

– Лекси, – Коул говорит странно спокойно, может быть, это от усталости, – ты сама говорила, что детские голоса исходили не от детей. И что след на траве – не от ног. Это чары. Много ли ведьм в вашей деревне?

– Сестры, потом Ведьма из Ближней – но она вообще-то мертвая – и еще ты, колдун.

– Ты доверяешь сестрам?

– Конечно.

– А мне ты веришь? – спрашивает он.

Я делаю шаг навстречу ему.

– Верю.

– Тогда остается Ведьма из Ближней.

Я неуверенно киваю. Внутреннее чувство подсказывает мне, что это правда или, по крайней мере, такое возможно. А отец всегда учил меня доверять внутреннему чувству. Но что же она творит и зачем – а главное, как можно остановить мертвую ведьму? У меня кружится голова. Поспать, хоть немного, умоляет мое тело.

– Мы все выясним, Лекси, – Коул подходит ко мне вплотную и проводит пальцем по моей щеке. – Что случилось с Ведьмой из Ближней в той истории?

– Ее прогнали. Заставили уйти из Ближней. Она умерла в одиночестве, где-то посреди пустоши. Это было много веков назад.

– Как об этом рассказывал твой отец? Может, в его словах заключены подсказки.

Положив голову Коулу на грудь, я прикрываю глаза. Мысли путаются, но я заставляю себя не спать и пытаюсь поточнее вспомнить, чем оканчивалась та папина история. Трудность в том, что, когда начал рассказывать историю и остановился на середине, бывает очень трудно продолжить с того же места. Я запоминаю целиком, а не по кусочкам.

– Попробуем, – шепчу я, хоть и чувствую, что вот-вот могу уплыть. – Ближняя Ведьма была частью всего и ничего. И она любила деревню и детей любила, даже очень. В иные дни, когда она была в добродушном настроении, то показывала им фокусы. Совсем маленькие: то у нее в мгновение ока зацветали цветы, то ветер начинал шептать что-то, похожее на слова. Дети обожали любое волшебство, они радовались необычному зрелищу и ее любили за это.

Я замолкаю, потому что папа всегда умолкал в этом месте. Следующую часть он рассказывал мне только раза два или три, и сейчас мне нелегко найти нужные слова.

– До поры до времени. До той поры, когда в саду умер мальчик и мир переменился. Три охотника, защитника деревни, изгнали ведьму. В ту же ночь ее дом врос в землю, а сад зарос бурьяном. И больше ведьму никогда не видели. Но слышали, как она поет в пустошах, убаюкивая холмы. Шли годы, много лет, и пение становилось все тише, пока, наконец, ветер не стал его заглушать. А потом оно окончательно смолкло. И это было последнее, что известно о Ведьме из Ближней, – я вздыхаю. – Не слишком это все полезно, но, по крайней мере, мой отец рассказывал эту историю именно так.

Коул внимательно смотрит на меня, чуть отклонившись назад.

– Ты так говоришь, как будто есть и другая версия.

– Думаю, что есть, – я мотаю головой, чтобы проснуться, – Магда никогда ее не рассказывала, но я знаю, в этот конец она не верит. Я как-то сказала ей об этом, но она только скривилась и покачала головой.

– Что ж, для начала неплохо. Если есть другое окончание, сестры держат его при себе, возможно, что в нем заключена правда. Мы спросим у них утром.

– Мне они не доверяют, – замечаю я.

– Они никому не доверяют. Но нам скажут. А теперь иди домой. Спать.

Коул касается губами моей макушки и поворачивается, чтобы уйти.

– Постой, – я хватаю его за рукав. – А как же Отто? Он же вернется.

– За меня не беспокойся. Все будет хорошо.

– Но как? – У меня в груди камнем ворочается тревога. – Где ты собираешься спрятаться?

Словно в ответ вокруг нас начинает крутиться ветер, поднимая с земли сухую листву, и прямо у меня на глазах Коул начинает бледнеть, границы его фигуры расплываются, сливаются с ночной мглой.

– Места много.

Я крепче хватаю его руку, боясь, что он совсем исчезнет. Но ветер стихает, а Коул стоит рядом со мной, он снова человек из плоти и крови.

– Долго ли ты сможешь прятаться? – спрашиваю я в отчаянии.

– Пока не найдем настоящего виновника. Пока не найдем детей. После этого мне не нужно будет скрываться.

Это не совсем тот ответ, который я хотела услышать, но приходится смириться. Я привстаю на цыпочки и целую его в щеку.

– На всякий случай, – шепчу я.

Коул кладет руки мне на талию, но колеблется.

– В чем дело? – Я отступаю на шаг.

– Я устал. Мне трудно держать все под контролем.

– Тогда просто стой спокойно. – Я сама приближаюсь к нему, осторожно, плавно, как к пугливому оленю. Когда наши губы уже почти встречаются, я замираю, ожидая, что он отпрянет, но он не двигается. Наше дыхание смешивается.

– Стой спокойно, – повторяю я, и наши губы соприкасаются. Тучи над головой вдруг замирают, останавливаются, как будто им, как и мне, хочется продлить этот миг. Когда я отстраняюсь, то вижу на его лице что-то новое, еле уловимое, след улыбки. Усталой, но все же улыбки.

А потом уже он обнимает меня и привлекает к себе, его холодная рука скользит по моей спине, а он покрывает поцелуями мое плечо, шею. Его волосы щекочут мне кожу, и я тихонько смеюсь. Это так хорошо – быть рядом с ним и смеяться. Ветер вокруг нас то набегает волнами, то успокаивается. Небо над головой очень мрачное, оно почти черное, и я понимаю, что это неправильно. Самая темная часть ночи позади, сейчас должно бы уже светать. Запрокинув голову, я смотрю наверх, на небо сквозь кроны деревьев. Тучи по-прежнему там, загораживают луну.

– Коул, – шепчу я, потому что ветер начинает усиливаться, – Коул, стой спокойно.

Он впивается в меня взглядом и хмурится.

– Это не я, – говорит он довольно громко, чтобы перекрыть ветер, который все нарастает, а в его вое слышится знакомая мелодия, от которой у меня сжимается сердце. – Это она.

В это мгновение мир скрывает мгла, а песня звучит все громче. А вместе с мелодией я различаю это – почти слова. Те самые, которых не слышат взрослые, зато дети слышат слишком ясно, детей они выманивают, заставляют выбираться из теплых постелек.

Рен. У меня подкашиваются ноги, когда я понимаю, что сейчас происходит. Песня и неестественная тьма появляются каждую ночь, а наутро детские кроватки находят пустыми. Мне нужно бежать домой. Я отталкиваю Коула, собираясь бежать, когда мир вокруг начинает шататься и земля уходит из-под ног. Коул держит меня за руку, что-то говорит, но я не слышу. Музыка заполоняет все, а ночь черна, как чернила. Пустошь под нами рушится куда-то вниз. Пальцы Коула разжимаются. Ночь кружит вокруг. А потом все погружается во мрак и тишину.

Глава 16

Солнечный свет, неожиданный и теплый, льется на кровать.

Я сажусь и открываю глаза. С кухни доносятся мягкие мамины шаги. Из коридора – легкие, вприпрыжку. Рен. Дома, цела и невредима. У меня вырывается судорожный вздох. Я ошарашена, ничего не могу понять. Как я сюда попала? В окно струится свет, яркий и чистый.

В голове возникают обрывки, похожие на сон – я вспоминаю, что меня наполовину принесли, наполовину довели до дому, вспоминаю тихий голос, который что-то нашептывал, пока мои башмаки скользили по сырой траве. Резко отбрасываю простыни. На комоде лежит мой плащ. Подойдя к окну, я распахиваю створки и гляжу вниз. Мои башмаки аккуратно стоят под окном. Все на месте.

Выскочив в коридор, я налетаю на Рен, опускаюсь перед ней на колени и обнимаю, не обращая внимания на то, что она извивается, пытаясь освободиться.

– Они все играют без меня! – кричит сестренка.

– Кто они? – Если Рен здесь, тогда чья кровать наутро оказалась пустой?

Мне не приходится долго ждать ответа.

– И миссис Харп говорит то же самое, – произносит чей-то голос.

Это Тайлер – кто бы мог подумать! – захлебываясь, излагает подробности моей матери.

А рассказывает он о миссис Харп. Маме Эмили. У меня перед глазами встает девочка, игриво крутится, темные косички торчат в стороны.

– Совсем никаких следов? – тихо спрашивает мама.

Я замираю в коридоре, все еще сжимая в объятиях Рен, и вслушиваюсь в их разговор, ловя каждое слово.

Нет следов. Меня это больше не удивляет. Пришел ветер и похитил маленькую Эмили, выманил ее из теплой кроватки. Я себе это ясно представляю. Аккуратно отогнутое одеяло, под ним светлые простыни, холодная и пустая постель. Может, они нашли ее амулет на прикроватном столике, отброшенный, как одеяло в теплую ночь.

Рен выворачивается из моих рук. Умница, ее амулет все еще у нее на запястье, пахнет чем-то сладким и землистым. Я трогаю его пальцами, а вокруг веет легкий ветерок.

Вздрогнув, я замечаю, что входная дверь открыта.

Только теперь я понимаю, наконец, что уже совсем поздно, солнце уже почти в зените. И тут же на пороге раздаются тяжелые дядины шаги, а у меня перехватывает горло.

Коул.

Подброшенные улики.

Рен мчится по коридору навстречу Отто. Едва не врезается в него и обнимает, широко раскинув руки. Дядя ловит ее, поднимает и прижимает к себе.

– Доброе утро, Рен, – говорит он, уткнувшись в ее волосы, прежде чем поставить на пол.

Наши глаза встречаются, и вдруг, к моему удивлению, Отто улыбается.

– Доброе утро, Лекси, – его голос звучит ровно.

Я пытаюсь удержаться, чтобы не показать, как я потрясена.

– Как дела, дядя?

Тут я обращаю внимание на его руки – грязные рукава закатаны до локтя, через все предплечье тянется длинная царапина.

– Что ты сделал? – спрашиваю я, прищурившись.

Отто неторопливо опускает рукава.

– То, что должен был.

Я пытаюсь протиснуться мимо него, но Отто оказывается проворнее и хватает меня за руку.

– Ты бегала к нему? Пыталась его предупредить? – спрашивает он.

– О чем ты говоришь?

Его пальцы сжимаются еще сильней, я морщусь и пытаюсь вырваться, а в это самое время в коридор выходит Тайлер.

– Ты должна мне помогать, Лекси, я велел тебе слушаться, – Отто даже задыхается. – Ты что, не соображаешь, что творишь? И что уже натворила?

– Отто, – мама подходит к нему сзади, я уже много месяцев не слышала, чтобы ее голос звучал так уверенно и сильно, – отпусти ее.

Дядя сразу ослабляет хватку – он будто и не заметил, что сделал мне больно. Пошатнувшись, я чуть не падаю на Тайлера, а тот и рад стараться, подхватывает меня.

Проглотив проклятия, готовые сорваться с языка, я отталкиваю его и бросаюсь к выходу.

– Теперь я не смогу спасти ее, пусть пеняет на себя, – бормочет мне вслед Отто.

У меня на запястье красные пятна, следы его пальцев, но я ничего не чувствую, кроме ярости, отчаяния и, главное, страха за Коула и сестер. Схватив стоящие под окном башмаки, я не возвращаюсь за отцовским ножом и плащом, хотя на улице уже по-осеннему свежо. Я не стану заходить в дом. У меня нет времени.

Угрозы Отто у меня за спиной вздымаются до неба, но я не оглядываюсь назад.

* * *

Первое, что я вижу, – дым.

Но, приблизившись к лачуге, понимаю, что валит он из трубы. В считаные дни воздух из прохладного превратился в холодный. Дверь открыта настежь, и даже издали, с тропы я вижу, что стол перевернут, чашки с мисками валяются на полу, а рядом листья и еще какие-то предметы. Посреди двора торчит один из кухонных стульев, на нем восседает Магда. У ее ног корзина с палками и камнями. Она работает, напевая себе под нос, словно ничего не произошло. Напев ее смешивается с ветром, сливаясь настолько, что я не в силах отделить одну мелодию от другой. Подхожу еще ближе, и вскоре мне удается расслышать отдельные слова из ее песни. Они скользят по ее морщинистым губам, согласные в них почти не слышны.

– …врата деревни, недреманые очи, смотрящие в ночь, защитите от зла, зло гоните вы прочь…

Она мастерит птиц. Узловатые пальцы отщепляют тонкие щепки от крашеных палочек, обматывают камушки и кусочки дерева ниткой. Я спешу к дому, оглядываю пустошь, стараясь обнаружить серое пятнышко где-нибудь между светло-зеленым миром и бледно-голубым небом. Но вижу только катящиеся под ветром волны трав. Все затягивает туман. Верхушки холмов выныривают из него тут и там, как спины спящих зверей.

– Магда! – кричу я, подбегая. – Что тут было? Где Коул? Он…

Краем глаза я замечаю движение, тень. А потом и он сам появляется в проеме двери, он ждет меня.

Я бегу к нему по дорожке, раскинув руки, чтобы обнять. Он немного пятится, но не отталкивает меня. Он и сам бережно обхватывает меня руками.

– Ты здесь, – я задыхаюсь от облегчения. – Я подумала… Не знаю, что я подумала. Отто пришел домой и говорил всякое… что сделал то, что должен был сделать. Он обвинял меня в том, что я тебя предупредила.

– Я здесь, – говорит Коул. – Все хорошо.

– Что случилось, Коул? Вчера ночью… и потом здесь? Я думала…

Замолчав, я крепче обнимаю его и вдыхаю запах серого плаща, запах свежего воздуха с легкой примесью дыма.

Коул опускает голову, чтобы нежно поцеловать меня в шею.

– Я предупредил Магду и Дреску, – говорит он куда-то мне в плечо, – но они отказались уходить.

– Ясное дело, отказались, – рявкает Дреска. Она опирается на метлу, как на костыль, и той же метлой подметает с пола осколки разбитых тарелок. Потом нагибается, поднимает отломанную ножку от табурета и бросает ее в очаг.

– Так что здесь было? – я наклоняюсь и поднимаю корзину.

– А сама-то ты как думаешь? – ворчливо спрашивает Дреска. – Твой дядя со своими людьми явился сюда за нашим гостем. А как не смогли его найти, от злости много чего порушили, – она поднимает с пола миску. – Как будто он мог прятаться среди посуды.

– Они заходили и в сарай, – добавляет Коул, качая головой. – Не надо мне было убирать подброшенные ими улики.

– Все, что они поломали, уже и прежде было ломано-переломано по сто раз, – ворчит Дреска. – Поставь корзину на стол, – добавляет она, – только сначала пусть Коул вернет его на место.

Скользнув к деревянному столу, Коул ставит его на ножки. Столешница превратилась в сплошную паутину из царапин, шрамов и ожогов, но, не считая этого, стол целехонек и стоит крепко.

– Вот почему они решили, что я вас предупредила, – говорю я, потирая озябшие руки. Заметив это, Коул стягивает плащ и набрасывает его мне на плечи. Он оказывается на удивление мягким и теплым.

Дреска снимает чайник с раскаленных углей.

Вскоре Магда поднимается, прихватив свою корзинку с доделанными птицами из камней и палок. Доковыляв до двери, она с грохотом бросает корзинку на землю.

– В глазах у них была чернота. А тот человек – хуже всех, – говорит она.

Неожиданно для самой себя я чувствую потребность защитить дядю, хотя он и допустил все это. Хотя его могучие пальцы и оставили красные пятна у меня на запястье.

– Отто не… – начинаю я.

– Нет, не Отто, – машет рукой Магда. – Другой. Высокий, с усталым взглядом.

– Бо, – говорю я, и имя звучит, как ругательство, – Бо Пайк.

Я вспоминаю, как он, опустившись на колени, распихивал по щелям обрывки детской одежонки. Его острый щучий нос и волосы с острыми залысинами.

– Так продолжаться не может. – Я поворачиваюсь к Коулу. – Невозможно же вечно от них прятаться. Если людям Отто удастся восстановить всех против тебя, тебе станет негде скрываться.

– Я не уйду, Лекси, – лицо у него такое решительное, что я понимаю: спорить бессмысленно.

– Магда, – окликаю я, намереваясь сменить тему, – Дреска.

Сестры не глядят на меня и не прерывают бормотания, но я знаю, они слушают, ждут, к чему я поведу разговор.

– Ведьма из Ближней не просто так сгинула на пустошах? – голос у меня дрожит. – Там еще что-то случилось, да? Что-то скверное?

Магда набирает полную грудь воздуха и медленно выдыхает.

– Да, милая. – Она усаживается на стул. Когда она сгибается, что-то внутри у нее потрескивает, как сухие ветки. – Случилось кое-что скверное.

Она отворачивается, выглядывает в окошко на круглые холмы, словно опасается, как бы нас кто не подслушал.

– Что же, что случилось? – не отступаю я.

Дреска перестает мести, но только на миг, она тут же начинает скрести пол с удвоенной энергией – шшух, шшух, на весь дом шуршит метла, будто жалуясь. Металлическая крышечка на чайнике начинает свистеть – вода закипела. Магда хватает полотенце и обеими руками снимает чайник с огня.

– Расскажите мне, чем кончилась та история, – помявшись, я договариваю: – Чем она кончилась на самом деле.

Звякают чашки, вонь оказавшись на столе, рядом с чайником и нарезанным ломтями хлебом.

Магда смотрит на меня с сомнением – видно, думает, что я сошла с ума. Или что я повзрослела. Это примерно одно и то же. Она открывает рот, так что видны провалы на месте выпавших зубов, но не успевает и слова сказать – Дреска что есть мочи трясет головой.

– Нет, нет, это ни к чему, милая, – вздыхает Магда и помахивает деревянной щепкой, подобранной с пола.

– Мне это нужно знать, – настаиваю я, взглянув укладкой на Коула. Он устроился у открытого окна. Мне кажется, ему вообще трудно находиться взаперти, свежий воздух необходим ему. – Если это Ведьма из Ближней похищает детей…

– Кто тебе такое сказал? – вступает Дреска.

– С чего бы? – подхватывает Магда. – Она умерла, нету ее больше.

Но говорят они странно, уж очень настороженно. Сами не верят в то, что говорят, ни единому слову не верят. Коул ободряюще кивает мне.

– Я знаю, вы сами на нее думаете, Дреска, – наступаю я, стараясь не дрогнуть под ее каменным взором. Сестрицы молчат, но то и дело переглядываются. – Я слышала ваш разговор с Томасом, в деревне. Ты пыталась ему сказать. И еще вы обе пытались сказать про это Отто. Они вам не поверили, а я верю.

В комнатушке становится совсем тихо, ни единого шороха.

– Нам надо поскорее найти преступника и детей, а иначе… – Я гляжу на Коула у открытого оконца. Потом на Магду, которая хлопочет вокруг чайника, на Дреску, которая пронзительно смотрит на меня – а может сквозь меня – своими зоркими глазами. Я должна уговорить их.

– Дела идут все хуже. Никто не может понять, куда деваются дети. Они повесят вину на Коула, но это ничего не исправит. Того и гляди пропадет Рен, и я не могу сидеть сложа руки и ждать, когда это случится, пока они ищут, кого бы еще обвинить! – Я смотрю в потолок, стараясь овладеть собой. – Мы должны предоставить им доказательства. Только мы можем навести в этом деле порядок.

Дреска продолжает тяжело смотреть на меня, будто не может решить – то ли выгнать меня из дому, то ли довериться.

– Магда. Дреска. Моя отец всю жизнь положил на то, чтобы Ближняя вам поверила. А теперь, прошу, вы поверьте мне. Позвольте мне помочь.

– Это Лекси предупредила меня о людях Отто, – это Коул, наконец, подал голос.

– А с чего ты так уверена, что это Ближняя Ведьма, Лекси Харрис? – спрашивает Дреска.

– У нее была власть над всеми стихиями, верно? Она повелевала ими и могла даже двигать землю. Она умела скрывать следы. А еще эта странная дорожка на траве…

У Дрески чуть заметно сужаются глаза, но она не перебивает.

– Получается, я не знаю только одного – как и почему она вернулась, а главное, зачем уводит наших детей. Так вы скажете или нет? – выкрикиваю я громче, чем сама ожидала. Мои слова эхом отдаются от каменных стен.

У Дрески морщится лицо, все его складки собираются к носу и глазам. Магда, тихонечко напевая Ведьмину считалку, через ветхое ситечко разливает по чашкам кипяток. Над чашками поднимается пар и клубится вокруг старухи.

В последний раз бросив взгляд на Коула (он прислонился к стенке у окна), Дреска качает головой. Но когда она заговаривает, ее слова звучат для меня неожиданно.

– Ты умница, Лекси.

– Подсаживайтесь-ка к столу, – добавляет Магда. – Чай готов.

Глава 17

– Ближняя Ведьма жила на околице, – начинает Магда, – на самой границе между Ближней и пустошами, между людьми и диким миром. Это было много, много лет назад. Может, даже еще до того, как Ближняя стала Ближней. Да, у нее и правда был сад, и верно, что ребятишки любили ходить туда полюбоваться. Жители деревни ей не досаждали, но и в друзья не навязывались. Как-то раз, сказывают, один мальчонка отправился в гости к Ведьме, а домой не вернулся.

Магда отворачивается и глядит в угол.

Дреска ерзает на табурете, потом встает и начинает расхаживать. Ей явно не по себе. Рывком, так что Коул вздрагивает, она захлопывает окно и вглядывается сквозь стекло в помрачневшую пустошь. Начинается дождь, струи бьют в стекло и изо всех сил барабанят по крыше. Магда продолжает рассказ.

– Когда солнце село и день угас, мать мальчика пошла за ним. Она добралась до маленького домика, что стоял на окраине – вон там, – и Магда тычет в окно, через плечо своей сестры. – Но ведьмы дома не оказалось. А мальчонка был там, в саду, среди красных и желтых цветов.

Скрюченными пальцами она поднимает чашку.

– Он был мертв! Лежал там, будто уснул среди цветов, да так и не проснулся!

Крик матери, сказывают, слышен был повсюду, он заглушил даже ветер пустошей.

Потом вернулась Ведьма с полными руками травы и ягод, и прочего, что любят собирать ведьмы. Ее дом был весь в огне, а любимый сад вытоптан и выжжен. Саму ее поджидали охотники. «Убийца, убийца», – кричали они, – в этом месте голос у Магды начинает дрожать, а я вздрагиваю. – И охотники бросились на Ближнюю Ведьму, как стая воронов. Она звала деревья, но тем мешали корни, они не смогли спасти ее. Она звала траву, но трава мала и слаба и не смогла спасти ее.

Ливень хлещет по каменным стенам домика, и Дреска, похоже, одним ухом слушает рассказ сестры, а другим голос бури. Коул забился в угол и ничего не говорит, он сжал зубы, а глаза смотрят в никуда.

– Наконец, Ближняя Ведьма воззвала к самой земле. Но было слишком поздно, и даже земля уже не могла спасти ее, – Магда делает большой и долгий глоток из чашки. – По крайней мере, так сказывают, милая.

Я ясно представляю себе все, о чем она рассказала, только перед моим мысленным взором о помощи взывает не ведьма. А Коул. Меня пробирает дрожь.

– Бог ты мой, Магда, ну и сказки ты рассказываешь, – вздыхает Дреска, не сходя со своего места у подоконника. Сказав это, она отворачивается, не переставая что-то перебирать руками – то переставит горшок, то отпихнет клюкой листья, случайно упавшие на пол.

Магда глядит на меня.

– Убили ведьму, три охотника ее убили.

– Три охотника? – переспрашиваю я. – Те самые, что вошли в первый Совет? Они назвали себя защитниками деревни…

Дреска коротко кивает.

– Тогда-то не было никакого Совета, просто три молодых охотника. Но это они, да. Мужчины, вроде твоего дядя, вроде этого Бо. Охотники взяли тело ведьмы и снесли в пустоши, далеко-далеко отсюда, и закопали поглубже.

– Но земля похожа на кожу, нарастает слоями, – шепчу я, вспомнив бессмысленное бормотание Магды в саду. Старуха кивает.

– То, что сверху, шелушится и разрушается. И, рано или поздно, открывается то, что было спрятано в глубине, – говорит она и добавляет: – Если, конечно, ей хватит злости. И хватит силы. Уж очень это была неправильная смерть для такой могущественной ведьмы.

– С годами ее тело росло и росло, пока, наконец, не дотянулось до поверхности и не выбралось наружу, – мрачно бросает Дреска. – И уж теперь-то пустошь может защитить свою ведьму. – И помолчав, невесело добавляет: – Так нам кажется.

И снова сестрицы начинают говорить, как у них заведено: их слова переплетаются друг с другом.

– Она выкопалась и выбралась на пустошь, – говорил Дреска.

– Теперь ее кожа и впрямь сплетена из торфяной травы, – прибавляет Магда.

– Теперь кровь у нее из торфяных болот.

– Теперь голос у нее – из ветра над пустошами.

– Теперь Ближняя Ведьма сама соткана из пустоши.

– И она взбешена.

Слова сестер эхом отдаются в доме, вьются вокруг нас, как пар. Мне вдруг становится не по себе, хочется распахнуть окна, не обращая внимания на дождь. Здесь так душно, не хватает воздуха. Кажется, что земляной пол идет рябью в такт словам Магды. Каменные стены будто наползают на нас.

– Вот в чем причина, вот почему стали пропадать дети, – тихо говорю я. – Ближняя Ведьма забирает их в наказание деревне.

Магда все покачивает головой, размеренно, будто капли капают.

На память мне приходят слова из папиной книги, Магдины слова: Ветер одинок и вечно ищет себе компанию. Вот чем занимается сейчас ведьма, выманивая детей из постелей. Я поеживаюсь.

– Но почему только ночью?

– Как она ни могущественна, она все же мертвая, – отвечает Дреска.

– Мертвые привязаны к своим ложам до наступления темноты, – говорит Магда.

Но я различаю в их голосах нечто такое, что не давало мне покоя все это время. Мягкость, почти ласковость, когда они говорят о Ведьме из Ближней.

– Вам она нравилась, – говорю я и понимаю, что сказала, только когда слова уже срываются с языка.

На лице Дрески мелькает что-то, почти похожее на улыбку.

– Мы тоже были детьми когда-то.

– И играли в ее саду, – добавляет Магда, помешивая чай.

– Мы уважали ее.

Я обхватываю чашку обеими руками и держу, пока тепло не начинает согревать пальцы. Все это время Коул тенью стоит у стены, молчаливый, непроницаемый. Мне хочется понять, какое место он отводит в этой истории себе, представляет ли, что это его дом сгорел дотла? Или перед его глазами проносятся еще более мрачные образы? Но когда из своего угла он смотрит мне в глаза, на его лице появляется печальная почти-улыбка. Совсем слабая, она больше для меня, чем для него, но я точно так же улыбаюсь ему в ответ, прежде чем снова перевести взгляд на сестриц.

– Она этого не делала, да? Не убивала того мальчика?

Дреска качает головой.

– Бывает, что жизнь обрывается рано.

– А нам надо кого-то обвинить.

– У мальчонки было очень плохое сердце.

– Он прилег в саду и уснул.

– А ее убили из-за него, – шепчу я, прижимая чашку к губам. – Вы знали? Вы всегда это знали? Почему не сказали мне? Почему ничего не сделали?

– Верить и знать – не одно и то же, – Дреска возвращается к столу.

– Знать и доказать – не одно и то же, – вторит Магда.

Сестры одинаково хмурятся, морщины у них тоже одинаково глубокие. Коул в углу снова прячет лицо в тени. А дождь за окном унимается, хотя небо все еще темное, не прояснилось.

– Мы не знаем, где зарыта ведьма, – Дреска всплескивает рукой, будто отметая что-то.

– И мы пытались им сказать, – Магда кивает в сторону деревни. – Пытались объяснить с самого начала, но они нас не слушали.

– Упрямцы, – вставляет Дреска. – Совсем как те, в былые годы.

– Ты сама сказала, Лекси, – Магда водит чашкой по столу, круг за кругом. – В деревне в это никогда бы не поверили. Люди Отто тоже не поверили.

Я выглядываю в оконце – пасмурный день, но свет мало-помалу возвращается, заползает в углы.

– Что мы должны сделать, – спрашиваю я, – чтобы все уладить?

– Ну, первым делом, – Магда допивает свой чай и рывком поднимается на ноги. – Первым делом вы должны разыскать тело ведьмы. Нужно найти кости.

– И похоронить их как следует, – бормочет Дреска, почти с благоговением.

– Но как мы найдем кости? – спрашиваю я. – Они могут лежать где угодно.

Дреска протягивает увядшую руку на восток, к открытой пустоши.

– Туда они уносили ее тело. В той стороне вы и найдете кости. А далеко ли, этого я не знаю.

Мне на плечо опускается рука – это Коул, подошел и стоит со мной рядом.

– Мы найдем их, – уверенно обещает он. Магда и Дреска уходят вглубь хижины, и мы с ним остаемся одни здесь, на краю Ближней.

– Это кажется невозможным, – я все еще стою к нему спиной. – Я даже не знаю, откуда начинать.

Я всматриваюсь в пустошь, и сердце у меня обрывается. Мир расстилается во все стороны. Без конца и края. Холм за холмом, а дальше – снова холмы, поросшие деревьями. Мне всегда казалось, что пустошь глотает все, что есть вокруг. Из пологих склонов холмов торчат полупереваренные камни и бревна. И где-то там, вдали, она заглотила и Ближнюю Ведьму тоже.

Глава 18

Я смотрю на бесконечные холмы и чувствую только одно – безнадежность.

Коул делает шаг, но я тяну его назад.

– Не сейчас, – прошу я, помотав головой. – Не можем же мы просто так отправиться на пустошь. Нам нужен план. А за тобой вот-вот придут, Коул. Отто с его отрядом погонится за нами.

Коул молча глядит на меня.

– Мне надо зайти кое к кому. Когда надо, я умею быть такой же убедительной, как мой дядюшка. Это недолго.

Коул все молчит. Мне кажется странным, что он очень тих с тех пор, как сестры поведали нам свою историю. Его серые глаза кажутся какими-то мертвыми, и смотрят они внутрь, а не наружу. Когда, наконец, Коул заговаривает, его голос звучит отрешенно и даже немного зло.

– Это пустая трата времени, Лекси.

– О чем ты?

– Неважно. Что они думают обо мне, неважно.

Вокруг нас нарастает ветер, грузом давит мне на грудь.

– Это важно для меня. И если тебя поймают люди Отто и тебя будут судить, будет очень важно, что думают о тебе люди.

Коул закрывает глаза. Я пальцами глажу его по холодной щеке.

– Что с тобой?

От моего прикосновения морщина у него на лбу чуть заметно разглаживается, но глаза он все-таки не открывает. Я слышу его дыхание, частое, прерывистое, как будто воздух вырывают из легких, не давая как следует вздохнуть. Не отнимая рук от его лица, я жду, пока его кожа к ним не привыкнет, пока не выровняется дыхание, а ветер вокруг нас не уляжется, став легким ветерком. Я готова стоять так хоть до скончания века.

– Иногда я спрашиваю себя, как я должен был бы поступить, – наконец заговаривает Коул, все еще не открывая глаз, – выживи хоть кто-нибудь после того пожара. Сознаться и отдать себя на расправу? Может, это помогло бы утолить чью-то боль?

– Зачем ты так говоришь? – Я сама удивляюсь поднявшемуся во мне гневу. – Как это вообще может кому-то помочь?

Его глаза широко открываются, черные ресницы на фоне бледной кожи.

– Ты слышала сестер. Иногда людям нужен кто-то – или что-то, – кого можно обвинить. Это их умиротворяет на время, пока не найдут реальных ответов.

Так вот о чем он думал здесь, в лачуге сестер, когда улыбался мне своей скорбной улыбкой. Уж не хочет ли он, чтобы охотники поймали его и покарали, чтобы не пришлось карать самого себя?

– Но им незачем винить тебя! Виной всему Ближняя Ведьма, и мы можем это доказать, стоит только найти детей.

Я стараюсь придать голосу уверенность, которой хватило бы на нас обоих.

Коул немного оттаивает, правда, не внутри, а только снаружи. Чуть-чуть наклоняет голову, встряхивается – и вот он вернулся, смотрит на меня.

– Прости, – тихо говорит он, – я не хотел тебя огорчать.

Голос звучит искренне и серьезно.

– Коул, ты не каменный, – горячусь я. – Ты не дерево, не ветка и не облако. Тебя нельзя просто отодвинуть в сторонку, сжечь или обойти. Умоляю, скажи, что ты это понимаешь. – Коул внимательно смотрит мне в глаза. – И ты не просто ветер, кстати. Ты стоишь здесь, ты настоящий. Ветер может быть в тебе, но это не весь ты. Из-за ветра ты не перестаешь быть человеком.

Мягкий кивок в ответ. Я обнимаю Коула за талию, его плащ окутывает нас обоих.

Пустошь спокойна, в какую сторону ни посмотри, свет яркий, и воздух стал теплей. Сейчас вообще трудно поверить, что в таком месте может произойти что-то плохое.

В этот короткий миг затишья в памяти возникают слова дяди: Теперь я не смогу ее спасти, пусть пеняет на себя. Что он имел в виду? Я отчаянно вцепляюсь в Коула. Он наклоняется ко мне.

– У тебя дар, – шепчу я. Он все еще немного пахнет дымом и пеплом, но еще и ветром – так пахнет одежда, вывешенная на просушку на солнце и утреннем ветерке. – И мне не обойтись без твоей помощи. Не обойтись без тебя.

Привстав на цыпочки, я убираю с его лица волосы. Коул, выдохнув, успокоенно прикрывает глаза, напряжение из его тела уходит.

– Когда мы начнем? – спрашивает он.

– Мы найдем кости сегодня вечером.

– Мне казалось, нам сначала нужен план.

Я улыбаюсь в ответ.

– Если нужен, значит, мы его составим.

Я в последний раз целую его и не буду скрывать – мне приятно, что в этот момент вокруг нас начинает шуметь ветер.

– Значит, увидимся вечером, – говорит он.

Кивнув, я отнимаю руки, расстегиваю пряжку на плаще, которым он согрел меня. Потом накидываю плащ ему на плечи и бегу по тропинке вниз. Ветер догоняет меня, перебирает пряди волос, которые я сегодня забыла заплести. Он играет, поднимает их темными волнами, щекочет мне шею. Когда я оглядываюсь, Коул глядит не на пустошь и не на облака. Он смотрит на меня и улыбается.

Улыбнувшись в ответ, я сбегаю по холму. Мне хочется, чтобы ночь наступила скорее.

Но сначала надо покончить с делами.

Глава 19

Вот и первая группа домов, точно на юг от лачуги сестер и от центра деревни. С восточной стороны домов меньше, и разбросаны они редко, как будто жители стараются держаться подальше от Магды и Дрески.

Я бегу по проулку между домами, обдумывая свой план, как вдруг под ноги мне выскакивает мальчик, а вслед ему несутся крики матери. Райли Тэтчер.

Тонкий как прутик восьмилетний Райли несется по двору, шлепается в грязь, но тут же вскакивает. Но в это мгновение что-то неуловимо меняется. Чего-то не хватает. Оголец стрелой летит дальше, когда я замечаю в бурьяне оброненную им вещицу. Я поднимаю амулет, сделанный сестрами, – мешочек с мхом и душистой землей на порванной тесемке.

– Райли! – зову я, и мальчик оглядывается. Я догоняю его и возвращаю амулет. Кивнув, он с улыбкой засовывает мешочек в карман и – получает шлепок от подоспевшей матери.

– Райли Тэтчер, а ну бегом домой, я запретила тебе выходить.

Миссис Тэтчер разворачивает сына и новым шлепком подталкивает к двери. Я подавляю смешок, потому что она тяжко вздыхает.

– Какой же он неугомонный. Да все они такие. Не желают сидеть взаперти, привыкли гонять по улице, пока не стемнеет.

Моя улыбка тут же сходит с лица.

– Я знаю. Рен разрешено бегать по поручениям мамы, но и ей не хватает этой вольницы. Хорошо еще, если на улице дождь. Если распогодится, придется нам, наверное, ее привязывать к стулу.

Миссис Тэтчер сочувственно кивает головой.

– Но что же мы можем поделать, когда такое творится? Да еще этот чужак, никак его не изловят.

– А что люди говорят?

Женщина вытирает лоб тыльной стороной ладони.

– А ты не знаешь? Все испуганы. Нехорошо, что чужак сюда явился, за день до всего этого… – Она машет рукой, показывая на дома, на грязные следы Райли, на все вокруг.

– Это еще не значит, что он виноват.

Миссис Тэтчер глядит на меня, вздыхает.

– Зайди в дом, дорогая, – приглашает она. – Что толку разговаривать на улице. Тем более в такую погоду.

Я поднимаю глаза, но солнце еще высоко в небе, так что я решаю зайти.

Миссис Тэтчер – сильная женщина. Она, как моя мама, зарабатывает на жизнь своими руками – делает для всей деревни горшки и миски. Райли пошел в своего отца, оба худые, как щепки, а она очертаниями напоминает глиняный горшок. Но бока у нее могут быть круглые, зато взгляд острый. И со мной она не разговаривает как с ребенком. Они с моей мамой всегда были близки. А еще ближе были раньше, до того, как мама не превратилась в призрак.

– Этот чужак, как, ты сказала, его зовут? – миссис Тэтчер вытирает руки о полотенце, всегда висящее у нее на плече.

– Я еще не говорила. Его зовут Коул.

– Ну, так вот. Он ни словечком не перемолвился ни с кем во всей деревне. А когда люди пришли с ним поговорить, вообще исчез. И я смекаю, они не в первый раз уже пытаются его найти. Я так скажу: уйдет он – счастливое избавление, а попадется – честная охота.

– Но это не Коул.

Она отворачивается к столу, берет противень.

– Да что ты говоришь! А откуда тебе знать это, Лекси Харрис?

Я сглатываю, понимая: в Ближнюю Ведьму она не поверит.

– Миссис Тэтчер, – шепчу я доверительно, вытягивая шею, как делает Рен. – Я тоже веду свое расследование. И этот парень, Коул, мне очень помогает. Он умный. Он хорошо читает следы. Благодаря ему я уже почти напала на след настоящего похитителя.

Женщина стоит ко мне спиной, но я знаю, она слушает.

– Отто и его дозорные понятия не имеют, кто уводит детей, но им не хочется иметь глупый вид, вот они и решили подставить Коула. Им было все равно кого. А если они прогонят его из деревни, мы можем так никогда и не найти того, кто на самом деле ворует детей.

– Ему сильно повезет, если они обойдутся этим.

У меня перехватывает горло.

– Что они собираются сделать?

Миссис Тэтчер ставит на стол между нами поднос с круглыми коржиками, на вид такими же твердыми и ровными, как ее глиняная посуда. В мгновение ока на кухне появляется Райли и хватает с подноса штуки две или три. Уверенная рука миссис Тэтчер ловит его щуплую лапку в воздухе, не дав опустить коржики в карман. Плутоватая улыбка Райли напоминает мне Тайлера, каким он был в его годы. Я замечаю, что свободной рукой он все же успевает стащить пару коржиков и пихает в задний карман.

– Марш отсюда, Райли, – командует мать, и мальчик, прихватив с подноса еще трофеи, скрывается довольный – в карманах и кулаках у него с полдюжины коржиков. Я тоже беру один, деликатно надкусываю. Коржик сопротивляется. Я впиваюсь в него зубами до боли в челюстях, но все бесполезно. Я опускаю руку с печеньем на колени.

Миссис Тэтчер грызет коржик, задумчиво щурится.

– Не знаю, Лекси. Люди сильно встревожены. Они хотят, чтобы кто-то заплатил. Ты всерьез считаешь, что чужой ни при чем?

– Всерьез. Я уверена. Вы мне верите?

– Ох… хотелось бы верить, – вздыхает она. – Но если вы с твоим дружком не поспешите найти детей, боюсь, уже неважно будет, кому я верю.

Знаю, она права. Я встаю, благодарю миссис Тэтчер за угощение и за то, что выслушала. Она улыбается мне сдержанно, но искренне. На улице холодный воздух пощипывает щеки и руки. Солнце скользит по небу вниз. Оглянувшись, я вижу, что она вышла меня проводить и стоит в дверях. Снова начинаю благодарить, но женщина смотрит мимо меня, плотно сжав губы и скрестив руки на пышном животе. Над нами кружит ворона, черная клякса в бледном небе.

– Вам должны поверить те, у кого в доме горе, – говорит миссис Тэтчер, не отрывая от птицы взгляда. – У кого пропали дети. Харпы, Портеры, Дрейки. Я слышала, что мастер Мэтью принял все это очень близко к сердцу.

Мастер Мэтью. И тут меня как обухом по голове стукает. Мэтью Дрейк. Третий член Совета. Дедушка Эдгара и Елены.

– Если можете отыскать ребятишек, поторопитесь с этим, – миссис Тэтчер говорит совсем тихо, чуть слышно. С этим словами она исчезает в доме. Но я уже в пути, бегу со всех ног.

Мысли лихорадочно скачут, сердце колотится, а ноги еле поспевают за ними. Я опрометью несусь к дому Елены.

* * *

Три человека когда-то знали, где похоронена ведьма. В этом я уверена.

Солнце медленно клонится к горизонту, а я бегу к дому Дрейков.

Три человека. Члены Совета. Когда Дреска спорила с мастером Томасом, она назвала его хранителем тайн и забытых истин. Могила ведьмы – что, если это и есть тайна, которая передается от одних членов Совета к другим? Остается надеяться, что это знание сохранилось до сих пор, не исчезло через столько поколений. Мой единственный шанс найти могилу – выудить ответ у одного из них.

Мастер Томас спорил с Дреской, и по его голосу было понятно, что он не сдался.

Мастер Илай, скорее всего, отдал Бо приказ подсунуть улики, значит, на него тоже нет надежды.

Но мастер Мэтью Дрейк. Все это время он был странно безучастен. Но потеря внука могла поколебать его устои. И если есть шанс узнать, где погребена ведьма, этот шанс связан с ним.

Издалека я замечаю перед домом Елену, и ноги сами останавливаются. Чувство вины тянет вниз, как камни в карманах платья, как горечь у меня в горле.

Она совсем истаяла, это заметно даже с расстояния. Я с усилием передвигаю ноги. Я должна была прийти раньше, давно. И не чтобы расспрашивать, а просто проведать, поддержать. Щеки у меня горят от бега и холодного ветра, а поравнявшись с Еленой, я вижу, что и у нее лицо красное, по-другому. Покрасневшие веки, алые пятна на щеках. Красивые светлые волосы небрежно убраны назад, она полощет белье в речке.

Елена преобразилась. Беззаботная Елена, моя любимая подружка – которая наслаждалась вниманием деревни, когда рассказывала о встрече с чужаком и шутила о том, какой он красавчик – сейчас осунулась, похудела и стала похожа на привидение. Она что-то напевает, летая от мелодии к мелодии легко, как привидение по комнатам. И то и дело сбивается на мотив Ведьминой считалки. Подойдя еще ближе, я замечаю, какие у нее руки – красные от ледяной воды. Заметив меня, она пытается улыбнуться, но губы складываются в жалобную гримаску. Я сажусь на траву рядом с ней и молчу. Елена все полощет что-то, темное с голубым. Детскую рубашку. Я обнимаю ее за плечи.

– Хочу, чтобы все было наготове, когда Эдгар вернется, – объясняет она, выжимая рубашонку брата над ручьем. – Тогда он поймет, что мы его не забыли. – А пальцы все продолжают выкручивать ткань. – Надеюсь, они поймают чужака, – говорит она голосом, не похожим не ее собственный. – Надеюсь, они его убьют.

Мне больно от ее слов, но я отворачиваюсь – не хочу, чтобы она заметила.

– Мне так жаль, – шепчу я, прижимаясь к ее щеке. Только спустя некоторое время ее руки с рубашкой перестают, наконец, двигаться. Я немного отстраняюсь, чтобы как следует ее разглядеть: неожиданный огонь в ее словах, в ее глазах меня удивил. – Мы найдем Эдгара. Я тоже ищу, каждую ночь.

– Где ты была? – ее голос звучит до того тихо и сдавленно, что я чувствую, как и мое горло сжимается. – Все остальные приходили к нам, – говорит она и еще тише добавляет: – ко мне.

Она отводит взгляд и смотрит на реку. Я хочу сказать ей, что мне жаль – бессмысленная фраза, но надо же сказать что-то, – но Елена меня опережает.

– Ты ищешь следы чужака? Тогда ты и Эдгара найдешь.

Я мотаю головой.

– Дозорные говорят неправду, Елена. Они не знают, кто, или что, уводит детей, вот и винят во всем этого несчастного чужеземца, просто потому, что других подозреваемых у них нет. Но это точно не он. Я знаю.

Я беру Елену за руки, потому что она продолжает неистово полоскать рубашки, и, отведя от воды, начинаю согревать их в своих ладонях.

– Откуда ты знаешь? – Она вырывает у меня руки. – Ты не была бы так уверена, если бы пропала твоя Рен! – Ответа Елена не ждет, он ей и не нужен. – Я просто хочу вернуть брата. – Голос снова звучит спокойно. – Ему, наверное, очень страшно.

– Я найду Эдгара, – говорю я. – Но прошу тебя, не обвиняй Коула.

Моя подруга, похоже, поражена тем, что мне известно имя чужака.

– Он помогает мне, Елена, – шепчу я. – Мы уже близки к разгадке, скоро найдем настоящего виновника. Нам всем нужны ответы. – Я заправляю завиток светлых волос ей за ухо и разворачиваю ее лицом ко мне. – Но это не он.

– Что я должна думать, Лекси? Мистер Портер клянется, что видел его у дома Сесилии в ту ночь, когда она пропала. А теперь еще мистер Уорд, он говорит, будто видел его рядом с нашим домом перед тем, как исчез Эдгар.

Поднимается ветер, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не дрожать, ведь солнце спускается все ниже, прямо на глаза. А Елена снова погружает руки в ледяную воду и даже не морщится.

– Дело было среди ночи, – настаиваю я. – Как они могут клясться, что разглядели что-то в полной темноте? Я не хочу с тобой спорить, но сама подумай – почему эти свидетели не объявились раньше? Вчера они кричали, что кто-то видел его рядом с домом Сесилии, но ни один и не заикнулся насчет вашего дома. А сегодня откуда ни возьмись берется еще одно воспоминание, более раннее? А как вообще отец Тайлера мог оказаться там за полночь? А теперь только и жди, что еще кто-то выскочит и будет кричать, что тоже видел, у окна Эмили – а на самом деле все они спокойно спали по своим домам.

Я жду, что Елена со мной согласится, поправит волосы, скажет что-нибудь по поводу Совета, о том, как все это странно, – жду чего-нибудь.

Она просто берет следующую вещь и начинает полоскать в воде.

Поднявшись, я отряхиваю листья с юбки. Пустая трата времени. Не знаю, где сейчас Елена, моя Елена, но точно не здесь.

– Где твой дедушка?

Она машет мокрой рукой куда-то в сторону дома.

– Я скоро вернусь. Обещаю.

И я разворачиваюсь, оставив подругу у ледяной речки.

* * *

К дому Елены пристроена галерея, опоясывающая его с трех сторон. На углу, как раз там, где перила упираются в узкую деревянную колонну, спиной ко мне стоит человек.

Я подхожу к галерее, стараясь держаться прямее, расправляю плечи и поднимаю голову повыше. Странно и непривычно видеть мастера Мэтью не в центре событий, а просто в старом доме, где он прожил всю жизнь, еще до того, как его назначили в Совет. Я слышу шелест страниц и понимаю, что перед ним на перилах лежит книга. На плечи накинута темная шаль.

– Лекси Харрис, – говорит он, не оглядываясь. Голос у него низкий и сильный для такого старого человека. – Твой дядя подозревает, что ты по ночам ведешь свое расследование. Что же привело тебя сюда в дневное время? Пустые надежды на то, что найдешь улики? Уверяю тебя, я все осмотрел… – Он так и стоит ко мне спиной, переворачивая тонкую страницу. – Или ты здесь, чтобы обелить имя мальчика и убедить меня в том, что это не он? Боюсь, это не пойдет тебе на пользу.

У меня слегка подрагивают колени, но я только сглатываю и выше поднимаю голову.

– Я здесь, чтобы поговорить с вами, сэр.

Только теперь он, наконец, поворачивается, чтобы взглянуть на меня. В глазах мастера Мэтью всегда светится мягкость – свойство, не слишком типичное для членов Совета. Это, должно быть, оттого, что у него есть семья, дети, внуки. Такие вещи нас смягчают, шлифуют острые края.

Он опускает голову и сквозь очки окидывает меня взглядом – а я стою без плаща, стараясь не дрожать от холода и всего остального, что не имеет отношения к погоде.

– Ты очень похожа на своего отца, когда стоишь вот так. Как будто готова бросить вызов всему миру и решить все проблемы, главное – повыше поднять голову. – Я молчу, и тогда он продолжает: – Выдохни, Лекси, и перестань задерживать дыхание. Не так уж важно, прямо ли ты стоишь.

Он поднимает голову и жестом приглашает меня подняться. Я встаю рядом с ним. Небо на западе окрашивается красным и оранжевым, а мне в голову приходит только одна мысль – о пожаре.

– Мне нужна ваша помощь, мастер Мэ…

– Просто Мэтью.

– Мэтью, – повторяю я шепотом. – Мне нужно, чтобы вы рассказали мне историю.

Высоко подняв брови, он оборачивается ко мне. Закатное солнце заливает его морщины красным светом. Мне становится интересно, сколько же ему лет. Должно быть, не меньше восьмидесяти, но иногда он поворачивает голову так, что кажется на много лет моложе.

– Мне очень нужно, чтобы вы рассказали мне историю Ведьмы из Ближней. Самый конец.

В один неуловимый миг взгляд из заинтересованного становится настороженным. Я стараюсь не дрогнуть, не спасовать перед его холодными бледными глазами.

– Ту часть, где Совет утащил ее в пустошь и предал земле,… – Неужели это я говорю ему? – Мне правда очень важна именно эта часть…

Раздражение на его лице снова сменяется удивлением, но я не знаю, что его изумило больше – сама просьба или моя дерзость. Мой отец улыбнулся бы. А дядя Отто, наоборот, оставил бы от меня мокрое место, окажись он сейчас здесь.

– То, что я знаю, – всего лишь старая легенда и не более того, дитя, – в его голосе нет угрозы, но нет и доброты. Каждое слово обдумано и тщательно взвешено.

– Я считаю, что Ближняя Ведьма вернулась и это она уводит наших детей. Если я сумею найти место, где она похоронена, то, думаю, найду и их. Как же вы можете не помочь, если это единственный способ найти вашего внука? Повесив вину на чужого, Эдгара не вернуть. Что, если с ним расправятся, а дети по-прежнему будут пропадать? Что вы тогда будете делать? Даже если вы не верите, что это дело рук ведьмы, надо хвататься за любую возможность – а это намного реальнее, чем то, что есть у дяди и его помощников.

Я чувствую себя так, будто в легких закончился последний воздух.

После мучительно долгой паузы он заговаривает.

– Ближняя Ведьма мертва, дитя. Гоняться за призраками – неблагодарное дело.

– Но что, если…

– Она мертва. – Он с силой швыряет книгу об пол. – Уже несколько сот лет, как умерла. – Он смотрит на свои руки, на побелевшие пальцы, вцепившиеся в перила. – Ее давным-давно нет. Так давно, что все это уже превратилось в сказку. Так давно, что мне иногда кажется, что ее и вовсе не было.

– Но если есть хоть какой-нибудь шанс, – осмеливаюсь пискнуть я, – даже если это глупая фантазия. Фантазия лучше, чем ничего.

Я накрываю его руки своими – у нас обоих они холодные, потому что в небе гаснут последние лучи света. Мастер молча смотрит на мои пальцы.

– Моя сестренка, Рен, дружит с Эдгаром. Они почтит ровесники. Я не могу… – я крепче сжимаю его руки, – не могу сидеть сложа руки и ждать, пока и она пропадет. Пожалуйста, Мэтью, – я не замечаю, что плачу, пока слова не застревают в горле.

Мастер Мэтью не смотрит мне в глаза. Он уставился на небо, утратившее цвет, окрашивающее мир в разные оттенки серого.

– Пять холмов на восток, в маленьком леске, – слова звучат чуть громче шепота, он не выговаривает, а выдыхает их. – Самый первый Совет унес ее на восток, подальше от пепелища, за пять холмов, а там увидели маленький лесок. Если верить рассказам, рощица была совсем крошечная, несколько кустиков, но на пустоши если уж что-то решает вырасти, то растет быстро.

Странно, но так со всеми бывает: начав выбалтывать секреты, мы не можем остановиться. Какой-то заслон прорывается внутри, и, хлынув, поток изливается наружу.

– Я предпочитаю верить, мисс Харрис, что Совет, делая это, верил, что поступает – не правильно; «правильно» – неподходящее слово. Они верили, что это необходимо.

– Она не убивала мальчика.

Он, наконец, поднимает на меня глаза.

– Сомневаюсь, что это имело какое-то значение.

Только в эту минуту я осознаю, какая страшная опасность грозит Коулу. Руки сами соскальзывают с пальцев мастера Мэтью.

– Спасибо вам.

Он устало кивает.

– Ты и в самом деле очень похожа на него, на своего отца.

– Не пойму, вы считаете, что это хорошо или плохо?

– Какая разница? Это просто правда.

Я спускаюсь вниз, когда он вдруг бросает мне вдогонку, так тихо, что я едва слышу:

– Желаю удачи.

Улыбнувшись ему, я бегу на север, к дому, чтобы переждать там ночь.

* * *

К нашей двери приколочена деревянная ворона.

Средняя палка искривленная и узловатая, почти, как пальцы у Магды. Два длинных гвоздя прошили ее насквозь: одним палка прибита к двери, второй торчит из нее, как ржавый клюв. По бокам торчат несколько черных перьев, веревкой примотанных к палке. Они трепещут, полощутся на вечернем ветру. А выше, прямо над острым гвоздем-клювом, два камешка, две речные гальки, гладкие и обкатанные до зеркального блеска. Это глаза. Я толкаю дверь, и деревянная ворона бьется об нее с треском. Что там говорила Магда?

Недреманые очи, смотрящие в ночь,

защитите от тьмы, зло гоните вы прочь…

Глава 20

В доме подозрительно тихо.

Я прислушиваюсь, ожидая, что из кухни донесется ворчливый голос Отто, стукнет о стол его кружка, но – ничего. В кухне, подобрав под себя ноги, на стуле сидит Рен и с тоскливым видом крутит волчок на старом деревянном столе. Мама неловко подшивает подол на платье. Даже жужжанье волчка звучит приглушенно, как будто в комнате нет воздуха. Я замираю в дверях, проигрывая в уме свой разговор с дядей.

– Где Отто? – мой голос разрушает странную тишину, и в тот же миг на нас обрушивается множество звуков. Деревянный волчок подпрыгивает и падает со стола, звонко стуча об пол: тук, тук, тук, тук. Рен спрыгивает и бежит за игрушкой. Мама отрывается от рукоделия и поднимает голову.

– Мужчины объявили сход. В деревне.

– Зачем?

– Ты знаешь зачем, Лекси.

Я хочу закричать от отчаяния. Но вместо этого сжимаю кулак, так что ногти больно впиваются в ладонь, и говорю только: «Коул не виноват».

Ее взгляд становится острым.

– Сестры доверяют ему, да?

Я киваю.

Мама чуть сдвигает брови, а потом говорит:

– Тогда ему можно верить.

Она протягивает руку, ее пальцы ложатся на мое предплечье.

– Ближняя не может позаботиться о сестрах, Лекси, но сестры заботятся о Ближней, – она грустно улыбается. – Ты и сама знаешь.

Это слова отца, первый раз я слышу их из ее уст. Мне хочется обнять ее крепко-крепко.

В это время в кухню возвращается Рен, а за ней Отто. Его мрачный взор немедленно устремляется на меня.

Я вспоминаю слова Мэтью. Твой дядя подозревает, что ночами ты ведешь свое расследование.

– Отто…

Я внутренне собираюсь, готовясь к новой атаке, но ничего не происходит. Ни громких обвинений, ни угроз.

– Разве ты не видишь, Лекси? – голос дяди звучит не громче шепота. – Ты предала меня, не оправдала моих надежд. Это я еще могу простить. Но ты предала Ближнюю, помогая этому мальчишке. Члены Совета – они не обязаны прощать. Они могут тебя изгнать, если захотят.

– Изгнать? – переспрашиваю я. Мне странно даже произносить то слово.

– И я ничего не смогу сделать, чтоб защитить тебя от них.

Отто ерзает на стуле, и мать поспешно протягивает ему кружку. Моя дядя роняет голову на руки. У меня перед глазами мелькает картина: дикая пустошь, колышутся на ветру травы. Ни следа Ближней. Только простор. Только ширь. Неужели все может быть так скверно? Отто, будто прочитав мои мысли, бормочет: «Без дома. Без семьи. Без Рен. Навсегда». Картина в моем воображении меркнет, меняется, пока бескрайний простор не становится слишком маленьким и тесным. Ужасающим. Вздрогнув, я встряхиваю головой. Не бывать этому. Я не допущу.

Скоро все закончится. Я все исправлю.

Не знаю, как прошел сход в деревне. Не знаю, какие планы у Совета, у Отто, у его людей. Но я знаю одно: они планируют что-то на утро, ну а я собираюсь действовать ночью.

* * *

В глубине дома напевает мама.

Это какая-то старая песня, медленная, нежная, и от одного сознания, что это не Ведьмина считалка, напряжение уходит, и я прислоняюсь к комоду у окна. Свечи уже зажжены. На запястье у Рен висит мешочек-амулет. За окном уже стемнело, низко в небе висит луна. Мамина песня смолкает, а вскоре сквозь мутноватое стекло я вижу, как она отводит Отто домой. Она подводит его к крыльцу, гладит по плечам, снимая напряжение, потом подталкивает к дому и смотрит, как он скрывается за дверью. Минуту спустя в его окне зажигается неяркий теплый свет, и мама идет назад.

У меня за спиной Рен, сидя на кровати, крутит на руке браслетик и качает ногами.

– Послушай, Рен, – я поворачиваюсь к ней. – Ты помнишь, как папа рассказывал нам сказки про Ведьму из Ближней? Про то, как она баюкала холмы, пела им песни на ночь?

Рен мотает головой.

– Я его не помню, – говорит она, и у меня екает сердце.

– Папа был… – Ну как мне оживить в ее памяти отца? Не только его истории, а то, как от него пахло смолистыми дровами и свежим воздухом, как он улыбался – ласково и нежно, необычно для такого великана. Все это для нее просто картинки, красивые, но плоские.

– Ну, – начинаю я, откашлявшись, – папа рассказывал, что эта Ближняя Ведьма очень любила детей. И она, в общем… – Я не могу подыскать слова, не могу подвести к тому, что та ведьма из сказок, которая когда-то пела детям у себя в саду, реальна, что она каким-то образом вернулась и теперь похищает детишек прямо из кроватей. Все перепуталось, как оно бывает во время между сном и бодрствованием, когда сновидения и реальность сплетаются, смешиваются. Я пробую продолжить историю отца.

– Что, если это не друзья зовут тебя поиграть, Рен? Что, если это она, Ведьма из Ближней, пришла и зовет тебя на пустоши?

– «Потому что при лунном свете детки слаще», – цитирует Рен, но ей явно не до смеха. – Не пугай меня, – добавляет она, прячась под одеяло.

– Я не пугаю, – не отступаю я. – Я говорю очень серьезно.

Но сестренка права. В моем исполнении эти истории не похожи на реальность. Это просто сказки, на которых мы росли. Я разглаживаю одеяло Рен, касаюсь амулета на ее руке.

– Магда и Дреска – тоже ведьмы, Рен, самые настоящие. И они сделали этот амулет, чтобы уберечь тебя. Что бы ни случилось, не снимай его.

– Дети все зовут и зовут меня играть, – надув губы, вздыхает она, – все уже там, а я до сих пор дома. Они все уговаривают меня выйти.

И Рен с тяжелым вздохом сворачивается калачиком под одеялом.

– Скоро все они перестанут играть в эту игру.

Я глажу ее по волосам и начинаю нашептывать другие сказки, тихие и забавные. Их тоже рассказывал наш папа. Не о ведьмах и не о песнях ветра, а о холмах, которые катились, катились, да и упали прямо в море. Об облаках, которым так надоело летать, что они спрыгнули с неба на пустоши и стали туманом. О маленькой девочке, чья тень все росла и росла, пока не закрыла небо и не превратилась в ночь, а все, кого накрывала эта тень, сладко засыпали под своим одеялом.

Глава 21

Пять холмов на восток, маленький лесок.

Я снова и снова мысленно повторяю эти слова, пока босиком вылезаю в окно и натягиваю стоящие под ним башмаки. Оглядываюсь на Рен – она уже уснула – и возношу молчаливую мольбу, чтобы амулет продолжал действовать. Надев башмаки и плотно прикрыв ставни, я дважды проверяю, не откроются ли они. Только после это я разворачиваюсь лицом к вересковой пустоши и пускаюсь в путь к дому сестер.

Я на месте. В окнах темно, а крыша загораживает собой луну, так что домишко кажется объятым тьмой со всех сторон.

– Коул, – зову я шепотом и тут же, как только глаза чуть привыкают к мраку, ловлю краем глаза легкое движение. Вот же он – стоит, прислонясь к каменной стене, руки скрещены, подбородок прижат к груди, будто спит стоя. Но стоит мне подойти ближе, он открывает глаза.

– Ну, Лекси, – он делает шаг мне навстречу, – есть у тебя план?

Улыбаюсь в потемках.

– Мне думается, есть.

Коул молча кивает и берет меня за руку. Вместе мы торопливо спускаемся с холма сестричек. Я рассказываю обо всем, что было вечером, о Мэтью, о пяти холмах и лесочке, отделяющем нас от Ближней Ведьмы. Мы минуем выжженный пятачок, где некогда стоял ведьмин дом, добираемся до границы, где холм переходит в бескрайнюю пустошь. Здесь мы останавливаемся ненадолго, будто стоим на берегу, глядя на море. На мгновение меня охватывает страх от того, как велик мир. В этот миг пять холмов кажутся мне пятью неприступными горами, пятью громадами. В душу закрадывается сомнение. Что, если мы ошиблись? Что, если Мэтью солгал?

Но тут начинает дуть ветер, совсем несильно, он просто слегка подталкивает меня вперед. Коул крепко берет меня за руку, и так мы направляемся к первому холму.

* * *

Домик сестер быстро скрывается из виду. Мы держим путь на восходящую луну, и в ее серебристом свете я внимательно оглядываю землю, ища любые следы вторжения. Но равнина вокруг вся заросла бурьяном, и невозможно понять, что происходило здесь, в этом взъерошенном и диком месте. Время от времени я падаю на колени, когда мне мерещится какой-то след, но ничего там нет – это просто пустошь играет с нами шутки.

Вот несколько былинок сломаны, как будто под весом ноги. Вблизи ясно видно, что это след не детской ступни, а оленьего копыта, к тому же старый след, почти уже сглаженный дождем, грязью и временем.

Мы поднимаемся на второй холм.

– Где ты научилась охотиться и идти по следу? – интересуется Коул.

Я останавливаюсь и опускаюсь на колени, провожу пальцами по камню, вросшему в землю среди травы. Он гладкий и темный, вроде тех камней, из которых сестры делают глаза для деревянных ворон. Подняв камень, я большим пальцем стираю с него грязь.

– Отец научил меня.

Коул встает на колени рядом со мной.

– Что с ним случилось?

Я роняю камень, и он с глухим стуком падает на землю.

Я знаю историю своего отца. Я затвердила ее так же хорошо, как истории, рассказанные им самим. Но я не могу так привычно поведать ее. Она записана в моей крови, в костях и памяти, а не на листах бумаги. Хотелось бы мне суметь рассказывать ее, как сказку, а не как его жизнь и мою утрату. Но пока я еще не научилась. Малая частичка меня надеется, что никогда не научусь. Потому что история о моем отце – это не сказочка на ночь.

– Если не хочешь… – говорит Коул.

Набрав в грудь воздуха, я начинаю спускаться со второго холма.

– Мой отец был следопытом. Лучшим, – рассказываю я Коулу, который идет за мной след в след. – Он был очень рослым и крупным человеком, но умел двигаться, словно маленький, и бесшумно, как полевая мышь. А еще он так смеялся, что с деревьев облетали листья.

Спроси кого хочешь в Ближней, и всякий тебе расскажет про его силу и сноровку. Но я навсегда запомню вот этот его смех, да еще то, как его громовой голос становился мягким и теплым, когда папа рассказывал мне истории.

Люди так его любили, что присвоили ему звание, второе после члена Совета. Они назвали его Защитником. Он охранял деревню, и даже пустошь, кажется, доверяла ему. Как будто он мог быть и тем и другим, знал, как перейти границу, отделяющую человека от колдуна. Я всегда так и думала о нем, пока росла. И хотела научиться тоже переходить эту границу, как он.

– Так вот почему ты называешь это, – Коул показывает на себя, а ветерок треплет его волосы и плащ, – даром?

– Я не могу удержаться, все время думаю, что… что, если бы я была такой как ты, то никогда не чувствовала бы себя одинокой. У моего отца вот так же было с пустошью, – объясняю я. – Он словно знал, чего она хочет, она ему доверялась. Я знаю, что ведьмой или колдуном нужно родиться, этому не научишься. Но честно – мне казалось, что он нашел какой-то способ разговаривать с пустошью, сделать так, чтобы погода и земля ему отвечали. И я думала, что это потрясающий дар – быть сопричастным к чему-то такому огромному.

– Я чувствую себя самым одиноким существом на свете, – возражает Коул. – Я будто не человек. А мне хочется испытать горе и радость, и любовь. То, что связывает людей друг с другом. Эти нити намного крепче, чем те, которые связывают меня с ветром.

Я хмурюсь. Это мне никогда не приходило в голову.

– А разве ты не чувствуешь всего этого?

Он мнется.

– Чувствую. Но все это легко забываешь. Теряешь себя.

И я хочу сказать, что мне это понятно, что это чувство потери было и у меня, но я только киваю.

Мы карабкаемся на третий холм, и Коул ничего больше не говорит, так что я возвращаюсь к своему рассказу.

– Каждый раз, выходя из дому, мой отец начинал с того, что благодарил, сначала пустошь. Потом смотрел вверх, на облака, и вниз, на траву, потом вдаль, на холмы, и шептал молитву.

Мы переваливаем через верхушку третьего холма. Мир остался далеко внизу. Впереди я вижу четвертый холм и сосредотачиваюсь на нем, а не на той отвратительной пустоте, которая, стоило мне заговорить об отце, хлынула мне в голову и заполнила грудь, не оставив места для воздуха.

– «Тебе вверяюсь я, о пустошь, – шептал он, бывало. – Я родился на пустоши, как и вся моя семья. Я взят от пустоши. И пустоши я снова отдаю себя».

Мы осторожно спускаемся по неровному склону, и я искоса посматриваю на Коула, а он, не отрывая глаз от ветра, который вьется в стеблях травы, слушает.

– Папа всегда был привязан к сестричкам, и мне иногда кажется, что меня привязывает к тебе то же самое чувство…

Коул заглядывает мне в глаза, и у меня такое чувство, будто мои слова пытаются заползти обратно, в горло. Но я продолжаю.

– В общем, тогда дела обстояли еще хуже, чем сейчас. Время ожесточило Ближнюю, и люди отвернулись от пустоши. Стали ее бояться. Еще со времен Ближней Ведьмы и Совета, давным-давно.

Мы поднимаемся на четвертый холм.

– Совет всегда управлял Ближней с помощью страха. Страха перед тем, что уже случилось. И что может случиться снова.

Становясь старше, мой отец становился ближе к сестрам, смотрел, что они умеют делать, как двигают землю. Пытался понять, почему у них в огороде все растет, как сроду не росло ни у кого в деревне. Сейчас сестры делают только амулеты и обереги, но он рассказывал, что раньше они были настолько сильны, что могли одним прикосновением руки заставить растения расти на бесплодной земле. Они могли построить каменный дом из ничего. Папа спросил у Совета, почему они цепляются за свои древние страхи – не лучше ли принять сестер вместе с их дарами. Ближняя Ведьма исчезла много веков назад. Ближняя нарекла его своим Защитником, и он видел, что деревне эти старые страхи не на пользу. Но Совет не хотел ничего менять.

– Что было дальше?

– Его попробовали заставить замолчать, – говорю я. – Называли его глупцом, а когда поняли, что этим его не остановить, отняли у него звание Защитника и передали Отто. С тех пор все переменилось. Отто публично отрекся от брата. Они не разговаривали два года.

Мы стоим на вершине четвертого холма.

– Но даже после предательства Отто мой отец не сдался. Пытался переубедить людей, показать, что деревне помощь сестер пойдет на пользу.

– Получилось?

– Мало-помалу, – отвечаю я с вымученной улыбкой, – некоторые люди стали к нему прислушиваться. Вначале мало кто соглашался доверять сестрам, но потом их становилось все больше. Магда и Дреска стали заходить в деревню, начали разговаривать с людьми, учили их, как сажать сады, как задобрить растения, чтобы росли лучше. И вроде как жители потихоньку стали смягчаться.

Я перевожу дыхание, стараясь, чтобы голос не задрожал.

– До поры до времени.

Долина перед нами утопает в тени. Взглянешь на нее, и кажется, что там бездна. С каждым шагом я чувствую, как тьма окружает, захватывает меня, ползет все выше по моим башмакам, по накидке.

За спиной у нас раздается какой-то хруст. Мы оба разворачиваемся, смотрим сквозь ночь на тропу, которой шли, но там пусто.

Я вздыхаю.

Может, это просто олень.

– Однажды, – продолжаю я, и у меня щиплет горло и грудь, и глаза, а мы все продолжаем спускаться, – отец пошел в холмы, на юг. В тот год была дождливая осень, а за ней очень сухая зима, и земля потрескалась, не снаружи, а глубоко внутри, где не видно. Он поднялся до середины одного холма, и тут случился оползень. Склон обрушился, и его завалило… Прошел не один час, пока его нашли и откопали. Отца принесли домой, но у него было переломано все тело. Он жил еще три дня, а потом…

Я сглатываю, но некоторые слова просто невозможно произнести. Вместо этого я говорю другое.

– Поразительно, как все может измениться за один день, а уж тем более за три. Я увидела, как за эти три дня моя дядя будто окоченел. Я видела, как моя мама превращается в призрак. Видела, как мой отец умер. Я пыталась запомнить каждое его слово, старалась сохранить их в памяти, не сломаться.

Отто подошел и сел у кровати. Они поговорили в первый раз за два года. Многое из того, что они сказали друг другу, говорилось слишком тихо, чтобы это слышал еще кто-то. Но один раз Отто повысил голос. «Плоть и кровь, и глупость», сказал он. Он повторил это много раз.

Мой дядя просидел три дня, склонив голову. Но так и не ушел. В его голосе не было злости. В нем была печаль. Боль от потери. Мне кажется, Отто каким-то образом винил себя.

Но мой папа его никогда не винил. И он никогда не винил пустошь. На третий день он попрощался. Его голос всегда был слышен по всему нашему дому, как бы тихо он ни говорил. Стены перед ним просто расступались. Он попросил пустошь заботиться о его семье, о его деревне. Последнее, что он сказал, после того, как примирился со всеми и с каждым, было «Вересковая пустошь, я вверяю себя тебе». – Я закрываю глаза.

А когда открываю – впереди перед нами маячит пятый холм, и мы начинаем взбираться вверх, хотя у меня ноет все тело. Я теряю силы и оскальзываюсь, но Коул рядом и ловит меня за руку. Даже сквозь рукав я чувствую, как холодна его рука, и мне кажется, что он хотел бы что-то сказать, но что здесь скажешь.

Руки у него разом мягкие и сильные, и его пальцы напоминают мне, что он рядом.

Я прижимаюсь к его плащу, все еще под впечатлением от своих слов. Я крепко зажмуриваюсь. Слова расцарапали мне горло, и оно саднит. Возможно, настанет день, когда эти слова будут литься так же, как любые другие, легко и гладко, сами по себе. А сейчас каждое из них будто отрывает от меня по куску. Я собираюсь с духом и снова трогаюсь с места. Мы должны двигаться, и я это знаю. Сзади снова раздается хруст, но мы только прибавляем шаг.

Мы уже почти на вершине пятого холма.

Над головами у нас черным облачком кружит одинокая ворона.

Ее хорошо видно, когда она подлетает к луне, – иссиня-белый свет танцует на черных перьях. Но удаляясь от луны, она сливается с густой чернотой и скрывается. Только я все равно слышу хлопанье крыльев на ветру, и меня пробирает дрожь. Я думаю о Ближней Ведьме и дюжине ее ворон. Должно быть, мы близко. Ворона снова показывается в лучах света, после чего летит дальше на восток, резко опускаясь ниже вершины пятого холма.

Мы с Коулом карабкаемся вверх. Через несколько футов он останавливается, сосредоточенно вслушивается, наклонив голову набок.

Только сейчас я понимаю, до чего усилился ветер вокруг. Он крепчал так постепенно, что я этого не замечала, пока сейчас ветер не начал журчать, что-то приговаривать, да не тихонько, как у Коула. У этого ветра голос куда громче и выше, он почти поет. Коул морщится, но мы упорно поднимаемся к вершине. Кажется, ветер выплескивается с холма, толкает нас назад, и нам приходится сгибаться пополам, чтобы не упасть и двигаться наперекор ему.

– Мы почти дошли, – говорю я.

Ветер беснуется вокруг, отталкивает, стягивает. Один особенно сильный порыв чуть не сбрасывает нас с края холма, завывая так громко, что я почти различаю в нем слова Ведьминой считалки. От следующего порыва мы чуть не падаем на траву. Он вибрирует так, что все мои кости дребезжат в тон.

Ветер на миг стихает, как будто ему нужно вздохнуть, и в этот миг мы выскакиваем на вершину. Вокруг снова расстилается мир. Пять холмов на восток и… я вижу его.

Лес.

Глава 22

– Смотри, Коул! – кричу я, указывая на тень деревьев в долине под нами.

Но Коул не отвечает. Оглянувшись, я вижу, как он, держась за голову, шатается и падает на траву.

– Что? Что такое? – Я опускаюсь рядом с ним на колени.

– Музыка… Как будто два напева пересекаются, – объясняет он, морщась. – Слышать это больно.

Снова поднимается ветер, а Коул, склонив голову, тяжело дышит. Я вижу, каких усилий ему стоит успокоиться, держать себя в руках. Ветер борется сам с собой, не дает ему дышать.

Тучи над нашими головами стягиваются к яркой луне, и я не знаю, что делать. Кидаюсь на помощь Коулу, но он мотает головой и медленно поднимается сам. Ветер яростно пытается сорвать с него плащ. Полы развеваются и хлопают у него за спиной. Коул Указывает на лес внизу.

– Это она! – кричит он, задыхаясь, перекрикивая ветер. – Она управляет… всем сразу… стягивает силы.

И тут свет исчезает, все погружается во мрак.

Нет больше ни сине-серого, ни иссиня-белого, ни сине-черного.

Сплошная чернота.

Изменился и ветер. Весь этот шум, вся мощь слились в один резкий напев.

Потом начинает меняться сама ночь.

Странное свечение, но не над головой, а внизу, в долине.

Лес.

Как будто луна и деревья поменялись местами. Небо, плотно затянутое тучами, погрузилось в тяжкую темноту, такая тьма каждую ночь надвигается на деревню, но внизу в долине деревья (или промежутки между деревьями) ярко освещены, они сияют. Освещенные янтарным и голубовато-белым светом, деревья уютно расположились между круглыми холмами. Это похоже на сигнальный огонь, похолодев, думаю я. Так вот что происходит, когда мир становится черным. Этот лес крадет свет с неба. Рядом со мной Коул, прерывисто дыша, выпрямляется в полный рост. Я не могу отвести глаз от светящихся деревьев. Это странно и волшебно. Даже красиво. Песня ветра становится просто песней, такой четкой и внятной, будто ее исполняют на музыкальном инструменте.

Музыка все играет, чище и яснее прежнего, и трудно удержаться, чтобы не бросить все и только слушать – ведь только сейчас я поняла, как она прекрасна. Мелодия по-прежнему доносится с ветром, она и создана самим ветром, но реет в воздухе, как родной запах маминого хлеба, и, как ни странно, дает ощущение сытости.

В эту благостную картину врывается другой порыв, очень сильный и внезапный, он рвет мелодию на части. Та же низкая, печальная нота, которую я слышала в первую ночь. Коул. Но мелодии удается сохраниться, она снова собирается, восстанавливается.

Ноги сами несут меня вперед, к деревьям, и я ощущаю себя порхающей мошкой, ночным мотыльком, который несется на свет лампы, не видя больше ничего вокруг. Я делаю несколько неуверенных шагов вниз по склону, прежде чем Коул твердой рукой хватает меня за запястье.

– Подожди, – требует он, хотя и его, кажется, влечет к себе свет.

– Что это за место? – спрашиваю я. Я чувствую: он рядом. Но не вижу, я вообще ничего не вижу, потому что не могу оторвать глаз от свечения.

А потом появляется темный силуэт. Он движется на фоне следующего холма. Маленькая фигурка, вроде бы детская, окутанная еще более глубокой тьмой, словно она завернулась в саму ночь вместо плаща. Силуэт движется по пустоши в сторону деревьев с неестественной легкостью и скоростью, как будто ветер и трава не то несут ее, не то подталкивают. Как будто она и не касается ногами земли.

Фигура, танцуя, движется по долине внизу, потом поднимается к лесу.

– Нет, – вскрикиваю я и окликаю фигурку, когда та приближается к освещенному месту. Коул крепко держит меня, не отпускает.

– Ты что, не видишь? – я пытаюсь освободиться. – Это же ребенок. Мы должны его спасти.

Я вырываюсь и бегу прочь от Коула, вниз по склону, но ощущаю, что он бежит со мной наравне. Он что-то говорит, просит меня подождать, не спешить, что-то еще, но в ушах у меня свистит ветер, и я не могу оторвать глаз от этого силуэта, вырисовывающегося на фоне светящихся деревьев. Возможно, это маленькая девочка со светлыми волосами и голоском, похожим на птичий щебет. Эта мысль, кажется, материализуется, и у меня перед глазами встает фигурка моей озорной сестренки.

Я слишком быстро несусь вниз и, споткнувшись, приземляюсь на четвереньки, больно ударившись коленями. Руки и икры тоже все в ссадинах, но я не чувствую боли. Подоспевший Коул помогает мне подняться. Невольно я удивляюсь, как близко оказался лес. Казалось, он где-то вдали, но вот мы стоим внизу, совсем рядом с ним, и в жестком голубовато-белом свете можно различить отдельные ветви.

– Рен! – кричу я, но она не оглядывается, даже не поворачивает голову на голос. Она направляется прямо в лес и вдруг скрывается из виду.

Я снова и снова выкрикиваю ее имя, бросаюсь к опушке, но Коул больше не деликатничает. Его хватка становится жесткой, а в голосе больше нет ни мольбы, ни неуверенности.

– Нет, Лекси. Это не она. Тут что-то не так.

Ветер все нарастает, но музыка смолкла, теперь он только злобно завывает. Коул морщится, как от боли, и отворачивается от источника звука, от леса. Я снова высвобождаю руку и делаю несколько шагов – я уже почти могу коснуться надломленной ветки на самой опушке, когда случается неожиданное. Из-под полога леса вылетают десятки ворон и взмывают над зубчатой линией деревьев, они чернее ночи и хрипло каркают на все лады. От безумных порывов ветра у меня голове всплывают слова.

Собрались вороны, на стене сидят…

Мы с Коулом дружно пятимся назад. Меня охватывает холод и бьет нервная дрожь. Слышу, как трещат ветки. Сухие ветки на лесной подстилке хрустят под весом чего-то. Или кого-то. Мне удается сделать еще шаг назад, Коулу тоже – мы разрываемся между потребностью бежать отсюда и чудовищным любопытством, которое вцепляется нам в кости и замедляет наши движения. В лесу, возможно, моя сестра. Я не могу сбежать. Но в лесу есть и еще нечто. Это нечто ломает ветки, приближается, движется меж деревьев, все ближе, ближе. И наконец я вижу.

Вокруг тонкого деревца у самой опушки обвились пять узких белых линий. Я ахаю. Это кости, пальцы скелета. На миг ужас берет верх, и я пячусь на несколько футов. Позади деревца маячат два блестящих кружка, как речные камни. Костяные пальцы выпускают стволик и движутся вперед, прямо на меня. Стоит им высунуться за кромку леса и оказаться на открытом воздухе долины, как их покрывает мох. Земля и травы обвиваются вокруг костей подобно плоти – мышцам, сухожилиям, жиру. Коул выходит вперед и встает между мной и лесом. Блестящие круги приближаются – да это же и в самом деле речная галька, как безжизненные слепые глаза на лице из мха. Женском лице. Пониже глаз в землистой коже возникает щель, и женщина шипит. Она открывает рот, и то, что вырывается из него, сначала не слова, а ветер. Потом – ржавое, хриплое подобие голоса, как будто глотка у нее забита грязью.

Ветки хрустят под ее босыми моховыми ногами, когда она выходит из светящегося леса. Она делает вдох – при этом поднимается такой сильный ветер, что весь мир склоняется перед ней. Трава ложится, льнет к земле, даже лес, кажется, кланяется. Я ничего не слышу, кроме шума ветра и голоса ведьмы.

– Как вы осмелились, – шипит она. Я сжимаюсь и отступила бы, но Коул стоит твердо. Глаза у него такие же темные, как у ведьмы, в них тонет свет леса.

– Мы пришли за ребенком! – кричу я, стараясь перекрыть ветер. Мы шаг за шагом продвигаемся вперед, нас подталкивает в спины новый порыв ветра, но он разбивается о лес и ведьму, как вода и скалы. Выдох, и вокруг ведьмы вновь завывает ветер, усиливая ее слова так, что они окружают нас. Мне кажется, что они звучат отовсюду.

– КАК ВЫ ОСМЕЛИЛИСЬ РАЗОРИТЬ МОЙ САД! – громыхает она. Голос заполоняет весь мир, а потом распадается, рассыпается на нечленораздельные звуки, шипение и вой.

Коул твердой рукой поддерживает меня, ни на миг не отрывая глаз от создания пустоши – она же Ближняя Ведьма. Мне кажется, что его парализовал страх. Но нет, Коул щурится, и ветер снова начинает подталкивать нас в спину. Его свободная рука взлетает, и воздух, что был позади, льется поверх наших голов, заполняя пространство, вставая стеной между нами и Ближней Ведьмой. Он движется с такой мощью, что мир сквозь ветер кажется искривленным, идет рябью. Тогда Ближняя Ведьма издает какой-то звук между ревом и хохотом – и воздушная стена вмиг рушится, врезается в нас, опрокидывает нас на спины и вжимая в траву.

В это мгновение деревья снова становятся черными, расходятся тучи – мы одни в долине рядом с темнеющим лесом, над головами полная луна, заливает нас ярким светом. Рядом со мной тяжело вздыхает Коул.

– Как это, что произошло? – хрипло шепчу я, с трудом вставая на колени и помогая подняться Коулу. Его рука вцепляется в мою, но на этот раз, боюсь, он пытается не успокоить меня, а просто не упасть. Наши глаза встречаются, и Коул, наклонившись, целует меня, и этот поцелуй не прохладный и спокойный – в нем тепло, отчаяние и страх. Ему страшно не только из-за ведьмы, а из-за того, что сделал он. Коул прижимается ко мне губами, как будто так он может вернуть время вспять и снова стать обычным, простым человеком из плоти и крови. Будто так он может стереть образ Ближней Ведьмы и ее глаз – зеркального отражения его собственных.

И тут мы вдруг снова слышим треск – тот, что преследовал нас в холмах. Шаги. Тяжелые башмаки на вершине холма. Коул отрывается от моих губ, и мы оба озираемся. Вижу блеск на ружейных стволах, а потом встречаюсь глазами с дядей. Отто. Бо. И Тайлер. Все мы замираем, в окружении деревьев и камней, глядя друг на друга. Я замечаю, как дядя крепче сжимает ружье, переводя взгляд с меня на Коула и обратно. Тайлер чертыхается так, будто плюет в долину. Никогда я не видала такой дикой ненависти в его глазах. В лунном свете его волосы сияют белизной, а голубые глаза кажутся черными. Я чувствую, как он оглядывает меня с головы до пят, потом бросает взгляд на Коула, стоящего вплотную ко мне – словно оценивает, насколько контуры наших тел подходят друг к другу. Пять человек – и все замерли в ожидании, все ждут, кто шевельнется первым. Трое мужчин на холме смотрят на нас сверху вниз, как будто мы олени. Дальше все происходит одновременно.

Отто поднимает ружье, дуло поблескивает под луной.

Бо поднимает голову.

Тайлер делает шаг вперед.

Руки Коула обвиваются вокруг моей талии, он прижимается щекой к моей щеке и шепчет: «Держись».

Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, вокруг нас поднимается ураган, такой свирепый, что мир перед глазами снова начинает исчезать, таять. Трава стелется по земле, а шквал несется, летит вверх по холму, к мужчинам, с такой силой, что я ожидаю звука удара, столкновения – но в ушах только оглушительный свист ветра и голос Коула (его я почему-то слышу без труда): «Бежим».

И мы сломя голову несемся в лес.

* * *

Ветви рвут нас за полы и рукава плащей, хлещут по лицу, а мы пробираемся сквозь чащу, пытаясь не отдаляться от опушки. Полусгнившие корни, вылезая из земли, хватают нас за ноги. Не выпуская руку Коула, я бегу скорее наощупь, как бы пропуская его движения сквозь себя, нащупывая ногами только что оставленные им следы.

Мы стараемся двигаться так, чтобы опушка была слева от нас, а чаща леса – справа. Там, в глубине, лес черный, холодный и тихий. Каждый раз, когда я начинаю сворачивать туда, вспомнив тень в форме маленькой девочки и пять костяных пальцев, Коул заставляет меня вернуться к краю леса.

– Я выиграл время, но совсем немного! – кричит он. – Не знаю, насколько хватит… сколько продержится ветер!

Он задыхается, и я чувствую, как он начинает таять под моими пальцами, превращаясь в нечто, больше похожее на туман, чем на живую плоть.

– Коул! – я вцепляюсь в него изо всех сил. Он замедляет бег, чтобы оглянуться на меня, глаза его блестят.

– Со мной все будет хорошо, – говорит он, заметив в моих глазах тревогу. И я снова чувствую, что мои пальцы касаются его руки, обычной руки. – Но мы должны спешить.

Мы снова бежим, у меня горят легкие, все тело сводит от холода и страха.

– Наверное, это Мэтью им сообщил! – говорю я.

Позади нас под ногами трещат ветки.

Наши преследователи в лесу. Я оглядываюсь назад, но вижу только черные ветви. Луна теперь светит слева от нас. Споткнувшись, я отступаю на шаг, нахожу на ощупь руку Коула, мы сплетаем пальцы. В темноте эхом отдаются мужские голоса, звучат все тише. Трое уходят вглубь леса.

Коул резко сворачивает налево, и мы выскакиваем на опушку. Луна стоит высоко и снова ярко светит, заливая светом пустошь и выставляя все вокруг напоказ. В том числе и нас.

Мы бежим по открытому месту, потом вверх по холму, я задыхаюсь, внутри все горит, не хватает воздуха и сил. Я уже решаю, что мои ноги и легкие сейчас откажут, но тут попутный ветер легко подхватывает меня, подталкивает в спину, помогает. Когда, добравшись до вершины холма и не выпуская руку Коула, я отваживаюсь оглянуться, то вижу, что мужчины тоже вышли из леса. Но, прежде чем они успевают заметить нас на холме, мы скрываемся.

* * *

До самого дома нас провожает попутный ветер.

Мы не заходим к сестрам, не разговариваем, мы несемся, экономя каждую крупицу силы, лишь бы добежать. Только завидев издали мой дом, мы решаемся остановиться, и ветер с пугающей стремительностью сменяется полным штилем. Я оседаю на землю, хватая воздух, и прикрываю глаза – голова кружится, а кажется, что это земля уходит из-под нас. Когда я открываю глаза, Коул стоит рядом со мной на коленях, изо всех сил стараясь не свалиться. Он поднимает голову, и я вижу, что он бледный как смерть.

– Тебе надо уходить, – прошу я. – Они видели тебя. Теперь они решат, что мы что-то прячем.

– Проверь Рен, – выдыхает он, и только тогда я вспоминаю маленькую темную фигурку, проскользнувшую в лес. Я поворачиваюсь к дому. Окно спальни открыто, и сердце у меня уходит в пятки. Я вижу занавески нашей с сестрой комнаты, ясно вижу в сиянии луны всю комнату, до задней стенки. Быстрее, чем Коул, я оказываюсь у подоконника, борясь с искушением громко позвать Рен. С трудом сдерживая слезы и панический страх, я неуклюже, с шумом забираюсь через окно в комнату.

Она здесь.

Спит, как в гнездышке, с головой завернувшись в одеяло. Я наклоняюсь над ней и вижу амулет на руке, до сих пор пахнущий землей и чем-то сладким. Мысленно я горячо благодарю Магду и Дреску. За окном бесшумно возникает Коул, и я высовываюсь к нему. В его глазах беспокойство, но я киваю, и он вздыхает с облегчением. Коул оглядывается через плечо.

– Сколько у вас детей в Ближней? – спрашивает Коул, облокотившись на подоконник.

– С дюжину, если не больше, – шепчу я. – А что?

– Одному из них повезло меньше.

Глава 23

Рен дышит спокойно и равномерно.

Я не спускаю с нее глаз и вспоминаю тот силуэт на опушке леса и неотвязную песню ветра. Я представляю, как песня заставляет ребенка открыть сонные глаза, высунуть ножки из-под одеяла. Как она тянет полусонного малыша в непроглядную ночную тьму.

Я возвращаюсь к окну, где ждет Коул. Неподалеку пролетает потревоженная птица.

– Ты должен…

– Знаю. Уже ухожу.

Его слова звучат очень уж бесповоротно, и моя паника, должно быть, ясно читается в моих глазах, потому что он гладит мои пальцы, вцепившиеся в подоконник.

– Дождись меня. Я вернусь, – говорит он. Бледный, усталый, сейчас он кажется мне потерянным, оцепеневшим. Рука безвольно падает с подоконника. – Утром мы все исправим.

Где-то в темноте слышатся шаги, и я вглядываюсь, стараясь что-нибудь различить за спиной у Коула.

– Беги, – говорю я, но, опустив глаза, обнаруживаю, что он уже исчез.

Вернувшись в комнату, я сбрасываю накидку, стягиваю с ног башмаки. Отвернув края одеяла, я пристраиваюсь рядом с Рен, в теплой постели, и впервые за всю ночь чувствую, что от меня так и веет холодом.

– Завтра, – шепчу я, обращаясь к лунному свету и к спине сестренки, пока сон пробирается ко мне под одеяло, – Завтра мы все исправим. Завтра мы вернемся в тот лес и отыщем ведьмины кости, пока она спит. Завтра я и детей найду. Завтра…

Я плотнее кутаюсь в одеяло, потому что за окном бушует ветер, и прошу сон, чтобы он поскорее привел утро.

* * *

У дурных новостей есть одно свойство.

Они всегда распространяются, как пожар, и когда они захватывают тебя врасплох, жгучие и жалящие, то пожирают все вокруг так стремительно и жадно, что спасения нет. Это ужасно. Но когда ты их ждешь, это даже еще хуже. Это как дым, наполняющий комнату так медленно, что ты видишь, как он забирает у тебя весь необходимый для дыхания воздух.

Завтра утром. Я повторяю эти слова, дожидаясь, когда же рассветет. Я закрываю глаза, и время скачет странными, несуразными прыжками, но солнце, похоже, сегодня решило и вовсе не вставать.

Я принимаюсь разглядывать блики лунного света на потолке. Я смотрю на них, смотрю, смотрю, ожидая, когда же пройдет ночь, безуспешно пытаясь все осмыслить, не в силах ухватиться хоть за что-то, потому что мысли ускользают и расползаются.

Мои глаза устремляются к окну.

Одному из них повезло меньше.

Но кому?

Утренняя заря только-только брезжит на горизонте. Поняв, что мне все равно не заснуть, я выбираюсь из кровати и крадучись выхожу в коридор. Мама уже там, заваривает чай.

У меня екает сердце при виде знакомой полной женщины – она сидит на кухонном стуле, скрестив большие руки на коленях.

Миссис Тэтчер тянется за чаем, который предлагает ей моя мама. Эту кружку она же и вылепила – это сразу понятно по тому, как идеально ее пальцы совпадают с шероховатостями глины. Она не плачет, как другие, а просто сидит, пьет чай и бранится. Она даже не замечает, что у булочки, которую она ест, подгорел край, не обращает внимания на духоту. Я молча присаживаюсь у стенки. Одновременно и мама, бросив свою выпечку, садится рядом с матерью Райли и крутит в руках свою кружку.

– Дурень, дурень, – бормочет миссис Тэтчер. Сейчас она напоминает мне Дреску, только моложе и намного крупнее. – Я же велела ему повесить эту штуку, чтобы уберечься от зла. А он и не подумал слушаться.

– Какую штуку?

– Да ворону эту проклятую. А Джек и не подумал. Сказал, что это глупость для дураков с их дурацкими страхами. И вот, нате вам!

Чашка обрушивается на стол почти с такой же силой, как у Отто, когда он чем-то возмущается.

– Мы должны были использовать все шансы, все, что нам дали. Чтоб уберечься от того, кто, – она косится в мою сторону, – или что забирает детей. Я ж не говорю, что это наверняка бы помогло. Не говорю, что ворона точно могла защитить мальчишку, но теперь… – Она допивает чай, но на этот раз ставит кружку тихо: ее возмущение сменяется, наконец, горем, – теперь мы этого не узнаем.

Моя мама тянется через стол и берет ее за руку.

– Еще не поздно, – успокаивающе бормочет она. – Мы найдем его. Лекси непременно поможет его найти.

Испустив шумный вздох, миссис Тэтчер отодвигается от стола.

– Пойду домой, – невнятно бурчит она и встает, скрипнув стулом, – Джек уже битый час выходит из себя, орет и бушует. Жаждет крови. – Она смотрит мне в глаза и качает головой. – Я тебя предупреждала. Где сейчас твой дружок? Если хоть капля мозгов у него имеется, он уже далеко от Ближней.

– Пойдем, – говорит мама. – Я тебя провожу.

И она выводит миссис Тэтчер из дому на утренний холод.

Где Коул? Его слова звучат у меня в ушах. Дождись меня. Я вернусь. У меня дрожат руки, поэтому я сжимаю их в кулаки. Мне необходимо выйти раньше, чем появится Отто и задержит меня. Нужно отправляться на поиски Коула, а потом вместе идти в лес. Я не хочу идти туда одна, даже при свете дня. Где же он? Куда спрятался? Вдруг ему нужна моя помощь?

В кухню выползает Рен, совсем сонная, но волосы уже гладко причесаны. Я глажу ее по голове – обычное дело. А она смотрит на меня так, словно я выжила из ума. Это не детский взгляд. Он полон сочувствия. Бедная, старая старшая сестра, читается в нем. Старший для ребенка все равно что старый. Я мало отличаюсь для нее от Магды или Дрески. Бедная Лекси, она сходит с ума. Верит, что тот мальчишка говорит с ветром и может спалить деревню. Верит, что детей ворует Ближняя Ведьма. И верит, что может этому помешать.

– Рен, как по-твоему, где твои друзья?

Она разглядывает меня.

– Не знаю, но они все вместе, – Рен вздыхает, скрестив руки на груди. – И их не заставляют сидеть дома.

Нагнувшись, я целую ее в лоб.

– Сегодня все равно будет холодно.

Во дворе какой-то шум, звуки перекрывают друг друга, будто карабкаются один на другой. Напряженная тишина в доме внезапно сменяется гвалтом голосов и топотом множества ног. Тут шаги и Отто, и мистера Дрейка, и мистера Тэтчера, и Тайлера, и еще нескольких человек, что пришли гурьбой. Но один голос выделяется – тихий, ровный, воздушный – он не сочетается с сухой шершавой злобой всех прочих.

Коул.

Сорвавшись со скамейки, я вылетаю во двор как раз вовремя, чтобы увидеть, как Отто прикладом дробовика толкает Коула в грудь, и тот падает на колени.

В тот же миг я чувствую порыв ветра, совсем слабый, так что почти никто больше его не замечает. Но я понимаю: он будто задохнулся от неожиданности. Я ощущаю, что в воздухе идет борьба боли и гнева. Вижу, как Коул, сжав зубы, пытается удержать равновесие. Он пробует встать, но Отто бьет кулаком – и Коул снова валится на землю. Новый порыв ветра.

– Коул! – кричу я, бросив на дядю убийственный взгляд. Я бегу к ним, но на пути встает преграда, и я в нее врезаюсь. Эта преграда из плоти и крови, со светлыми волосами и ехидной усмешкой.

Тайлер обхватывает меня ручищами, всем телом прижимается ко мне. Ветер завывает.

– Ну же, ну же, Лекси, – приговаривает Тайлер, удерживая меня, – не будь такой злюкой.

Я пытаюсь освободиться, но он силен. А ведь я помню Тайлера совсем малявкой, меньше меня ростом. Но сейчас он без труда схватил меня и держит, крепко прижав к себе.

– Ты сама виновата, что дошло до этого, – замечает дядя. – Нужно было слушаться.

– Пойдем, пойдем в дом, – говорит Тайлер, оглядываясь на Коула, лежащего на земле, поросшей редкой травой.

Коул, пошатываясь поднимается на ноги, и Тайлер тащит, почти несет меня обратно к дому.

– Отпусти, – требую я, но он только шире ухмыляется. А в глазах у него что-то такое, что еще хуже этой тошнотворной наглой ухмылки. Злоба. Ненависть. Он всегда считал мое сопротивление всего лишь игрой. Но вчера увидел меня в объятиях Коула. Он понимает, что я отвергаю не всех. Я отвергла именно его. Он крепче сжимает меня, и я стараюсь не морщиться.

Я честно предупредила, мысленно оправдываюсь и двигаю его коленом так, что оно трещит. Тайлер, задохнувшись, пятится. Коул за это время поднялся и стоит, потирая грудь. Я бегу к нему, но руки сзади снова обхватывают меня за шею, едва не задушив. Я вырываюсь, но Тайлер держит меня так, что никак не вывернуться, и, сопротивляясь, я делаю только хуже.

– Лекси, перестань. – Коул, кашляя, выпрямляется. Он не поднимает глаз ни на моего дядю, ни даже на меня, смотрит на грязь у моих ног. Ветер тоже стихает мало-помалу.

– Не дури, девочка, – грохочет дядя, тяжело опуская руку на плечо Коулу. Вначале мне кажется, что Коул не выдержит веса его лапы и снова упадет, но он стоит, не отрывая глаз от пятачка грязи.

В глазах Отто какая-то непонятная, усталая обреченность. Я представляю себе, как Мэтью трясет головой и повторяет, что Совет поступил, как посчитал нужным.

– Нам просто нужно с ним поговорить, – говорит Отто.

– Знаю я вас, – зло шиплю я в ответ.

– Он не должен был вмешиваться, – шепчет мне Тайлер, обдавая мою щеку горячим дыханием. – Мог бы дать деру, у него была возможность. Но Отто почему-то знал, что он не сбежит. Отто знал, что он вернется.

И тут, обращаясь к стоящим рядом людям, Тайлер произносит громко и отчетливо:

– Прошлой ночью я видел, как этот чужак увел ребенка в лес на восточной пустоши.

Это ложь, и всем собравшимся это известно.

– Вот видишь, Лекси, – вступает Отто, он говорит безучастно и монотонно, – Тайлер сказал, что видел его. И я его тоже видел.

– Он увел ребенка в лес, а обратно вышел один.

Они врут нагло, без зазрения совести.

– Это бред! Вы сами знаете, что видели совсем не то. Отпустите его.

Коул поднимает на меня глаза. Он вымученно улыбается.

– Со мной все будет хорошо. Кости, Лекси.

– Не смей называть ее по имени, – взвизгивает Тайлер, но Коул смотрит только на меня.

– Ты можешь все исправить, – говорит он.

А потом у него в глазах что-то меркнет. Он пытается казаться сильным, чтобы убедить меня, что все обойдется. Даже сейчас он пытается сказать мне именно это. Но в его взгляде мелькает облачко печали, намек на другие слова: прощай или прости. Я не знаю, какие именно, но уверена, что и не хочу этого знать. Ветер снова появляется над пустошью, такой же измученный и слабый, как Коул. В памяти всплывает то, что он говорил мне совсем недавно.

Иногда я спрашиваю себя, как я должен был бы поступить, выживи хоть кто-нибудь после того пожара. Сознаться и отдать себя на расправу? Может, это помогло бы утолить бы чью-то боль?

Нет. Я не могу этого допустить. Да он и сам бы не стал. Или стал бы? Он обещал мне, что мы сумеем все уладить. Вместе. Я хочу ему верить. Я делаю рывок, надеясь застать Тайлера врасплох, но он тут как тут, крепко держит меня обеими руками.

– Иди, – командует мой дядя. Он поворачивает Коула спиной ко мне, к дому, ко всей Ближней. Лицом на север, к открытой пустоши.

– Подержи ее здесь! – кричит Отто, оглянувшись.

Все, кроме Тайлера и Бо, бредут следом за Отто и Коулом. Через минуту они скрываются за круглым холмом. Куда они направляются? Куда повели его?

– Земля Ближней да не окропится кровью чужестранца, – бормочет Бо, голос у него приторный, как мед.

– Но он же не… – Я снова пытаюсь вырваться на свободу, но Тайлер крепок, как каменная стена.

– Будь ты проклят, Тайлер, отпусти меня, – рычу я.

– Лекси, Отто тебя предупреждал, – говорит Тайлер. – И я предупреждал. Нам и без тебя бед хватает. Но мне жаль, что у всей этой истории вот такой конец.

Конец. Конец. Это слово бьется у меня в груди. Мне не хватает воздуха.

– Ну ладно, пошли, – смягчается он. – Идем в дом.

Я позволяю себе расслабить тело и, как бы в изнеможении, прислоняюсь к его груди затылком. Разумеется, его руки тут же соскальзывают с моих запястий. Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, смотрю в холодные голубые глаза. Он осторожно улыбается мне. А я – я с маху бью его в лицо.

Глава 24

У меня горят руки, хотя я уверена, что Тайлеру сейчас больнее, но никакая боль не может сравниться с кошмарной пустотой у меня под ложечкой. Нужно было сразу бросаться бежать, как только Тайлер упал на траву, но я промедлила какую-то секунду, и тут подоспел Бо, ухватил меня за руки и потащил к дому.

– Что тут происходит? – спрашивает мама, выходя на крыльцо.

– Лекси не в себе, – отвечает Бо.

Тайлер встает, из уголка рта у него течет струйка крови. Мама подбегает к нам, ее глаза мечутся – с Бо на Тайлера, потом на меня. Взглядом я умоляю ее помочь, но она смотрит молча. Она позволяет мужчинам затащить меня в дом. На лице у нее странное выражение – как будто она затаила дыхание, собрала всю выдержку и сама затаилась, вся, кроме глаз, которые лихорадочно скачут между нами.

Я расхаживаю по своей комнате, стараясь топать погромче, потому что тишина этого места душит меня. С кухни доносятся голоса – Бо преспокойно повторяет моей матери ту же ложь про Коула. Тайлера мама в дом не впустила, и он сидит снаружи под дверью. Я уверена, что он мечтал бы стеречь меня здесь, в моей же комнате, у моей кровати. Но мама удостоила его только взглядом и парой резких слов, и Тайлер остался, усевшись у крыльца на табуретку, поглядывая на собирающиеся в небе тучи. Я так и вижу, как он, все еще прижимая полотенце к разбитому носу, сидит, привалившись головой к двери.

Они не смеют держать меня пленницей в моем же доме. Я знаю, как улизнуть, я умею быть маленькой и незаметной. Опоясавшись ремнем с отцовским ножом, надеваю зеленый плащ. Тайлер может сколько угодно сторожить под дверью, но ветер ходит через окна, и я тоже. Однако, подойдя к окну, я обнаруживаю, что рама не открывается. Она приколочена двумя тяжелыми ржавыми гвоздями. Пнув в сердцах стену, я чувствую, как по щекам полились слезы усталости, отчаяния и страха.

– Лекси, – мама стоит в дверях. С корзиной в руках она выглядит гораздо более живой и бодрой, чем за весь прошедший год. Тыльной стороной ладони я торопливо вытираю слезы, но мама уже вошла и стоит рядом со мной.

– Пойдем, – она берет меня за руку, выводит в коридор. На кухне Бо стоит к нам спиной, опираясь о стол. Рен играет с новыми тряпичными куклами, но незаметно, чтобы они ее радовали. Тайлер все сидит под дверью, мыча какой-то мотив. Из-за полотенца на лице звук выходит глухим. Мама ведет меня в свою комнату и плотно закрывает дверь. Поставив на пол корзинку, она вынимает из нее мои башмаки, до сих пор заляпанные грязью. Я целую маму, потом, присев, обуваюсь, а мама ловкими порхающими пальцами бесшумно открывает окно. Она крепко обнимает меня, поворачивается и неслышно исчезает. Я тихонько вылезаю в открытое окно, выпрыгиваю, чуть не падаю. А потом я бегу.

* * *

Я собираюсь бежать на север.

Из Ближней, туда, где волна за волной бегут круглые холмы, скрывая между тобой долины. Куда Отто и его свита увели Коула. Меня так и тянет бежать туда. Но я заставляю себя повернуть на восток. На восток, к лесу и костям. Это мой единственный шанс. И Коул тоже это понимал. Солнце ползет по небу вверх, к полудню.

Со мной все будет хорошо. Обещание Коула летит эхом по ветру, и я слышу его на бегу. Вспомни о костях, Лекси. Ты можешь все исправить.

С Коулом все будет хорошо.

С ним обязательно все будет хорошо.

Возникает другой голос: это голос Бо, вкрадчивый и приторно-сладкий: Земля Ближней да не окропится кровью чужестранца.

Я борюсь с собой, заставляю себя бежать к восточным холмам.

На бегу я вдруг отчетливо вспоминаю лицо дяди и дуло его дробовика, поблескивающее в лунном свете. Как мне хотелось бы, чтобы там во дворе Коул боролся, но он понимал, что это не поможет – я видела это по его глазам. Теперь в каждом порыве ветра я ищу его знак. Он дует мне на щеки, смахивает волосы с шеи. Но это всего лишь ветер. Коул обещал, что мы исправим все, а глазами прощался со мной, и мне все кажется, что я слышу вдалеке выстрел. Я спрашиваю себя, смоет ли дождь когда-нибудь красные пятна с земли, оставив только темные лужицы, как после охоты, очистит ли запятнанную землю. Нет. Не сейчас.

Я чувствую, что тяжесть в груди мешает бежать, пытаюсь сосредоточиться на дыхании, на вдохах, глубоких, прерывистых, и бегу, хотя ноги уже с трудом слушаются.

Успокойся. Это в голове звучит голос отца. Будь внимательна. Не позволяй мыслям улетать, не то улетит и твоя добыча. Я упрямо встряхиваю головой и поднимаюсь на пятый, последний холм, зная, что ждет меня там. Впереди появляются деревья, тяжело приникшие к земле – как уснувшие в долине низкие облака. Я спускаюсь с холма.

В пестром от солнечных бликов дневном свете лес совсем другой. Но он нисколько не лучше ночного и ничуть не менее пугающий. Он не светится изнутри иссиня-белым светом, зато между сухих ветвей сочится другой, тусклый, сероватый. У деревьев неровные, рваные очертания, их чахлые стволики похожи на тонкие жерди. Но они лезут вверх с каким-то неистовством, они утыкали землю, точно булавки. Беспощадные и колючие. Вокруг все застыло в мертвенном оцепенении.

Медленно я направляюсь к опушке, и земля хрустит под ногами – одеяло из сухой листвы и ломкого валежника. Как только я прикасаюсь к ближайшему дереву, на ум приходят те костяные пальцы, белые и тощие, обхватившие темный ствол. Я отдергиваю руку. Не хочу даже случайно дотронуться до того же места. Не хочу оставлять следов. Я боюсь, что найду ответы на все загадки, но еще сильнее боюсь не найти ничего, и от этого страха злюсь на себя особенно. Вот то место, где стояла Ближняя Ведьма, когда показалась нам. Вдохнув поглубже и погладив рукоять отцовского ножа, я заставляю непослушные ноги двигаться, чтобы переступить границу и оказаться в ведьминой чаще.

Глава 25

Останавливаюсь, затаив дыхание, но ничего не случается, никто не выходит.

Не завывает ветер, в мире ничто не меняется, так что я, постояв, иду дальше. Вместо того, чтобы красться вдоль опушки, по краешку леса, я направляюсь прямо в середину, туда, где давеча скрылась ведьма. Облизывая пересохшие губы, я напоминаю себе, что мертвые привязаны к своим могилам все время, пока светит солнце. Смотрю вверх, сквозь полог, но определить, сколько прошло времени, невозможно. Лес поглотил внешний мир, не пропускает ни света, ни тепла извне, жадно пожирая их, так что внутрь пробиваются лишь какие-то крохи. Кажется, нет ему ни конца, ни края.

Я ищу хоть какие-то следы ребенка, но не вижу ничего, кроме опавших листьев. Заросли хоть и густые, но безжизненные, истощенные, кора хрупкая, с треском обламываются сухие сучья.

Обычно здешние леса полны живностью. Одни копошатся в лесной подстилке, другие поднимаются вверх по стволам. Вокруг всегда кто-то летает, лазает, снует. Каждая животинка издает свои звуки, наполняя лес шумом. Но здесь – никого и ничего.

И вдруг тишину пронзает хриплый крик. Ворона. Над головой кружит одинокая черная птица. А потом к ней присоединяется вторая. И третья. Все они направляются вглубь, к середине леса. Я иду следом за карканьем и черными перьями, кружу по извилистой тропе между деревьями. Ветки и плети ежевики хватают меня за плащ, царапают ноги. Я иду все быстрей, но вдруг что-то вцепляется мне в башмак, тянет, и я, как подкошенная, падаю на землю. Ногу обжигает боль, я извиваюсь, пытаюсь освободиться – безуспешно, на ноге будто все туже сжимается капкан. Это длинный извилистый корень вцепился за пряжку на моем башмаке. Сражаясь с ним, я отстегиваю кожаный ремешок и вдруг совсем рядом со своей ногой вижу это.

Наполовину смазанный мной при падении, среди мха и грязи виден след. Пять маленьких пальцев. Свод стопы. Пятка. И еще один след. Я кое-как поднимаюсь на ноги.

И еще след.

И еще.

Между этим местом и деревней следов не было, а вот сам лес ими просто переполнен. Много, очень много отпечатков детских ног.

Следы – но детей нет. И детских голосов не слышно. Я вспоминаю, как звонко вопили Эдгар и Сесилия за игрой, как, хохоча, кружилась в танце Эмили, сколько шума производил Райли, вечно натыкаясь на что-нибудь и опрокидывая вещи. Но сейчас – сейчас я только слышу время от времени карканье кружащих надо мной ворон.

Я пытаюсь было пойти по следам, но они кружат и разбегаются в разные стороны.

Пара ножек поменьше – может, Эдгар? – сонно семенят вправо, они волочатся по земле, смазывая другие следы.

Легконогая девочка мелкими танцующими шажками – отпечатались только ее пальчики, без пяток – направляется влево.

Еще одна пара ног задумчиво бредет, плавно сворачивая то влево, то вправо, словно ступает по невидимой волнистой линии.

А четвертый движется смело, свободно – так может идти маленький мальчик, который пытается показать, что он уже взрослый.

Я прохожу по каждому из четырех следов и обнаруживаю, что, хотя все дети выбрали разные тропы, в конце концов все они сошлись. Дальше следы ведут к просвету впереди, к чему-то вроде поляны. Когда я добираюсь до нее, взволнованное хлопанье крыльев заставляет меня поднять глаза. Зловещие черные птицы сидят на ветвях почти каждого полумертвого дерева, немигающие черные глаза смотрят сурово. Когти на лапах остры, как все в этом лесу.

Я перевожу взгляд вниз, на землю. Лес здесь чуть расступился, ровно настолько, чтобы уместить некое подобие могильного холма. Посреди – плотное, спутанное нагромождение веток и листвы. Здесь, на поляне все следы обрываются.

– Что это? – спрашиваю я громко, в полный голос: бывают случаи, когда стоит притвориться, что ты не один. И я представляю успокаивающий голос отца, потому что самой мне неспокойно и я растеряна.

Пусть пустошь расскажет тебе, – мерещится мне голос отца, точнее, его бледное подобие.

– Ну? – обращаюсь я на этот раз к пустоши. Вороны над головой дружно, в один голос, каркают. Я подхожу ближе, и птицы угрожающе топорщат крылья, но ни одна не покидает своего места на ветвях. То, что показалось мне горой спутанных веток, на самом деле – несколько деревьев, неуклюже растопыривших ветки, будто защищая пространство между ними.

Это похоже на домик или шалаш. Или на кокон. Я часто устраиваю себе кокон из одеяла и простыни. Но этот – весь из острых, колючих веток и полусгнившей травы. Ветвей много, кое-где они плотно прижаты друг к другу, но в других местах расходятся, оставляя прогалины достаточно большие, чтобы я могла протиснуться. Я уже заношу ногу, чтобы залезть в кокон, но изнутри навстречу мне вдруг бьет струя воздуха. Это похоже на порыв ветра, влажного и густого, с запахом самой прели.

Над головой ворона длинным черным клювом расклевывает что-то белое и гладкое. Больше всего это похоже на кость, фалангу пальца. Птица играет с ней, но роняет, предмет падает вниз, в кокон. Отскочив от одной из веток, он проваливается в холодную темную яму и, поблескивая белым, приземляется на земляную насыпь. Всмотревшись, я вижу там и другие предметы, белые, слегка присыпанные землей.

Кости.

Они поблескивают в скудном свете, которому удается просочиться сквозь полог леса и составляющие шалаш ветки. Из какой-то травяной кочки белеет предплечье.

Это Ближняя Ведьма, вернее, то, что от нее осталось.

Я вновь вспоминаю пять белых костяных пальцев, вцепившихся в ствол. Вспоминаю, как мох и грязь наползали на кости, словно облекая их мышцами и кожей. Потом я снова гляжу вниз и подавляю тошноту. Все сгнило. Тяжело дыша, я приседаю на корточки, ближе в замшелой яме, чтобы вырывать сгнившие останки ведьмы, как вдруг слышу звук.

Хруст, такой резкий и громкий, что спугнул с ветви одну из ворон.

Место, где ломаются ветки, мне не видно, и отцовский нож сам собой оказывается в руке. Только после этого я поворачиваюсь, чтобы увидеть, откуда доносится звук. Я бесшумно выпрастываю из кокона ногу, спрыгиваю на землю и отступаю назад, чтобы гнездо из перевившихся деревьев оказался между мной и приближающимися людьми. Идут двое, поступь у них разная, у одного тяжелее. Я узнаю голос мистера Уорда, почти такой же, как у Тайлера, только погуще. Он обращается к кому-то, но тот невнятно бормочет в ответ. По тону этого второго я догадываюсь, что он чувствует себя крайне неуютно. Это мистер Дрейк, отец Эдгара, нервный, тощий человечек, а глаза у него вечно бегают и вылезают из орбит – удивительно, как они до сих пор не выскочили.

Но почему они здесь? Что сделали с Коулом?

– Ага, вроде здесь их и видели вчера ночью, – голос мистера Уорд звучит громче. Видимо они вышли на поляну. – За лесом.

Я осторожно пячусь еще на шаг, кокон по-прежнему нас разделяет.

Мистер Дрейк отпускает замечание насчет зловония, но я уже не обращаю внимания на запахи. Я внимательно оглядываю лес, прикидывая, как бы бесшумно отступить и остаться незамеченной.

– Лекси и чужак? – спрашивает он нервозно. Мистер Уорд, должно быть, кивает, потому что мистер Дрейк продолжает: – Ты правда думаешь, что это они увели Эдгара?

– Не имеет значения, – бурчит мистер Уорд. Я отхожу еще на шаг, потому что голоса все приближаются. Теперь они, должно быть, подошли прямо к кокону, остановились в шаге от него. – Все равно его больше нет.

Воздух застревает у меня в горле.

Нет.

Я закрываю глаза. Сердце бьется так, что они, наверное, слышат.

Нет.

– Ты ведь не веришь, что это он сделал, – говорит мистер Дрейк, и это не похоже на вопрос.

– Я уже сказал, – отвечает мистер Уорд. – Не имеет значения. Твоего мальчика это не вернет.

Нет. Нет. Нет, твержу я про себя, делая еще один беззвучный шаг назад. Трясу головой, пытаясь собраться с мыслями. Они говорят неправду. Они все врут. Коул сказал, что я должна найти кости, а он найдет меня. Так где же он? И где дети? Я сосредотачиваюсь на этом последнем вопросе, ведь только на него я могу найти ответ.

– Тогда зачем?

Я видела, как ребенок входил в этот лес, когда лучный свет вошел в деревья и звучала музыка. Я видела ребенка. Дети должны быть здесь, рядом, но где?

– На всякий случай, полагаю, – говорит мистер Уорд.

Я оглядываю деревья, землю, грязь и мох, и сухие ветки, и…

…наступаю на сучок. Раздается треск, оглушительный, как выстрел, – даже не видя мужчин, я знаю наверное, что они слышали. Все двенадцать ворон над головой оживают и принимаются каркать, оглушительно, жутко. Я не могу ждать. Это мой единственный шанс. Повернувшись, я несусь со всех ног, забыв о костях, через лес на пустошь. У меня дрожат и подгибаются коленки, я выбиваюсь из сил. Подняв голову, вижу, солнце прошло свой путь в зените и начинает клониться к западу. Я снова бегу, через пять холмов, к дому сестер. Легкие и ноги не ноют, они вопят, требуя отдыха. Они плачут. Но не я. Я не могу и не буду плакать.

Последний взгляд Коула, странное почти прощание, молчаливая мольба о прощении.

Сознаться и отдать себя на расправу?

Я не заплачу.

Может, это помогло бы утолить бы чью-то боль?

Не буду плакать. Он обещал. Он сказал, что с ним все будет хорошо. Он…

Когда я поднимаюсь на верхушку последнего холма и вижу дом сестер, ноги меня не держат. Я падаю на траву, задыхаясь, хватаюсь пальцами за траву.

– Что это ты делаешь, почему лежишь на земле, милая?

Я вижу, что надо мной склонилась Магда. Голос у нее дрожит от усталости. Кажется, что все вокруг устали, обессилели. Она хлопочет вокруг меня, молча ведет к своей лачуге. На гвозде в стене сарая нет серого плаща. Во дворе стоит Дреска. Скрестив руки, она уставилась в землю перед собой. Ее зеленые глаза стреляют в меня, но она продолжает стоять не шелохнувшись. Мне кажется, земля у нее под ногами тихонько гудит. Магда тащит меня мимо нее, проводит в дом.

– Вы не видели Коула? – спрашиваю я хрипло, будто я сорвала голос криком.

– Нет, нет, нет… – со вздохом твердит она, наливая воду в чайник.

Я опускаюсь на табурет. По щекам текут слезы, а перед глазами стоят красные лужи. Я отмахиваюсь от них.

– Они его схватили, – говорю я, потому что должна это сказать.

Магда печально кивает, как будто и так это знала, и узловатыми пальцами гладит меня по плечу.

– Они увидели нас вчера ночью. А утром пришли и взяли его, увели в пустошь. И Бо сказал, что земля Ближней не окропится кровью чужестранца, но я не знаю, что они сделали, а он пообещал мне, что придет и найдет меня, если найду кости, и я их нашла, но его там не было. Его там не было, а охотники говорят, что он…

Я останавливаюсь, чтобы вздохнуть, обнимаю себя обеими руками. Его нет. Я должна сказать «Коула нет», но это неправильно. Если сказать так, можно подумать, что он просто ушел, побрел куда-то своей дорогой. Но Коула утащили за собой люди из плоти и крови. Мужчины, которые искали, на кого бы повесить вину.

– Стало быть, ты их нашла, – это Дреска, она стоит у двери. Я даже не слышала, как она вошла.

– Ты не слушала? – Я отталкиваюсь от стола. Табурет со скрипом отъезжает. – Коула нет.

– Как и четырех детей.

– Вам что, наплевать, что они его схватили? Что они, может быть, его…

– Он знал, что делает.

– Нет! Не знал. Он не понимал. Он обещал мне!

У меня внутри сплошная боль. Комната качается. Чайник шипит.

– Так верь ему, – вступает, наконец, Магда, снимая чайник с огня. Меня охватывает слабость и странное оцепенение, голова будто ватой набита. Я обхватываю ее обеими руками.

– Дальше будет только хуже, намного хуже, – шепчет Дреска, но вряд ли ее слова предназначались для моих ушей.

– Мне нужно вернуться, – говорю я. – Я должна добраться до костей. Коул сказал… и я не нашла детей. Не смогла найти.

– Ступай-ка домой, Лекси Харрис, – велит Дреска.

– Как? Но нам нужны эти кости, скорей! Иначе она вернется сегодня ночью.

– Иди домой, милая, – Магда кладет свою корявую руку поверх моей. Оказывается, я сижу, вцепившись в стол.

– Не отходи от сестры, – наставляет меня Дреска.

– А утром, – добавляет Магда, – пойдешь прямиком сюда, милая, и мы все исправим.

Потрепав меня по руке, она отходит.

– Ты, главное, приходи сюда утром, Лекси, – повторяет за ней и Дреска. – Все будет хорошо.

Снова эта бессмысленная фраза. Люди вечно ее произносят, и никогда она не оказывается правдой. Видно, во взгляде, который я бросаю на Дреску, отражаются мои мысли.

– Ступай домой, Лекси, – произносит она совершенно другим тоном, мягче и ласковее – так, бывало, говорил со мной отец. Дреска ведет меня к двери. Ее длинные тощие пальцы больно впиваются мне в плечо. – Мы расставим все по своим местам.

Я выхожу на двор. Небо стало красным.

– Все будет хорошо, – повторяет она, и на этот раз я не перечу. Не хочу возражать.

Как? спрашивает голос внутри меня, но он звучит все тише, тонет, скрывается под чем-то теплым, как под одеялом.

* * *

Не помню как, но как-то я добираюсь до дома. Должно быть, ноги сами меня несли, умницы, потому что глаза ничего не видят перед собой.

Возле нашего дома Отто, Тайлер и Бо. Они стоят у входа, залитые алым светом заката. Бо склонил голову набок. Тайлер стоит ко мне спиной. Первым меня замечает Отто, и даже в своем оцепенении я все равно понимаю, что он сейчас должен быть разъярен. Однако на лице у дяди только смертельная злая усталость. Он не похож на торжествующего победителя. Его взгляд говорит другое: я, может быть, еще и не победил, а вот ты точно проиграла.

Я прохожу мимо них, мимо матери, которая знала, что я вернусь. Она успевает обменяться со мной взглядом – украдкой, будто мы преступницы, – прежде чем вернуться к своей печи. Я стягиваю плащ, освобождаю ноги из башмаков и подхожу к окну, чтобы выставить их на улицу. Но окно все еще заколочено снаружи, щепки вокруг гвоздей еще совсем свежие. Потерев пальцами глаза, я с грохотом бросаю башмаки на пол, потом снимаю платье и надеваю ночную сорочку.

Каждая клеточка в моем теле умоляет о сне. Когда я спала последний раз? А до темноты еще целый час. Можно отдохнуть, совсем чуть-чуть, а потом всю ночь, не смыкая глаз, я буду стеречь Рен. Откидываю покрывало, я пробираюсь под него, и сон окутывает меня мгновенно, долгожданный, теплый, глубокий.

Глава 26

Первое, что я понимаю, – в комнате темно.

Я вскакиваю в панике – проспала слишком долго, но вижу, что Рен спит себе, как обычно, свернувшись калачиком под одеялом. Вокруг глухая ночь, ветер гудит под окном, в половицах и в щели под дверью.

Мысли текут медленно, нехотя. Оцепенелость моя не прошла, вата заполняет мне грудь. Я хочу сесть, сползти с кровати и зажечь свечи, но комната качается, сон не выпускает меня из своих объятий. Я решаю полежать еще, дождаться, чтобы прошло головокружение. А потом я слышу голос. Одно тихое, простое имя, мягкое и выцветшее по краям.

Мое имя. Лекси. Снова ветер играет со мной шутки. Еле разлепив глаза, я сонно всматриваюсь в окно, в пустошь, хотя и не надеюсь ничего увидеть.

Но там в темноте стоит человек. Он ждет в поле, сразу за околицей деревни, примерно в футе от невидимой линии, отделяющей Ближнюю от северной пустоши, – высокий, худой, похожий на ворону.

– Коул? – ахаю я. Он не исчезает, а в голове у меня по-прежнему восхитительный туман, мой почти-сон. Я подбегаю к окну, забыв, что рама заколочена гвоздями. Прижав ладони к стеклу, я смотрю сквозь стекло, вокруг пальцев расплываются облачка пара. Снаружи усиливается ветер, оконное стекло дребезжит. Коул чуть наклоняет голову, и гвозди начинают дрожать, шататься и в конце концов падают на траву. Я приоткрываю окно. Коротко скрипнув, рама бесшумно отворяется, послушная моим пальцам. Становится слышен шум с улицы. В комнату врывается ветер и принимается теребить все, за что только можно зацепиться.

Не зная, на что решиться, я оглядываюсь на свернувшуюся под одеялом сестренку, но она сладко спит, браслет крепко привязан к запястью.

Снаружи на пустоши холодно и темно, но я лезу через окно, путаясь в собственных ногах. Выбравшись, я поспешно захлопываю ставни. Мне не терпится поскорее увидеть Коула, вглядеться в его лицо, в речную гальку его глаз. Хочу узнать, почему он оставил меня, как вернулся, что произошло днем. Я вижу, что Коул пошатнулся, и хочу скорее дотронуться до него, убедиться, что он правда здесь. В одной сорочке я пересекаю разделяющую нас узкую полоску. Босые ноги сразу немеют на холодной земле, руки – от холодного воздуха.

– Коул, – окликаю я снова, и на этот раз он делает шаг ко мне, протягивает руку. Подойдя ближе, я вижу, что это и вправду он. Я прикрываю глаза и никак не решаюсь снова их открыть, а он берет меня за руку, его пальцы, странно холодные, сплетаются с моими. Он не колеблется, не мнется, а наоборот, уверенно привлекает меня к себе и крепко держит. От этого у меня подпрыгивает сердце – примерно так бывает, когда я иду по следу и вдруг вижу впереди свою добычу. Я взвинчена, нервы на пределе. Он молча обнимает меня, а вокруг нас игриво вьется ветер.

– С тобой все в порядке? – Я пробегаю пальцами по его лицу и плечам. – Ты живой. Коул, они сказали… Я подслушала, как они…

Он не отвечает, только молча тянет меня за собой на пустошь, и я иду за ним, пьяная от радости и облегчения.

– Где ты пропадал? Что произошло? – Я снова начинаю злиться, вспомнив, как он ушел, как позволил им увести себя, и резко останавливаюсь. – Коул, да скажи же что-нибудь!

Я хочу повернуть назад, к дому, к Ближней, но он снова тянет меня за собой, прижимает к себе, слегка задыхаясь на ветру. Его щека касается моей. У меня ощущение, что я что-то забываю, но он находит мои губы, и поцелуй окончательно выбивает меня из колеи.

– Иди за мной, – шепчет он мне на ухо, холодное дыхание ласкает щеку. Я чувствую, что ноги подкашиваются… Хоть бы хватило сил идти за ним и не упасть, и тут он добавляет: – Я все тебе расскажу.

– Что с тобой было? Куда Отто тебя повел? – меня будто прорывает, вопросы так и сыплются. – Куда вы пошли?

– Я покажу тебе, – говорит он так тихо, приглушенно, что слова едва можно разобрать.

– Я нашла кости, – сообщаю я. На мгновение пальцы Коула на моей руке сжимаются сильнее, его лицо вроде бы темнеет, но тень проходит, а его глаза спокойны. Вокруг нас кружит ветер. Коул крепко обнимает меня и, положив руку мне на талию, ведет через пустошь. Стоит мне притормозить или потребовать объяснений, он тут же останавливается, поворачивается ко мне, смотрит в глаза и рукой приподнимает мне подбородок. Под его пальцами лицо мне заливает жар. А потом он целует меня в лоб, и на кожу словно капает прохладная капля росы.

– Коул, – шепчу я, смущенно и в то же время обрадованно, а он снова целует меня, на этот раз по-настоящему. В его поцелуе нет страха, нет неуверенности. Он касается ладонью моей залитой румянцем щеки и ведет все дальше, на холмы. Я едва замечаю, как позади нас скрывается из виду деревня. Зевая, я опираюсь на него в темноте, уверенная, что все это мне снится, что я у себя в спальне, в доме моей мамы, а холодно потому, что во сне я, должно быть, сползла с кровати на деревянный пол. Здесь, в моем сне, Коул жив, и мы гуляем. Я чувствую, что он рядом, вижу его одного, а остальной мир, кажется, пропал куда-то.

– Куда мы идем? – спрашиваю я. Коул все еще держит меня, держит как-то странно, одновременно легко и напряженно, и меня это смущает – я мгновенно напрягаюсь и пытаюсь оттолкнуть его. Оттолкнуть его от себя. Я толкаю одними кончиками пальцев. Это нелегко. Коул снова останавливается и поворачивается ко мне.

– Лекси, – шепотом зовет он, пальцами ласково обводя мою скулу.

Какими бы нежными ни казались его пальцы, я не могу ослабить их хватку. Я недоуменно моргаю, в грудь проникает холодный воздух и вместе с ним приходит паника. Я не должна сейчас находиться здесь. Мне необходимо быть дома.

– Пусти, Коул, и объясни, что происходит. Расскажи мне, что случилось.

А когда вместо ответа он снова пытается меня поцеловать, я начинаю отбиваться всерьез.

– Коул, отпусти сейчас же! – рычу я.

Но Коул и не думает слушаться. Одной рукой он крепко держит меня, а другая, которая гладила меня по щеке, продолжает блуждать по моей шее. Его пальцы ложатся мне на шею. Я задыхаюсь, больше от ужаса, и бью его по рукам, но мои руки проходят сквозь них, прямо сквозь него, как будто он не человек, а… воздух.

– У меня все получилось, – шепчет он мне на ухо. Его воздушные пальцы сжимаются у меня на шее. Я не могу дышать.

– Что сделал? – хриплю я, а каменные глаза Коула встречаются с моими. Странно, до чего сейчас они похожи на настоящие камни.

– Дети у меня, – его голос превращается в шипение. – Все до одного.

Я безуспешно пытаюсь вырваться, но ничто не трогает этого Коула, сделанного из ветра и камней. Сон рассеивается, мир вновь обретает очертания, вокруг нас темная ночь и круглые холмы, куда ни посмотри. Как получилось, что мы ушли так далеко от деревни? Даже если бы я смогла закричать, услышат ли в Ближней? Или мой голос унесет ветер?

– Что-то не так, Лекси? – спрашивает он, продолжая сдавливать мне горло. – У тебя взволнованный вид. Успокойся. Все будет хорошо.

Коул начинает тихо напевать ту самую жуткую мелодию, у меня в ушах стучит пульс, а вокруг нас шастает ветер.

Как я могла оставить дома нож отца? Я даже не обулась, вспоминаю я наконец, опустив взгляд на исцарапанные, окровавленные ноги. Я их не чувствую. Ужас заставляет забыть о других чувствах. Собравшись с силами, я отталкиваю его и тут обнаруживаю, что он не целиком состоит из ветра – я натыкаюсь на что-то твердое, и он отступает, выпускает меня. Морщась от боли, я ковыляю по измятой траве, сломанные колючие ветки цепляют и рвут на мне сорочку, какой-то сук больно царапает ногу. По колену течет что-то теплое.

– Почему ты все это делаешь? – задыхаясь, спрашиваю я.

– Ты встала на моем пути, – шипит Коул, и это больше не его голос, а другой, старше, злее. Я нащупываю суковатую палку, все еще испачканную в моей крови. Выпрямившись, я изо всех сил бью им Коула. Увы, я промахиваюсь, и ветер вырывает сук у меня из рук. Потеряв равновесие, я чуть не падаю. Надо мной склоняется Коул, весь состоящий из камней, палок, ветра и еще чего-то темного и жуткого.

Ветер дергает меня за руки, шумит в ушах, помогает встать на ноги. А вокруг того, кого я называла Коулом, легко, как осенние листья, кружат по ветру колючие ветки, что сами собой поднялись в воздух.

– Спокойной ночи, Лекси, – шепчет он, и ветки разворачиваются ко мне острыми концами и несутся прямо на меня. В ту же секунду что-то хватает меня сзади. Осязаемые – из мышц и костей – руки обхватывают меня поперек груди и тянут вниз, вниз на мягкую торфяную землю пустоши. Ветки-копья пролетают над нами и разбиваются в щепки, ударяясь о громадный валун за моей спиной.

Надо мной склоняется порождение пустоши, назвавшее себя Коулом, но фигура, до сих пор прижимающая меня к земле, издает рычание, и ветер набрасывается на меня с другой стороны. Налетев на Коула, ветер валит его на землю, и тот рассыпается, превращается в груду камешков, веток и травы. Закрыв глаза, я принимаюсь отбиваться от того, кто меня держит, теплого и тяжелого. Я наношу удар и чувствую, что попала в цель.

– Проклятье, Лекси, – слышится знакомый голос. – Это же я.

Я недоуменно кручу головой и утыкаюсь взглядом в темные глаза Коула – как в кошмарном сне, вижу повторение того лица, которое только что разлетелось вдребезги.

– Убирайся! – Я с криком отталкиваю его и отступаю к валунам. – Не подходи ко мне!

Коула это явно задевает, но мне не до нежностей, у меня все болит, и я совсем запуталась.

– Почему ты так говоришь? – тихо спрашивает он, но слова звучат ясно и четко. Он переводит взгляд с меня на груду мусора, которая всего несколько минут назад была пугающе похожа на него.

– Это был не я. – Он приближается медленно, как будто я олень и он боится меня спугнуть. – Это был не я. Теперь все хорошо, – Еще несколько шагов ко мне. Лицо у него бледное, как луна над головой. – Все хорошо.

Я тяжело дышу, выставив перед собой руки, но не трогаюсь с места.

– Прости меня, Лекси. – Снова его пальцы гладят меня по щеке, но сейчас они теплые, а не сделанные из ветра. – Все в порядке. Это был не я.

Я смотрю через его плечо на груду камней.

– Кто же тогда это был?

Но не успев задать вопрос, я уже знаю. Прислонившись к одному из валунов, я пытаюсь отдышаться. В босые пятки впиваются щепки. Мир вокруг уже не качается и не плывет так, как прежде, хотя я все равно чувствую себя тошнотворно. Рана на ноге не такая уж глубокая. Да и боли я не чувствую. Меня бьет озноб, и от холода, и от потрясения, и, заметив это, Коул закутывает меня в свой плащ. Рубаха, в которой он остается, тонкая и совсем вытертая, и я впервые решаюсь дотронуться до него. Он живой. И ранен.

В свете луны я вижу темное пятно на рубашке, которое расползлось по всей его груди. Я прикасаюсь к нему кончиками пальцев. Они мокрые.

Дядя. Это сделал мой дядя. Или Бо. Коул берет меня за окровавленную руку, а когда я хочу ее отнять, он притягивает меня ближе, болезненно морщась.

– Я сбежал, – объясняет он. Рука у него теплая, и я хочу обнять его, потому что это правда он, он настоящий, но пятно на его одежде и боль в глазах предупреждают, чтобы я этого не делала. Я не могу оторвать глаз от темного пятна на его рубахе. Стыдно сказать, но меня даже немного радует, что сейчас ночь, и в темноте кровь кажется черной и серой, а не красной.

– Со мной все хорошо, – уверяет Коул, но, когда мои пальцы дотрагиваются до пятна, вздрагивает и стискивает зубы.

– Если «истекаю кровью» значит «хорошо», тогда конечно, – ворчу я, пытаясь осмотреть рану. Начинаю приподнимать полу его рубашки, но Коул перехватывает мои руки.

– Со мной все будет хорошо, – исправляется он, деликатно отводя мои пальцы.

– Я провожу тебя домой, – продолжает он, помогая мне встать.

– Не стоит, Коул. Тебе нужна помощь. Нам надо дойти до сестер.

Он отрицательно качает головой, медленно, как Магда. На губах у него удивленная улыбка.

– Лекси, я оставил тебя всего на одну ночь, а ты позволила Ближней Ведьме увести себя и чуть не убить. Я не отпущу тебя домой одну, и говорить тут не о чем, – он показывает на мои ноги, сплошь в занозах и царапинах.

– Понимаешь, она приняла твой облик, – оправдываюсь я. Страшная усталость вдруг наваливается на меня. – А когда ты не появился днем, я так… – У меня дрожит голос, приходится откашляться. – Когда я увидела это, – я тычу пальцем в кучку веток, мха и камней, – то так обрадовалась…

– Прости, – шепчет он, хватая меня за руку. – Прости, что не смог прийти раньше.

Темное пятно на ткани снова притягивает мой взгляд.

– Как это случилось? – Я трясу и трясу головой. Наконец, чувство, что она набита ватой, проходит. Ко мне возвращается острота ощущений.

– Они взяли меня и повели, – начинает он шепотом, – в пустошь… Неважно. Я же здесь.

– Это важно.

Коул немного отодвигается, и я ахаю от ужаса: он оттягивает воротник своей рубашки настолько, что становятся видны полоски серой ткани: подкладкой изношенного плаща он забинтовал плечо. Там, куда попала пуля, серая ткань совсем почернела.

Я не могу выговорить ни слова от негодования, которое клокочет во мне.

– Кто? – наконец, удается мне прохрипеть.

– Не твой дядя, если ты об этом. – Коул, морщась, опускает рубашку. – Он не смог. Ружье взял другой человек.

– Значит, Бо, – киваю я. – Ты уверен, что все обойдется?

– Мне уже лучше. – Но в уголках его глаз застыла боль.

Коул ведет меня через пустошь обратно, бережно прикрывая меня собой. Несмотря на раны, он, судя по всему, чувствует то же, что и я: каждый из нас боится, как бы второй не исчез. И он явно испытывает ту же потребность время от времени дотрагиваться до меня, чтобы убедиться, что и он, и я все еще здесь.

– Как ты выжил? – спрашиваю я.

– Все получилось не так удачно, как хотелось бы, – он вздыхает, неглубоко. – Дело осложняется.

– О чем это ты?

– У меня не было выбора. В тот момент держать себя в руках не имело смысла, – он даже начинает смеяться, но мешает боль.

– Ты показал им свою силу колдуна?

– У меня тогда была только одна мысль – остаться в живых.

– И что ты сделал?

В ответ Коул взмахивает рукой, и, повернувшись к нему лицом, я вижу, что он исчезает, становится полупрозрачным. Ветер дует прямо сквозь него, и Коул растворяется, исчезает прямо у меня на глазах. Я кручусь во все стороны, но его нет. Меня охватывает страх, а ветер нарастает, дергает за плащ Коула, кружит вокруг меня. Миг, другой, и снова его руки обнимают меня, его глаза заглядывают в мои.

– Лекси, когда они вывели меня в пустошь, я понял, в первый раз за очень долгое время, что не хочу страдать. Не хочу лишиться… всего из-за преступлений кого-то другого. Если бы я понял это немного раньше, – говорит он и улыбается, кривясь от боли. – Я думал только об одном… когда он поднимал свое ружье, когда взводил курок, думал только о тебе. Я хотел услышать твой голос. Снова ощутить твои пальцы на своей руке. Я осознал, что связан с тобой, и мне казалась невыносимой мысль о том, что нас разлучат. Что я тебя потеряю.

Он целует меня в лоб. Неслышно, одними губами, выговаривает: спасибо.

– К счастью для меня, – продолжает он, – господа охотники никак не ожидали того, что я сделал. Ты бы их видела. Даже кролики так быстро не драпают.

Я смеюсь вместе с ним, потому что смех – это то, что нам сейчас необходимо. Я хохочу, а он покрывает быстрыми поцелуями мою щеку, губы. От его губ на коже остаются легкие прохладные следы, и это заставляет меня вспомнить о фальшивом «Коуле» из палок и камней, который целовал меня на ветру в пустоши. А он, морщась, нагибается и, хотя я все еще смеюсь, находит мои губы, теплые и живые. Вокруг нас не поднимается ураган, но мир снова куда-то проваливается. Исчезает все, кроме нас двоих. Его поцелуи вытесняют из моей памяти Коула пустошей, лже-Коула Ближней Ведьмы. Они изгоняют из меня все страхи. Его поцелуи прогоняют все плохое.

Самая темная ночная пора позади, и мы снова трогаемся в путь. Вот уже виден мой дом. И вдруг Коул останавливается. Я догадываюсь, что там, по другую сторону холма, должно быть, кто-то из дозорного отряда, может, сам Отто. Коул прижимает руку к груди, не сводя глаз со склона. Я снимаю плащ и возвращаю ему.

– Коул, – я вдруг вспоминаю о важном. – Я нашла ее кости. Ведьмины. – Сама не знаю, почему я вдруг разволновалась, но у меня не было возможности сказать об этом Коулу раньше. Я стараюсь улыбаться – это для него. Ему это важно. – Я вернулась в лес и нашла их.

– Я был уверен, что найдешь. А что теперь?

– Утром, как проснемся, первым делом идем туда, – говорю я.

Но тут же вспоминаю, что мне нельзя было уходить сегодня. Я должна была сидеть рядом с Рен. Охранять Рен. Не спускать глаз с окна, которое без труда открыла призрачная копия Коула.

– Первым делом.

Я уже разворачиваюсь к дому.

– Спокойной ночи, Лекси.

– Увидимся через несколько часов, – уверяю я. Коул выпускает мои руки и исчезает.

Вот и мой дом, и Отто там – присел на табурет, который мама дала Тайлеру, тут и сморил его сон. Он уронил подбородок на грудь и похрапывает тихонько, будто в животе бурчит. Над горизонтом как раз появляется солнце, первые лучи освещают пустошь, возвещая о наступлении нового дня.

Скоро наступит утро, говорят они, ласково гладя траву. Скоро забрезжит день, и они отражаются в каплях росы. Первым делом, прибавляю я, залезая в окно и закрывая его поплотнее. Вижу знакомое гнездышко из простыни и одеял и с облегченным вздохом пристраиваюсь рядом. Первым делом мы все уладим.

Глава 27

В моем сне кто-то кричит.

Громкий, надрывный вопль подхватывает ветер. Звук путается, прерывается. А потом меняется, тянется долго и тонко, нарастает, но резко обрывается, и становится тихо. Совсем тихо, как в каменной лачуге сестер, куда не проникает даже ветер. Как душно. Я внезапно просыпаюсь. Ужасно жарко под одеялом, я слишком плотно в него завернулась. Единственный звук в комнате – мое сердцебиение, но оно отдается в ушах, да так громко, я опасаюсь, как бы не разбудить сестренку. Я проспала. Проснулась не на заре, как собиралась, а намного позднее. Слишком поздно. Сквозь щели в ставнях полосками пробивается неяркий солнечный свет. С трудом выпутавшись из простыней, которые обмотались вокруг меня, я внимательно осматриваю комнату, обвожу ее глазами, отмечая малейшие изменения.

У кровати стоят два деревянных столика, по одному с каждой стороны. На моем лежит себе отцовский охотничий нож в своих кожаных ножнах, со всеми зазубринами и потертостями. Но на столике со стороны Рен я вижу ее снятый с руки амулет, небрежно брошенный, он до сих пор слабо пахнет все так же – землей и чем-то сладким. Окно открыто, и светит солнце, и одеяло сложено все так же, как ночью. Но моей сестренки в этом уютном гнездышке нет.

Воздух застревает в моей груди. Возможно, Рен просто прикорнула в кровати у мамы, но мне становится не по себе. Я вскакиваю, кое-как одеваюсь, путаясь в одежде и морщась, когда задеваю глубокую царапину на ноге.

Пристегнув к поясу нож отца, я мимоходом бросаю взгляд в зеркало и откидываю упавшую на лоб темную прядь.

Пройдя по коридору, захожу в комнату моей матери. Пусто. Кровать не заправлена, на левой стороне, где раньше спал отец и которую обычно занимает Рен, не смята. На подушке никаких следов.

Нет Рен.

Из кухни слышны голоса, это мама и Отто. Голоса глухие, тревожные, в них слышится что-то ужасное, такое, что царапает горло и мешает подобрать слова. Я бегу туда, к ним.

– Где она? – задыхаясь, спрашиваю я, – Где Рен?

Ответ я читаю в глазах Отто, когда он бросает на меня тоскливый взгляд. В этом взгляде нет сочувствия, зато довольно ясно читается осуждение. Он нависает над столом, в одной руке у него кружка с чем-то горячим и крепким. Другая рука покоится на дробовике, который лежит на столе там, где должны были бы лежать караваи утреннего хлеба. Мама не печет. Она стоит у окна, уставившись в одну точку, и так крепко сжимает кружку чая, что пальцы у нее белее муки. У меня перед глазами все плывет и качается, и я понимаю, что это у меня трясется голова.

И тишина на этой кухне, и отсутствие ответа на мой вопрос, все это душит меня.

Подбежав к маме, я крепко обнимаю ее, чтобы она заметила, что я здесь. Я плоть от плоти и кровь от крови ее – и я здесь. В ответ она тоже сжимает меня в объятиях, и мы долго стоим так, в молчании. Пытаюсь дышать размеренно, пробую сосредоточиться. Я найду сестру, напоминаю я сама себе. Я найду ее, молча обещаю я маме. Сегодня мы с Коулом разыщем детей, мы все уладим. Я безмолвно повторяю это снова и снова, много раз. Рен не погибла. Надо подождать совсем немного, нам бы только добраться до леса.

Наконец, мама отодвигается и возвращается к работе. Медленными, размеренными движениями она отвешивает муку, глядя перед собой невидящими глазами, как было после смерти отца. Верни ее, впечатываются в тесто ее пальцы. Верни мою малышку, вместе с мукой она сыплет в него слова.

– Это все ведьмовские дела, – произносит Отто. И на миг, только на краткий миг, мне кажется, что он знает правду. Пока он не добавляет: – Надо было нам прикончить колдуна.

Отто ставит на стол кружку, не с грохотом, как обычно, а аккуратно и тихо. Снимает ружье со стола.

– Ты до сих пор считаешь, что это Коул? – спрашиваю я, вставая перед ним. – Тот, кого вы почти убили?

– Он на нас напал, – голос Отто звучит фальшиво. – У нас не было выбора, пришлось защищаться.

– Напал? До или после того, как вы в него стреляли?

У мамы вспыхивают глаза.

Повисает мертвая пауза, после которой снова заговаривает Отто:

– Откуда ты знаешь, что мы в него выстрелили?

– Слышала, как Бо похвалялся, – бормочу я, – Хвалился и рассказывал, что ты не смог этого сделать.

Его пальцы с силой сжимают дробовик, а я поворачиваюсь к двери.

Надо поскорей отсюда выбираться.

– Ты куда собралась? – спрашивает Отто. Я не отвечаю.

– Лекси, – угрожающе начинает он, – я тебя предупреждал…

– Изгнание так изгнание, переживу как-нибудь, – обрываю я. – Но потом, когда все сделаю.

Когда верну Рен домой в целости и сохранности. Когда она окажется в безопасности, я готова принять любое наказание.

– Лекси, прошу, не делай этого, – в голосе Отто прорезаются умоляющие нотки. Он с размаху опускает ружье на стол, оцарапав металлом деревянную столешницу. Этот звук меня подстегивает. Резко развернувшись, я выбегаю в коридор.

Наша входная дверь открыта. Деревянная ворона, что была к ней приколочена, валяется на верхней ступеньке крыльца, вся изломанная и измятая. Лже-Коул из пустоши вырвал вчера гвозди из оконной рамы. Видно, он же сорвал и ворону с двери. Ближняя Ведьма узнала, что я пыталась найти детей. Она поняла, что я иду по ее следу.

Переступаю порог, пытаясь припомнить, как я влезла в окно в своей комнате. Я помню холмик из одеяла. Наверное, Рен под ним уже не было.

Мне делается тошно.

На середине двора меня останавливают: крепкая мужская рука хватает меня повыше запястья.

– И куда это ты собралась, интересно?

– Пусти меня, Бо.

Бо насмешливо улыбается и только крепче сжимает пальцы.

Еще одна рука, она принадлежит Тайлеру, стискивает мне плечо с другой стороны.

– Я сам справлюсь, Бо.

Но Бо не отпускает. Тайлер тянет меня, притягивает к себе.

– Говорю же, сам справлюсь. Иди, скажи Отто, что мы готовы.

Бо разжимает пальцы нехотя, по одному, все с тем же довольным выражением лица.

– Готовы? Для чего? – спрашиваю я, а сама делаю попытки вырваться. Ничего у меня не выходит.

– Как же вышло, что все покатилось кувырком? – тихо спрашивает Тайлер, но хватку не ослабляет. – Ну и натворила ты дел, Лекси. Совету известно, чем ты занимаешься. Они в ярости. Собираются тебя судить. Но мы за тебя заступимся.

Его рука спускается ниже, к моим пальцам, он начинает гладить их.

– Это не мы, Тайлер. Мы здесь ни при чем.

– Я соболезную насчет Рен, – говорит он.

– Я могу их найти. Я знаю, где она…

– В лесу, так?

– Да! Да, именно там, – вырвав у него руку, я прижимаю ее к груди. – Мне нужно только туда добраться.

– Лекси, мы тоже знаем про лес, там нет детей. Мы смотрели. – Его лицо мрачнеет. – Никакая ложь не поможет теперь твоему дружку.

– Тайлер, это не…

– Единственное, что было зарыто в этом месте, – ведьма. И у нас есть план, как это уладить.

– Что вы…

– Мы готовы! – кричит Бо, выходя во двор. За ним следуют Отто и мама. – Можно идти.

– Куда? – спрашиваю я, начиная злиться не на шутку.

Все это неправильно.

– Нам нужно идти в деревню. – Отто вешает дробовик на плечо. – Всем нам.

Бо, Отто и моя мама идут вперед, а Тайлер медлит.

– Я знаю, ты хочешь верить этому колдуну, Лекси, но он тебя обманул, обвел вокруг пальца. Навел на тебя какие-то чары.

– Все не так, Тайлер, и ты сам это знаешь. – Я бьюсь, но он стискивает меня изо всех сил, прижимает к себе, так что мы чуть не касаемся носами.

– Не так? – шепчет он. – Разве не наводил он чары на детей, и на твою сестру тоже, не выманивал их из кроватей? Видать, то же самое он сделал и с тобой.

– Да не он, не он все это делает…

– Лучше бы он просто умер, – тихо сквозь зубы говорит Тайлер. – Знаешь, я ведь и сам не верил, что это он. Пока он на нас не напал. Ох, как вспомню его взгляд, Лекси…

Это какая-то чепуха, бессмыслица. Исчезновение Рен, и эта наша кошмарная процессия в деревню, и руки Тайлера, слишком горячие и слишком туго обхватившие меня – все это смахивает на страшный сон. Как будто я снова замоталась в несколько слоев одеял. Я закрываю глаза в надежде проснуться.

– Не ври, Тайлер. Хотя бы мне…

– Давно ты узнала, что он колдун? – перебивает Тайлер.

– Какая разница?

После долгого молчания он бросает:

– Да никакой, пожалуй.

И толкает меня по дороге вдогонку за остальными, к центру Ближней.

– Надо их догнать.

* * *

На площади уже собрались все жители деревни, и три старых мастера, члены Совета, поднимаются на окружающую площадь низенькую каменную стену. В стороне я замечаю Елену и пытаюсь привлечь ее внимание, но она меня не видит. Рядом с моей мамой стоит миссис Тэтчер. На миг наши глаза встречаются, но Тайлер дергает меня и вталкивает в толпу взбудораженных, злых, усталых людей. Добравшись до середины площади, он останавливается.

– Тебя собираются арестовать, – шепчет он мне на ухо. – Когда окончится сход.

У меня обрывается сердце. Звенят три колокольчика членов Совета, высота звука у всех трех разная. Площадь затихает. Не может быть, мне все это снится.

Когда говорят мастера, эха нет. Их увядшие голоса, шелестя, трутся друг о друга.

– Шесть дней назад в Ближней появился чужестранец, – сообщает жителям деревни мастер Илай. Темные, глубоко посаженные глаза остро глядят на собравшихся.

– Этот чужой – колдун, – вступает мастер Томас, возвышаясь над всеми.

По площади прокатывается шепот.

– Он наделен способностью повелевать ветру, – добавляет Мэтью, блестя на солнце стеклами очков.

– Колдун воспользовался своим умением, чтобы выманивать из домов детей нашей деревни.

– Также с помощью ветра он заметал следы. Вот почему мы не могли их найти.

Я делаю еще попытку вырваться, но Тайлер держит меня, не выпуская.

– А вчера, когда мы, наконец, встретились с этим колдуном, он использовал ветер, чтобы напасть на наших людей, и скрылся.

Ропот все громче, напряженнее.

Люди наступают, их останавливает только стена. Бо, мистер Уорд и мистер Дрейк, тихо переговариваясь, жмутся друг к другу, но я не слышу, о чем они говорят.

– А что насчет детей? – выкрикивает миссис Тэтчер. С десяток голосов одобрительно кричат, поддерживая ее, и вся масса народу еще немного подвигается вперед.

Своими выцветшими бледно-голубыми глазами Мэтью шарит по толпе, его взгляд останавливается на мне.

– Мы не нашли их следов, – сейчас он выглядит даже старше, чем когда я говорила с ним в последний раз. – Но продолжаем поиски.

Толпа со вздохом делает еще шаг, теперь она совсем близко от группы мужчин у стены, и я, кажется, слышу, что говорит мистер Дрейк. Он наклонился к Отто, вид у него потрясенный, совсем как у Елены тогда, у реки. И как у Эдгара, когда он упал в тот день на площади.

– Ты правда думаешь, что он в лесу? – шепчет он.

– Что-то там точно есть, – гудит Отто.

– Что делать-то?

– Избавиться от него, – предлагает мистер Уорд.

– Один раз уже попробовали, – ехидно перебивает Бо.

– По крайней мере, мы знаем, что он должен был потерять много крови.

– Второй раз я не промахнусь.

– Ты сначала найди его.

Над толпой разносится голос мастера Томаса:

– Этот колдун на свободе. Пока его не изловят, никто не может чувствовать себя в безопасности.

Толпа разом начинает говорить. Голоса смешиваются с шарканьем ног и звяканьем оружия в руках.

Они собрались на охоту – но не за тем.

Я упираюсь в Тайлера локтями и изгибаю спину, чтобы между нами образовался хоть какой-то просвет.

– …говорю тебе, Бо, – слышу я голос мистера Дрейка, – это она. Мы с Аланом отправились в тот лесок, как ты сказал, и слышали ее ворон…

Голоса мужчин вновь смешиваются с нарастающим шумом на площади.

– Мэтью говорит, что это она, Ближняя Ведьма.

Бо и мистер Уорд дружно разражаются язвительным смехом.

– Вы что, серьезно?

– Ближняя Ведьма давно умерла.

– Ведьма или колдун, какая разница.

– Но когда Магда принесла свой амулет, она сказала, что…

– А я говорю, пора и с сестричками этими разобраться, – говорил Бо. – Сжечь всю дурную траву разом.

– Они здесь ни при чем, – отрезает Отто, глядя в сторону.

– Да разве? А не они ли прятали и покрывали чужака? – криво ухмыляется Бо. – Разве они все время не знали, что он за штучка? Старухи виноваты не меньше.

Тайлер немного ослабляет хватку – совсем немного. Мне удается просунуть ладонь между нашими телами.

– Но что, если дети где-то там, в лесу?

Они там, думаю я, они должны быть там.

Мои пальцы нащупывают рукоять отцовского ножа.

Слышится голос мастера Илая.

– Колдун действовал не в одиночку.

О нет. Толпа начинает переговариваться.

– Тогда мы нашли бы детей, – бурчит Бо.

– Ты не можешь быть уверен, – возражает Отто. – Сразу после схода мы сами пойдем в лес. Если там есть кто-то или что-то, мы найдем.

– А если нет, спалим лес дотла.

Мастер Томас откашливается, прочищает горло.

– Среди нас есть предатель.

Каблуком я бью Тайлера по ноге, и он, взвыв, выпускает меня. Всего на миг, но мне этого достаточно. Вытянув нож из ножен, я разворачиваюсь к Тайлеру лицом и, схватив за грудки, притягиваю к себе. Острие ножа – у него под подбородком.

– Лекси, – шипит он, – не делай этого!

– Прости, Тайлер.

Оттолкнув его, я бегу.

Вокруг нас толпа, люди стоят слишком плотно, и Тайлер ловит меня за руку, когда я добираюсь до края площади. Но внезапно его рука безвольно падает, и он с потерянным видом оседает на землю. Над ним возвышается кто-то большой. Миссис Тэтчер. Большими руками она крепко хватает его за воротник.

– Прояви немного уважения, мистер Уорд, – говорит она, разворачивая его в другую сторону. – Как-никак, твой Совет держит слово.

Тайлер пытается освободиться, но она уводит его. Бросив на меня пронзительный взгляд, она коротко кивает, и я спешу прочь.

Глава 28

Проскользнув между домами, я, петляя, пробираюсь к окраине. Ветер свистит в ушах, наполняет легкие, ноги нащупывают путь к дому сестер. Самый быстрый путь. Я не оглядываюсь. По полям, через рощу, вверх по холму, а перед глазами только одно – все в огне.

Вон Магда, что-то бормочет, сгорбившись над грядкой. Сейчас она особенно похожа на большой и очень сморщенный сорняк. Дреска опирается на клюку и указывает сестре, что та делает не так – что бы она там ни пыталась сделать. Я вижу только ростки и почки, что проклевываются из земли. Неподалеку от них, на выжженном пятачке высится кучка камней. Раньше их там не было, до грохота и сдвигов земли.

Сестры поднимают головы, смотрят, как я карабкаюсь по склону.

– Что стряслось, дитя?

Я останавливаюсь, пытаясь отдышаться.

– Рен пропала, – задыхаясь, сообщаю я. – Совет восстановил деревню против Коула. Бо собирается сжечь лес дотла. Прямо сейчас.

– Глупые люди, – Дреска машет рукой. Магда разгибается и встает, обращая к солнцу морщинистое лицо.

– Где Коул? – спрашиваю я между судорожными вдохами.

Магда качает головой.

– Он ждал, но ты не пришла. Он отправился в лес.

Если бы у меня в легких еще оставался хоть какой-то воздух, сейчас его бы вышибло ее словами.

Лес.

Все, что только есть у меня дорогого, сейчас там, в чаще леса.

– Принесите нам кости, – шамкает Дреска, поглядывая на гору камней. – Все до единой. Могила для них уже готова.

– Беги, Лекси, милая, – добавляет Магда. – Беги.

* * *

Как же надоело бегать.

Сердце выскакивает из груди. В легких клокочет.

Мне не нужен воздух, твержу я себе.

Все, что мне нужно, – это представить себе Рен, мечущуюся в горящем лесу. И Коула, окруженного охотниками, снова видящего объятый пламенем мир. Кокон, оседающий над ведьмиными костями.

Далеко ли люди Отто? Несет ли Бо с собой спички? Мертвые сухие деревья в лесу займутся сразу, вспыхнут, как солома.

Добравшись до вершины последнего холма, я вижу внизу, в долине, изогнутые, перепутанные ветви – такие густые и черные, что поначалу мне кажется, будто они дымятся. Я сползаю до середины склона, к воткнутым в землю деревьям, когда серый плащ, мелькнув, скрывается в лесу.

Я бросаюсь вдогонку.

* * *

– Коул! – кричу я, спугнув ворону с ближайшей ветки. Серый плащ поворачивается, а я, немыслимым рывком сократив расстояние между нами, почти падаю ему на руки, и только потом вспоминаю про его рану. Рубашки под плащом нет, а на груди – настоящая паутина из бинтов, кое-где в красных пятнах. Боль тенью пробегает по его лицу, пальцы крепче сжимают корзину, которую он прижимает к боку.

– Ты не пришла, вот я и подумал, что должен… – он умолкает, заглядывает мне в глаза. – Что? Что случилось?

– Рен, – задыхаясь, отвечаю я. – Рен пропала.

У меня так сдавило грудь, что я почти не могу дышать. И это не от бега, а от самих слов, они запечатывают мне горло. Коул обнимает меня, и я прижимаюсь разгоряченной щекой к его прохладной коже.

– И еще деревня, – говорю я. – Они все считают…

– Лекси, – голос Коула звучит ровно и спокойно, – теперь это уже не имеет значения.

Я отодвигаюсь.

– Коул, они идут сюда и хотят поджечь лес.

Его глаза превращаются в две узкие щелки, и он говорит:

– Тогда нам лучше поторопиться.

Он бросает последний взгляд на опушку леса и на холмы позади. Ветер, который все время шевелил траву, становится все сильнее. Он крепчает, набирает силу до тех пор, пока под его порывами не начинает волноваться и шевелиться земля. Мир расплывается. За стеной из ветра наступает странная тишина, по крайней мере с нашей стороны.

– Это чтобы задержать их, – говорит Коул в ответ на мой немой вопрос. Взявшись за руки, мы идем на поляну, к костям.

– Ты набираешься мастерства, – замечаю я, оглядываясь.

– Стараюсь. Но мне еще учиться и учиться.

– Что ты думал, когда сделал эту стену?

– Я и не думал, – он не замедляет шаг. – Это не мысль, а скорее желание. Я хочу защитить тебя от опасности. Хочу упокоить Ближнюю Ведьму. Потому что я хочу остаться, – Коул низко опускает голову, но я слышу продолжение: – Хочу остаться здесь, с тобой.

Я сжимаю его пальцы, и вокруг нас смыкается дремучая гуща леса.

* * *

– В этом месте все слушает ее, – Коул обводит рукой весь лес, разрушенную природу вокруг нас. Все здесь наполовину сгнило, наполовину разрушилось. Здесь, наверное, была когда-то великолепная роща, но сейчас она в плачевном состоянии. – Наверное, она до сих пор остается очень сильной ведьмой.

– Но как ей удается здесь хозяйничать? Сейчас день. Сестры сказали, она обретает форму только ночью.

– Форму обретает, может, и по ночам, – говорит Коул. – Но она же до сих пор здесь и все еще сильна. Эти деревья ей повинуются. Они зачарованы.

Следом за ним я пробираюсь сквозь колючие скорченные деревья, мои башмаки оставляют еще одну цепочку следов рядом с множеством маленьких, которые все еще можно различить. Отряд Отто тоже добавил следов, но они шагали своей дорогой. Большие ноги неряшливо шаркали по земле. Ни системы, ни умения. Я пробую идти по следам детей, но многие из них растоптаны, разрушены. Я поднимаю голову к неяркому свету, который просачивается сквозь полог леса.

Мы слишком долго бродим.

– Я сразу тогда на это наткнулась. Почему сейчас мы не можем найти?

– Что мы ищем? – спрашивает Коул.

– Гнездо из деревьев. Поляну. Пусть даже ведьма может двигаться, но деревья-то там старые, их корни глубоко вросли в землю.

Опустив голову, я опять присматриваюсь к наполовину затоптанным следам и останавливаюсь как вкопанная. В путанице отпечатков я вдруг ясно вижу новую цепочку следов, порхающих, почти невесомых.

Рен.

Шаги у нее такие легкие, что отпечатков почти не видно, но я узнаю и их, и то, как бегает моя сестра. Я падаю на колени, разглядываю этот странный, вприпрыжку, танец. Она играла. Не в хоровод под Ведьмину считалку, потому что для этого нужны и другие дети. Это похоже на игру, которой она развлекала себя в коридоре перед сном.

– Что там? – интересуется Коул, но я молча поднимаю руку. Потом встаю и начинаю исследовать прыжки Рен: вперед, назад, в сторону. Потом почти бегу по этим странным следам, которые никто, кроме меня, и следами не счел бы. Коул, не говоря ни слова, следует за мной.

Рен выводит нас к маленькой полянке, просвету, где деревья расступились, освободив немного земли, а ветви и сучья низко склонились, образовав убежище. На поляне следы Рен исчезают, как и все остальные, и я безуспешно пытаюсь подавить ужас и растерянность от того, что потеряла ее снова.

– Рен! – зову я, но в ответ только скрипят деревья. Я кружу по поляне, ищу что-то, хоть что-нибудь – но нет, никаких намеков.

– Лекси, – подзывает меня Коул, но смотрит он не на меня. Он смотрит назад, туда, откуда мы пришли. Проследив за его взглядом, я надеюсь что-то увидеть, но деревья стоят слишком плотно, и опушка скрыта от наших глаз. Я задаю себе вопросы – добрались ли охотники до опушки леса. Может, Бо уже копается в кармане и вытаскивает кресало или спички.

– Они идут, – сообщает Коул. – Где кости?

– Там, – глазами я показываю на массу ветвей. Вверху на деревьях со всех сторон сидят вороны – дюжина ворон, как черные столбики. Они ждут и глядят крохотными каменными глазками, и клювы их блестят даже при слабом свете.

Бросив корзину на мох, Кроул пробирается в кокон, протискиваясь между переплетенными сучьями. Похоже, сначала он ждет, что кокон развалится, и тогда я смогу к нему присоединиться. Но гнездо не поддается. Да я и удивилась бы, поведи оно себя по-другому. Коул расстегивает плащ и сбрасывает его, открыв многочисленные повязки на груди и спине. Ветви протестующе скрипят и стонут, но он проделывает отверстие и ныряет внутрь, в темноту. Одна из ворон у меня над головой шумно хлопает крыльями.

– Погоди, – бросаюсь я вперед, беспокоясь за его раны. – Лучше это сделаю я.

Я говорю тихо, на случай, если погоня уже недалеко.

– Все в порядке, – голос Коула приглушен частоколом из палок и веток.

Отыскав лазейку – место, где ветки чуть разошлись, образовав окошко, – я тоже лезу в это наземное гнездо. От запаха мха и гнили мне делается дурно. Коул копает, стоя на коленях посередине кокона. Одну за другой он передает мне кости, блестящие и белые, хотя кое-где на них налипли грязь и мох. Искать в полумраке ему трудно, так что я хватаю корзину и карабкаюсь наверх, к вершине гнезда.

– Осторожно! – предупреждаю я, нанося удар башмаком по крыше из ветвей. Ветки по большей части выдерживают удар: от времени они почти окаменели. Но самые мелкие и тонкие обламываются, осыпая Коула дождем щепок, прутиков и солнечных зайчиков. Белые кости сверкают в лучах почти уже вечернего солнца. Обеспечив свет, я занимаю свое прежнее место и снова принимаю кости у Коула из рук. Каждая из них для меня неожиданность. Тонкий палец. Расщепленное бедро. Лопатка.

И, наконец, Коул передает мне череп. Взяв его в руки, я тихо ахаю: передо мной полураздавленное лицо, заросшее мхами и худосочной травой. Череп напоминает жуткий цветочный горшок, из глаза наружу пробиваются корни. Так вот что сотворили с ней, с Ближней Ведьмой, когда нашли в ее саду мертвого мальчика. Я пробегаю пальцами по искореженному черепу – кость на скуле раздроблена, глазница разбита – и содрогаюсь, представив, как отряд дозорных тащит в пустошь Коула.

– Лекси? – Коул, оказывается, уже долго ждет, когда я заберу у него следующую кость. – С тобой все в порядке?

Я перевожу дыхание – вдох, выдох – и бережно укладываю череп в наполняющуюся корзину. Сквозь прогалины в кронах видно, как солнце ползет по небу. Поиски костей отняли слишком много времени. Еще дольше мы их собираем.

Коул продолжает рыть, но ему все труднее, все длиннее перерывы от одной находки до другой. На расстоянии слышен ружейный выстрел, и я подскакиваю, всматриваюсь, но вижу только деревья.

– Ты очень этого хочешь, Коул? – спрашиваю я. И он сразу понимает, о чем я.

– Всем сердцем, – отвечает он и, поморщившись, протягивает мне очередную кость. Рука Коула становится полупрозрачной, и, клянусь, я слышу, как ветер прокатывается по круглым холмам, навстречу отряду. – Но долго мне их не удержать.

Над головами у нас раздается щелк, щелк, щелк – там ворона играет с маленькой косточкой, точно, как раньше. Только на этот раз эта кость нужна мне. Я спрыгиваю на землю, оставляю корзину, и, найдя какой-то камень, прицеливаюсь. Первый камень не долетает до цели – я плохо прицелилась и бросила неловко. Ворона сидит, как ни в чем не бывало, моя атака ее ничуть не потревожила. Я так и слышу недовольный голос отца.

Сосредоточься, Лекси. Отнесись к этому серьезно.

Я вытягиваю из чехла нож, пальцы привычно ложатся в ложбинки рукояти, потом переворачиваю оружие, берусь за острие. Прохладный металл ласкает кожу. Медленно выпрямляюсь, оцениваю на глаз расстояние. Поднимаю руку к плечу и бросаю без замаха. Нож взмывает в воздух и пригвождает ворону к дереву. Испустив хриплый крик, птица, к моему изумлению, распадается на горсть черных перьев, палочек и камешков. В точности как фальшивый Коул ночью на пустоши. Я ошарашенно гляжу на кучку мусора, которую венчает хрупкая белоснежная косточка, и поспешно хватаю добычу. Надо бы перестрелять и остальных ворон, думаю я, но вдруг слышу хлопанье крыльев, хруст, шелест, и лесной мусор у меня под ногами сам собой начинают собираться в нечто, отдаленное напоминающее птицу, только клюв немного сбился набок, а один каменный глаз съехал вниз. Кривая ворона оживает, а когда она взлетает и садится на ветку, то ее уже не отличишь от живой птицы. Вздрогнув, я выдергиваю нож из ствола и спешу назад, к Коулу. Бросаю косточку в корзину к остальным, а нож засовываю за кожаный ремень на поясе.

Снова звучит выстрел, на этот раз не приглушенный ветром. Они уже в лесу.

– Мы почти закончили, – сообщает Коул, руки у него по локоть в мшистой гнили.

А я шарю глазами между деревьями, на уровне человеческого роста. Пытаюсь что-нибудь расслышать, шаги или голоса – но до меня не долетает ни звука.

Коул протягивает мне еще одну кость. Точнее, несколько мелких, связанных между собой травой и корнями, которые, как костный мозг, заполнили их полое нутро. По крайней мере, так проще найти и собрать, говорю я себе, сжавшись, когда Коул передает мне ступню – массу косточек, скрепленных в дряблую гроздь стеблями и мхом. Я укладываю ее в корзину и спрыгиваю на землю, на мгновение отвернувшись от Коула и древесного гнезда. Мне кажется, будто я слышу мужской голос, далеко, но по эту сторону ветровой стены. Отто. Теперь, когда солнце клонится все ближе к земле, осенний свет едва сочится сквозь деревья. Дни становятся не только все холоднее, но и все короче.

Внезапно я чувствую запах дыма.

– Коул, – окликаю я.

– Знаю, – сосредоточенно отзывается он. – Я почти закончил.

Но тут что-то не так, дело нечисто. Отто нипочем бы этого не допустил, не обшарив сперва весь лес до последней кочки в поисках детей. Люди и огонь наступают со всех сторон. Голос Отто слышен справа, а тонкие струйки черного дыма начинают долетать до нас слева.

Я осматриваю траву под ногами, еще раз надеясь разыскать детей. Сестренку. Взгляд мечется по деревьям, по стволам и по грязи и, наконец, цепляется за что-то. Земля. У меня под ногами она сухая, усыпана иголками, покрыта травой и мхом. Но в нескольких футах от кокона земля другая. Рыхлая, недавно вскопанная. У меня в ушах начинают громыхать слова ведьмы.

Как вы осмелились разорить мой сад!

Ох, не может этого быть. Нет, нет, нет.

Я падаю на колени возле свежей земли и начинаю рыть ее руками, отбрасывая комья грязи во все стороны. Там ничего нет. Ничего такого. И, когда я уже в полном отчаянии, мои пальцы натыкаются на что-то гладкое и мягкое.

Щека.

Из-под деревьев Коул что-то кричит мне. Что-то спрашивает, думаю я, но почти ничего не слышу, кроме стука своего сердца и слов Ближней Ведьмы, да еще неясной мелодии. Еще я слышу, как трещат кривые сучья – это Коул выбирается из древесного гнезда, пытается вырваться из их хватки. Над головой носятся ветер и дым, а я копаю, высвобождая из-под земли детское лицо.

Рен. Она не дышит. Кожа очень бледная, ночная рубашонка аккуратно прикрывает тело, волосы по-прежнему непостижимо гладкие, причесанные. Нет, нет же, Рен. Мы должны были все уладить, прекратить это. Из последних сил я стараюсь не закричать. Вместо этого открываю ей грудь и прижимаюсь к ней ухом, надеясь услышать ее сердце. Я слышу его! Сердце бьется медленно, тихо, но ровно. Мое сердце подпрыгивает от неимоверного облегчения, я за плечи поднимаю сестру, тяну ее из земли.

– Помоги мне, Коул! – зову я и даже не успеваю заметить, как он оказывается рядом, откапывает ее ноги, вот уже видны босые ступни. Потом Коул принимается разбрасывать вскопанную землю рядом. Вскоре появляются новые лица. Эдгар. Сесилия. Эмили. Райли. Все пятеро детей здесь, закопанные в подобие садовой клумбы. Я не сразу понимаю, что Коул что-то мне говорит.

– Лекси, – повторяет он. – Беги.

Он отрывает мои пальцы от ручонки Рен – я и не замечала, что вцепилась в нее мертвой хваткой. Теперь я хорошо различаю мужские голоса, они приближаются. На поляну ползет дым, заполняя ее, уже слышится и потрескивание горящего дерева.

– Лекси, бери кости и уноси их, ты должна.

Я мотаю головой, гладя Рен по светлым волосам, перепачканным землей, откидывая их с бледного лица.

– Не могу. Я не могу ее бросить.

– Дозорные все ближе, – его голос звучит тверже. – Ты должна отнести кости сестрам до захода солнца.

Я снова трясу головой.

– Нет. Нет, лес горит. Я не брошу сестру.

– Посмотри на меня, – он опускается на колени, прохладными пальцами берет меня за подбородок, поворачивает к себе. – Я останусь. Ветер поможет мне отогнать огонь от Рен и остальных детей, но ты должна бежать. Один из нас должен забрать кости, а я тебя здесь не оставлю.

Я отпускаю Рен, но все никак не могу решиться уйти.

– Лекси, прошу тебя. Наше время на исходе.

Ветки трещат под тяжелыми сапогами, уже совсем близко. Но Рен лежит у меня на коленях как мертвая, такая холодная, и я не могу заставить себя подняться. А потом треск становится таким громким и звучит так близко, что невозможно понять, как это отряд до сих пор не наткнулся на нас. Огонь уже лижет стволы на одной стороне поляны, мужские голоса доносятся с другой.

– Иди. Доберись до дома сестер. Я догоню тебя. – Он окидывает взглядом детей и снова смотрит на меня. – Мы все тебя догоним. Я обещаю.

Вороны над головами беспокойно топорщат перья, и я вижу ужас в глазах Коула, панический ужас. С его помощью я кое-как поднимаюсь. Осмотревшись, я замечаю, как меняется, темнеет небо, и чувствую, наконец-то, что ноги больше не ватные. Передав мне корзину, Коул берет на руки Рен. Вокруг него и других детей начинает кружить ветер. Их очертания размываются, но я не знаю, от ветра или от слез, которые застилают мне глаза. Сжимая ручку корзины с костями, я бегу прочь. Лес смыкается за мной, точно занавес, закрывая поляну, – и я оказываюсь среди дыма, огня и деревьев.

Глава 29

Очертя голову я несусь сквозь мертвый лес, а свет все тускнеет и тускнеет, солнце неправдоподобно быстро стремится к горизонту. Что-то резко останавливает меня и тянет назад. Я зацепилась плащом за низкий сук и пытаюсь освободиться. Сук трещит, и я чуть не падаю.

Тебе вверяюсь я, о пустошь… Я пытаюсь повторять молитву отца, но слова выходят какими-то пустыми. Попробовав еще раз, я отказываюсь от попыток.

Пожалуйста, обращаюсь я вместо этого к лесу.

И вырываюсь на открытое место, к холмам.

Пожалуйста, умоляю я небо и траву.

Пожалуйста, защитите, спасите их. Я не могу допустить, чтобы моя Рен, моя сестренка снова оказалась в земле. Не могу отдать ее пустоши, как мы отдали отца. И не могу позволить, чтобы мир вокруг Коула сгорел еще раз.

С вершины холма мне видны языки пламени, объявшего лес.

На бегу я крепко держу корзину. Солнце нижним краем уже касается холмов, золотой круг плавно скользит по бурьяну. Я продолжаю спускаться, борясь с искушением оглянуться, замедлить бег. Пустошь катится навстречу, и мне чудится, будто в спину дует приятный прохладный ветерок, подталкивая, направляя.

Вот и последний холм перед домом сестер. Остался только один. Еще подъем и одна долина, потом вверх – и я на месте.

Но радуюсь я недолго. Земля под ногами вдруг вздыбливается, а налетевший порыв ледяного ветра рвет корзину из рук. Я лечу на землю и сильно ударяюсь головой. Морщась от боли, ничего не слыша от гула в ушах, я пробую подняться, встать хотя бы на четвереньки, но голова так кружится, что приходится сделать передышку.

Еще не до конца поняв, что происходит, я замечаю, что корзина перевернулась, и белые обломки скелета рассыпались по всему склону. Земля под ногами продолжает колыхаться, но я, пошатываясь, все же встаю. Что-то щекочет мне лицо, а смахнув это, я вижу на руке темное пятно. Солнце тоже истекает кровью, прямо над горизонтом, и весь мир окрашивается в тревожный красный цвет.

Медленно поворачивая голову, я гляжу вниз по склону, потом поднимаю глаза на вершину холма. От удара, кажется, мой внутренний компас разладился, а звон в ушах такой, что я еле слышу свои мысли. Вверх – хорошо, – медленно думаю я. – Нужно встать на ноги.

Я на коленях ползаю по земле, усыпанной костями, и собираю, сколько могу. В глазах плавают круги, мелькают световые пятна, но я заставляю себя сосредоточиться.

Корзина в нескольких футах от меня начинает трястись. Точнее, трясется что-то внутри корзины – как раз когда солнце ныряет за холмы. Наружу рывками выбирается кость руки, а пустошь тянется, раздувается ей навстречу, покрывая зловещую белизну грязью и растениями.

Чертыхаясь про себя, я отползаю от предплечья, которое теперь ползет по земле, пытаясь соединиться с валяющимся отдельно запястьем. Потом начинает искать в траве пальцы.

Беги! – кричит голос у меня в голове.

Я отступаю: ползком карабкаюсь вверх по холму, не сводя глаз с тела, которое само собирает себя прямо передо мной. Солнце уже почти скрылось. Я двигаюсь слишком неловко, слишком медленно, но не в силах отвернуться от того, что творится передо мной: трава сама наползает на кости, а они сами собираются в скелет. Ступня находит ногу. Ребра тянутся к позвоночнику. Мне удается, не прекращая движения, вытащить папин нож. Только я не знаю зачем, не представляю, что стану делать.

Кисть руки, уже полностью собранная, роется в корзине и извлекает череп с диким цветком, по-прежнему торчащим из глазницы. А грязь и сорняки с покрытой травой ладони взбираются по черепу, два валявшихся камня сами вонзаются в зияющие глазницы, где их уже дожидаются корни, похожие на сухожилия.

Я подбираюсь к вершине холма, когда ведьма поднимает голову и поворачивает ее ко мне. Череп, теперь поросший травянистыми волосами, все еще лежит у нее на ладони, а тем временем остальное тело сползается, склеивается.

Ближняя Ведьма поправляет и подравнивает свои каменные глаза, открывает мшистые губы и начинает говорить голосом ветра:

– Ты разорила мой сад.

– А ты украла мою сестру, – огрызаюсь я, поднимая нож и по-прежнему не зная, что с ним делать.

Ветер вокруг нас начинает дуть сильнее.

– Тише, тише, – невнятно бурчит ведьма своим недоделанным ртом, куски грязи осыпаются с ее губ. Подо мной снова колышется холм. Пяткой я попадаю в рытвину на склоне – ее только что здесь не было – и едва снова не оказываюсь на вздыбившейся земле.

– Тихо, тихо, малютка, – ведьма улыбается, ее слова висят в воздухе, плотные, осязаемые. Они парят на ветру, как заклинание, и не успеваю я подняться, как пустошь вокруг меня вздымается, корни и спутанная трава оплетают руки и ноги, пригвождая меня к земле. В кожу впиваются плети ежевики. Когда они начинают сжиматься, я вскрикиваю от боли и начинаю рубить корни ножом. Но стоит отсечь один, как десяток новых карабкается на его место, по моему башмаку, по икре. Пока свободны руки, я изо всех сил сражаюсь с сорняками, обвившими щиколотки… Тем временем ко мне приближается Ведьма. Сначала она хромает, потому что одна нога еще не полностью приладилась к телу, но постепенно походка ее обретает плавность и легкость, почти как у моей мамы. Уже множество травяных стеблей, обвивших мне ноги, полегло под ножом. Ведьма простирает ко мне руку.

– Я говорила тебе, – гремит ее голос. Каменные глаза сверкают, слова звучат громко и отчетливо, – не трогать мой сад, не разрушать его.

Наконец, отцовский нож расправляется с последними ростками. Не дожидаясь, пока на их место приползут новые, я наношу ведьме удар тяжелым башмаком, вложив в него всю силу. Ближняя ведьма еще слабо стоит на ногах, она не успела укрепить суставы. От моего удара она, пошатнувшись, начинает рассыпаться. Но не успевает она свалиться, как навстречу вздымаются трава, комья грязи и бережно подхватывают ее.

Я добираюсь до вершины холма, пока ведьма оправляется от удара. С каждым шагом к ней прилипает еще несколько стеблей с пустоши, они льнут к ее ногам, делая их толще, крепче.

Сделав еще один шаг назад, я чувствую, что за спиной холм начинает уходить вниз.

Я решаюсь оглянуться и не могу сдержать вздох облегчения: вниз по пустоши хвостом вьется низкая каменная стена, а совсем рядом с ней – дом сестер.

– Как ты смеешь.

Я чувствую ее слова холодным дуновением на коже. Поворачиваюсь – Ближняя Ведьма в считаных дюймах от меня, гневно кривит мшистые губы.

Ее костяные пальцы, покрытые сейчас травой, взлетают и смыкаются у меня на горле. Я сжимаю кулак на рукояти отцовского ножа, ощущаю тепло дерева, а потом одним мощным взмахом отсекаю ведьме кисть руки. Она падает, и я тоже. Качусь по склону и останавливаюсь далеко внизу. Но она нагоняет, на ходу снова прилаживая кисть к запястью. Мне удается встать на ноги, продолжая скользить вниз. Взглянув на дом сестер, я успеваю заметить могилу, она открыта, она ждет. Сестры успели доделать ее. Там, где прежде была только бесплодная земля и та перемещающаяся груда камней, теперь настоящая гробница, прямоугольный склеп. Магда и Дреска сделали ее достаточно большой, чтобы вмесить и удержать кости ведьмы. Мне же остается заманить ее туда.

Я поворачиваюсь лицом к ведьме и готовлюсь к схватке, но она неподвижна. Замерла, увидев домик, а рядом с ним уютный сад, полный цветов, он весь в цвету, несмотря на осенний холод. Здесь с полдюжины разных видов, на идеально ровных грядках. Очевидно, за долгие годы чары сестриц не совсем уж выдохлись.

У низкой каменной стены что-то стремительно движется, серое пятно. Оно приближается ко мне, двигаясь так быстро, что почти размывается.

– Коул?

Мой голос выводит Ближнюю Ведьму из оцепенения, и снова сверкают ее каменные глаза, обращенные на меня. Она кидается ко мне, но вовремя подоспевший Коул делает рывок и бросается наперерез, закрывая меня своим телом. Внезапно раздается звук, чудовищный треск, в десятки раз громче любой ломающейся ветви, такой громкий, что торфяная пустошь содрогается, а ведьма торопливо озирается, недовольная тем, что ее что-то отвлекло.

– Пора, Коул! – кричу я во весь голос, и в тот же миг налетает вихрь, застигнув ведьму врасплох. Мощный порыв валит нас на землю, а ее подхватывает и несет мимо нас, к саду и могиле, вырытой на том месте, где некогда стоял ее дом. Кости врезаются в камни с такой силой, что вся приготовленная груда содрогается и обрушивается на них, образуя настоящий могильный курган, погребая под собой землю с мхами и травами и где-то в глубине под ними – кости.

Внезапно становится совершенно тихо.

Тишина такая, что кажется, будто уши чем-то заложило и затычки не пропускают звук. Коул сидит, положив руки на колени, пытается отдышаться. У меня сильно кружится голова, я в каком-то ошеломлении сижу на траве, наблюдая, как растения неспешно, но уверенно ползут, покрывая собой могилу, как на них распускаются цветы. Очень скоро каменный холмик приобретает такой же древний вид, как у домика сестер, уже наполовину поглощенного пустошью. Все кончено. Я не могу оторвать глаз от маленькой каменной гробницы, ожидая, что она того и гляди сотрясется, рухнет и высвободит рассвирепевшую ведьму. Но нет – ни звука, ни движения.

А потом я замечаю блеск металла за низкой каменной стеной и слышу громкий треск. Там стоит Отто с дробовиком, все еще вскинутым к плечу. Выглядит он таким же измученным, как и Коул. Не опуская ружье, он наводит ствол на нас с Коулом, сидящих посреди пустоши и полумертвых от изнеможения. В какой-то момент дуло слишком надолго задерживается на Коуле, и я ясно представляю, как Отто в полном недоумении пытается понять, что произошло. Наконец он опускает ствол, а мистер Уорд с Тайлером перепрыгивают низкую стену и спешат к нам. По всей вероятности, их привел за собой Коул. Перед моим мысленным взором встает эта сцена: огонь распространяется по лесу, и Коул взывает к мужчинам, зовет их на помощь, поскорее. Колебались ли они? Удивились ли?

Я вижу, как подходят и другие мужчины, толпятся за спиной у дяди, а на руках у них маленькие фигурки. Дети. Отто перелезает через стену, а с другой стороны торопливо ковыляют от своей лачуги Магда и Дреска. Проходя мимо могильного холма, Магда на ходу успевает погладить камни. Вид у нее довольный. Следом за ней и Дреска один раз прикасается к камням. Коул сидит рядом со мной – белый как мел, он все еще не может отдышаться.

– Ты это сделал, – шепчу я ему.

– Я же обещал.

Солнце уже зашло, и ночь вступает в свои права, только последние лучики света играют на облаках.

К нам подходит Отто. Кинув на меня сдержанный взгляд, он полностью сосредотачивается на Коуле.

Мой дядя долго смотрит вниз, на бледного, окровавленного мальчишку, сидящего рядом со мной на траве. У него самого лицо тоже перепачкано, вся одежда в грязи и золе. Эти двое выглядят так, будто участвовали в одном сражении. Коул тоже глядит на дядю, и в его взгляде нет ни страха, ни гнева. Что произошло в лесу? Отто переводит взгляд на детей, потом на каменный курган. Проходит немало времени, и он снова опускает глаза на Коула, который как раз примеривается, как бы подняться на ноги. Отто протягивает ему руку, и Коул принимает ее.

Сестры осматривают пятерых детей, уложенных рядком под низкой каменной оградой. Они по-прежнему не двигаются. Но Рен вдруг поворачивается на бок и подкладывает под щеку кулак. Она спит. Спит! От облегчения у меня голова кружится еще сильней.

Повернувшись к Отто, я обнаруживаю, что он продолжает сжимать руку Коула.

– Спасибо, – выговаривает он наконец так тихо, что это больше похоже на отдаленный раскат грома, чем на слово. Но я-то все слышала, и Коул тоже, и Тайлер, судя по недовольному выражению на его физиономии. Отто разжимает пальцы, и Коул смотрит на меня – и у меня на лице появляется широкая улыбка. Он делает шаг мне навстречу, берет меня за руки. Вокруг нас кружит ласковый ветер. И впервые за долгое время, которое кажется вечностью, мне кажется, что все правильно. Все встало на свои места.

Глава 30

Мой отец часто сравнивал изменения в жизни с садом.

Они не вырастают мгновенно, за одну ночь, если, конечно, ты не ведьма и не колдун. Все нужно планировать, готовить, а главное – подобрать подходящую почву. Папа говорил, что люди в Ближней росли на скверной почве, полужидкой грязи, потому они так и противились переменам, как корни противятся твердому грунту. Он говорил, что и здесь у нас есть хорошая почва, только она глубоко и надо до нее докопаться.

На следующий вечер на деревенской площади – общий праздник. Дети танцуют и поют, играют в свои игры. Эдгар держит Рен за одну руку, а Сесилия за другую, и они встают в круг с остальными. Даже сестрицы пришли и пытаются научить детишек новым песням – и кое-каким старым тоже. Я вижу, как кружатся в воздухе светлые волосы Рен – она перебегает с места на место, нигде не задерживаясь больше, чем на миг.

Мама сказала ей, что она пошла искать своих друзей и уснула в саду.

А я сказала, что ее среди ночи украла Ближняя Ведьма, а храбрая сестра пришла и спасла ее.

Думаю, что она до конца не поверила ни тому, ни другому.

Елена, сидя на стене (вокруг площади она совсем низенькая), не спускает глаз с братишки, как будто тот может в любую минуту испариться. В глазах у нее все еще застыл испуг, но щеки, по крайней мере, приобрели цвет. Я смотрю, как к ней неуверенно подсаживается Тайлер и тоже глядит на детей, притворяясь, что ему это интересно. Лицо у Елены оживляется, даже с другого конца площади я вижу румянец на ее щеках. Тайлеру заметно льстит ее явное расположение, хоть он и нацеливался не на нее. Он придвигается ближе и, заметив, что она дрожит от холода, нерешительно кладет руку ей на плечи. Елена, радостно вспыхнув, устраивает голову на его широкой груди, и теперь они любуются танцующими и поющими детьми уже вдвоем. Время от времени он бросает взгляды в мою сторону, но я делаю вид, что не замечаю их.

Ближняя остается Ближней. Она не может перемениться за одно утро. И за день не переменится, и даже за месяц.

Но чувствуется что-то новое – в воздухе и в почве. И хотя осень уже ощутимо дышит холодом, я все равно чувствую это.

Члены Совета по-прежнему стоят на своем возвышении с колокольчиками наготове – на случай, если им найдется что сказать. Но они не говорят. Мэтью, нагнувшись вперед, наблюдает, как сестры учат детей песне. Его голубые глаза словно танцуют – от Магды к Эдгару. Илай повернулся к деревне спиной и о чем-то тихо беседует с Томасом. Есть люди, которые не меняются никогда.

В ближайших к площади домах открыты двери.

Мать Эмили, миссис Харп, стоя рядом с моей мамой, раздает угощение – хлеб и сладости. В другом доме всем предлагают кружки с крепкими горячими напитками, и Отто здесь, подпирает стенку, в окружении других мужчин. Они беседуют и пьют, но дядя больше поглядывает на площадь со смесью облегчения и усталости. А я замечаю, что, когда никто из их компании не смотрит, дядя поднимает стакан и, ни к кому не обращаясь, шевелит губами – будто молится. Мне интересно, о чем или о ком молитва: о пустоши, о детях или о моем отце, – но она короткая, тихая, а потом его снова окружает толпа мужчин, они радостно хлопают друг друга по спине и провозглашают громкие тосты. Только Бо среди них нет.

Я тоже сижу на стене, на последнем ее прямом участке перед склоном, где она резко ныряет вниз. Кончиками пальцев я перебираю темные волосы Коула, который лежит на стене рядом, положив голову мне на колени. Время от времени я начинаю выстукивать у него на плече ритм детских песен. Тогда он смотрит вверх, на меня, улыбается и, взяв меня за руку, подносит мои пальцы к губам. Ветерок радостно летает вокруг площади, покачивает лампы и колышет юбки.

Я слышу три колокольчика и готовлюсь слушать Совет, но говорить собираются не они. Это мой дядя.

– Семь дней назад в Ближнюю явился чужестранец. И – да, это правда – чужой оказался колдуном.

Его глубокий звучный голос разносится над мигом затихшей площадью. Отто опускает голову, скрестив руки на могучей груди.

– Брат говорил мне, что пустошь, ведьмы, колдуны такие же, как все, что они могут быть хорошими и плохими, слабыми или сильными. Что они имеют разные характеры, да и размеры, как и мы. Прошедшая неделя подтвердила его слова. Сегодня ваши дети здесь только благодаря сестрицам Торн и помощи этого колдуна, – взгляд Отто находит Коула, который уже приподнялся, опираясь на локоть. – Наша деревня открыта для тебя, если захочешь остаться.

С этими словами Отто отступает, и мало-помалу, не сразу, но праздник на площади возобновляется.

– Ну, – спрашиваю я, склонившись к нему, – ты хочешь остаться?

– Хочу.

– А с чего бы это, Коул, а? – Я нагибаюсь так низко, что наши носы почти соприкасаются.

– Да знаешь, – улыбается он, – погода нынче уж больно хороша.

Фыркнув, я выпрямляюсь, но его пальцы пробираются к моему затылку, перебирают волосы, Коул притягивает меня к себе ближе, ближе, пока мы не соприкасаемся лбами. Его рука опускается мне на плечи и ниже, по спине. На этот раз я не отшатываюсь.

Он целует меня в нос.

– Лекси.

И целует меня в щеку.

– Я хочу остаться здесь.

И целует меня в шею.

– Потому что здесь ты.

И я чувствую, что он улыбается.

Праздник идет на убыль, и жители деревни расходятся по домам, и все постепенно замирает, кроме его рук, сжимающих мои. И его губ, приникших к моим. Я отстраняюсь, чтобы заглянуть в его большие серые глаза.

– Не смотри на меня так, – просит он с тихим смехом.

– Как?

– Как будто я не взаправдашний или не взаправду здесь. Как будто я могу раствориться в воздухе.

– А ты можешь? – спрашиваю я.

Он хмурится, выпрямляется и разворачивается так, чтобы видеть меня.

– Надеюсь, что нет. Это место – единственное, где я хочу быть.

* * *

Позднее тем же вечером рядом со мной в кровати вертится Рен, и это радует меня, как никогда. Я позволяю ей перетянуть к себе все одеяло, устроить из него гнездо, и только легонько шлепаю, ласково, нежно. Я хочу увидеть завтрашнее утро, ее куколок из хлеба и ее игры в коридоре. Я хочу увидеть, как она взрослеет, день за днем, у меня на глазах.

За стенами дома дует ветер.

Я улыбаюсь в темноте. Луна не светит, и тени не пляшут на стенах. Скоро придет сон. Закрыв глаза, я вижу лицо ведьмы, развороченный череп, робко проросший сквозь него цветок. То, как ее неутолимая ярость превратилась в нечто иное, стоило ей увидеть свой дом. Свой сад. Я надеюсь, что она обрела покой. Мне хочется понять, что это такое, покой, – не то ли, что я чувствую сейчас, что окутывает меня покрывалом, прохладным и уютным. В тишине я воображаю, будто слышу, как отцовский голос нашептывает мне истории, слышанные уже тысячу раз. Истории, помогающие верить, что он близко, рядом.

Ветер на торфяных пустошах – штука непростая. Он всегда таков. Он меняет свой голос и придает ему любую форму. Захочет – станет длинным и тонким, чтобы проскользнуть под дверью, захочет – будет плотным и дышащим, чтобы казаться чем-то весомым, из плоти и крови.

За эту новую историю я стану крепко держаться, спрячу ее рядом с папиными сказками на ночь, рядом с рассказами Магды за чаем. Я буду помнить все.

* * *

А когда мир растворяется, в эту историю тихо проскальзывает и мой голос.

Иногда ветер нашептывает имена, совершенно четко – так случается, когда балансируешь на грани сна, и чудится, будто слышишь свое собственное имя. И всегда непонятно, что за странный звук слышен под дверью – то ли просто вой ветра, то ли голос Ближней Ведьмы, которая у себя в маленьком каменном домике, а может, в саду, напевает колыбельную, баюкая холмы.

Мальчик, рожденный из пепла

Однажды, давным-давно, жили мужчина, женщина и мальчик, они жили в месте, полном людей. А потом это место сгорело. И больше ничего не было.

– Как же тебе удалось выжить?

– Тот пожар случился по моей вине.

Глава 1

Разноцветной узорчатой змеей базар вился по улицам Дейла. Коричневые пятнышки – прилавки, а желтые, зеленые, красные – разложенные на них товары.

Люди переговаривались, а дети смеялись, над ними тянулась узкая голубая полоса неба, безоблачного, чистого, светило солнце, и детвора сновала от родителей к лавкам и обратно, затевая по дороге игры. Одна группка устроила особенно шумную возню – что-то вроде игры в салочки, где все беспорядочно гонялись друг за другом, и каждый был и целью, и преследователем. Мальчишка ухватил за рукав девчушку, она отчаянно вывернулась, задев на бегу край прилавка с фруктами. Она отскочила и побежала дальше, заливаясь пискливым смехом, но стойка, на которой горкой были навалены яблоки, начала заваливаться. Торговец обернулся, но было поздно.

Яблоки уже катились к краю, прилавок падал. Торговец втянул голову в шею в ожидании неизбежного крушения.

Но его не последовало.

Чья-то рука схватила стойку за край и выровняла ее. Яблоки остались на месте, все, кроме маленького зеленого, которое будто само собой покатилось и упало прямо в подставленную ладонь избавителя. Торговец облегченно вздохнул.

– Мастер Дейл, – почтительно поклонился он. – Добрый день, и спасибо.

Пришедший ему на помощь, юноша лет шестнадцати, потер яблоко о рукав плаща. Плащ у него был бархатисто-черный, в точности как волосы.

– Прошу, Питер, не надо, – отозвался он. – Это имя отца, а не мое.

Торговец опустил голову.

– Извиняйте, но я всегда считал, что сын – это мастер, а отец – лорд. Или, пока я спал, обычаи переменились?

– Нет, – парень надкусил яблоко. – Но я не о том: Дейл – это имя носит только мой отец.

Торговец начал беспокойно озираться, не зная, как поступить. У всех высокородных отродясь было по два имени: одно – данное им при рождении, а второе они получали, если становились членами правящего рода. Первое имя могло быть каким угодно, но второе всегда было одинаковым: Дейл. Точно так же назывался и сам город, и носить это имя было почетно. Питер знал, что, назвав парнишку как-то иначе, по закону мог понести наказание. Но всем было хорошо известно, что с наследником лучше не связываться, и, хотя Питер не верил слухам – о том, что мальчишка якшается с демонами или и того хуже – ведьмами, – неприятностей на свою голову ему не хотелось.

– Извините, мастер… Харт.

Выпалив это, он снова закрутил головой и на сей раз заметил, как двое отвернулись, высоко подняв брови от удивления, как один шепнул что-то другому на ухо среди обычного базарного галдежа.

Мальчик просиял. Это имя принадлежало роду его матери, и ему нравилось поддразнивать Роберта, пользуясь им.

– Спасибо, – поблагодарил он, искренне улыбаясь. – И можешь звать меня еще Вильямом, это тоже подойдет. Так, сколько же я тебе должен?

– Ничего.

Юнец нахмурился, порылся в кармане.

– Питер…

– Каким бы вы именем ни назвались, Вильям, денег я с вас все одно не возьму.

Вилл снова откусил от яблока и, громко звякнув, выложил на прилавок три белых кружочка.

– Тогда я просто забуду здесь несколько монеток. Невинная оплошность, – он помахал в воздухе рукой. – Сегодня здесь столько покупателей, что ты и не вспомнишь, чьи это монеты.

Собравшись уходить, Вилл отвернулся от прилавка. Торговец открыл было рот, чтобы возразить, но юноша, оглянувшись, взмахом руки оборвал его и исчез в базарной толпе, бросив на прощание: «Хорошего дня, Питер».

Не так-то это было просто, скрыться, особенно когда люди расступались перед ним. Большинство-то на него не глазели. Нет, наоборот, они делали вид, что его не замечают, отводили взгляды – и оставляли слишком уж много места для прохода в таком людном месте. Ну и пусть! Вилл, пока шел к лестнице Большого Дома, постарался получить как можно больше удовольствия и от кислого яблока, и от синевы ясного неба, и от свежего воздуха.

Город Дейл рос больше вверх, чем в стороны. Неразбериха улиц и домов, площадей и садов, все это громоздилось на высоком холме, стоявшем прямо посреди пустоши. В стране долин ничего не было выше города Дейла, а в Дейле не было ничего выше Большого Дома. Широкие каменные ступени сбегали от величественного строения вниз, к улицам. Примерно посередине холма лестницу прерывала небольшая, обнесенная балюстрадой площадка. Дом принадлежал Дейлу – не городу, а тому, кто носил имя и титул. Но лестница принадлежала всем, и в ясные погожие дни, когда солнце согревало камни, ее ступени становились самым популярным местом в городе. Отсюда можно было видеть улицы, сбегавшие вниз от огромного дома и, словно корни, внизу враставшие в поля. Город разместился на большом и высоком холме, растекся в разные стороны по его склонам. Долины у его подножия пестрели озерами, в каждом из которых отражалась частичка неба. Чаще озера были серыми, но сегодня они казались ослепительно-синими лужицами.

Вилл нашел местечко на ступенях и сел. Его черный плащ тенью улегся рядом на камнях. Солнце грело цепь на шее, а медальон был надежно укрыт под рубашкой. Прикрыв глаза, Вилл вслушивался в людской гам и рассеянно водил пальцами по шрамам на правом предплечье. Один из них уже совсем побледнел, другой все еще слабо краснел, а третий был совсем свежим, появился всего несколько дней назад.

– Что такое? Принц сидит рядом с простолюдинами?

Открыв глаза, Вилл торопливо натянул рукав поверх отметин.

– Уж не себя ли ты причисляешь к простолюдинам, Филип?

Тот залился румянцем. Он стоял на дорожке у подножия лестницы, светлые волосы выгорели на солнце почти до белизны. Рядом с ним был еще один мальчишка, а две девушки хоть и стояли поодаль, но явно поглядывали в их сторону.

– Следи за своими словами, мастер Дейл.

Встав, Вилл спустился немного ниже. Филип был годом старше, но не выше его и немного крепче.

– Не зови меня так.

– Но почему же? – пропел Филип, подходя ближе. Погода в тот день стояла тихая, и это было опасно, потому что любой необычный ветерок, даже слабое дуновение обратило бы на себя внимание. – Это твое имя.

Вилл подумал о шрамах, о медальоне на шее, о том, что необходимо держать себя в руках, особенно здесь. Его переполняла злость, но он не поднимал серых глаз, прекрасно понимая, что внимание всего базара сейчас приковано к ним.

– Твоя мать заполучила его, – не унимался Филип, – прыгнув в постель к моему дядюшке.

Вокруг них заметалась чуть заметная струйка воздуха, и этого было достаточно, чтобы улыбка Филипа стала еще более дерзкой. У Вилла побелели костяшки пальцев, но он не вздрогнул, не заговорил, не шелохнулся. Он не смел.

Наконец, Филип тряхнул головой и рассмеялся.

– Что? Нечего сказать? Ты совсем толстокожий, Вилл. Я бы перерезал тебе глотку, посмей ты отозваться в таком тоне о моей матери.

Услышав это, Вилл выдавил мрачную усмешку.

– Мне нет необходимости говорить о ней. Это и так уже делают все вокруг.

Филип кинулся к нему, но Вилл – он всегда был проворнее – пригнулся, и ему только осталось с улыбкой смотреть, как кузен пытается устоять на ногах и не свалиться со ступеней. Когда Филип вновь обрел равновесие, все глаза были обращены к ним, пустопорожние разговоры на базаре стихли. Даже Филип понял, что продолжать ссору не нужно, поэтому позволил своему дружку Йену изобразить, будто тот его поддерживает. Девушки продолжали наблюдать, стоя в отдалении. Одна из них, Бет, посмеивалась, вторая, Сара, казалась грустной. Воспользовавшись случаем, Вилл отвернулся, не обращая внимания на Филипа, тихонько его проклинавшего.

– Ты ничтожество, Харт, – прорычал Филипп громче, и те, кто это услышал, замерли: нанесено оскорбление имени. Одно дело, когда сам Вилл требовал называть его так. И совсем другое – когда имя с презрением швырнули ему в лицо.

Вилл продолжал идти. Пока он поднимался по ступенькам, его злость немного остыла, кулаки разжались, и кровь снова прилила к побелевшим костяшкам. Он поднимался все выше, и звуки базара слабели. На ходу он поднес руку к цепи на шее, вытащил из-под воротника медальон и большим пальцем погладил лицо на гладком металле. От этого ему сразу стало легче.

– Мастер Дейл.

Дейл сдерживался, но это давалось слишком трудно, поэтому он продолжал идти.

– Пожалуйста, подождите.

Он достиг верхней ступени.

– Вильям.

Замедлив шаг, он оглянулся. Несколькими ступенями ниже стояла Сара, она запыхалась, платье помялось. Из прически выбились несколько прядей и повисли вокруг лица.

– Сара, – его голос смягчился. – В чем дело?

Девушка преодолела последние ступени и вышла на дорожку рядом с ним.

– Это было так… Мне жаль… Филип вел себя, как… – Она протянула руку и положила на его локоть, Вилл насторожился. Обычно люди всячески старались не касаться его. – Филип вел себя как осел. – Сара прикусила губу. – Филип и есть осел, – исправилась она.

– Ты забралась на лестницу, чтобы сообщить мне о этом?

Сара залилась румянцем.

– Я не была уверена – вдруг ты этого не знаешь.

Вилл почти улыбнулся.

– Увы, знаю. Но никогда не повредит услышать это лишний раз.

Сара заливисто рассмеялась. Потом взглянула вверх, выше его головы, в направлении Большого Дома, который возвышался у него за спиной, и смех застрял в ее горле.

– Ой.

Опасливо озираясь, она смотрела на дорожку, на причудливо изогнутые деревья – их саженцы привезли в Дейл из дальних лесов, – на сад вокруг дома и дымку низких облачков, прислушалась к тишине, оплетающей здесь все.

– Мне не следует здесь находиться, – прошептала девушка. Она выпустила руку Вилла, и его это огорчило. Решительно повернувшись, она уже собралась бежать по лестнице вниз, но он остановил ее, взяв за руку.

– Останься, – попросил Вилл.

– Ты уверен? – Когда он кивнул, Сара счастливо улыбнулась и нерешительно взяла его под руку. – Покажешь мне сад?

Через увитую виноградом арку он повел ее в сад Большого Дома, бывший гордостью и радостью его матери. Совсем не ухоженный, а наоборот, буйный, заросший и вольный, он навевал мысли о раскинувшихся далеко за пределами Дейла просторах там, где городские постройки уступали место поросшей травами долине и – совсем далеко на восход – неизвестно чему еще. Солнце уже садилось, день не был уже и вполовину таким светлым, а живые изгороди и деревья похищали его остатки, погружая сад в глубокую тень. Высвободив руку, Сара прошла вперед на несколько шагов, медленно поворачиваясь и озираясь вокруг, словно желая запомнить.

Ему было приятно, что ей нравится здесь. Только в таких местах, где над всем властвовала природа, он чувствовал…

Сара восторженно ахнула.

– А это?..

– Ш-ш, – прошептал он предостерегающе, но уголки губ предательски поползли вверх.

– Ты улыбаешься, я же вижу! – громко прошептала девушка. – Знаешь, о чем я думаю, Вилл? Мне кажется, что ты вовсе не черствый и не холодный.

Он заставил себя поджать губы в тонкую мрачную линию.

– Боюсь, ты ошибаешься, – заявил он. – Я совершенно бессердечный.

Но даже произнося эти слова, он не смог удержаться, и улыбка снова вырвалась на свободу.

Сара подошла ближе, почти вплотную.

– Я серьезно. Зачем ты притворяешься?

Улыбки как не бывало.

– Я…

Сара не стала ждать, пока Вилл придумает, что ей соврать. Вместо этого она поцеловала его. Если он и готовил какую-то отговорку, она умерла у него на губах, как только они встретились с ее нежными губами.

– Тише, – негромко скомандовал он ветру, подхватившему ее выбившиеся из прически пряди.

Сара улыбнулась и прильнула к нему всем телом. Ветерок перебирал листья и цветы, наполняя воздух тихим шелестом. Обвив пальцами его цепь с медальоном, она снова поцеловала, на этот раз крепче. Вилл, ответив на поцелуй, нащупал ее руки, заскользил выше по обнаженной коже. Обхватив ее за плечи, он мягко оттолкнул девушку от себя.

– Перестань, – сказан он еле слышно, но тоном, не допускающим возражений.

Сара перестала, а вот ветер не угомонился. Он продолжал вихрем крутиться вокруг них.

По лицу Вилла тенью пробежал страх, он постарался успокоиться, но было поздно. Он не сумело удержать ветер под контролем, и тот понесся по саду. Вилл слегка пошатнулся, но не снял руки с ее плеч, только ослабил хватку.

– Так это правда, – потрясенно прошептала Сара. – До меня доходили слухи, но…

Вилл снова крепче сжал пальцы, хотя сам, казалось, еле держится на ногах.

– Что за слухи? – переспросил он холодно. – Что я продал за это свою душу? Что я заключил сделку с чудовищем? Что я сам чудовище? Демон?

– Или божество, – шепотом ответила Сара, и Вилл горько рассмеялся.

– Ты так думаешь только потому, что не знаешь… – он оборвал себя на полуслове. Люди знали про ведьм Дейла, но считали это детскими сказками. К тому же ведьмовские чары действовали только на землю, камни и животных. Не на ветер. Если каким-то ведьмам или колдунам и хватало глупости поселиться здесь, они никогда не попадались людям на глаза. Его отец не допустил бы такого. Что же до самого Вилла… небо было обителью богов и божественного. А мальчик, чье настроение передавалось самому воздуху… никто не знал, что с этим делать.

– Чего не знаю? – не отставала Сара.

Вилл с тяжелым вздохом поцеловал ее в лоб.

– Я – это всего лишь я, больше ничего.

Отодвинувшись немного, Сара посмотрела ему в глаза, и Вилл снова потянулся к ее губам. Вокруг засвистел ветер, заставив его остановиться.

– Просто не обращай внимания, – посоветовала Сара уголком рта.

Вилл лучше нее понимал, что происходит. Но стычка с Филипом ослабила его контроль, а странный восторженный блеск в глазах Сары совсем его сломил, и вот теперь, хотя руку еще жгло в месте последнего пореза, он не устоял. Прижав девушку к изгороди спиной, он, задыхаясь, снова начал целовать ее. Ветер понесся по саду с ликующей песней, он вился в ее плаще и платье, играя с тканью. А тем временем Вилл обеими руками – правда, сейчас казалось, будто они из дыма, а не из плоти и крови, – обхватил ее за талию и…

– Вильям.

Чары развеялись.

Услышав голос матери, Вилл попятился, а ветер что-то шепнул нерешительно и улегся.

Мать стояла на балконе – этот сад принадлежал ей, и сюда выходили окна ее покоев. Она никак не могла увидеть со своего места Сару, и все же обратилась теперь к ней.

– Мисс Лоу, вам, я думаю, лучше вернуться домой.

Сара вспыхнула, нырнула Виллу под руку – снова совершенно плотную, – отряхнула листья с юбки и вышла на открытое место.

– Я провожу… – начал Вилл.

– Я не сомневаюсь, что мисс Лоу сама сможет найти дорогу к лестнице, – словно отрезала мать. Ее слова, хоть и резкие, были произнесены удивительно теплым тоном, так что Сара лишь кивнула в ответ.

– Конечно, леди Дейл, – сказала она радостно, как будто получила похвалу, а не выговор. Вильям часто думал, что его мать тоже обладает какой-то своей магией: ее чары воздействуют не на камень, воду или воздух, а на то, что течет в людях. Сара быстро улыбнулась ему на прощание и упорхнула.

Леди Дейл, сорвав листок с лимонного деревца, росшего у нее на балконе, небрежно положила его на каменные перила. Ветер к этому времени превратился в чуть заметный бриз и легонько шевелился у ног Вилла. Мальчик стоял, уставившись в землю, и чувствовал себя ужасно усталым, отчасти из-за неудачи, отчасти из-за взгляда матери, с которой он, наконец, встретился глазами.

– В дом, – сказала она. – Живо.

Глава 2

Когда Вилл вошел в комнату, его мать все еще оставалась на балконе.

Чуть касаясь перил изящными руками, она стояла к нему спиной, любуясь тем, как угасает день. Вид у нее был поистине царственный. Леди Кэтрин Дейл прекрасно сочеталась с Большим Домом. И так было всегда. Виллу повезло, он и сам так считал, уродиться похожим на мать. Он пошел в нее во всем, от черных волос – правда, у нее они вились, а у него были прямыми – до стройной фигуры. От отца – настоящего отца – ему достались только глаза, куда более темно-серые, чем у нее. Это, впрочем, не имело никакого значения, ведь Вилл редко смотрел людям в глаза.

Он прошел через всю комнату и, выйдя на балкон, встал с ней рядом.

– Я слышала о происшествии на базаре, – заговорила она, не глядя на сына.

– Надо же, как быстро распространяются слухи, – Вилл облокотился о перила.

– Зачем ты это сделал?

– Глупая традиция. И это не мое имя. Это вообще не имя.

– Я завоевала это имя для тебя, Вильям, – жестко сказала она. – Ты будешь его носить.

Твоя мать заполучила его, прыгнув в постель к моему дядюшке.

Оттолкнувшись от перил, Вилл ушел вглубь комнаты. Он был сыном лорда Роберта и наследником Дейла, но не по крови. Его мать приехала в город беременной, а спустя месяц вышла замуж за лорда Дейла. Но люди упорно и, как ему казалось, намеренно закрывали глаза на вопрос его происхождения. Возможно, они воображали, что его родители встречались раньше, за границами города, и Вильям, зачатый до обручения, все же был плотью от плоти Роберта. А может, им это просто было безразлично. Или – как знать – мать их зачаровала, заставила обо всем забыть. Один только Филип время от времени упорно возвращался к этому вопросу. Как бы то ни было, Вильям родился в Дейле и являлся наследником его правителя. Этого было достаточно, чтобы умерить для большинства интерес к скандальному вопросу о законности его рождения. К вопросу, который негромко обсуждали в тавернах и переулках, а иногда даже шептались на ступенях лестницы.

– Однажды ты станешь лордом Дейлом, – настойчиво продолжала мать, входя за ним следом.

– Я этого не хочу. И люди, мне кажется, тоже этого не хотят. Меня называют холодным, бессердечным, пустым, – сказал Вилл, подбросив поленце в камин (огонь в покоях леди Кэтрин пылал всегда, независимо от времени года). – Бездушным.

Он не отрываясь смотрел на пламя.

– Тогда и пусть думают, что ты бездушный.

– Но это же не так.

– Однако ты отличаешься от них, и это правда. Какое слово ни выбери, это бросается в глаза. Неизбежно. Так пусть считают тебя бездушным и холодным. Заставь их поверить, что ты чудовище – или божество.

– Они приписывают мне все эти ужасные качества – и все равно считают сыном Роберта. Как же так? – спросил он насмешливо.

Его мать пропустила этот вопрос мимо ушей, как поступала всякий раз, когда он намекал на ее влияние на людей.

– Пусть думают, что ты демон или бог, – повторила она. – Заставь их себя бояться. Остальное неважно.

– Для меня это очень важно, – отрезал Вилл.

Вздохнув, мать села в кресло у камина.

– И мало с меня базара, – и это она еще даже не знает про драку с Филипом, подумал он, – а тут еще и эта девчонка в саду. Сара. Неужели, Вильям? Ты похваляешься своей магией?

– Я вовсе не…

– Есть масса других способов произвести впечатление на девицу, куда лучше подобных выходок, – продолжала леди Кэтрин. – кроме того, Сара – девушка Филипа. Уж не в этом ли причина? Хочешь позлить двоюродного брата?

– Сара могла бы отказаться. И, хочешь верь, хочешь нет, я не испытываю ненависти к кузену.

– Возможно, в этом-то и проблема, – тихо произнесла мать. – Ты рассуждаешь не как особа королевской крови.

– И не чувствую себя виноватым в этом. А Сара просто попросила показать ей сад.

Леди Кэтрин задумчиво погладила себя по щеке.

– Это игра, Вилл. Ты и сам это понимаешь, верно? Спровоцировать тебя. Заставить выйти из себя. Филип кулаками, а Сара поцелуями, но это единственное различие. Не думаешь же ты, что она и впрямь что-то к тебе испытывает.

Возмущение так и вскипело в крови, но Вилл знал: оно не обретет форму, по крайней мере не здесь. Несокрушимое спокойствие матери всегда умеряло его силу, помогало держать ее в узде. В таких случаях он просто ощущал усталость.

– Это четвертая вспышка за месяц, Вилл, а ведь он еще только начался.

Вилл хмуро подумал об отметинах на коже – их уже три. В голове зазвучал спокойный, размеренный голос Роберта – порез должен быть глубоким, Вильям, тебе должно быть больно, ты должен вынести из этого урок. Вилл бросил взгляд туда, где над камином, за книгами и безделушками лежал материнский кинжал. С упавшим сердцем он подошел к полке, взял его дрожащими пальцами, рассеянно провел по незаточенной части. Металл нагрелся от огня. Вилл закатал рукав, скользнул глазами по шрамам.

– Подожди, – остановила его мать. – Роберту об этом знать не нужно. Этот случай останется нашей тайной. Только этот.

Вилл поднес к коже лезвие.

– Все равно узнает. Он всегда узнаёт.

С этими словами он провел лезвием по руке, сделав глубокий надрез. Мгновенно кровь наполнила рану и заструилась по запястью. Сжимая зубы, чтобы не дрожать от боли, пронзившей руку, Вилл ощущал еще и облегчение – ведь в этот миг он чувствовал все. Злость и тоску, страх, отчаяние и горе – самые простые вещи, свойственные смертному, человеку. Было время, когда он наслаждался своей необычной силой, цеплялся за нее вместо того, чтобы попытаться избавиться. То время прошло.

Материнская рука высвободила кинжал из его судорожно сжатых пальцев. Прежде чем вернуть оружие на каминную полку, леди Кэтрин платком отерла лезвие. К тому времени, как Вилл остановил кровотечение, а мать, вынув бинт из ящика прикроватного столика, перевязала рану, боль стала тупой, ноющей. Он смотрел, как сквозь бинт проступает алое пятно.

– Это тебя научит, – тихо сказала мать.

Научит чему? горько подумал он, не сводя глаз с капель крови на полу. Научит держать себя в руках? Или скрываться? Научит врать? Научит, как стать бездушным, жестоким принцем? Больше всего его ранило, что, нанося себе рану, он чувствовал внутри странную опустошенность. Пустоту. Мать быстро провела пальцами по его медальону на цепи.

– Скоро ужин, – сказала она. – Ступай, приведи себя в порядок.

Вилл кивнул и вышел.

* * *

Вилл почти бежал и, свернув за угол, чуть не столкнулся с человеком, шедшим навстречу по коридору. В последнюю секунду он с трудом успел затормозить. Встречный тоже остановился, величественно выпрямившись.

– Что у тебя за скверная манера бегать с опущенной головой.

Вилл заставил себя перевести взгляд с горла мужчины на его подбородок, нос и, наконец, нижние веки.

– Прости, отец.

Роберт Дейл, широкоплечий, суровый, смотрел вниз на сына, куда-то в район его бровей. Эти двое почти всегда избегали прямо смотреть друг другу в глаза. Вилл из почтения – скорее вынужденного, чем искреннего, – а Роберт от неприязни. Темные глаза мальчишки были для него особенно оскорбительными. Сейчас внимание Роберта привлекла окровавленная повязка на запястье сына.

– Что случилось? – отрывисто спросил он.

Вилл замялся. Он понимал, что Роберт спрашивает не о самом порезе, а о причинах его появления.

– Филип. Он оскорбительно высказывался о нашей семье. Он меня спровоцировал, – что ж, это не было ложью. Не совсем ложью. Сорвался он из-за Сары, но все началось раньше, на базаре. А кроме того, Роберту не нравился сын его брата.

– Дай мне взглянуть, – скомандовал Роберт, показав на повязку.

Вилл протянул руку, и Роберт размотал ткань, плотно перетянувшую последний порез. Окровавленная тряпица упала на пол.

– Это было глупо, – добавил Вилл. – Совсем незначительная оплошность. Мне все лучше удается владеть собой…

Острая боль пронзила руку, не дав ему договорить. Между пальцами Роберта потекла кровь, когда он с силой сжал руку Вилла, заставив рану открыться вновь.

– Незначительная оплошность – все равно оплошность, – хладнокровно бросил Роберт. – И ты это понимаешь.

Хватая ртом воздух, Вилл упал на одно колено. Воздух в зале начал вихриться, и он здоровой рукой вцепился в медальон, отчаянно пытаясь овладеть собой. Если все повторится прямо здесь, на глазах у Роберта, ему несдобровать, порезы на руке покажутся мелкими неприятностями. В последний раз его заперли в комнате на неделю, наглухо заколотив окна, будто это могло удержать магию. И это было после того, как Роберт сам рассек ему руку чуть не до кости. Его телохранители тогда сломали Виллу запястье, пытаясь удержать, чтобы он не вырвался.

Роберт не ослаблял хватку.

– Вот так, по надрезу за раз, я выжму из тебя эту дурь. Понял?

С трудом удерживаясь, чтобы не отключиться, Вилл кивнул.

– Да.

Роберт отпустил его, вытер окровавленную ладонь о свои черные штаны. Вилл был неподвижен, он оставался на коленях, а ветерок в зале начал успокаиваться и в конце концов затих.

– Приведи себя в порядок, – бросил Роберт через плечо, – и не опоздай к ужину.

* * *

Вилл побрел к себе, одной рукой сжимая под рубашкой медальон. Другая рука безвольно висела вдоль тела, оставляя на полу кровавый след. Он успел дотянуть до своего порога, прежде чем воздух выгнулся над ним дугой, ветер захлопал дверьми и ставнями, опрокинул пару незажженных свечей и сбросил со столика у кровати несколько книг. Он давно уже научился держаться подальше от хрупких вещиц. Порыв не задел деревянную чашу, и Вилл рукой сшиб ее на пол, так что она, брякая, покатилась по полу. Затем он распахнул ставни (балкона ему не полагалось, возможно, отцу казалось, что избыток свежего воздуха повредит Виллу) и, до пояса высунувшись из окна, сделал несколько долгих, глубоких вдохов. В руке пульсировала боль. По одному шраму за каждый раз, как он терял контроль. Оглянувшись на комнату и на беспорядок, устроенный ветром, он с болью подумал, что и это тоже срыв, который следовало бы учесть. Но руку дергало, голова раскалывалась от боли, и, поразмыслив минуту, Вилл пришел к выводу, что это следует расценить как пример успеха, а не неудачи. Он захотел закрыть двери и закрыл их. Захотел устроить беспорядок и устроил.

Переступив через книги, он подошел к умывальнику в углу и принялся осторожно смывать с руки кровь, чашкой зачерпывая воду из большого таза. Этот ритуал был привычен ему, знаком до тонкостей. Промыв рану, он высушил ее, туго забинтовал руку чистым бинтом и перевязал. Потом пошевелил пальцами, проверяя, не повредил ли сухожилия слишком глубокий разрез. Хотя каждое движение отдавало болью, Вилл теперь точно знал, что все обойдется. Так было всегда. Он нагнулся умыть лицо, и медальон со стуком ударился о край таза. Вилл выпрямился, поймал серебряный круг и, повернув, стал рассматривать. На поверхности металла была выгравирована буква «В», полустертая за все годы от частых прикосновений его же пальцев.

Он носил его, сколько себя помнил, – не простую безделушку, а амулет, колдовской оберег, призванный успокаивать его и умерять его силу. Вилл сам не знал, действует медальон на самом деле или он просто так думает – и есть ли разница между тем и другим… Но когда он касался металла, сила, играющая под его кожей, будто и впрямь стихала. Мать утверждала, что вещица принадлежала его настоящему отцу, тому, от кого он унаследовал серые глаза, свою способность и свое имя. Роберту, разумеется, о тезке Вилла ничего не было известно.

О своем настоящем отце Вилл знал совсем мало и хотел бы знать еще меньше. Тот был тенью, призраком, колдуном, который возник будто из ниоткуда, совсем ненадолго – этого времени хватило на то, чтобы соблазнить леди Кэтрин, – и снова исчез. Мать никогда не говорила дурного об этом человеке, но Вилл все равно питал к нему ненависть. Если бы тот не сгинул, мать не ушла бы из дома и никогда не попала бы в Дейл. В постель лорда Роберта.

Потерев букву «В» большим пальцем, он опустил медальон за ворот.

Единственным, что до сих пор хранило и защищало Вилла, было его сходство с матерью да гордыня лорда Дейла. Дело было не просто в том, что Роберт Дейл считал своего племянника Филипа слишком слабым, чтобы править. Отказаться от Вилла значило бы признать, что он не его плоть от плоти и кровь от крови, Это значило бы признать, что его супруга, леди Дейл, принадлежала не ему. Принадлежала ему не всегда.

Вилл натянул рукав на перебинтованную руку. Роберт считал магию болезнью и верил, что кровопускания способны ее излечить. Если бы все было так просто, размышлял Вилл, расправляя плащ, он давным-давно выпустил бы из жил всю кровь своего отца.

Но ветер не бежал по жилам Вильяма Харта. Он крылся намного глубже, пронизывая его кости и овевая мускулы, он коренился где-то у сердца или в легких, в месте, которое можно чувствовать, но невозможно найти. Откуда бы он ни брался, Вилл не мог отделить его от себя, и это пугало больше всего. Ветер набирал силу – он казался живым, – и ни медальон, ни порезы, ни страх прогневить Роберта, ничто было не в силах обуздать магию.

Засунув медальон поглубже, Вилл дождался, пока сердце перестанет колотиться, выпрыгивая из груди, и пошел на ужин.

Глава 3

Вилл стоял посреди запруженного людьми базара и не мог двинуться. Рука все еще кровоточила, струйка крови змеилась по руке, и капли падали с пальцев в грязь под ногами. Одна капля, две, три – и поднялся ветер. Вначале крошечный воздушный завиток вокруг алых капель. Вилла охватила паника, и, почуяв это, ветер завертелся, поднимаясь и крепчая.

И тогда все, кто был на базаре, замерли. Все разом, все до единого смолкли и повернулись к нему. Он хотел приказать им заниматься своими делами, но зубы склеились, как запечатанные, и он просто стоял и смотрел, как растет ветер. А ветер несся по улицам, завывая, он переворачивал прилавки и бил стекла в окнах, распахивал двери и рвал на людях платье. Ветер выл и крутился вокруг него все быстрее, пока весь мир не превратился в размытое пятно.

Он остался один в воздушном туннеле, в ушах стоял свист ветра. И тогда воздух стал острым как меч и принялся резать ему кожу, нанося раны, пока весь мир вокруг не стал красным, а завывание ветра перешло в крик, и этот крик вырывался из его груди.

* * *

Вильям сел на кровати, прижимая руку к груди.

По комнате весело пронесся ветерок, поворошил ему волосы и подергал за простыни. Вилл заставил себя подняться, в темноте натянул одежду. Здесь слишком мало свежего воздуха. Ему требовалось больше.

Застегнув пряжку плаща, он поставил ногу на подоконник. Судя по небу внизу, до рассвета оставалось уже совсем немного. Покои его матери смотрели в сад, но его окно выходило на другую сторону. Отсюда открывался вид на задний двор Большого Дома и дальше, на город: вьющиеся по крутому склону тесные улочки и проулки, покрывающие все пространство вплоть до озерной долины, раскинувшейся у подножия Дейла, и дальних полей. Вилл вылез в окно, спустился на три этажа вниз по камням и лианам и спрыгнул, глухо стукнув сапогами о камни дорожки.

Низко надвинув на лицо капюшон, Вилл шел по темным улицам к основанию Дейла. Картина вокруг менялась, дома становились все более низкими, старыми и отстояли все дальше один от другого. Менялась и дорога под ногами, на смену каменной кладке пришла утоптанная земля, потом грязь и трава. Вилл поспешно пересек узкую полоску зелени между двумя озерцами и не сбавлял шаг, пока не добрался до дальней пустоши. Какой простор, а травы высокие, ему по колено. Вилл шел по полю, чувствуя облегчение. Здесь вольно дышалось. Здесь он был в безопасности. Легкий ветерок колыхал траву, и Вилл не знал, его это ветер или обычный, но это не имело никакого значения. Приснившийся кошмар стоял перед глазами, но ветер был мягким, нежным, он успокаивал. Спокойствие разливалось по телу так же ощутимо, как прошлой ночью ярость. Обернувшись, Вилл посмотрел на очертания Дейла. Темная громада, кое-где испещренная огоньками факелов, высилась на фоне еще более глубокой тьмы ночного неба. Но отсюда город казался тихим, маленьким. Всю свою жизнь Дейл прожил там, и все же на пустоши чувствовал себя лучше, как будто его дом был здесь. Мать говорила, что это в нем звучит зов природы, открытых пространств. Она объясняла, что пустоши – часть его, такая же неотъемлемая, как кровь или кости. Почему же она не может объяснить это и Роберту?

Рука затекла, и он неторопливо размотал бинты. Прохладный воздух на лету коснулся свежего пореза, и боль, казалось, смягчилась. Вилл рассеянно провел пальцами по руке, покрытой порезами, – каждая следующая отметина была менее заметна, у сгиба локтя кожа казалась вовсе нетронутой. Сколько отметин получил он за эти годы? Сотню? Или больше? Но ни одна из них не оставила шрама.

Морщась, Вилл снова наложил повязку, и посмотрел в сторону не взошедшего еще солнца. Из-за края неба только начинали пробиваться первые лучи. Время еще было. Он опустился на землю, потянулся, заставив траву раскачиваться, и вздохнул, закинув руку за голову.

На тринадцатый день рождения ему преподнесли учителя по имени Николас Стоун. Николас был немолодым человеком со стриженой бородкой и слабой, но не сходящей с лица улыбкой. Его наняли, чтобы учить Вилла истории, политике и логике. Но через год, пытаясь разобраться в сложной концепции, Вилл сорвался, и налетевший ураган разнес полбиблиотеки. Тогда Николас добавил к своим урокам еще один предмет. Он ежедневно отводил по часу, чтобы учить Вилла спокойствию. Вдвоем они садились на пол в библиотеке или в его комнате, а иногда, если позволяла погода, в саду, и Николас показывал Виллу дыхательные упражнения, учил его сохранять хладнокровие.

– Энергия подобна узлу, – говорил он. – Чем больше ты тянешь, тем сильнее он запутывается. Сила здесь не поможет, нужно его распутать. Закрой глаза и дыши. Представь узел, который распутывается понемногу с каждым вздохом.

И это помогло. Вилл смеялся, радовался, и Николас велел ему запомнить это ощущение. Запечатлеть его в памяти навсегда. Впервые за много лет он перестал срываться. Больше месяца прошло без единой отметины.

А потом, три месяца назад, на урок во время дыхательных упражнений зашел Роберт Дейл. Он обвинил Николаса в потакании колдовству и тут же уволил. Когда Вилл бросился на защиту учителя, Роберт его ударил, сильно, и Вилл, не стерпев, дал сдачи. Его удар не был сильным – но не кулаком, а ветром. В тот день Виллу и сломали запястье. В тот день отец до кости распорол ему руку, и это был последний раз, когда он допустил срыв в присутствии Роберта Дейла.

А Николаса Вилл так больше никогда и не видел.

Он лежал, растянувшись на траве, и смотрел, как светлеет небо. Вот он, покой, думал Вилл, чувствуя, как слабеет, распускается узел в груди. Запомни это. Навсегда отпечатай в памяти. Но даже от мысленного произнесения этих слов чувство свободы начало ускользать.

В эти дни одних дыхательных упражнений, кажется, будет недостаточно.

Вилл нащупал на груди медальон.

Вот он, покой, думал он, сжимая серебро.

Это покой.

Стань им.

Стань им.

* * *

Почему такой яркий свет?

Вилл протер глаза, долго жмурился, пока не понял – солнце. Он рывком сел. Утро было в разгаре. Вскочив на ноги (трава льнула к черному плащу), он обернулся в сторону Дейла. На воде окружавших подножие города озер играли солнечные блики. Город оживал и приходил в движение.

Выругавшись, Вилл бросился бежать. Бегом с пустоши, по полоске травы между двумя озерцами и вверх по дорожкам и проулкам, ведущим к Большому Дому. Было уже слишком поздно и слишком солнечно, чтобы забираться в комнату по стене и плющу. Придется входить по парадной лестнице. Мальчик пригладил волосы и вышел из проулка, замедлив шаг, чтобы не выделяться из толпы – насколько это было возможно. До большой лестницы оставался один квартал, когда перед ним кто-то вырос, преградив путь.

Перед ним, скрестив руки, стоял Филип с лицом, наполовину скрытым в тени дома. Как ни удивительно, в этот раз свиты при нем не было.

– Я ошибался насчет тебя, – начал он.

– Уйди с дороги, – сказал Вилл, пытаясь определить по солнцу время.

– Ты не бездушный. Ты трус.

– Что тебе нужно? – рявкнул Вилл.

Филип шагнул вперед. Под глазом у него пышным цветом расцвел синяк.

– Ты даже не можешь сам разобраться со своими делами. Сразу бежишь к отцу. А тот бежит к моему отцу, – он показал на свое лицо.

– И что, ты прибежал поплакаться мне? – Вилл сжал кулак, и рука отозвалась болью. – Значит, ты действительно провоцировал меня…

– Не моя вина, что ты не можешь справляться со своей силой, – огрызнулся Филип и толкнул Вилла. По проулку прошуршал ветер.

– Прекрати, – предупредил Вилл.

– Я не боюсь тебя, кузен, – и Филип снова толкнул его. – Я не думаю, что ты бог, или божество, или даже чудовище. Ты просто-напросто жалкий мальчишка, который прячется за своей маги…

Голова Филипа мотнулась в сторону – это Вилл кулаком заехал ему в челюсть. Филип попятился и свалился в лужу.

– Я ни за что не прячусь, – сказал Вилл.

Филип вытер с губы красную струйку и скривился, показав окровавленные зубы. Вилл отвернулся, собираясь уйти.

– Бежишь, как всегда, – прохрипел Филип.

Вилл стремительно развернулся к нему лицом.

– Тебе не удалось вывести меня из себя, – сказал он холодно. – К тому же я не мог открыть отцу всю правду.

Филип поднялся на ноги.

– Потому что это была Сара, – Вилл заставил себя равнодушно дернуть плечом. – Она просто не могла или не хотела удержать свои руки подальше от меня.

Филип снова кинулся, но Вилл легко отскочил в сторону и встретил кузена коленом в грудь. Кашляя и задыхаясь, Филип скорчился на земле. А Вилл чувствовал… покой. Не тот покой, какой наполнял его на пустоши, а пустоту. Опустошенность. Он хотел бы посмаковать его, насладиться, но путь к лестнице, наконец, был расчищен, а время истекало.

– Я предупреждал тебя, кузен, – бросил он, выходя из проулка. – Уйди с дороги.

И Филип, к его удивлению, подчинился.

Глава 4

Потирая руку, Вилл вошел в парадный вход Большого Дома. В вестибюле стояли трое, все со значками дома Дейла на белых плащах. Члены дома носили черное, их охрана ходила в белом, а прочие жители Дейла одевались, как им нравилось. Один из стражников, широкоплечий крепыш по имени Эрик, проводил Вилла хмурым взглядом. Он заметил, что одежда Вилла помята и в травяных пятнах, волос встрепаны и костяшки пальцев разбиты, но ничего сказал и, отвернувшись к собеседникам, продолжил свой рассказ.

Вилл уже очень сильно опаздывал. По дороге к обеденному залу он попытался стереть с руки красные следы и решить, что будет врать, как защищаться. Через приоткрытые двери доносился голос матери, нежный и благозвучный, и он уже собрался переступить порог, но неожиданно ее тон резко переменился.

– О Вильяме, – говорила она, и, услышав свое имя, он замер, ухватившись пальцами за дверь. – Он старается. В самом деле.

– Ты слишком снисходительна к нему, Кэтрин, – ответил Роберт.

– А ты слишком строг.

– Недостаточно строг. Я делаю это ради него же. Ради его будущего.

– Я верю тебе, – сказала мать. Вилл ему не поверил. – Но, – прибавила она мягко, – он уважает тебя. Хочет тебе угодить. – Виллу и в голову не приходило угождать отцу, он лишь стремился избежать его гнева. – Ты же только показываешь ему свою силу. Но ведь у тебя есть и другие достоинства. Так покажи и их тоже. Поверь в него, милый. В один прекрасный день он станет прекрасным…

Вилл не хотел слушать дальше. Толчком ноги он распахнув дверь. Глаза матери радостно вспыхнули, глаза отца сузились, превратились в щелки.

– Вот и ты, – сказала мать.

– Где ты был? – рявкнул отец. Однако леди Кэтрин нежно взяла его за руку, и Роберт… «смягчился» было бы неверным словом, но все-таки немного успокоился. Вилл стоял неподвижно и очень прямо, пока Роберт переводил изучающий взгляд с перевязанного предплечья ниже, на разбитые костяшки пальцев. Но, вновь заговорив, он произнес только одно слово: – Садись.

– Простите за опоздание, – сказал Вилл, подходя ближе.

Поцеловав мать в щеку, он занял свое место напротив Роберта. Кэтрин Дейл сидела между ними, как мост. К счастью, ни мать, ни отец не обратили внимания на его неряшливый вид. Они говорили о самых обыденных вещах вроде погоды, торговли и весеннего праздника. Вилл набросился на еду и больше смотрел, чем слушал.

Одно было очевидно: лорд Роберт Дейл души не чаял в своей жене. Это было видно по тому, как он держал ее за руку, переплетя свои пальцы с ее. В том, как он поцеловал ее в висок, и даже в том, как угощал ее, предлагая блюда. Виллу было горько видеть все это, горько, что один человек способен вести себя, как два разных человека. Горько, что Роберт ненавидел не всех и все, а только его, Вилла. А горше всего было то, что, несмотря на свою печально известную гордыню, лорд Роберт явно любил свою супругу не так, как он любил власть или побрякушки, которые доставляли ему простую радость обладания. Жену лорд Дейл любил по-настоящему. Но возможно, подумал Вилл, ему только кажется, будто он любит ее. По опыту с серебряным амулетом он знал, что вера обладает огромным могуществом. Не меньшим, чем магия его матери.

Вилл поднял нож и поморщился, забыв о руке. Он чуть не выронил прибор, и разговор мгновенно смолк.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила мать, будто речь шла о простой головной боли, а не о куске, вырезанном из его кожи. Впрочем, если не в голосе, то в ее глазах светилась искренняя забота.

– Неплохо, – ответил он, но отложил нож, а руку опустил под стол.

– День сегодня просто чудесный, – продолжала она. – Тебе надо выйти, подышать свежим воздухом.

– Судя по его виду, – заметил Роберт, – он уже… надышался.

Но, если он и был недоволен дракой Вилла, то не показал этого, и для Вилла это стало еще одним подтверждением догадки, что Роберт Дейл хочет, чтобы он стал драчуном и задирой. Взгляд отца был почти одобрительным.

– Но, – добавил Роберт, – у меня для тебя поручение.

Лицо Вилла просветлело.

– Правда?

Роберт сдержанно кивнул.

– Я и сам мог бы это сделать, но должен возглавить вылазку в лес. – Лес стеной стоял за теми полями, которые расстилались позади озер, окружавших Дейл. – Для праздника нужно будет много дерева. Хотя могу отправить с поручением кого-то из стражи…

– Я с удовольствием сделаю для тебя, что нужно. – Вилл постарался не показывать оживления. Слишком хорошо он знал, как нравится Роберту разрушать его надежды.

– Хорошо, – кивнул отец. – Тебя сопроводит Эрик.

Вилл насторожился. Сопровождение? Что, если им снова встретится Филип? Присутствие телохранителя заставит его подумать, что Вилл боится и хочет за кого-нибудь спрятаться.

– Отец, мне не кажется, что сопровождение…

– После вчерашнего, – перебил его Роберт, сжав в руке столовый нож, – ты не можешь рассчитывать, что я позволю тебе выходить без надзора.

– Нет. – Вилл медленно опустил голову. – Конечно, нет.

– Я думаю, это даже хорошо, – обратилась к нему мать. – Ты проведешь время в городе.

Вилл кивнул.

– Правитель, – процитировал он, – должен бывать среди своих подданных, но не становиться одним из них.

– Кто тебя этому научил? – удивленно спросил Роберт.

– Ты. – Он увидел, как отец хмурит брови. – Или, точнее, книга, которую ты мне выписал на этой неделе.

Роберт с самодовольным видом откинулся на спинку стула.

– Вот оно что. И как продвигаются твои занятия?

Вилл поборол искушение сказать отцу, что они могли бы продвигаться намного успешнее, будь у него наставник, как прежде.

– Неплохо, – сказал он, вставая из-за стола. – Я пойду собираться.

– Тебе обязательно ехать? – спросила мать, и Вилл не сразу понял, что ее вопрос был обращен не к нему.

– Это всего на один день, – ответил Роберт. – мы вернемся завтра, обещаю.

Вилл, закрывая за собой дверь, только покачал головой.

* * *

У парадного входа Вилла уже поджидал Эрик с листком бумаги в руке. Очевидно, подробности задания. Вилл прочитал, и у него вытянулось лицо. Да уж, дело сложное, ничего не скажешь. Вообще-то Вилл ничего не имел против, его радовала любая возможность оказаться за городом. Но Роберт говорил о поручении так, что он надеялся на что-то большее, чем обычная рутина.

– Что-то не так, мастер Дейл?

– Все хорошо, – отозвался Дейл, пряча записку в карман. Он сдержался, вспомнив просьбу матери, и молча, без своего привычного не называй меня так, направился к широкой лестнице. Эрик держался в нескольких шагах позади, словно надеялся смешаться с толпой – как будто можно было остаться незамеченным в таком сияющем белизной плаще. Увы, с этой тенью Вилл ничего не мог поделать, поэтому безропотно отправился искать кожевенных дел мастера. По дороге он незаметно озирался, ища Филипа. Характер двоюродного брата стоил его собственного, он был не из тех, кто прощает обиду. Сейчас его нигде не было видно, и Виллу это не нравилось. Добравшись до мастерской кожевника, он остановился и постоял перед дверью. Ему было непривычно наносить визиты, тем более от имени отца, поэтому, не зная точно, как поступить, он просто постучал.

Дверь отворила старуха, из неряшливого пучка у нее на голове выбились седые пряди. Увидев Вилла, она ошеломленно пискнула и начала комкать тряпку, которую держала в руках. Рядом с ней появился мужчина, такой же седой и не менее удивленный.

– Мастер Дейл, – заговорил он, отталкивая женщину. – Какая неожиданность!..

– Я пришел по поручению отца. Кажется, у вас есть что-то для него.

– Ах, да-да-да, конечно! – Старик засуетился и нырнул в тень, но почти тут же снова появился со свертком. Протянув сверток, он не сразу выпустил его из рук, а некоторое время неловко топтался и наконец ткнул себя в живот. – Пришлось, знаете, добавить немного своего материала.

Вилл сам изумился, услышав, что смеется. Смешок вырвался у него неожиданно, сам по себе. Скорняк подобострастно хихикнул, зато старуха, снова выросшая у него за спиной, при этих звуках еле заметно скривилась. Вилл, мигом став серьезнее, взял сверток из рук кожевника.

– Да, хорошо, – сказал он, пятясь, – Спасибо.

– Может, выпьете чаю на дорожку? – предложил мастер, но встревоженные глаза старухи тут же наполнились слезами, и Вилл решил поскорее уйти. Сверток он передал Эрику – если к нему приставлен телохранитель, почему бы это не использовать – и направился назад, к лестнице, как вдруг кто-то тронул его за рукав. Вилл напрягся, решив, что это Филип, но не успел отскочить, как его нежно взяли за руку.

– Сара, – выдохнул он и, пораженный, отступил, но она не отняла руки.

– Прогуляешься со мной?

Выбора у Вилла не было. Девушка уже подхватила его под руку, ее бледно-голубой плащ выделялся на фоне его черного – и глаза всего города были обращены на них. Отказать ей сейчас означало бы привлечь еще больше внимания.

– В чем дело? – Вилл потащил девушку за собой, вниз по улице. Вопрос прозвучал резко, почти грубо, но Сара не обратила внимания.

– Помнишь, – мечтательно заговорила она, – когда мы были маленькими, ты заставлял вещи танцевать? Брат научил меня делать фигурки из бумаги – такие, с крыльями, и ты заставлял их плясать.

Вилл нахмурился. Было время, когда он любил свою силу. Когда не боялся ее показывать. Он был слишком мал, и Роберт еще не считал его опасным. Но все это было очень, очень давно, а теперь даже упоминание о тех временах было чревато последствиями. Он покосился назад, на Эрика, не слышит ли тот.

– Я так скучаю по твоей магии, – продолжала девушка. – Ты тогда казался счастливым.

И был.

– Все меняется, – сказал он вслух.

– Но мне-то ты покажешь это еще раз? Когда-нибудь?

Боль в руке была еще слишком сильна.

– Если бы ты все знала, то не просила бы.

– Это будет нашей тайной, – не отставала Сара.

Вилл вспомнил предостережение матери. Не какая-то случайная девчонка вцепилась сейчас в его рукав. Это Сара, которая годами не снисходила до разговоров с ним. Сара, которая теперь была девушкой Филипа. Сара, подружка которой, как он заметил, шла за ними следом. Бет то появлялась, то скрывалась из виду и явно следила. Выжидала.

– Скажи, – тихо прорычал он, – для тебя это игра? Такая забава – заставить меня сорваться?

Сара отпрянула, будто пораженная.

– Что? Нет. Я просто подумала…

Вилл высвободил руку.

– И привела подруг, которые с нетерпением ждут, когда начнется потеха.

Сара закрутила головой, заметила Бет и возмущенно погрозила ей. Когда она снова повернулась к Виллу, тот уж поспешно уходил прочь.

– Я не знала. Клянусь тебе, Вилл! – она догнала его, снова потянула за рукав. Он повернулся к ней резко, ветер уже начинал поднимать с земли песок.

– Прекрати, – рявкнул он. – Ступай, ищи себе другую игрушку.

Глаза Сары наполнились слезами, она бросилась прочь от него по людной улице. Вилл смотрел ей вслед. Что, если он ошибся? Вдруг она не хотела ничего дурного? Как узнать? Он потер глаза, ветер начинал слабеть.

– Резко вы с ней, – подошел сзади Эрик.

Вилл подскочил.

– Ты забываешься! – огрызнулся он, и ветер снова усилился.

– Полегче, мастер Дейл, – Эрик опустил Виллу на плечо тяжеленную руку. – Я должен буду отчитаться перед вашим отцом.

Вилл дернул плечом, освобождаясь, и бросился к лестнице, сжимая медальон. Внутри у него все клокотало и пыталось вырваться наружу. Распутывай узел, – внушал он себе, поднимаясь по ступеням. – Распутывай. Распутывай. Распутывай. Но, добравшись до верха, обнаружил, что сила душит его. Он был беспомощен и терял надежду. Хотелось закричать, заплакать. Он устал постоянно душить в себе магию. Вот бы дать себе свободу, не как тогда в саду или у себя в комнате, а по-настоящему, на самом деле. Неужели ему никогда не освободиться?

Он повернулся к городу и смотрел на Дейл, и вдруг увидел ее.

Из-за дальнего леса, нависая низко-низко, она медленно ползла над полями к озерам и холму. Вилл восторженно выдохнул и вознес молитву благодарности богам и божествам.

Это была надежда. Это был его шанс. Это была буря.

* * *

Вилл любил бури.

Погода в Дейле чаще всего была пасмурной, здесь не были редкостью облачность и дождь, но только серенький, мелкий и затяжной. Он называл их тихими бурями – просто падающая вода и ничего больше. Холм, на котором раскинулся Дейл, редко видел настоящее ненастье. Грозу или шторм с громами и молниями. С ветром. Такие бури были подарком Виллу – в это время он мог расслабиться и дышать, дать себе волю, не боясь обвинений и наказаний. В это время он становился частью ветра, но не был его эпицентром.

Остаток дня он провел, наблюдая, как стягиваются тучи и темнеет небо, дожидаясь грозы. Его переполняла энергия, но это была не злость, а радостное возбуждение. Он ощущал, как в его крови поет буря. К полудню ненастье достигло полей. Небо озарялось, воздух раскалывали раскаты грома, и, хотя дождя еще не было, Вилла это не огорчало. Дождь ему и не нужен. Был бы ветер. Он представлял, как колышутся и ложатся под ветром травы на поле, но в городе на холме пока царило спокойствие, буря только подползала к его границам.

Ближе к вечеру Вилл уже весь извелся и не находил себе места от нетерпения.

Отряды никогда не возвращались из таких вылазок засветло, но сегодня отец может решить вернуться в Дейл до грозы, и тогда Вилл упустит свой шанс. Стихия медлит и не спешит к нему, придется ему самому пойти ей навстречу. И немедленно, чтобы можно было успеть вернуться домой раньше лорда Дейла. Вилл выглянул в окно и тихо выругался. Под окнами на траве растянулся Эрик, уставившись на далекую еще грозу.

Вилл вышел из комнаты. Отсюда было слышно, как внизу, в одном из залов его мать играет какую-то мелодию – это всегда помогало ей занять себя и отвлечься, когда она тревожилась о чем-то. Воспользовавшись случаем, Вилл пробрался в ее пустующие сейчас покои. Выйдя на балкон, он выглянул и, увидев, что в саду нет ни единого стражника, улыбнулся. Он уже занес ногу над перилами, но передумал. Вернувшись в комнату, он нашел на ее столе чистую бумагу и написал на листке короткую заметку: «Мне нужно подышать воздухом».

После этого он закрыл за собой балконную дверь и, ловко соскользнув вниз по старой цветущей лозе, приземлился с тихим стуком. Вниз по холму он сбежал по другой лестнице, старой и незаметной, решив не рисковать: большая дворцовая лестница, хотя и опустела перед грозой, но была слишком ярко освещена.

У подножия лестницы Вилл остановился и прислушался. Он слышал какой-то шум, эхом вторивший его шагам, но, как ни всматривался в темноту, ничего не увидел и не услышал, кроме своего дыхания и отдаленных громовых раскатов. Ускоряя шаг, Вилл спускался все ниже, пробираясь по улицам к подножию холма. В ожидании непогоды горожане попрятались по домам, позакрывали ставни перед надвигающейся бурей, и Вилл спешил навстречу черным тучам в полном одиночестве.

Он почти добрался.

Но внезапно снова услышал тот звук, шаги, и остановился.

А те, другие шаги, продолжали звучать. Вилл обернулся, и в то же мгновение что-то очень твердое и очень острое ударило его в лицо. Из глаз посыпались искры, а потом все вокруг накренилось и мир погрузился во мрак.

Глава 5

Когда глаза стали привыкать к темноте, первым, что увидел Вилл, был гроб со сдвинутой на сторону крышкой.

Он располагался на узком перешейке суши между двумя озерами. На врытых в землю столбах горели факелы, и отблески пламени плясали на металлической обшивке деревянного гроба.

Вилл лежал на земле, холодной, но сухой. Где-то в стороне бушевала гроза. До него она еще не добралась. Совершенно непонятно, где он и как сюда попал. Он помнил, как вылез в окно, спрыгнул на землю, повернулся, а потом…

Вилл попробовал шевельнуться, и голову пронзила острая боль. На правой стороне лица запеклась кровь, а запястья были связаны грубой веревкой. Он сумел встать на колени, но на этом пришлось остановиться, так как перед глазами все поплыло.

– Когда мы были детьми, – донесся голос, – дядя Роберт приказал сжечь все книги о ведьмах и колдунах.

С трудом, напрягая глаза, Вилл сфокусировал зрение и различил фигуру, которая неясно вырисовывалась в свете факелов. В руке фигура держала молоток.

– Филип, – тихо произнес он.

– Уцелело всего несколько книжонок, Роберт позволил их оставить. В этих книжицах было сказано, что ведьмы и колдуны повелевают землей и камнями. Но чтобы воздухом?

Теперь Вилл видел еще трех мальчишек, кружком сидящих на траве перед Филипом. А тот положил молоток на край гроба и выступил вперед.

– Знаешь, что я думаю, кузен? – спросил он, опускаясь на колени перед Виллом. – По-моему, Роберт сжег все эти книги не потому, что терпеть не может ведьм, а потому что пытался что-то скрыть касательно их.

Он встал и отвернулся. Вилл дернулся, пытаясь освободиться, но один из дружков Филипа сильно пнул его ногой в ребра, снова повалив на землю. Вилл тяжело дышал, но воздух вокруг едва шевельнулся.

– У моего отца сохранилась книга про ведьм, – продолжал Филип. – Одна из самых старинных. Хотите знать, что в ней сказано?

Вилл поднес связанные руки к шее. Медальона не было. Филип поднес цепь ближе к факелу.

– Верни, – хрипло потребовал Вилл.

– Буква В, – Филип будто не слышал его, – что она означает? Вильям? А может, ветер? Или ведьма? – последнее слово он прямо-таки выплюнул. – Потому что в книге моего отца говорится, что ведьм и колдунов очень много, их столько же, столько природных стихий.

Вилл поднялся на ноги, но двое юнцов оказались рядом и схватили за руки повыше локтей, не давая двинуться.

– Не волнуйся, кузен, – Филип обратился к нему, – мне отлично известно, что делает эта штука, – он подошел к Вильяму вплотную, и остальные еще крепче вцепились в него. – Он ослабляет тебя. И поэтому на, возьми его.

Он надел цепь на Вильяма. А потом улыбнулся и что есть силы ударил его кулаком под дых. Вилл сложился пополам. Филип склонился над ним.

– Ты не удивился, зачем тут гроб? – прошипел он, отодвигаясь. – Говорят, что особ благородных кровей следует предавать воздуху, а простолюдинов земле. А вот колдунов – воде, – Он махнул в сторону гроба. – В стародавние времена гроб целиком делали из металла, потому что металл – дело рук человеческих и ведьмы бессильны против него. Но уже очень много лет никто не хоронил ведьм, и нам придется довольствоваться этим.

– У тебя ничего не выйдет.

Филип схватил молоток и поставил ногу на перекошенную крышку.

– Я наследник Дейла, – заявил он. – По крови. И должен защищать свой народ от колдовства и злых чар. – С полной ненависти улыбочкой он пнул крышку. Та с глухим стуком упала на землю. – Запихивайте его сюда.

– Прекратите, – выкрикнул Вилл, когда парни потащили его к гробу. – Филип! Остановись!

Он стал вырываться, но, оступившись, упал. Больше ему не дали выпрямиться и потащили к гробу, пиная и осыпая побоями. Веревки впивались в запястья и жгли, как огонь. Вилл пробовал сдвинуть их, сначала кулаками, потом и ветром, но без результата. При каждом движении красная пелена боли застилала глаза. Вилл не мог собраться, и, впервые в жизни, его не слушался ветер. Он боролся, а ветер нет. Он кричал, а ветер молчал.

– Побереги голос, братец. Он тебе еще понадобится.

Вилл так ударился о металлическую обшивку гроба, что хрустнуло плечо. Этого просто не может быть. Филип не способен на такое. Но он это делает. Вилл не успел сесть, сверху на гроб опустили крышку. Пропал свет факелов, и весь мир для Вилла погрузился в тяжелую, как железо, тьму.

Он замолотил связанными кулаками в стенку ящика – ему ответил стук молотка, заколачивающего гроб гвоздями.

– Нет. Нет. Нет, – повторял он, задыхаясь. Это просто кошмарный сон. Он крепко зажмурился и попробовал представить, что вокруг просто ночь – гроб заскреб днищем по земле. Сердце екнуло. Они тащат его.

У Вилла перехватило дух. Он, наконец, почувствовал ветер, который вился вокруг гроба, но никак не мог проникнуть внутрь. Боль, панический ужас и страх рвали душу на части, а в ушах стоял какой-то вой. Дрожащими руками он дотянулся до крышки гроба – тоже металл. Скоро он умрет в этой железной коробке – и вдруг Вилл понял, что не только боится. Он зол. Разъярен. Как они могли? Как можно было сотворить такое? Ведь он так старался никому не причинить вреда, не разрушить ни единой жизни, а они собираются погасить искру его собственной, и…

Мир вокруг содрогнулся.

Деревянные доски заскрипели, прогнулись, в образовавшиеся щели, свистя сквозь швы в металле, ворвался вихрь, и весь гроб вокруг Вилла заходил ходуном, издал последний протяжный стон и разбился на куски. Ветер сорвал медальон с его шеи, поднял его на ноги и обвился вокруг, как доспехи. Тело Вилла стало истончаться, словно растворяясь в вихре. Кожа будто пошла волнами, веревки, так впивавшиеся в запястья, свалились на землю, настолько истончились у Вилла руки. Ветер задул факелы, но осколки гроба были видны. Вилл различал и очертания его убийц. Юнцы пытались подняться на ноги, но тут же снова оказывались на земле. Все еще полупрозрачный, Вилл повернулся и увидел своего двоюродного брата, стоящего на четвереньках. Как же ему хотелось сейчас убить мерзавца, раздавить его, расплющить, выдавить воздух из легких.

Ветер вокруг Филиппа вращался все быстрее и быстрее, раскатисто громыхнул гром – это буря наконец-то добралась до них.

– В чем дело? – крикнул Вилл сквозь бушующий ветер, когда Филипп, задыхаясь, стал цепляться за траву. – Не можешь отдышаться?

Все вокруг расплывалось.

Потом перед глазами вспыхнул свет. Факел. Все факелы у озера погасли, но этот горел и светил ровно. Вскоре появилось еще полдюжины факелов, а вместе с ними и люди. Что-то щелкнуло в помраченном яростью уме Вилла. Отряд вернулся из леса. Люди бежали к ним по полоске травы, разделяющей два озера, Роберт Дейл впереди, а рядом его брат Иэн. Отец Филипа. Вилл дрогнул, а за ним, пока его отец шагал по обломкам гроба, начал стихать и штормовой ветер.

– Что все это значит? – проревел Роберт. – Что здесь произошло?

И впервые в жизни, может, потому что лицо у Вилла было все в крови, а на запястьях ссадины от веревок, его отец обратил свой гнев на других. Трое мальчишек, оглушенные, все еще сидели на траве, но Филип успел подняться на ноги, и его отец толкнул его и заставил подойти ближе. В небе сверкнула молния.

– Это был гроб… – прохрипел Вилл.

– Это была шутка, – взвизгнул, все еще задыхаясь, Филип, – мы не собирались бросать его в воду.

Вилл рванулся к Филипу, но Роберт удержал сына, обняв за плечи. Затем лорд Дейл заговорил, обращаясь к своему брату.

– Уведи своего мальчишку, – сказал он, – пока я его не убил.

Йен потащил упирающегося Филипа в сторону Дейла.

– И вы, – приказал Роберт, когда мальчишки поднялись, – марш отсюда.

Почти весь отряд отправился вместе с ними, только три стражника остались стоять как вкопанные среди обломков гроба и покореженных кусков металла. Роберт снял руку с плеч Вилла. Мальчик обхватил себя обеими руками, но отец не сказал ни слова, лишь взглянул и кивком показал в сторону дома.

В полном молчании они пешком возвращались в Большой Дом. Вилл ожидал неизбежной вспышки отцовского гнева. Что он успел увидеть? Последствия – да, разумеется, но как насчет того, что случилось раньше? Вилл вспомнил, что случилось, когда отец в последний раз увидел проявление его силы. Он потирал перевязанную руку (последняя рана еще не успела зажить) и ждал. Но Роберт по-прежнему не проронил ни слова.

Они были на полпути к дому, когда над Дейлом, наконец, разразилась гроза. Резко похолодало, на них обрушились ледяные струи дождя. Поднялся и ветер, но это был не его ветер. Он рвал с них плащи, швырял в лица обжигающе-холодную воду. Дрожа, Вилл ускорил шаг. Когда они добрались до подножия лестницы, он понял, что устал ждать.

– У меня не было выбора, – пробормотал он.

Роберт промолчал, и Вилл решил, что его слова заглушила буря, но спустя некоторое время отец заговорил.

– Я тебе верю.

Его голос был не теплее дождя, но Вилл едва не рухнул на землю от облегчения. Они продолжали подниматься по лестнице.

– Где был твой нож? – спросил Роберт.

Два года назад он подарил Виллу кинжал, но мальчика и раньше не интересовало оружие, а с тех пор, как на руке у него стали появляться разрезы, он окончательно охладел к нему. Сегодня, как и всегда, он оставил кинжал в комнате.

Сейчас, добравшись до верха лестницы, он вспомнил, как ненавидел в тот момент Филипа, как хотел только одного – уничтожить его, раздавить. Окажись при нем кинжал, убил бы он своего двоюродного брата? Это было так просто, один удар – и все кончено. Но с другой стороны, они все равно застали его врасплох…

– Я не… – он уже хотел сказать не взял его с собой, но вовремя одумался. Закончить фразу он не успел: по дорожке навстречу им бежал Эрик, его глаза в свете факелов блестели тревогой.

– Леди Дейл с вами? – спросил он.

– Нет, – ответил Роберт. С неба лились потоки воды. – С чего бы ей быть с нами?

Прежде чем ответить, Эрик перевел взгляд на Вилла.

– Она пошла искать мастера Дейла.

Сердце Вилла защемило от паники.

– Давно? – спросил он.

Ледяное небо расколола молния.

– Она ушла одна? – спросил Роберт, перекрикивая бурю.

– Она взяла двух стражников, – ответил Эрик, – но до сих пор никто не вернулся.

– Пошли еще двоих, – скомандовал лорд Дейл. – Остальные – в укрытие.

Войдя в дом, Роберт принялся большими шагами расхаживать по холлу. Вилл не отрываясь глядел в окно, буря усиливалась. Все это было ужасно.

– Когда она ушла? – спросил Роберт.

– Примерно час назад, когда прочла его записку.

Вилл съежился, а Роберт резко остановился.

– Что за записка?

Хмурясь, Эрик протянул листок бумаги.

– Он оставил записку, когда улизнул из дома.

Казалось, воздух вокруг застыл, когда отец повернулся к нему.

– Как вы оказались у озера?

– Они утащили меня туда, – сказал Вилл.

– Но не отсюда. А откуда?

Вилл замялся.

– Я не буду повторять, – предупредил Роберт, – так что подумай хорошенько, прежде чем ответить. Почему сегодня вечером ты ушел из дома?

Не успел Вилл заговорить, как раздался чей-то высокий голос.

– Я слышала. Леди сказала, что это из-за бури.

Говорила немолодая женщина в ослепительно белом плаще. Одна из камеристок его матери.

– Он ушел из-за бури, – повторила она. – Буря тянула его.

Роберт, будто окаменев, повернулся к сыну.

– Это правда?

Вилл попятился.

– Леди знала, что лорд рассердится, – продолжала щебетать камеристка. – Вот и пошла, чтобы найти его первой.

Вилл отступил еще на шаг и поклялся себе придушить старуху во сне.

– Вильям, – побелевшими пальцами Роберт стиснул висящий на поясе нож. – Ты искал встречи с бурей? Зачем тебе…

Но он не договорил. Еще не задав вопроса, он уже знал ответ. Вилл понял это по желвакам, заходившим на скулах отца, по тому, как он стиснул нож. Вилл очень устал лгать, но понимал, чего ему будет стоить правдивый ответ. Да это и не потребовалось. Роберт принял его молчание за признание.

– А я-то думал, ты чему-то научился, – тихо промолвил он, вынимая клинок из ножен. – Закатай рукава.

Вилл в третий раз сделал шаг назад и уперся в полку.

– Держите его, – приказал отец, а Вилл в отчаянии начал шарить за спиной и нащупал на полке что-то острое. Он ухватился за этот предмет, Эрик шагнул к нему… в это мгновение распахнулись двери, и мокрый стражник объявил:

– Она здесь, сэр. Леди Дейл вернулась.

Глава 6

Роберт и Вилл оба бросились к дверям, навстречу входящим леди Дейл и стражникам. Их плащи намокли от дождя и блестели, будто покрытые ледяной коркой, щеки горели, волосы прилипли к коже. Вилл кинулся к матери, но Роберт его опередил, одним движением помог ей сбросить плащ и заключил в объятия.

– В тебе вся моя жизнь, – негромко сказал он.

Леди Дейл погладила мужа по руке, успокаивая. Но при виде Вилла ее глаза расширились. Половину крови с его лица смыло дождем, но осталась рана, щеки ввалились, глаза запали. Освободившись из рук Роберта, она бросилась к сыну. Вилл крепко обнял мать и, весь дрожа, прижался к ее щеке, холодной, как лед.

– Прости меня, – шепнул он ей на ухо. Он снова и снова повторял это, пока, наконец, она не провела рукой по его волосам.

– Все хорошо, – ласково повторяла она. – Ты в безопасности. Я в безопасности. Ты здесь. И я здесь.

Так она, бывало, приговаривала, когда ему снились кошмарные сны.

– Кэтрин, – подошел к ним Роберт, – пойдем, тебе нужно согреться.

Вилл не хотел отпускать мать, но она выскользнула из его рук.

– Утром, – обратился отец к нему, – ты должен все мне рассказать.

Вилл кивнул.

– Идем же, – настойчиво повторил Роберт.

– Со мной все хорошо, – улыбнулась она, опершись на руку мужа. Но по ее виду было понятно, что это не так. Вилл проводил родителей глазами, а внутри у него все сжималось от страха за мать. Оставшись в холле в окружении дворцовой стражи, он чувствовал себя одиноким и неприкаянным. Что-то было не так. Очень многое было не так, и он не знал, что делать, поэтому стоял очень тихо и ждал. Ждали и остальные, как будто чувствовали то же, что и он.

Спустя некоторое время вернулся Роберт.

Вилл никогда раньше не видел его таким. Негодование, досаду на отцовском лице он наблюдал и раньше, но совершенно неожиданным, неуместным на лице Роберта был страх.

– Отец, – начал Вилл, но Роберт, заговорив, обратился не к сыну. Он будто не замечал, не хотел замечать его присутствия.

– Отведите его к нему в комнату, – сказал он – И проследите, чтобы он оставался там.

С этим он развернулся и вышел.

* * *

Комната Вилла запиралась не только изнутри, но и снаружи. Услышав, как скрежещет тяжелый засов, он сорвал с себя мокрый плащ и упал на стоявшее ближе всего кресло, проклиная бурю, Филипа и самого себя.

Это он во всем виноват. Он заварил эту кашу. Раздразнил и обозлил двоюродного брата, оставил записку и отправился навстречу тучам, а его мама… она просто простудилась, твердил он себе. Замерзла, попав под дождь. Она поправится, все будет хорошо. Она поправится, и Роберт успокоится. А утром дверь отопрут, и Вилл спустится к завтраку, и все они будут сидеть как ни в чем не бывало – он напротив отца, а мама между ними, как соединяющий их мостик.

Вилл закрыл глаза и, глубоко уйдя в кресло, стал во всех подробностях представлять эту сцену. Он слышал, как родители говорят о весеннем празднике, обсуждают еду и планы на будущий год – как они тихо перекидываются ничего не значащими словами, только чтобы не висела тягостная тишина.

* * *

Никто не пришел отпереть Виллу дверь.

К утру гроза прошла, но тучи над Большим Домом не развеялись.

Леди Дейл занемогла.

Вилл почувствовал это еще до того, как узнал новости, подслушав приглушенные разговоры охраны у него за дверью. Говорили, что у нее жар и что Роберт велел ей оставаться в постели. Вилла оставили под замком. Наказание миновало его только потому, что лорд Дейл каждую свободную минуту проводил с супругой.

– Ка сильно она больна? – крикнул Вилл, но стражники за дверью тут же замолчали. Он повторил вопрос, но ответа не было. Стражники, однако, не ушли. Вилл слышал, как они дышат и переминаются. Выглянув в окно, внизу он тоже обнаружил белые плащи. Его держали под арестом.

Вилл, как и отец накануне, принялся мерить шагами комнату. Пересек ее не меньше десяти раз, но это не помогло, и тогда он потянулся за медальоном.

Цепи не было.

Он весь сжался и, зажмурившись, стал вспоминать. Серебристый блик, мелькнувший и пропавший среди деревянной щепы и погнутого металла. Берег озера. Взгляд Вилла метнулся к окну, к склону, по которому сбегал вниз город. Совсем недалеко, но, учитывая зарешеченную дверь и оцепленный охраной двор… поросший травой перешеек между двумя озерами с тем же успехом мог находиться в другом мире. Вокруг нервозно зашевелился воздух, и Вилл прижал к груди сжатый кулак, будто это могло вернуть успокаивающие чары.

Уловка не сработала.

Тот день, первый, был сущей пыткой. Время ползло томительно медленно, так же медленно тащилось по небу солнце, вконец измотав Вилла. Воздух вокруг него тихо гудел, что бы он ни делал – ходил из угла в угол, пытался читать, пытался спать, пытался найти хоть какое-то занятие, только бы не думать о стенах в комнате и о множестве других стен, отделяющих его от мамы.

С ней все обязательно обойдется.

Кэтрин Дейл всегда была сильной, а сейчас немного простыла, вот и все. Она соткана из волшебства. Все будет хорошо. Роберт просто делает из мухи слона, чтобы наказать его.

Глядя, как солнце клонится к закату, Вилл снова и снова представлял себе, как это будет – он немного менял интонацию отца или голос матери, но во всех случаях она сидела, совсем здоровая, на краю кровати и выговаривала мужу за то, что он так глупо испугался. В некоторых вариантах она даже смеялась.

Пару раз Вилл готов был поклясться, что слышит ее смех наяву, но потом понял, что это всего-навсего шум неугомонного ветра.

Глава 7

В ту ночь Виллу снился воздух, залитый кровью. Вокруг непрерывно свистел и хохотал ветер, этот смех становился все громче, закручивался вихрем, окутывая Вилла, потом хохот превратился в крик – и он проснулся.

* * *

На второй день он лежал на полу с закрытыми глазами и пытался представлять себе поля, колышущиеся травы, вспоминал уроки Николаса – а тем временем в комнате беспокойный ветер трепал страницы книг и шевелил простыни на кровати.

* * *

Ночи были настоящим кошмаром, дни и того хуже.

* * *

Вилл проснулся и вздрогнул, а когда сел в кровати, изо рта вырвалось облачко.

В комнате стоял ужасный холод, но окна приходилось держать открытыми. Вилл слишком хорошо помнил, во что превратился гроб. Он не мог подвергать такому риску Большой Дом. Беспокойство ветра все росло.

Шел четвертый день его заточения. Четыре дня безвылазного пребывания в комнате – без медальона, без единой вести о состоянии матери, без посетителей (не считая стражника, приносившего поесть) – тянулись в мертвенной тишине. Четыре дня ожидания. Три ночи кошмаров.

Холодный ветер с шелестом ластился к Виллу, дергал за одежду, будто тащил к окну.

Первым, что он увидел, было ясное голубое небо.

После этого он увидел цветы.

Сердце у него упало.

Люди клали цветы на ступени большой лестницы. Белые полевые цветы, что растут круглый год, цветут даже зимой и потому считаются символом здоровья.

Молитвой о здоровье.

Вся лестница была устлана стебельками и мелкими белыми цветочками.

Нет.

Глянув под окно, он увидел дворцовых стражников, безмолвных и суровых. Наверное, можно было бы выбраться из комнаты, но никто не впустил бы его внутрь, чтобы увидеть мать. Вилл подбежал к двери.

– Выпустите меня! – закричал он. Стража точно была здесь, у двери. Он слышал, как они ходят, разговаривают. Но на его крики никто не отозвался.

– Эрик! – позвал он. Ничего.

– Вы должны дать мне с ней увидеться! – кричал он, барабаня кулаком в дверь.

Рядом тут же угрожающе взметнулся ветер, и Вилл, прислонясь лбом к двери, постарался успокоиться. Не помогло. Там, на лестнице, лежали белые цветы. Белые полевые цветы.

Ветер усилился. Он хватал его и дергал, не только за одежду, но и за кожу. Вилл, подняв перед собой руки, смотрел, как истончается плоть, как кончики пальцев начинают виться на ветру струйками дыма. Что если… его взгляд упал на щель между дверью и полом. Такое с ним уже не раз бывало. При каждом срыве он чувствовал, будто истончается, края тела тают и растворяются. Но он всегда сопротивлялся. Ему было страшно. Что, если он улетит, что, если исчезнет и никогда не сможет снова стать самим собой?

А надо было.

Ведь руки всегда приобретали привычный вид. И тело всегда становилось телом. То нечто в нем, в самом его нутре – и даже еще глубже – что тянуло его в ветер, потом возвращало ему и человеческий облик – надо было только довериться.

И вот ветер словно начал разнимать его на отдельные туманные волоконца, и его тело истончилось, а мысли затуманились. Боль, страх и гнев ослабели, притупились, и это было хорошо. Его ничто не волновало – ни тело, ни собственная жизнь, ни город, ни гнев Роберта, ни даже болезнь матери, ничто не имело значения. Ничто не…

Вилл был самым безжалостным образом возвращен в тело, и, задыхаясь, упал на колени. Оказавшись опять в своей шкуре, он вспомнил все, и его передернуло от отвращения. Как он мог стать таким? Как он смел думать…

Засов отодвинули, и дверь открылась.

Вилл вскочил на ноги и, повернувшись к двери, обнаружил ожидающего Эрика, в окружении двух других стражей в белом.

На мгновение глаза Эрика удивленно расширились, так что у Вилла мелькнула мысль что он, возможно, еще не полностью воплотился. Но, бросив украдкой взгляд в зеркало, он убедился, что весь полностью на месте, только очень бледный, даже серый, как пепел.

– За вами послали, – Эрик обрел, наконец, голос. У Вилла вспыхнула надежда, но тут телохранитель добавил. – Леди Дейл умирает.

Глава 8

У ее двери, сутулясь и скрестив на груди руки, стоял Роберт. Вилл бросился к нему, стража следом, но лорд Дейл не шелохнулся, не поднял взгляда.

– Отец, что происходит? Как она? Эрик сказал…

– Ты чудовище, Вильям, – слова прозвучали тихо, но Вилл расслышал. – Ты это знаешь. Мне нет дела до того, кто ты такой – колдун, демон, божество… Ты – сущность. Но ты наделен силой, – Роберт выпрямился и шагнул к сыну. Он вперил в Вилла покрасневшие глаза. – Если ты так могуществен, исправь все.

У Вилла округлились глаза.

– Я не целитель.

– Ты говоришь с пустошью. Скажи, пусть спасет ее.

– Отец, я не в силах…

Роберт схватил Вилла за ворот и припер к стене.

– Если ты ее любишь, спаси!

Он резко выпустил Вилла и, сквозь сжатые зубы, процедил: «Если не спасешь ее жизнь – богами клянусь, я не пощажу твоей». С этими словами он удалился, широко шагая.

Пораженный Вилл глядел ему вслед. А потом услышал голос матери из-за двери. Она звала его. Вилл вошел и замер у порога.

Кэтрин Дейл сидела на своем ложе, черные волосы прилипли к влажному, покрытому испариной лбу.

Увидев сына, леди Кэтрин улыбнулась. Как же она похудела, измучилась.

– Вильям, ты пришел, – казалось, что-то ушло из ее голоса, а вместо этого добавилось тихое шелестящее ш-ш-ш-ш, когда она делала вдох. Вилл подошел к кровати, упал на колени, но, взяв мать за руку, едва не отдернул свою. Ее кожа была холодна, будто каменная.

– Меня к тебе не пускали, – у него задрожал голос. – Иначе я давно был бы здесь. Я не…

– Подожди, – перебила она. – И послушай меня.

– Я не знал…

– Вильям, слушай! – Вилл слушал ее дыхание и думал об угрозе Роберта. Наклонив голову, он пытался представить себе, что хрип в ее легких – это ветер. Все напрасно. Его сила не действовала таким образом.

– Посмотри на меня, – попросила мать, взяв его другой рукой за подбородок. Он посмотрел ей в глаза – жизнь утекала из них. Виллу стало страшно. Воздух вокруг загудел, но мать крепче сжала ему руку.

– Дейл – это твой дом и твое наследие, – сказала она. – Ты должен о нем заботиться. И будь осмотрителен. Теперь больше, чем когда-либо.

– Пожалуйста…, – зашептал Вилл, но не смог закончить фразу. Просто не знал, как.

Он услышал, что за спиной отворилась дверь.

– Будь осторожен, родной мой, – прошептала мать.

Рука Роберта, тяжелая, как дом, опустилась Виллу на плечо. Мальчик замер, не отрывая взгляда от материнских глаз.

– Тебе нужно отдохнуть, – тихо сказал ей Вилл. Он встал и, наклонившись, поцеловал мать в висок. Кожа под его губами пылала.

В последний раз пожав ей руку, он вышел.

* * *

Леди Дейл лежала, окутанная черной тканью.

На площадке посередине большой лестницы высился помост для погребального костра. Его возвели из дерева, которое заготавливали для праздника. Весь Дейл был в цветочных гирляндах. Огромный пышный сад Большого Дома опустошили, чтобы увить цветами город. Цветы садовые и полевые, зеленые стебли трав, сплетенные в косы, сбегали от дома правителя вниз по лестнице и по улицам, превратив весь холм в разноцветное покрывало.

Костер подожгли на заре. Роберт и Вилл стояли по разные стороны от него, у основания лестницы толпился народ. Глядя, как огонь подбирается к черному плащу матери, Вилл представлял, как она горит под ним, рассыпаются волосы, сходит тонкая, как бумага, кожа. Взметнулся ветер, и Вилл закрыл глаза, но огонь проникал и сквозь веки. Он с силой вонзил ногти в ладони, так что выступила кровь. Его охватило новое, неведомое прежде чувство, нечто более тягостное и всеобъемлющее, чем страх, гнев, боль, паника и все остальное, что он когда-либо испытывал. Скорбь. Почувствовав ее, ветер запел, тихо и тоскливо, и пламя заметалось.

Вилл почувствовал тяжесть руки на плече и открыл глаза.

– Это ты во всем виноват, – сказал Роберт, и голос его был стальным. Снизу, от подножия лестницы они двое казались, наверное семьей, объединенной горем. Но Роберт крепче, до боли сжал Виллу плечо, – Здесь должен лежать ты.

Будь осторожен, родной мой.

Вилл закусил губу и попытался освободиться, отойти в сторону, но Роберт не отпустил, он следовал за ним, подталкивая его к краю площадки. Вилл вывернулся из его рук, и тогда отец ухватил юношу за воротник. На миг его налитые кровью голубые глаза встретились с серыми скорбными глазами Вилла, а в следующее мгновение Роберт столкнул сына с лестницы. Не ожидавший этого Вилл сильно ударился о верхнюю ступень, хрустнуло плечо. Раскинув руки, он покатился вниз, к дорожке у основания ступеней. Ветер взметнулся навстречу и смягчил падение. Тело юноши, казалось, зависло на мгновение над камнями, прежде чем их коснуться. Люди ахнули и попятились.

Роберт бросился вниз по ступеням, пока Вилл пытался подняться на ноги, чувствуя во рту вкус крови.

– Это не человек, – объявил Роберт, – и не мой сын. Он чудовище.

Вилл выпрямился (вокруг него взволнованно вихрился ветер, раздувая складки его плаща). Он сделал шаг назад, и толпа отпрянула от него в испуге.

– Он колдун. Это он вызвал бурю и…

– Это не так, – сказал Вилл, потирая плечо.

– …и убил мою супругу.

– Неправда, – взмолился Вилл (столб воздуха вокруг него вздымался все выше). – Да я бы никогда, ни за что…

Но со смертью матери угасли и те чары, которыми она околдовала Роберта и весь Дейл – какой бы ни была их природа. Глаза его отца полыхали ненавистью, а окружившие их люди стояли и смотрели, но не двигались. И телохранители тоже молчали.

Оглядевшись, Вилл увидел Сару, широко открывшую глаза от ужаса и изумления, и ухмыляющегося Филиппа. Услышав, как толпа дружно ахнула, Вилл стремительно оглянулся – его отец вытягивал из ножен свой охотничий нож.

– Не делай этого… – вскрикнул Вилл (ветер рвал и дергал на нем одежду, а края тела начали истончаться). – Не вынуждай меня…

Роберт занес клинок.

– Ты вызвал эту бурю, – рычал он, тыча рукой в сторону погребального костра. – Ты убил ее.

Роберт рванулся вперед.

– Стой, – приказал Вилл, и, вторя ему, ветер ударил в Роберта, заставив того отлететь на несколько ступеней. Но этого было недостаточно, чтобы его остановить. По-бычьи нагнув голову, лорд Дейл снова двинулся на сына, и на этот раз, когда Вилл собрался отступить, чьи-то руки толкнули его вперед, на нож.

Вилл не успел опомниться, как Роберт вонзил в его грудь нож. Толпа ахнула. Но не было ни вскрика, ни крови. Тело Вилла заколебалось, как дым, и нож прошел насквозь. Вилл безумными глазами смотрел вниз, на свою грудь.

– Колдун, – выкрикнул кто-то.

– Демон.

– Перестаньте, – попросил Вилл.

– Чудовище.

– Убийца.

– Умоляю, перестаньте.

– Колдун.

– Убить его.

И тогда граница пустого круга, в котором он стоял, дрогнула, люди двинулись на него, а он, выбросив вперед руки и закрыв глаза, закричал:

– ОСТАНОВИТЕСЬ!

Раздался резкий звук, будто хлопнула исполинская дверь, а потом страшный треск – и ветер начал хлестать всех, кто наступал на Вилла, и разбрасывать их с чудовищной силой. А самого его в тот же миг окружила полная тишина.

Он открыл глаза.

Он стоял в центре высокой воздушной колонны. Вокруг была стена ветра, она вращалась и двигалась так быстро, что внешний мир казался смазанным, и Вилл внутри смерча казался себе смазанным, тело все больше истончалось и таяло, стремясь к небытию. Это небытие было безопасным, пустым, в нем не было ни мыслей, ни чувств, ни боли, ни утрат. Он начал исчезать.

А потом, сквозь завывания ветра, он расслышал первые крики.

Там, за стеной ветра, мир озарил какой-то свет. Там появилось что-то яркое, красочное, сверкающее и теплое, и растворяющийся в небытии разум Вилла понял, что это было.

Огонь.

Ветер подхватил пламя погребального костра и перекинул на гирлянды, подобно корням опутавшие весь Дейл.

Вилл, все еще наполовину бесплотный, попробовал собраться. Ветер не подчинился. Вилл продолжал таять, а пожар распространялся.

Нет. Я никому не хотел зла… Он хотел взмахнуть руками, но руки были из тумана и воздуха. Попытался вырваться из смерча, но воздушный столб просто перемещался, так что он оставался в его середине.

У меня и в мыслях не было… Крики были все громче, воздух наполнился удушливым дымом, и он снова попытался вырваться, но было слишком поздно.

Ветер изъял Вилла из его тела, из его разума – и отпустил на свободу.

Глава 9

Очнулся Вильям на снегу.

Предвечернее солнце освещало остывающую каменную дорогу, на которой он лежал. Он смотрел в небо и, глядя на белые хлопья, летящие в воздухе, думал, что для Дейла снег – большая редкость. Хлопья падали, покрывая его лицо, волосы, плащ. А потом он сделал вдох, закашлялся и понял, что это такое.

Пепел.

Задыхаясь, он резко сел, осмотрелся и понял, что вокруг него обгорелые остатки Дейла. Здания – те, от которых хоть что-то уцелело, – превратились в почерневшие, обугленные каменные каркасы, а дерево выгорело полностью. И повсюду, сколько хватало глаз, поднимались холмики пепла. Вилл встал на колени, дотянулся до ближайшего холмика, а когда смахнул верхний слой, рука наткнулась на еще не остывшую кость. Труп. Все эти холмики были трупами. Шатаясь, Вилл поднялся на ноги, повернулся к большой лестнице и поднял голову. Погребальный костер его матери прогорел дотла, а над ним нависал все еще дымящийся остов Большого Дома.

И надо всем этим царила мертвая тишина. Ни звука, кроме еле уловимого шелеста пыли да биения его сердца, а потом раздались шаги – это Вилл стал спускаться по разрушенным улицам вниз, к подножию холма, где Дейл уступал место озерам, полям и пустоши. Он дошел до границы города и упал как подкошенный. Дурнота накатывала волнами.

По земле проходила граница, тонкая линия, у которой резко оканчивался покрытый пеплом сгоревший мир и начинался другой, зеленый. Четкая, ясная, невозможная граница.

Ветер. Он не просто оттолкнул от него жителей Дейла. Он устроил для них западню, ограничив распространение пожара Дейлом, сохранив только его, Вилла и не потревожив пустошь вокруг. Дрожа всем телом, он обхватил себя руками. Заставив себя снова подняться, он побрел к ближайшему озеру, к обломкам гроба, все еще валявшимся в траве. Среди искореженных кусков металла и дерева он нашел свой медальон, поднял его и отнес на берег. Там ноги снова отказались его слушаться. Чувствуя себя совершенно опустошенным, он поднял руку с медальоном над водой и разжал пальцы.

Когда вода успокоилась, в ней появилось отражение, но Вилл не взглянул ему в глаза. Он заставил себя смотреть на Дейл, на заходящее солнце над руинами Большого Дома.

Ему нельзя здесь оставаться. Ветер – сейчас нежный и ласковый – коснулся его щеки, успокаивая. Вначале он напрягся, но тут же с глухой тоской осознал, что теперь незачем сдерживаться. Или его сила, или люди – нечего и надеяться соединить то и другое. А теперь людей не стало, и он дал себе волю, позволил ветру крепнуть или слабеть вместе с его дыханием, пролетать сквозь него, помочь ему подняться на трясущиеся ноги.

Потом он пошел.

И шел долго, пока не перестал быть наследником Дейла, бездушным принцем или Вильямом Хартом. Он шел, становясь просто тенью, странником, призраком. Шел, а очертания его фигуры истончались, тело таяло, и он становился серой струйкой, стелющейся по ветру.

Благодарности

Вера – штука заразная.

Я благодарна моей семье за ее простую, непоколебимую уверенность в том, что я могу писать.

Моему издателю Эбби за то, что поверила в этот маленький уголек, мою книгу, и помогла мне добыть настоящий огонь. (И ее ассистенту Лоре за приятные комментарии, рассыпанные по рукописи вместе с правками.)

Моему агенту Эми, за то, что умудряется сохранять веру в меня и мои истории, как бы сильно я ни отклонялась от проторенного пути. (Но однажды я еще напишу книгу, специально для сборища старых ведьм из гуманитарного колледжа, клянусь.)

Издательским богам, дарам небес, агентам и друзьям, которые верили, что я чего-то стою, и помогали моей книге в ее продвижении.

Моим коллегам критикам и читателям, за то, что они так верили в меня, что подталкивали, помогая двигаться вперед, и за то, что они не забывали время от времени шпынять меня, на всякий случай, чтобы не возгордилась.

Сообществу блогеров – рецензентов и друзей – за то, что сразу поверили в меня и заставили почувствовать себя чем-то вроде рок-звезды, хотя мои заслуги невелики. Я всего-навсего нанизывала слова.

Все просто: я делаю то, что люблю, что чувствую нутром, что собираюсь продолжать делать и что по какой-то непостижимой причине мне позволяют делать.

Спасибо.

Об авторе

Виктория Шваб – популярная писательница, автор многочисленных бестселлеров, в том числе таких книг, как «Эта свирепая песня» и серии «Темный оттенок магии». Ее первую книгу Дебора Харкнесс назвала «классическим произведением фэнтези». Это была одна из лучших книг 2015 года в жанре фэнтези по версии Waterstones и один из лучших научно-фантастических романов по мнению The Guardian. The Independent назвал ее «преемницей Дайаны Винн Джонс».

Примечания

1

Рен (англ. Wren) – крапивник, мелкая птица семейства воробьиных. Здесь и далее прим. переводчика.

2

Английское имя Коул (Cole) произносится так же, как слово «уголь» (coal).

Content

Виктория Шваб
Ближняя Ведьма

От автора

Ближняя Ведьма

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Мальчик, рожденный из пепла

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Благодарности

Об авторе

Примечания