Вера Щербакова

Февраль — кривые дороги

Дочери моей Вере Шленкиной — неизменной помощнице и другу — посвящаю.

Часть первая

Г Л А В А  I

Самым высоким зданием в городке была церквушка, известная по округе своим колоколом с малиновым звоном. Колокол, некогда приобретенный богатым купцом, по случаю масленицы дважды в сутки, к заутрене и вечерне, собирал принаряженных прихожан: на мужчинах были надеты пальто до пят, на женщинах — суконные шубки с борами, отороченные мехом.

В каждом доме пеклись блины: где — ржаные, а где позволял достаток — пшеничные; там и осетрина с хреном появлялась, и икра. Купить было что, имелись бы денежки!

Торговые ряды постепенно приобретали свой прежний вид. Опять появились знакомые подновленные вывески. А рядом с ними пристраивались новоиспеченные торговцы, те, которые сумели запастись товаришком впрок.

Разбогатевшие башмачники торговали кожей для подметок, хромом, белой лайкой.

В последний день масленицы, в воскресенье, на улицу не выходи: катили сани, заливались бубенцы; не столько городских упряжек, сколько из деревень понаехали.

В деревнях, кроме хлебопашества, занимались всяким ремеслом. Вокруг городка осели скорняки, башмачники. До революции кое-кто из них городским богатеям на пятки наступал: каменные дома имели, лошадей породистых.

Ксения Николаевна вздыхала, выпекая блины в русской печке, и думала свою невеселую думу: тридцати двух не сравнялось, как овдовела. При жизни словом мужа не попрекнула за то, как одиноко и тяжело жилось ей — жене политического ссыльного. Но в душе Ксения Николаевна не раз винила своего Дмитрия Михайловича — механиком на местной колодочной фабрике работал, достаток в доме был, что ему не жилось спокойно?

«Ксюша, пойми, — в редких весточках писал он жене, — лопнуло у народа терпение, и мы своего добьемся. Теперь уже скоро!»

В праздник Ксении Николаевне делалось особенно не по себе: «Раскатались толстомордые... Они и порешили моего Митю!»

— Что ж получается, неужели зазря погиб ваш отец, — жаловалась она своим дочерям: пятнадцатилетней дочери-комсомолке и младшей, Настеньке.

— Временно это, мама, временно. Тебе же толкуют. Настенька вон и то понимает, —отвечала Мария.

«Много чего мне толковал ваш отец, разуверилась уж я...» — тоскливо думала женщина, но молчала. И это молчание пугало старшую дочь.

Листок календаря с роковой датой для семьи Воронцовых — 1 мая 1918 года — бережно сохранялся в доме вместе с документами погибшего отца. А на обратной стороне листка Настя, едва научившись писать печатными буквами, нацарапала размазанным от слез чернильным карандашом: «Папанечка, родной наш, я не забываю тебя...»

В тот памятный день впервые в жизни Настя была на митинге вместе с сестрой. В свои неполные три года она не могла помнить этого, так ее уверяли сестра с матерью, но девочке казалось, что она помнит и митинг, и отца, и потом самое страшное... как убивали его...

Пока председатель Волостного исполнительного комитета, а затем отец — его заместитель — произносили речи с обтянутой красным полотнищем трибуны, сестры в изношенных пальтишках, зато с пышными красными бантами на груди, прозябли до костей и промочили ноги.

Не могли же они лишить себя удовольствия послушать отца, а потом в колонне пройтись по бывшей Московской, переименованной в Ленинскую, улице!

Вечером, выпив по кружке настоянной малины, девочки залезли на печку, да так и проспали на ней всю ночь. Марии всю ночь снились алые знамена с золотыми кистями, а она сама будто плыла по воздуху, вздымаемая звуками Интернационала. Отец в шинели, начищенных сапогах, со строгим лицом, держа руку у козырька, возвышался над толпой, и Мария гордо оглядывалась: все ли знают, что она и Настя — его дочери?

Когда проснулись, отца дома уже не было. Мария принялась помогать матери собирать на стол. Обе то и дело поглядывали в окна. Из близлежащих и дальних деревень одна за другой громыхали подводы, как в базарный день. В городке явно что-то готовилось.

Наконец Ксения Николаевна не выдержала, низко повязалась платком и отправилась на площадь к церкви.

По переулкам, прижимаясь к заборам, шныряли какие-то подозрительные люди.

Поев, сестры, воспользовавшись отсутствием матери, выскользнули из дому. Марию одолевала тревога за отца. Она знала, что все затруднения с хлебом обыватели валили на него.

В бывшей гимназии, где училась Мария, она умела постоять и за себя и за отца: одних убедить, других, «недобитых буржуев», припугнуть, чтобы не болтали чего не понимают. Она и Насте наказывала, если услышит, что подружки — «хоть и от горшка — два вершка» — будут болтать о нем то, что услышали дома, говорить, что все это неправда.

Сестры побежали на соседнюю улицу к военкомату — бывшему поповскому дому, — где собралась многочисленная толпа. Среди понаехавших из деревень виднелись и горожане.

После беспорядочных выкриков, что вот-де комиссары заперлись и не пускают честных граждан, в окна военкомата полетели камни. Затем несколько человек, самых задиристых, принялись выбивать двери. Винтовок в военкомате оказалось всего десять. Их расхватали, кто посмелее. Откуда-то появилось красное полотнище на двух суковатых палках с надписью: «Власть, дай хлеба!»

— У комиссаров пышки крупчатые со стола не сходят, а нам ремни до последней дырочки затягивай. Айда к Волостному комитету, пусть накормят голодных!

Шествие тронулось, размахивая полотнищем.

На торговой площади около заколоченного винного магазина остановились, сбили замок с двери, ворвались внутрь.

Когда увидели пустые полки, от досады принялись крушить все вокруг. И вдруг раздались радостные вскрики — в толстой каменной стене обнаружили тайник с бутылками.

В магазине мигом образовалась давка. Одни, запрокидывая голову, жадно тянули вино из горлышек, другие воровато прятали бутылки по карманам.

Когда двинулись дальше, из толпы раздалось нестройное пение: «Боже, царя храни!» И тут же в середине шествия — разухабистые частушки про сударыню-барыню.

К зданию Волостного исполнительного комитета многие подошли навеселе и уже не помнили, зачем они пожаловали сюда. Но тут кто-то стал требовать председателя ВИКа. Он вышел, поднял руку, собираясь что-то говорить, однако не успел и слова вымолвить, как прогремел выстрел. Следующая пуля ударилась о косяк двери, за которой председатель успел скрыться. Несколько человек принялись прикладами разбивать стекла в окнах первого этажа и прыгать в помещение. Но многие из собравшихся, напуганные выстрелом, нерешительно топтались перед домом и не прочь были улизнуть восвояси.

— Перехитрили комиссары христиан, через черный ход скрылись! — злобно закричал один из вооруженных из окна второго этажа.

Его поддержало несколько голосов:

— Айда тогда к дому Воронцова, там комиссара перехватим, — кричали они, увлекая за собой толпу.

Мария с Настей задержались у ВИКа в надежде разыскать отца. Но сколько они ни звали его, заглядывая в разбитые окна, никто не отзывался.

Тогда старшая сестра, взяв на руки младшую, пустилась догонять толпу, направившуюся к их дому. И тут Марию с Настей остановила старушка:

— Страсть, девоньки, силища какая против комиссара прет! С хоругвиями, и святые псалмы поют. Не место вам там...

— Рассказывай! —огрызнулась Мария, метнув на старуху такой взгляд, что та в испуге попятилась от нее, закрестилась.

Дом Воронцовых со всех сторон был обложен народом. Гвалт, крики слышались издали. Входная дверь и окна распахнуты настежь.

С удесятеренной от ужаса и волнения силой Мария, спустив Настю на землю и держа ее за руку, стала проталкиваться к крыльцу.

Мать металась по комнате от окон к двери, упрашивала, умоляюще прижимая руки к груди, «дорогих граждан» отойти от дома.

— Муж с утра еще со двора вышел, — твердила она, — вон и соседка не даст соврать!

Ворвавшиеся в дом мужики по-хозяйски обшарили чулан и полки. Везде было пусто, ни фунта муки. Это смутило их. А на улице злорадно ожидали кулей с пшеницей, требовали Воронцова.

Сестры наконец протискались в дом, Настя бросилась к матери. Мария, стиснув зубы, молча принялась выталкивать вон непрошеных гостей.

Незлобиво поругиваясь, ошеломленные натиском комиссаровой дочки, люди начали пятиться к выходу. И вдруг бабий голос заверещал снаружи:

— Вон он, Воронцов-то, сам пожаловал... За свою семью никак спужался!

Мария, а за ней и Настя подбежали к окну и увидели отца, окруженного пьяными мужиками. Они выхватили из кармана его брюк наган и, толкая им в спину, стали загонять в середину толпы.

— Бей его, не щади, — кричали мужики, — пусть ключи от хлеба дает, при нем они должны быть!

— Опомнитесь, граждане, что вы делаете! —донесся до девочек знакомый голос отца.

Мария спрыгнула с окна на улицу; она царапалась, кусалась, пробиваясь к нему. Удары сыпались на нее со всех сторон, но девочка словно не чувствовала боли.

Толпа, плотно сжав Воронцова, уводила его от дома, и, когда он еще что-то крикнул, прозвучал выстрел.

Все расступились, и Мария увидела отца, лежащего на земле лицом вниз.

С крыльца дома, как слепая, с вытянутыми вперед руками, спускалась Ксения Николаевна. Настя, вцепившись в подол материнской юбки, семенила за нею.

Толпа расступилась, отхлынула от Воронцова. Ксения Николаевна нагнулась над ним, растрепанные черные волосы ее свесились вниз.

— Будьте вы прокляты, убийцы! —дико вскрикнула она и, обхватив мужа за плечи, потащила его к крыльцу. Ноги убитого волочились по земле.

— Ой, мамонька, ой, боюсь! — закричала и заплакала Настя.

Среди ночи, вне расписания, в городок прибыл эшелон с красными латышскими стрелками. Военные патрули сразу заполнили все улицы.

Разбуженные выстрелами жители, затаившиеся в домах, отсиживались за русскими печами.

К утру в городке и близлежащих деревнях была восстановлена Советская власть.

В доме Воронцовых спала одна Настенька, но сон ее был неспокоен: она часто просыпалась, садилась в кроватке и, отчужденно озираясь вокруг, начинала жалобно просить:

— Пусть они уйдут, пусть скорее уйдут!

С этой ночи Настенька стала заикаться, часто плакать во сне, и Ксения Николаевна с Марией очень боялись, как бы девочка не осталась заикой на всю жизнь.

Г Л А В А  II

Пятистенный дом после отца «проедали» по частям. Сначала продали одну половину, потом вторую, а сами теснились в кухне с окном на задворки. Оставалась, правда, еще рига, отцовское наследство дочерям, что досталось при разделе, но ее никто не покупал, как отписывал из деревни племянник Дмитрия Михайловича. Одно расстройство получилось с этой ригой! Узнав о неожиданном наследстве, старшая дочь чуть ли не пешком готова была отправиться на родину отца, подбивая для повады Настю.

Ксения Николаевна строго-настрого запретила даже думать о таком походе не в один десяток верст.

— Поднакопим деньжонок на поездку, тогда все вместе тронемся, вот дай сроку, — сулила она Марии. — Ты уж послушайся меня, потерпи.

Мария послушалась. После гибели отца половину забот в семье она взяла на себя. Полы ли помыть, дров ли наколоть — Мария все умела. Лишь бы мать не подумала привести отчима, о чем как-то намекнула ей соседка тетка Акулина.

— Ксения-то ведь еще молодая женщина!

Небогато жилось на материн непостоянный заработок. К тому же она часто прихварывала, и если бы не помощь городских властей мукой, дровами на зиму — семье совсем бы приходилось туго.

Но дочери росли, хотя и на скудной пище, здоровыми. Спасал свежий воздух и лесные припасы.

Сестры жили в большой дружбе. Старшая неутомимо покровительствовала младшей: шила Насте кукол, клеила игрушечную мебель из картона, иногда приносила щенят разной масти и разных пород.

Украдкой от матери сестры держали их в закутке сарая, если было лето, зимой ухитрялись прятать за печку, но ненадолго, конечно.

Ксения Николаевна чуть не в тот же день узнавала о новой «животине» в доме и, заглянув в наполненные страхом и мольбой глаза своих собаколюбивых дочек, только рукой махала.

Щенки были прожорливы и по молодости не отличались чистоплотностью. Потерпев немного, мать украдкой куда-то сбывала их.

И тут характер дочерей проявлялся по-разному: у Насти краснели глаза от слез, Мария переставала говорить с матерью.

Вместе сестры ничего не боялись: ни темноты, ни драчливых мальчишек, и могли в любой час ночи, при любой погоде отправиться к церковному кладбищу.

Мария не пропускала ни одного происшествия в городке — тотчас бежала с ватагой ребятишек туда, где что-нибудь происходило. Иногда Настенька увязывалась за ней, и если уставала, то старшая терпеливо тащила ее на закорках до самого дома.

— Ну, заявились, путешественницы! — говорила в подобных случаях мать и усаживала дочерей за стол. — Проголодались небось!

Толченая картошка, сдобренная молоком, уписывалась за обе щеки.

Еле дотянув седьмой класс, Мария пошла работать. Была безработица, но бойкую девочку пристроили курьером в уездный отдел народного образования, прикрепили к столовой, откуда Мария носила домой свой жидкий фасолевый суп. Но уже ничто не могло спасти семью от назревающих перемен. Сбывались когда-то напугавшие сестер слова соседки, что мать еще может выйти замуж, хотя дочерям Ксения Николаевна пока еще ничего не говорила. Но все было ясно и так. К ним зачастил гость — Родион Гаврилович Самохин. Вдовец, домовладелец, хозяин обувной палатки в торговом ряду.

— Буржуй он, ты понимаешь, Настя? — втолковывала Мария сестренке и принципиально не притрагивалась к ирискам «Кис-кис», которые гость завел обыкновение приносить им в небольшом пакетике. — Ну и удружила нам маманя!

Мария сама первая однажды заговорила с матерью. Волнуясь она сказала ей:

— Я не имею права распоряжаться твоей жизнью — выходить тебе замуж или нет. Но, мама, пойми, за кого? Мы с Настюшкой не согласны... Самохин — отживающий элемент. Дадим вот нэпачам по шапке, и загремит он вверх тормашками... И ты с ним, значит, вместе?

Ксения Николаевна, давно ожидавшая этого разговора, была готова к нему. Лицо ее стало холодным, замкнутым.

— Молоды еще мать учить. Поживите-ка с мое! — и чтобы пресечь всякие попытки дочерей к дальнейшим разговорам на эту тему, принялась шить себе подвенечное платье.

Ксения Николаевна считала, что ей повезло. Надоело перебиваться с хлеба на воду, да и недолговечно бабье счастье: вон уже в черных волосах седые паутинки россыпью. Спасибо еще, что фигурой поджарая и смуглый румянец на щеках, несмотря на лишения.

Пугала Ксению Николаевну дочь Родиона Гавриловича, Тоня, на два года постарше Насти. При первом визите будущей мачехи она не пожелала выйти из своей комнаты, и, пока они один на один сидели с Родионом Гавриловичем за столом, через дверь, не переставая, доносился плач.

Ксения Николаевна, наконец, не выдержала, потянулась за косынкой. Губы ее собрались в оборочку.

— Извини, Родион Гаврилович, но с таким началом у нас с вами жизни не наладится. Вашей дочке я не хочу вставать поперек пути. Бог с ней...

Рябое лицо хозяина покрылось испариной. Он поднялся со стула, загородил дорогу.

— Не горячись, Ксюша, Тонюшке с нами не жить. Дядья по материнской линии ее к себе требуют. Люди они состоятельные, а мы твоих детей на ноги поднимать будем...

Мария наотрез отказалась присутствовать на свадьбе матери и старалась отговорить Настю. Однако, взглянув в лицо Ксении Николаевны и увидев у нее слезы на глазах, проговорила с досадой:

— Ах, да делай как хочешь!

Насте было все интересно: венчание в церкви, мать под вуалью в белом платье, будто молодая девушка, новый отец в нарядном костюме с цепочкой от часов.

При виде стола с закусками у Насти разбежались глаза, и она впервые не одобрила поступка сестры.

Настя сидела по правую руку от матери и чинно ждала, когда та положит ей что-нибудь на тарелку. Чего стоила, например, одна колбаса с чесноком! А дом в несколько комнат, для них с сестрой — отдельная, с двумя окнами в сад. Кто-то позаботился о кроватях под пикейными одеялами; кроме того, в комнате стоял стол, два венских стула и шкаф с зеркалом во всю дверцу. Нет, как ни дуйся Мария, а придется ей примириться с замужеством матери.

Но что всего больше пришлось Насте по душе — это местоположение дома, в конце города у железной дороги. Мимо окон, совсем невдалеке, днем и ночью проходили пассажирские и товарные поезда — любуйся на них сколько хочется! Сестру не всегда допросишься сходить на станцию, одна же Настя не решалась. У городских мальчишек, видно, только и было всех забот в жизни, что колотить девочек и кричать им вслед несуразные прозвища: «Эй, Тыква, куда топаешь? Поворачивай оглобли назад!» Обидно, да что сделаешь, приходилось терпеть и прибавлять шагу.

Со сводной сестрой Настю познакомил отчим и заставил поцеловаться.

— Будешь меня слушаться? — спросила Тоня, когда они остались вдвоем. — Учти, это непременное условие!

— Буду, — согласилась Настя и для чего-то добавила: — А я в школе учусь. От вас далеко мне ходить...

— Твоя мать злая?

— Что ты, вот уж нет, — поспешила заверить ее Настя.

— Ну да мне наплевать. Не понимаю я отца, за сорок лет перевалило, старик уж, и не постыдился жениться! Как ты думаешь? Впрочем, что я спрашиваю, твоя мать тоже в уме рехнулась.

Настя покраснела, хотела было возразить, вспомнив, какой молодой казалась ей мама в церкви, но Тоня, тряхнув своими густыми пшеничными волосами, ушла от нее, шурша розовым шелковым платьем с воланами. Такого красивого платья Насте не доводилось еще видеть ни на одной девочке.

«Ага, рассердилась, — подумала Настя с запоздавшим чувством удовлетворения. — Теперь наша мама тут хозяйка, как говорила соседка».

Хозяйки из Ксении Николаевны не получилось. Родион Гаврилович сам за всем доглядывал в доме, а на расходы давал деньги по выдаче и требовал скрупулезного отчета, куда и сколько потрачено.

— Копеечка рубль бережет! — умильно приговаривал он.

От второй супруги он вскоре потребовал, чтобы она привыкала к торговле и при случае подменяла его.

Потом отчим попробовал взяться за Марию. Настя однажды была свидетельницей того, как он отчитывал сестру: в невесты девка тянется, а все в курьерах бегает, и не стыдно... Он, Самохин, в городе не из последних, в божьем храме избран церковным старостой.

— Внуши ей, мать! Видишь, стоит насупившись, названому отцу в глаза не смотрит. За хлеб, за соль благодарить нужно.

— Свое ем, не ваше, — отвечала Мария и обжигала отчима взглядом.

Мокрой курицей сидела Ксения Николаевна, не смея слова поперек сказать расходившемуся супругу.

— И еще вот что, — не унимался отчим. — Наперед предупреждаю, с комсомолией этой самой кончай вязаться... Беспутство там одно. Девок от парней не отличишь: затылки голые, папироски курят. Батюшка мне уже попенял на днях, что не зрит в церкви отроковицы Марии... Вот ведь как, в лицо все мое семейство знает! — хвастливо закончил Родион Гаврилович.

Мария гневно вспыхнула, отчеканила дрожащим голосом:

— Наш отец был большевик, не забывайте этого. А яблочко от яблони, как известно, недалеко падает. В церковь вы меня ходить не заставите. И Настеньку не смейте трогать!

Отчим схватился за ремень, Мария с ухмылкой смотрела на дрожащие руки Самохина.

— Эй, поостерегитесь, без ремня штаны могут свалиться. Осрамитесь, церковный староста.

Родион Гаврилович сложил ремень вдвое, замахнулся. От щек Марии отхлынул румянец, но она не сдвинулась с места. Не сдвинулась и Настя, стоящая рядом с сестрой.

— Попробуй хлестни! Сию минуту заявлю куда следует. Защитники у нас найдутся, — погрозила Мария.

— Родя, Родя... — залепетала мать и повисла на руке у мужа.

Он хлестнул раза два по стулу, разрядил свой гнев; такая отпетая и впрямь нажалуется, греха не оберешься!

— Ты вот что, намекни ей, пусть убирается из моего дома, — говорил он жене несколько минут спустя. — Сама видишь, скандалы кажинный день. А мы бы с тобой зажили душа в душу. Чем я для тебя плох? Всем ты у меня обеспечена. И Настюшку с пути совратит...

Гладко причесанная, с глянцевитыми волосами, голова Ксении Николаевны опускалась все ниже и ниже, из глаз закапали слезы. Но от молчания ее веяло несогласием. Никуда она не прогонит от себя родную дочь, и пусть он не требует от нее невозможного.

— Ведь знал, что берешь с чужим семенем, — только и промолвила она ему.

Родион Гаврилович крякнул, зашагал по комнате. Он предпочитал жить «мирком да ладком». Опять же, если рассуждать по справедливости, Тонюшка его не выразила никакого почтения мачехе! Времена, наверно, переменились, крепости ни в чем не стало.

— Ладно, не горюй, я не без понятия. Ты — мать! Пускай живет, бог с ней. Нам бы только с тобой не есть поедом друг друга!

С первой женой не очень-то ладилась жизнь у Родиона Гавриловича. Завистливая была покойница, глядя на богатую жизнь своих женатых братьев. Торговали они бакалеей, крупный магазин держали, затем второй открыли. Презирала она мелкую торговлишку мужа в неотапливаемой зимой палатке.

«Поклонись братьям, да поклонись, — только и разговору было между супругами. — Попроси у них взаймы под вексель. Глядишь, и ты пойдешь с легкой руки».

Свояки были заносчивы: проси, унижайся, а не то чтобы самим предложить подмогу. Хорошо еще, что жили в разных городах, не мозолили глаза друг другу. Самохины, как бедные родственники, ездили к ним в гости по престольным праздникам. Неуютно чувствовал себя Родион Гаврилович в их каменных хоромах.

Смерть жены была поставлена ему в вину. «Лотошница была, а не торговка. Долго ли до простуды!» — говорили три приехавших на похороны брата в хорьковых шубах, слезливо сморкаясь в батистовые платки.

Убитый горем Самохин уныло думал про себя: «Лицемеры вы и скряги. При жизни небось сестры не пожалели...»

Вторичная женитьба Родиона Гавриловича, да еще на бедной вдове комиссара с двумя хвостами, пришлась своякам совсем не по нутру. На семейном совете было решено забрать племянницу к себе на воспитание.

За Тоней приехала тетка и увезла ее. Родион Гаврилович всплакнул, провожая дочь, отлично понимая, что повидаться с нею и то не приедешь без приглашения.

Тем обиднее ему становилось присутствие в доме чужих неприветливых детей.

Мария не чаяла вырваться из ненавистного дома. В комсомольской ячейке помогли ей устроиться на колодочную фабрику ученицей к станкам, где работал когда-то отец. Пора было подумать о профессии, да и зарабатывать побольше, чтобы обеспечить себя и Настеньку.

Г Л А В А  III

Настя проснулась от колокольного звона. Как-то по-особенному звонили к заутрене. И девочка вспомнила разговоры взрослых о том, что пасха в этом году совпадает с Первым мая.

Сестры в кровати не было. Настя не слыхала, когда она вчера легла и как встала по гудку. Мария у них теперь рабочий человек, ученица токаря по дереву. Через месяца три она будет самостоятельно обтачивать колодки для дамской обуви на станке, почему-то называемом «Антоном».

Настя знала: дел у Марии много и ее сегодня не увидишь допоздна. Комсомольцы с членами кружка безбожников на пасху давали верующим генеральный бой.

Во время крестного хода вокруг церкви предполагался на площади костюмированный бал, танцы под духовой оркестр, чтобы переманить на свою сторону молодежь.

Мария готовила антирелигиозные частушки под гармонь. В красном платочке она очень походила на девушку с плакатов, что были расклеены по стенам городских учреждений.

Настя не знала, кому отдать свои симпатии. Без сомнения, она была с теми, с кем Мария: никогда не виданный ею костюмированный бал, оркестр среди ночи — только бы позволили ей не ложиться спать!

Но и приготовления к празднику отчима с матерью тоже очень нравились. Крашеные яйца на фарфоровом блюде среди зеленых былинок овса, два кулича, облитых гоголем-моголем, пахнущие ванилью.

В доме была праздничная чистота: вымыты двери, окна, уставленные цветами, начищены иконы.

В саду тоже все прибрано, подметено и расчищено. Дорожка от калитки к парадному крыльцу присыпана желтым песочком: она приготовлена к приему батюшки.

Марии, разумеется, не будет в это время, Настя останется.

Церковное пение прямо дома, кадило с ладаном — все это очень любопытно!

Окончательно разойдясь со старшей падчерицей, отчим, не теряя надежды «приручить» младшую, подарил Насте к пасхе красные козловые башмаки на шнурках, матросский костюмчик.

В последнее время Родион Гаврилович был заметно встревожен дурными слухами о том, что частная торговля будто дышит на ладан и что ее скоро будут прикрывать.

Самохин газет сроду не читал и не знал, верить слухам или нет. Про себя он рассудил так: на худой конец, если и прикроют его дело, он не пропадет, снимет с чердака липку — маленькую кадушку с натянутой парусиной для сиденья — и начнет башмачничать. Хорошим сапожником когда-то слыл, чуть ли не волчком, как называли у них в городке отменных мастеров.

С липки и на торговлю поднялся, подкопив деньжонок. В их городке, в какой дом ни зайди — везде башмачники, мастера по дамской обуви. Царскую фамилию обували, пока кимрские купцы лестью и подарками не перехватили монополию.

Прежняя жизнь вспоминалась Родиону Гавриловичу, как золотой сон. Был он сам себе голова, урядник ему первый кланялся. Он и подумать не мог, что настанут такие времена, когда торговля будет считаться дурным занятием, а хозяева станут не в почете!

В часы досуга, чтобы отвлечься от дурных мыслей, Родион Гаврилович выходил поработать около дома, звал Настю. Настя с охотой бралась за грабли или лопату. В небольшом ухоженном саду с несколькими фруктовыми деревьями у нее завелись любимые уголки, где она часами могла сидеть в одиночестве, читать взятую в библиотеке книгу или просто играть.

Все было в новинку после долгой зимы, все радовало: первая коричневая с черными пятнышками бабочка, желтый цветок на круглой молочной ножке, которому суждено потом разлететься по свету пушинками. В саду еще нет тени, но от майского солнца не жарко. Задувал ветерок из полей, там, за железной дорогой, зеленым ершиком поднималась рожь вплоть до сизой каемки леса.

Через месяц конец учению. Настя ждет не дождется последнего дня.

Предстоящее лето обещало быть особенно интересным. Впервые за существование городка в нем появился студент-практикант театрального училища из столицы.

Михаил Карпов, так звали будущего режиссера, в вечерние часы вел художественную самодеятельность при клубе, а днем занимался со школьниками. В школе ставили инсценировку «Весна». Приход весны встречали стихами, хор славил ее песнями. Сделать костюмы юным артистам вызвались помочь учителя.

Желающих принять участие в постановке было больше чем требовалось. Волей-неволей Михаилу пришлось «учинить» экзамен: он садился за рояль и просил пропеть что-нибудь.

Насте он сказал, что слушок у нее «прихрамывает», в хор она не годится, но, заметив огорченное лицо ученицы, тут же утешил ее, предложив читать стихи. Стихи Настя декламировала хорошо.

— За сестрой приударяет, потому и взял! — зароптали обиженные.

Настя не поверила: не может быть! До того недосягаемым ей представлялся Карпов даже для красивой Марии.

И хотя приезжий никак не соответствовал школьному эталону мужской красоты, ему прощалось это за пышную темноволосую шевелюру и романтическую профессию.

На второй день мая, когда мать неизменно повязывала черный платок, а отчим только косился на ее траурную голову, но помалкивал, Мария принесла в дом щенка с окровавленными лапами.

Крупный, с отвислыми ушами щенок, испещренный черными пятнами по шоколадной шерсти, доверчиво льнул к своей спасительнице и все время норовил лизнуть ей руки. Капли крови стекали на чистый пол кухни.

Появился из комнаты отчим, глянул сердито на пол, но когда поднял глаза, страдающая псина, должно быть почуяв в нем старшего, тоненько, просяще взвизгнула, стараясь дотянуться до него своим острым рыльцем, Родион Гаврилович расчувствовался.

— Ну что стоишь! — прикрикнул он на готовую разреветься от жалости Настю. — Тащи из аптечки йод, бинт, оказывай помощь животине.

Щенок поправился, получил прозвище Найденыш и собственную жилплощадь в саду: вместительную будку с покатой на две стороны крышей.

Найденыш рос не по дням, а по часам. Отчиму это доставляло тайную гордость: дом зажиточный и собака при нем исправная. Что же касается Настеньки, то четвероногий друг завладел ею настолько, что она даже перестала нуждаться в подружках.

Симпатия проявлялась обоюдно: Найденыш встречал Настю радостным визгом, наскоками, без нее скучал, поскуливал.

Зато Мария, «первая собачница в доме», по выражению матери, стала мало уделять внимания Найденышу. Придет с фабрики, наскоро поест, переоденется — и только видели ее! Не зря, наверно, старшеклассницы передавали Насте, что Мария гуляет с Карповым в городском саду, и не просто так, а под ручку — признак серьезный, многообещающий! Кое-кто даже спрашивал, когда ожидается свадьба.

Настя краснела и отмалчивалась, но, не стерпев, поведала матери, как досаждают ей старшеклассницы расспросами о предстоящей Марииной свадьбе.

Ксения Николаевна тихонько вздохнула:

— Ох и балаболки же... Ну, до свадьбы еще далеко. Жених-то нездешний, отбудет положенный срок, и поминай как звали.

— Удивляюсь, мать, твоим рассуждениям... приезжий! — услыхав их разговор с Настей, вмешался Родион Гаврилович. — Раз приезжий, то за девкой особый глаз нужен. Как бы беды не стряслось.

Ксения Николаевна нахмурилась, смуглое лицо ее сразу обрело неприветливое выражение.

«Нет уж, за такой дочерью не до глаза, — возразила она про себя. — Было время, Маня нас с Настенькой на своем хребте тянула. И теперь за себя постоять сумеет!»

— Ты, Ксюша, никак к сердцу мои слова приняла? — заискивающе спросил Родион Гаврилович, все более и более незаметно для себя подчиняясь влиянию своей неговорливой жены. — Я не враг твоей дочери, поскольку ты мне жена! Однако сама рассуди: порядочному жениху, или кавалеру там, давно пора показаться в доме, если у него серьезные намерения насчет девицы.

— И покажется, — промолвила Ксения Николаевна, очень довольная тем, что отчим собирается поступить с падчерицей, как родной отец.

Настя взглянула на мать с нескрываемым изумлением: вот, стало быть, как развиваются события, не сегодня-завтра Михаил Карпов будет у них в гостях. Не зря болтали девочки!

В этот вечер Настя нарушила свое правило делать уроки обстоятельно, не спеша. Она торопилась побыстрее освободиться от домашних занятий и сбегать в парк: надо же и ей посмотреть на родную сестрицу с женихом!

По будним дням городской парк обходился без духового оркестра, и поэтому вход в него был бесплатным.

На скудно освещенных дорожках сада вокруг большой клумбы проходили редкие парочки, а любители уединения сидели на скамейках по тенистым уголкам.

Мария презирала эти прячущиеся парочки, вечно испуганно отстраняющиеся друг от друга. Но сегодня, предчувствуя объяснение с Михаилом, она сама предпочла одну из таких скамеечек, чтобы быть подальше от любопытных ушей.

Михаил нарядился в белую рубашку и белые брюки. Мария была в новом кисейном платье на пунцовом сатине. Она больше не сомневалась в чувствах Михаила: он побежден, а она самая счастливая девчонка во всем городке!

Он сидел рядом и неотрывно смотрел на нее своими темно-карими глазами.

— Маруся, послушай... ты считаешь меня подходящим человеком для семейной жизни? — без лишней лирики, ибо лирика находилась под запретом, как отрыжка старого мира, спросил Михаил, прервав затянувшееся молчание. Больше он ничего не мог выжать из себя.

— Да, считаю. Иначе не сидела бы здесь с тобой, — помедлив, ответила Мария. — Только я думаю, — продолжала она, — что жениться нам рано, мы еще мало знаем друг друга...

— Да, но как же, я же уеду... — запротестовал Михаил.

— А почта для чего? — нашлась Мария. — Переписываться будем. Я очень люблю получать Письма! Пойми, настоящее чувство никогда не тускнеет в разлуке! — назидательно заключила она.

— Еще бы, разумеется, настоящее! — воскликнул Михаил, завладевая ее рукой и сразу почувствовав прилив красноречия. — Я полюбил тебя, Марусенька, по гроб жизни! Да, да, именно так, и только так! Извини, конечно, за старомодное выражение, но оно мне нравится, и я готов твердить его сто раз: люблю, предан по гроб жизни! Ты согласна, скажи, согласна?

— Согласна. Я тоже люблю тебя!

Он слушал ее с восторгом.

Объяснение уже давно пора было скрепить поцелуем, но, как назло, будто задавшись целью помешать влюбленным, парочка за парочкой проходили мимо. Прошмыгнула и Настенька.

У Марии вырвался непроизвольный смех. Она вскочила со скамейки, потянула Михаила за руку.

— Давай, жених, удирать отсюда. От свидетелей спасу нет. Ты не возражаешь?

Он не возражал, он готов был во всем подчиняться ей.

Г Л А В А  IV

Городок утопал в тополях, они цвели в эту пору, и легкий белый пух оседал на мощеных улицах, на песчаных тротуарах, вздымался от малейшего колебания воздуха.

В садах за домами в торжественной неподвижности стояли белые от цветения груши, чуть розоватые яблони.

Михаил Карпов пришел к Самохиным на следующий день после разговора матери с отчимом и был встречен Найденышем. Собака спокойно позволила ему открыть калитку сада, сделать несколько шагов к дому. Затем, пристроившись сзади, молча схватила за ногу. Карпов немедленно остановился, замер, что спасло его выходные синие брюки, но не спасло ногу.

Родион Гаврилович разахался, побежал за йодом, не удержавшись, шепнул жене, что неспроста, знать, это — видать, породнятся с гостем.

Михаил ему понравился: парень обходительный и собой недурен, хотя, как известно, с лица воду не пить. Он сам, вон, красотой не славился, а жен брал красивых.

Собрали угощение на стол, посидели. Хозяин дома первым делом расспросил про родителей — кто они, чем занимаются. Михаил сказал, что живут родители в Астрахани, отец работает на паровозе, мать занята по дому.

«Ага, невысокого, значит, полета, — с удовольствием отметил про себя отчим. — Чем не пара ему наша Мария!» — и удвоил внимание к молодому человеку.

За столом Михаил вел себя, по наблюдению Родиона Гавриловича, «по-городскому»: ел и пил, как у себя дома, не дожидаясь особого приглашения. За словом в карман не лез. Пришел в восхищение от порядка в саду, чем польстил хозяину, перед Ксенией Николаевной расхвалил способности ее дочерей.

Настю Михаил окончательно завоевал общительностью: поговорив с нею о школе, посмотрел тетрадки, похвалил за аккуратность.

Увидев висящую на стене балалайку, лихо сыграл «Барыню», «Во саду ли в огороде», затем по просьбе отчима «Златые горы».

— Теперь все, — шепнул он Марии, — моя программа исчерпана. Бери слово ты!

Мария встала.

— Мама, я невеста. Миша мне предложение сделал, — выпалила она. — Можете поздравить нас!

— Да, да, мы жених и невеста со вчерашнего вечера, — подхватил Михаил, поднимаясь вслед за Марией и для чего-то подобострастно кланяясь: сначала Ксении Николаевне, потом отчиму и, чуть помедлив, Насте.

Поклоны эти, как Михаил то ли слышал где-то, то ли читал, входили в ритуал сватовства. Ну, а если и нет, все равно не будут лишними.

Жених явился не с пустыми руками: подзаняв денег, купил невесте крепдешиновый отрез на платье, на который он очень надеялся в случае нелегкого разговора с родителями. Михаил поспешил вытащить его из портфеля и развернуть на столе. Отчим уставился на подарок. Сейчас на радостях он положил про себя справить падчерице приличное приданое: шубу к зиме, никелированную кровать с шарами.

На свадьбу, как видно, тратиться не придется: соберут чаишко, поздравят по-советски, тем и ограничатся.

— Умно поступаете, молодой человек, вступая в законный брак, — приосанившись, отвечал Михаилу Самохин. — Поздравляю, поздравляю!

Но тут в голос с причитаниями заплакала Ксения Николаевна:

— Господи, шаг-то какой серьезный в жизни сделали, а жених всего первый раз в дом пожаловал.

— Ничего, мать, зашагают, — перебил ее Родион Гаврилович. — Зятек закончит учение, дочь в столицу переедет. Папашу с мамашей уведомили насчет брака? — обратился он к Михаилу.

Не успел жених и рта открыть, как вмешалась Мария;

— До свадьбы целый год, уведомим. А Миша скоро уезжает, у него практика кончается.

— Так, так... уезжает, — неприязненно пробормотал Самохин, а про себя подумал: «Ну, за год много воды утечет. Хитер парень!»

Ксения Николаевна только головой качала, продолжая тихо всхлипывать.

Она уже давно собрала дочери сундучишко: одеяло стеганое, одеяло пикейное, кружевное покрывало собственной вязки, перину, две подушки, несколько смен постельного белья, полотенца холщовые, еще бабкины, с вышитыми концами.

Все последние вечера перед отъездом Михаил проводил у Самохиных.

Мария высылала Настю встречать жениха у калитки:

— Попридержи, пожалуйста, пса, как бы балалаечника не покусал!

Родион Гаврилович, зорко присматриваясь к Михаилу, решил, что у парня, по всем приметам, легкий характер, на сегодня есть обед — и ладно, о завтрашнем дне такой не печалится. Артист, одним словом... Падчерица помыкает им, как в голову взбредет, а он даже удовольствие от того испытывает.

Жених с невестой расставались до будущего лета. Родион Гаврилович негодовал на падчерицу — хоть бы всплакнула для приличия, поубавила свои хиханьки да хаханьки.

Отчим с матерью и Настей увязались провожать будущего зятя на станцию, снабдив его домашними гостинцами.

Звонок, последние рукопожатия, затем румяное лицо Михаила уже в окне вагона.

— Проводили соколика, и поминай как звали! — вдруг проговорила стоявшая рядом с Самохиным незнакомая баба.

Родион Гаврилович сердито обернулся к ней, прошипел:

— Чего каркаешь, старая ворона, — и оттеснил бабу плечом. Изъеденное оспой широкое лицо его сразу взмокло. Самохин боялся чужих наговоров.

Г Л А В А  V

Помолившись однажды богу усерднее, чем всегда, Самохин, отметая дурные слухи насчет ликвидации частной торговли, принял решение, давно не дававшее ему покоя: переехать в пустовавшую рядом более вместительную палатку.

Для расширения торговли Самохину пришлось занять денег у Тониных дядей под вексель, иначе они ему не давали — не верили.

Из Москвы на сей раз Родион Гаврилович привез два больших тюка ходового товара.

В новой палатке сделали ремонт, отслужили молебен, окропили святой водой углы, и началась торговля.

— Тузеет Самохин, ишь как размахнулся! — завистливо поговаривали торговцы и первые ломали перед ним картузы.

Но ходила и другая молва среди тех, кто похитрее: напрасно, мол, тужится, выставляет себя напоказ!

Родион Гаврилович спустя недели три уже был не рад, что влез в долги. Он придирчиво пересчитывал ежедневную выручку и при этом прятал глаза от жены. Похоже, и впрямь пробил конец частной торговле. В городке как грибы росли государственные лавки с продавцами в форменных халатах. Торговали они по твердым ценам, и конкурировать с ними было трудно.

Налог финансового отдела окончательно подкосил Родиона Гавриловича. Он растерялся, сразу постарел от беспокойства за дальнейшую жизнь. На похудевшем лице его стала особенно заметна рябина. Он старался скрывать положение дел от жены, но на долго ли? Стукнет срок уплаты по векселю, и если у него не будет к тому времени наличных денег, то придется продавать дом.

На милость бывшей родни едва ли приходилось рассчитывать.

Теперь Родион Гаврилович не пропускал ни утренние, ни вечерние богослужения, иногда во вред своему торговому делу.

Зато в храме душа его успокаивалась в размышлениях, что все тленно на земле и человек смертен. Стоит ли убиваться о завтрашнем дне?

Он молился неистово, самозабвенно. Из церкви обязательно приносил просфору и раздавал ее домашним.

Настя к своей доле присоединяла долю матери в расчете угостить потом собаку, украдкой, конечно, ибо отчим не потерпел бы такого святотатства.

К престольному празднику Родион Гаврилович собрался навестить дочку и заодно помолиться в Яхромской церкви со стеклянным куполом, памятной с детства. Покойница матушка, бывало, приподняв его головку, говорила про ангелов, летающих в небушке на крылышках.

Родион Гаврилович много надежд возлагал на эту поездку, главным образом, еще и потому, что собирался просить братьев первой жены повременить с взысканием долга: «На коленях буду ползать, умолять, лишь бы не разорилось родное гнездо! Не звери же они, может, и посочувствуют!»

В большом двухэтажном доме с каменным низом, где жили дядья Тони, все оставалось по-прежнему: диван — с места не сдвинешь, лики святых в золоченых рамах почернели от давности лет. Тут не увидишь нигде ни красной косынки, ни пионерского галстука. Веяние нового времени пролетело мимо сизой от солнца цинковой крыши дома.

Родион Гаврилович невольно позавидовал родственникам: сумели вот люди оградить свой покой!

Самохина радостно удивила дочка: вытянулась, похорошела, станом и лицом она напоминала мать. На календарях при старом режиме рисовали таких девушек.

Отец и дочь всплакнули при встрече, но под взглядом дородной тетки Тоня поспешила вытереть глаза, как бы не подумала, что недовольна своим житьем. Нет, нет, домой к мачехе она ехать не собиралась, а жилось ей здесь неплохо.

Тоня в этом году закончила девятилетку с кооперативным уклоном, и дядья, обсудив между собой судьбу племянницы, положили учить воспитанницу дальше, везти ее в Москву.

Тоня не возражала, хотя и большой охоты не выказывала. В семнадцать лет ее стали занимать другие мысли: хотелось хорошо одеться, погулять.

Бездетная вдовая тетка Дарья, которой было поручено ее воспитание, в молодости слыла щеголихой и не считала за грех, если девушка повеселится.

— Но с умом, — поучала она. — Здесь для тебя женихов — раз, два и обчелся. А в Москве, глядишь, подцепишь какого-нибудь начальника с портфелем. При твоей-то мордашке! Для женщины наипервейший фарт удачно выйти замуж. Так было во веки веков, так и останется.

Тоня слушала не моргнув, впитывая в себя женскую премудрость.

Отец не возражал: в Москву так в Москву. Его тревожил предстоящий разговор о векселе, который он решил отложить до завтра, а пока крепко, как давно с ним не было, уснул на деревянной широкой кровати с образком у изголовья.

Родиона Гавриловича разбудили к заутрене. Выпив стакан чаю с размоченным черным сухариком, он чувствовал какую-то особенную пустоту в желудке от трехдневного говения. Как истовый богомолец, гость отказался от тарантаса и отправился в церковь, что была за три версты от дома, пешком.

Теплое, умытое росой утро, с приятным для слуха нежным перезвоном колоколов, сопровождало его на всем пути, вызывая невольные слезы. В памяти вставало прошлое. По этой дороге много лет назад он ехал венчаться с будущей матерью Тони. На ней было белое платье со шлейфом, шелковая вуаль.

Колокольный звон смолк на последнем, особенно звучном ударе, а Родион Гаврилович никак не мог унять грустных своих мыслей.

В церкви ему неожиданно сделалось плохо от боли в животе, будто поднял что-то тяжелое. Он застонал и, ничего не видя вокруг, еле дотащился до широкой лавки, где сиживали обычно одни немощные старухи да нищенки.

«Господи, что это со мной? Уж не смертушка ли пожаловала?» — в страхе подумал Родион Гаврилович, превозмогая боль.

Боль не отпускала, а все нарастала, захлестнув сознание. Очнулся Самохин в церковной сторожке на чужой постели и не сразу понял, где он. С сознанием тотчас вернулась резь в животе.

Участливое лицо пожилой женщины склонилось к нему, и голос откуда-то издалека спросил:

— Чем маешься, сердечный?

— Говел я. Живот болит...

Женщина быстрым, вороватым движением притронулась к нему. Он охнул, на лбу выступила испарина.

— Плохо твое дело, родимый. Заворот кишок, должно быть, у тебя. Где живешь-то? Надо бы родным весточку подать.

Родиона Гавриловича везли на подводе. Сначала остановились у дома, благо по пути было, потом тронулись в больницу. От тряски он несколько раз словно проваливался в какую-то темноту, а когда открывал глаза и видел свет перед собой, звал Тоню. Он помнил, что она идет у телеги, и в минуты облегчения чувствовал легкую прохладную руку дочери на своей голове. Тогда становилось не страшно даже умереть.

Ксения Николаевна Самохина, бывшая Воронцова, на сорок четвертом году жизни овдовела еще раз.

В черном платке, по-монашески низко прикрывающем лоб, она шла за гробом мужа и не могла плакать.

— Не везет бабочке, что ты будешь делать! — говорили увязавшиеся за похоронной процессией люди.

На похороны приехала Тоня с дядьями, привезли с собой кутью и разной снеди для поминок. Они переночевали у вдовы, чтобы наутро помочь ей распродать товары покойного, раз Ксения Николаевна по своему неумению и нежеланию отказывалась вести торговлю дальше. Препираться они не стали, сочли ее доводы разумными.

Среди бумаг покойного братья обнаружили их неоплаченный вексель на пять тысяч рублей и предъявили его вдове.

Ксения Николаевна, потрясенная внезапной смертью Родиона Гавриловича, а теперь еще и векселем, совсем потерялась и не знала, как вести себя. Гости сидели, она стояла, медленно переводя глаза с одного на другого.

— У меня нет таких денег... Я всегда и во всем верила Родиону Гавриловичу, — сдавленным голосом, наконец, произнесла она и для чего-то добавила: — Воля ваша, делайте со мной что хотите!

— Нет, любезная, тут разговор другой, тут слово принадлежит закону, — возразил один из родственников Самохина. — С денежками шутки плохи. Нечем платить — придется продавать дом!

Ксения Николаевна побледнела: лишиться дома, скитаться по наемным квартирам, и это сейчас, когда снова нужно думать о куске хлеба.

— Пуще липки нас обираете, остается суму через плечо и Христа ради под окном просить, — вдруг осмелев, тихим голосом проговорила Ксения Николаевна, поднося платок к глазам.

Ей не отвечали, но и глаз не прятали: свое требовали — не чужое!

Мария подошла к матери, обняла за плечи, заставила сесть. Она давно уже, еле сдерживая гнев, наблюдала за поведением братцев.

— Пойдемте с векселем куда нужно и все выясним, — поднимаясь с места, заговорила Мария и, не удержавшись, зло добавила: — Хоть бы в первые дни траура пощадили маму, а еще в бога веруете!

— За что, господи, наказываешь? — едва закрыв дверь за уходящими, принялась молиться Ксения Николаевна. — Не обездоливай сирот, господи, соверши чудо!

Чуда не свершилось. Вексель был правильный, и по нему необходимо было платить. Мария стала подыскивать покупателя на дом и заодно разузнавать насчет квартиры. Она не сказала ни единого слова упрека сразу на много лет постаревшей матери и все хлопоты взяла на себя.

Стояло время самых длинных дней и самых коротких ночей в году, торжество света и солнца. Тем прискорбнее было переживать свои человеческие беды, так не вязавшиеся с тем, что свершилось в природе!

Проходя однажды вместе с Настей мимо их бывшего, отцовского дома, Мария горько вздохнула: как бы им пригодилась сейчас пусть даже кухня об одно окно, где ютились они до самохинского дома!

— Эй, девоньки, зайдите-ка, — крикнула сестрам бывшая соседка тетка Акулина. — Аль торопитесь куда?

Сестры подошли, поздоровались.

— Куда нам торопиться... Слыхала небось про наши напасти?

— Слыхала, как не слыхать, — сочувственно отвечала тетка Акулина, пододвигая Марии с Настей стулья. — Хуже некуда!

Сестры сели, огляделись. Здесь все оставалось по-прежнему, и тетка Акулина та же: белобрысая, краснолицая, с крошечным пучечком на затылке.

«За добро добром платить надо!» — любила приговаривать она и вспоминала, как ее, кухарку с прижитым мальчиком, комиссар Воронцов из угла под лестницей вселил в отдельный хозяйский дом. Дом этот Акулина неизменно держала в большом порядке, сама, как заправский плотник, делала ремонт, сама красила.

— Ты вот что скажи, квартиру-то небось еще не подыскали? Чай, не по карману все? — спросила она у Марии.

— Нет, не подыскали, — мрачно отвечала Мария, рассеянно рассматривая сквозь кусты сирени свой бывший дом.

Тетка Акулина как будто обрадовалась этому обстоятельству.

— Вот и хорошо, вот и ладно! — живо заговорила она. — Занимайте, стало быть, мою боковушку, ход у вас отдельный будет. Живите на здоровье, ни копейки я с вас не возьму. Так и передайте матери. Дескать, Акулина добрые дела комиссара Воронцова помнит... Подожди, Маня, не перечь. В горницу бы вас пустила, да сынок жениться собрался.

— Ну, тетка Акулина, даже не знаю, как благодарить тебя, — просияв, проговорила Мария, поднимаясь со стула. — Да из такой квартиры мне и в Москву уехать не страшно: у мамы под боком всегда свой человек будет!

— Видала твоего женишка, видала. И тебя с ним однажды, — не преминула заметить общительная тетка Акулина. — Парень — красавчик, а человек-то хороший?

— Хороший, тетя Акулина, а для меня самый лучший на свете! — на радостях выпалила Мария.

— Он у тебя артист, что ли? — не отставала тетка Акулина, и в голосе ее на сей раз Марии послышалось нечто унижающее Михаила.

— Да, учится на артиста. И немецкий язык знает, курсы специальные закончил, — сочла своим долгом добавить невеста.

Спустя две недели дом был продан, и Воронцовы, расплатившись по векселю, переселились на новое место жительства. Им помогали тетка Акулина с сыном.

— Немного что-то, Ксения, ты при своем торговце нажила, — грузя скарб на телегу, заметила тетка Акулина. — С чем уезжала, с тем и возвращаешься.

Ксения Николаевна промолчала. За нее ответила Мария.

— Для дочки Родиона Гавриловича всю обстановку забрали. Мы им не препятствовали, нам возни меньше.

Настя прощалась с проданным домом, как со старым другом! Она расхаживала по опустевшим комнатам, рассматривала обои на стенах с памятными ей пометками.

«До свидания, первая ступень, да здравствует пятый класс!» А чуть пониже, где висел над столом вырезанный из газеты портрет Ленина, обои сохранили свой первоначальный цвет. Помнится, отчим не раз приказывал ей снять портрет, она не снимала и очень гордилась, что выдерживает характер.

В палисаднике под ее окнами росли две березки, принесенные Настей из леса, куда ходили на экскурсию всем третьим классом: вырыла два крошечных деревца с уже распустившимися листочками. Ей говорили, что напрасно она загубила их — березки не примутся, а они прижились и теперь догоняли ее ростом.

Значит, прощай дом, прощай сад! Скоро поселятся тут незнакомые люди, зазвучат чужие голоса. И дом, привыкший к своим старым хозяевам, тоже, наверное, будет тосковать о них, недоумевая, за что покинули его прежние жители.

— Настенька, где ты? Мы поехали! — крикнула своей меньшой дочке Ксения Николаевна.

Настя не отвечала: ей хотелось еще немного задержаться в своем прошлом. Тогда Ксения Николаевна направилась было к крыльцу, но Мария остановила ее:

— Не ходи, мама, не мешай Настеньке, — и тронула лошадь.

Мария давно смутно угадывала в сестре что-то такое, ей самой не свойственное, возможно, даже не совсем обыкновенное, как сегодня, например, — грустное прощание с домом — и была полна желания покровительствовать Насте, оберегать в ней эту необыкновенность.

Г Л А В А  VI

Городская почта работала исправно: что ни день, Настя, первой встречавшая почтальона, вручала сестре письмо от Михаила.

Тетка Акулина, за всю свою жизнь ни разу не получившая ни единого письма, тем более любовного, с почтительным уважением приглядывалась к молодой жиличке.

— Ишь как занозила парня, — с восхищением говорила она Ксении Николаевне.

Мать тяжело вздыхала: ее страшило предстоящее расставание с дочерью.

— Со свекровью-то не побоишься жить, если доведется? — спрашивала она у Марии. — В старину свекровь командовала над снохой по своей воле, и муж ни-ни заступиться... В бабьи ссоры не встревал.

— Ну, то в старину, — беспечно отзывалась дочь, встряхивая черноволосой головой. —Да и где она, эта свекровь...

А тетка Акулина, услыхав, о чем речь, непременно вставляла:

— Еще не родилось такой свекрухи, чтобы над вашей Марией верховодить! Я так думаю, Ксения.

С наступлением осени, едва лишь местный театральный кружок в нардоме возобновил свою работу, Мария, непременная участница его, стала снабжать тетку Акулину с сыном билетами на постановки, на которые жаждало попасть чуть ли не все население городка.

Тетка Акулина, став театралкой, подстриглась «под фокстрот» и купила себе шляпку.

Труднее всего было показаться в новом обличье первый раз на своей улице. Под руку с сыном она отважно прошла мимо сидящих на скамейках женщин.

— Гляньте-ка, наша Акуля горшок на голову нацепила. Фу-ты ну-ты, ноги гнуты! — неслось им вдогонку.

— Домохозяйки несчастные! — сдавала сдачи Акулина, гордясь своей принадлежностью к советским служащим: она работала нянечкой в городской больнице.

Заканчивался сентябрь погожими деньками бабьего лета. Настенька хрустела огурцами или хрупала сочной морковью. Ксения Николаевна с Акулиной готовили запасы на зиму: тяпали капусту сечкой в деревянном корыте, отмачивали и солили валуи. Тут Ксения Николаевна была за главную: сколько и каких специй положить в посол, она все знала.

Отлетало в прошлое, забывалось пережитое потрясение, однако Ксении Николаевне еще трудно было пройти по недавно знакомой улице мимо дома Родиона Гавриловича с чужими занавесками на окнах. Она далеко прятала в себе эту боль от детей, а мужа вспоминала лишь при молитве, жалела его...

Ежедневные письма Михаила «подточили», по выражению тетки Акулины, Марию. Ждать невесту целый год было сущим наказанием для жениха. Он так и спрашивал в письмах: «За что, за что? Немедля уходи с работы и приезжай. Мне трудно жить без тебя, пойми! Я бессилен в подробностях описать свои чувства!»

— Вот как! Наслушаешься таких писем, и в театр ходить не надо, — резюмировала тетка Акулина. Затем, дипломатично посматривая на Ксению Николаевну, добавляла: — Будь я на твоем месте, ей-ей, не стала бы томить девку... Известное дело — отрезанный ломоть!

Ксения Николаевна вспыхнула от досады.

— Кто тебе сказал, что я не пускаю Маню? Мы с Настенькой и вдвоем проживем. Балаболишь невесть что, — голос Ксении Николаевны задрожал, на глазах показались слезы.

— Мама, ну, мама же! — Мария подошла к матери, неловко положила руку на плечо, хотя хотелось обнять ее. Но привычная сдержанность в проявлении чувств не дала ей этого сделать

— Что мама? Собирай пожитки — и с богом. Или по нынешним временам, может, тебе, комсомолке, не нужно материнское благословение?

— Нужно, мама, очень нужно. Без твоего согласия я никуда не поеду!

Жених жил в Москве, как он сам признавался Марии, «на птичьих правах», то есть в общежитии, но это мало смущало его. Михаил знал многих женатых студентов, которые ради крыши над головой работали дворниками и не роптали на жизнь.

Работы Михаил не боялся: можно дворником, а можно истопником — с отцом не одно лето за кочегара ездил. Устроится!

Марию Михаил встречал на вокзале не один: с ним были два товарища по комнате. Они принимали горячее участие в судьбе своего однокурсника и ничего не имели против приезда Марии. Ее увеличенный портрет висел на самом видном месте в комнате, вызывая завистливые толки:

— Не сплоховал Михайло, красавица наша жиличка будет!

Жених не успел и глазом моргнуть, как расторопные почитатели женской красоты отгородили для него с Марией угол занавесками, где стояла кровать и была втиснута тумбочка.

На вокзал все трое явились с букетами, тщательно выбритые и до того наглаженные, что Михаил заволновался:

— Дружки мои неоцененные, а не перестарались ли вы? — ехидно осведомился он. — Счастливого избранника среди нас не отличишь...

Друзья посмеялись над огорченным женихом, заверив его в своем нейтралитете. И заодно посоветовали побыстрее избавиться от чувства ревности — пережитка старого мира.

Мария, не ожидавшая столь торжественной встречи, растерялась в первые минуты. Правда, из писем Михаила она знала о горячем расположении к ней его товарищей и все же побаивалась их. Артисты — народ придирчивый: вдруг почему-либо не приглянешься им, и кто поручится тогда, как Михаил отнесется к этому? Кроме того, ее приводила в смущение предстоящая семейная жизнь среди холостяков.

В трамвае Мария спросила Михаила, нет ли чего новенького в его хлопотах о работе.

— Нет, Марусенька, пока нет. Да ты останешься довольна нашим общежитием. Не беспокойся!

Улыбающееся, влюбленное лицо Михаила близко склонилось к ней, и Марии ничего не стоило, глядя на него, разом унять в себе все тревоги.

Мария не долго сидела без работы. Ей не составило большого труда поступить на строительство Первого государственного подшипникового завода — пока чернорабочей, а с пуском цехов — слесарем, для чего она поступила на вечерние курсы.

По выходным дням молодой муж знакомил жену с достопримечательностями столицы, а им, казалось, не предвиделось конца. Михаил то умилялся, то втайне посмеивался над провинциальной Марией: до тех пор из музея не вытянешь, пока не осмотрит все до последнего экспоната.

Пронеслась неделя, вторая и третья. Они все еще продолжали жить в общежитии. У Михаила ничего «не клевало» с самоустройством.

— Объявил всем о нашей нужде ребятам на курсе — обещали помочь.

Мария вскоре сама подыскала для мужа работу.

Произошло это по воле случая: возвращаясь со стройки домой в переполненном трамвае, она оказалась притиснутой к хорошо одетой девушке, которая, взглянув на нее, заулыбалась.

— Не узнаешь?

— Узнаю, — отвечала Мария, вспомнив, что в последний раз виделась с Антониной Самохиной на похоронах ее отца.

Мария вытащила зажатую руку, поздоровалась.

— Какими судьбами, Тоня?

— Очень просто. Живу на Басманной с теткой. Через остановку мне выходить. Зайдем к нам?

Мария домой не очень торопилась. Михаил вернется поздно, а у нее было намерение походить по домам, поспрашивать, не найдется ли какой работенки с жильем для них? Она сказала об этом Тоне.

— Постой, я, кажется, слыхала что-то от тетки... — девушка наморщила свой красивый лоб, — да, точно. В наш дом требуется истопник!

И они сошли вместе.

Прежде чем идти к Антонине, завернули в домоуправление, а оттуда посмотреть комнату, предназначавшуюся для истопника.

Антонина, как открыла дверь, так и оторопела на пороге: потолок низкий, свет едва брезжит из оконца — никакого сравнения с ее просторными хоромами. Однако она поспешила спрятать свое первое впечатление: ей очень хотелось поселить рядом с собой сводную сестру с мужем-студентом. Антонина трудно привыкала к Москве, скучала.

— Попросишь сделать ремонт, и тогда все преобразится, уверяю тебя! — принялась она уговаривать Марию, шагами измеряя комнату. — А места вам хватит, тут проживала семья из четырех человек.

— Да я согласна, напрасно агитируешь меня! — отвечала Мария.

Через несколько дней они переселились. Комендант общежития поднесла молодым стол, два венских стула, кое-что из посуды на развод. Добришко погрузили на ломового извозчика и сели сами.

Со двора тронулись под радушные напутствия общежитейцев, а два товарища Михаила отправились с ними: помочь устроиться на новом месте, поздравить новоселов.

Ехали трусцой: извозчик-бородач то и дело подгонял своего битюга, покрикивая на него:

— А ну, Малый, не балуй, честно зарабатывай на овес!

Малый слушал, поводил ушами и знай себе неторопливо, с врожденным достоинством, переставлял свои монументальные ноги, внизу обросшие кустами шерсти.

Комнатенка была квадратной, и все вещи уместились, сразу придав ей уютный вид.

Пришла и Антонина с теткой Дарьей Степановной.

Всей компанией отправились смотреть «кормильца». Котел помещался в высокой без окон комнате, освещаемой электрической лампочкой. Сверху, как с капитанского мостика, к котлу вела железная лестница.

Гости, пожелав любви и совета молодой семье, распрощались в двенадцатом часу, а новоселы продолжали любоваться своим жильем. Особенно нравился им покрытый скатертью стол с хрустальной вазой посередине. Вазу подарила Антонина.

Потом сходили снова, уже вдвоем, в котельную, подбросить угля.

— Ты, Миша, не беспокойся, я тебе помогать стану, — ласково говорила Мария, заглядывая ему в глаза. — Не только с топкой котла, а во всем помогать... Понимаешь? Я очень верю в тебя и в твой успех на сцене!

— Спасибо, милая! Для меня это очень важно! — отвечал Михаил растроганно, обнимая жену. — Ну теперь мы с тобой заживем в отдельной-то комнате, —добавил он.

— Ясно, заживем! — весело подхватила Мария, имея в виду не только их собственное благополучие, но и думая о матери с Настенькой.

Вот когда, никого не стеснив, они могут пригласить к себе на каникулы Настеньку и показать ей столицу, в которой девочка еще ни разу не бывала. Да от одной только этой мысли Мария начинала чувствовать себя во сто крат счастливей!

Г Л А В А  VII

С отъездом в Москву непривычно тихо и пусто стало у Ксении Николаевны с Настенькой.

Заметно притих и городок. Состоятельные люди переселялись в столицу, в большие города, чтобы замести следы прошлого, уцелеть, спасти кое-какое добришко.

Прикрыли частную торговлю. На базарной площади веяло запустением: надсадно скрипели от ветра доски на витринах, приколоченные на скорую руку вкривь и вкось.

Ксения Николаевна уже не так горестно вздыхала, вспоминая о смерти мужа, — трудно было бы ему, хозяину, пережить такое.

За хлебом в булочную по утрам образовывались огромные очереди, а к обеду не было ни хлеба, ни очереди, доносился лишь дразнящий запах из полуподвальной пекарни.

Ксения Николаевна с Настей кое-как перебивались на картошке и овощах. На остальные расходы Мария высылала по десятке в месяц от своего небольшого жалованья.

Ксения Николаевна получала деньги и возвращалась с почты заплаканная. Сама еще была в силах заработать на кусок хлеба, но где и как?

Она предпринимала попытку за попыткой устроиться на работу, по нескольку раз обошла все городские учреждения, просилась в уборщицы, в нянечки, в прачки. Иногда оказывалось, что места были, но... не для вдовы торговца Самохина.

Дома ее ожидала Настя с вопрошающими, готовыми вспыхнуть радостью или затуманиться печалью светло-бирюзовыми глазами.

На худенькой спине дочери было видно, как шевелились лопатки. А что она — мать — ставила на стол? Толченную в воде картошку с кусочком хлеба. Вдобавок носились слухи, что на хлеб будут введены карточки.

У Настеньки — разношенные подшитые валенки и ветхое, не по росту пальтецо. Даже перешить не из чего: все, что хранилось в сундуке, пришлось выменять на продукты.

Лежа ночами без сна, Ксения Николаевна думала, что для вдовы комиссара Воронцова работа, конечно, нашлась бы, и без дров в зиму они не остались бы.

Ну, хорошо, она виновата, она была женой торговца, но за что же страдать Настеньке, оставшейся несмышленышем после отца?

Плохая она, видно, защитница дочери, всю жизнь прожившая за спиной мужей! Другая в ее положении давно бы нашла выход, не морила бы голодом девчушку. И сама на что стала похожа!

— Уезжайте отсюда, Николаевна, здесь вас каждая собака знает, не простят вам Родиона Гавриловича, — сказал ей как-то бывший сосед мужа по торговле, сам намереваясь покинуть городок.

Ксения Николаевна выслушала его безучастно: куда ей ехать, зачем и с какого достатка?

Собираясь однажды утром в исполком для задуманного разговора, она посмотрела на себя в зеркало. Худая черноволосая женщина, еще не совсем старая, но уже с поседевшими висками, глядела на нее темными, запавшими глазами.

Ксения Николаевна осторожно приоткрыла стеклянную дверь исполкома, уже заранее конфузясь делегатки в красной косынке за письменным столом, ее строгого недружелюбного взгляда. Мысленно подбадривая себя соображениями, что не для себя просит, а для дочери, Ксения Николаевна приблизилась к столу, поздоровалась.

Делегатка слушала, не глядя на просительницу, чуть приподняв голову от бумаг. Она сама была вдова, участница гражданской войны, где и потеряла мужа. Делегатку часто мучили головные боли — результат контузии, — и тогда она становилась особенно резкой, непримиримой к таким, как Ксения Самохина.

— Вот когда вы вспомнили про комиссара Воронцова, — укоризненно заговорила делегатка, вскидывая усталые глаза на Ксению Николаевну. — А когда вторично под венцом с торговцем стояли, не думали о будущем своих детей?

Делегатка побледнела, у Ксении Николаевны темные круги поплыли перед глазами. Она тихонько закрыла за собой дверь — легче, наверно, умереть с голода, чем прийти сюда второй раз!

На следующий день ее ждал новый удар: в городской газете был опубликован список граждан, лишенных права избирательного голоса: лишалась голоса и Воронцова Мария, ее дочь, причисленная к иждивенцам нетрудового элемента.

Имени Насти, как несовершеннолетней, не упоминалось.

С газетой в руках прибежал со своей половины сын тетки Акулины.

— Хлопотать нужно, Ксения Николаевна, справедливости требовать. Сейчас же, сию минуту!

Ксения Николаевна поспешно собралась в исполком: она шла на сей раз не просить — требовать!

— Мария — комсомолка и с четырнадцати годков сама себе добывает кусок хлеба. За что же ее обидели? — со сдержанным чувством затаенного гнева, стоя перед председателем комиссии, говорила Ксения Николаевна. — Воронцов, ее отец, от такой несправедливости в гробу перевернется...

— Напишите заявление, разберемся.

— Извините, писать я не мастак, вы уж без бумажки разберитесь! — настаивала Ксения Николаевна.

— Эх, мамаша, напутали вы в своей жизни! Ну, садитесь. Сумеете писать под диктовку? Воронцова, красного комиссара, весь городок помнит! Ошибочка тут насчет лишения вкралась...

Отправляя Марии очередное письмо, Настя ни словом не обмолвилась в нем, как мать ходила в исполком восстанавливать ее доброе имя.

— Ни к чему, — сказала Ксения Николаевна, — было и прошло...

С нескрываемым обожанием Настя смотрела на мать, она уже давно научилась примечать разницу между своей мамой и матерями некоторых подружек, которым ничего не стоило угостить дочку увесистым подзатыльником или грубо накричать, когда можно было ограничиться несколькими строгими словами, спокойно сказанными.

Подружки эти находили, что Насте завидно повезло с мамой.

«Так же, как и с сестрой!» — добавляла про себя девочка. Она еще не говорила подружкам, что учится с ними последний год: окончит семилетку, а там прощайте родные места — Мария зовет ее к себе в Москву.

Куда поступить учиться, Настя еще не решила. В мечтах своих она уже успела переменить несколько профессий: инженер-строитель, летчик и, наконец, машинист, как отец Михаила. Как хорошо промчаться на огромном паровозище среди ночи: темень, жуть, ни зги не видно, а ты сидишь у окна и знай себе подаешь свистки на переездах.

В способностях своих Настя не сомневалась: ей одинаково хорошо давались и математика, и русский язык. А сочинения по литературе всегда читались в классе вслух. И если по математике она как бы негласно соревновалась с одним из лучших учеников, то в сочинениях Анастасии Воронцовой не было равных!

— Ты ничего не пробовала писать вне школьных занятий? — оставшись как-то наедине с Настей в классе, спросила ее учительница литературы.

— Нет, не пробовала... А что именно писать? — несколько недоумевая, отвечала вопросом на вопрос Настя.

— Ну, например, сочинение на вольную тему. Или заметку в «Пионерскую правду» можешь написать. Кстати, я замечаю, ты мало участвуешь в нашей стенгазете. Учись находить, о чем писать, и оттачивай перо. Договорились? Нужно развивать свои способности!

— Договорились, — согласно отвечала Настя. Она была взволнована столь неожиданным разговором с учительницей. Что-то неведомо радостное открывалось в ее жизни... Нет, она решительно не могла оставаться сейчас в школе. Необходимо обдумать все, прийти в себя!

Под предлогом головной боли Настя отпросилась с последнего урока рисования и ушла домой. Осенний ветер гонял по улице последние опавшие листья тополей, раскачивал голые ветки. Все дома, упрятанные летом за деревья, теперь стояли как напоказ: окна были чисто вымыты, а на подоконниках белела вата, украшенная полосками цветной бумаги. Городок готовился к зиме.

На улице, что вела к школе, Насте был знаком каждый дом, каждый палисадник с протоптанной к нему тропинкой от тротуара: где деревянного, где песчаного, сделанного домовладельцами на собственный вкус.

Сколько здесь исхожено ею с тех пор, как она начала учиться, переходя из класса в класс первой ученицей. А теперь вот у нее обнаруживаются способности к сочинению, и их нужно развивать! Это сказала ей такой знаток литературы, милая, милая Маргарита Николаевна. Девчонки второй ступени поголовно боготворят ее; они не только самозабвенно слушают Маргариту Николаевну на уроках, но и любуются ею, удивляясь и не понимая, как это она в своей неизменной серой клетчатой юбке прямого покроя, белой кофточке всегда выглядит очень нарядной!

Настя шла, размахивая сумкой, подпрыгивая, — со стороны совсем первоклашка! В голове у нее рос уже и складывался целый план предстоящих сочинений. О Найденыше, например, чем не тема? Как Мария принесла его, как лечили, а теперь пес уже средних лет, друг и умница! Жаль только с кормежкой трудновато стало. Вот он уже издалека встречает ее, гремя цепью.

— Привет, собачина, привет! — отдала ему должное Настя, и Найденыш, воспитанный в строгих правилах, сразу умолк. Он был доволен: ритуал встречи с юной хозяйкой выполнен обоюдно!

Едва вступив на порог своей боковушки и распахивая дверь, Настя громко возгласила:

— Всем! Всем! Всем! У меня сегодня произошло важное событие... Имеющие уши да услышат о том!

Ксения Николаевна, как несла в руках тарелку с супом, так и застыла с нею посередине комнаты.

Первой нашлась тетка Акулина:

— Ты выкладывай, девонька, новости, не тяни!

— А новости такие: педагог по литературе велела мне писать... Ну сочинять что-нибудь. Она верит в мои способности.

— Батюшки-светы, сочинительницей будешь? Ну, Ксения, поживешь ты еще в почете. Помяни мое слово! — предсказывала Акулина, воспринимая события в семье Воронцовых как свои собственные. — То-то я гляжу в окно — прыгает наша ученичка на одной ножке!

— Настенька, ты расскажи все подробнее, — присаживаясь к столу и наконец избавившись от тарелки, попросила мать. На худое, изнуренное лицо ее точно кто-то невидимый вдруг брызнул живой водой, и оно преобразилось, расцвело.

Послушная дочь Настенька, раздевшись, опустилась было рядом с матерью на стул, но от распиравшего ее ликования тотчас встала и принялась уже стоя подробно излагать радостное событие в школе.

Ксения Николаевна слушала дочь с позабытой улыбкой на губах, красное лицо тетки Акулины было само внимание.

Потом они кормили девочку совместным обедом: мать подала первое, тетка Акулина принесла из своей печки кашу с салом. А, накормив, вслух обдумывали, как бы ухитриться подновить Настино зимнее пальто.

Настя тем временем принялась за уроки — никакие посторонние разговоры в комнате обычно не мешали ей. Сегодня она дала себе задачу «расправиться» с уроками побыстрее, чтобы, не сокращая сна и прогулки, встать до занятий в шесть утра и поведать миру о щенке Найденыше!

Все необходимое было приготовлено с вечера: чистая тетрадь, ручка, чернильница-невыливайка. И с вечера же, когда гуляла, был обдуман план сочинения, как учила Маргарита Николаевна. Только это, похоже, был уже не план, а почти все сочинение с его событиями и героями: моложавая мать на кухне проданного дома, отчим с насупленным лицом, а вот и Мария в сбившемся на затылок красном платочке. На руках у нее тщедушное темно-коричневое тельце щенка с окровавленными лапами. Густые капли крови стекают на мытый пол...

Через два дня Настино сочинение лежало в учительской на столе перед Маргаритой Николаевной.

— Прочитайте, пожалуйста, и скажите свое мнение, — попросила Настя с едва уловимой дрожью в голосе и, не удержавшись, добавила: — Если можно, побыстрее.

Маргарита Николаевна украдкой рассматривала девочку: было мгновение, когда она усомнилась в правильности того, что сказала Насте о ее способностях. Но еще раз внимательно взглянув на лицо ученицы, ничего не умеющей скрывать, готовой в эту минуту на радость и отчаяние, она успокоилась.

— Хорошо, я постараюсь побыстрее, — с улыбкой отвечала Маргарита Николаевна. И сдержала слово: прочитала сочинение прямо в школе. Потом долго сидела над ним в раздумье: девочка была несомненно способная и, что не менее важно, умела упорно работать. Это педагог давно знала.

— Поздравляю, для начала недурно. Чувствуется, что рассказ написан с натуры, — сказала она Насте, оставив ее после уроков.

Настя вся зарделась от радости.

— Вы называете мое сочинение рассказом? — спросила она.

— Да, называю, — Маргарита Николаевна сдержала улыбку. — Я сделала кое-какие пометки по стилю, ты разберись почему.

Маргарита Николаевна, еще читая сочинение, решила, что похвалы не испортят Настю — не такой она человек!

— Спасибо, большое спасибо, — пробормотала Настя, шагая бок о бок с учительницей по лестнице, хотя ее так и подмывало ринуться вниз со всех ног!

Вот если бы можно было не ходить даже в школу, а сидеть дома, писать и писать с утра до вечера, десять, двенадцать часов! Писать о том, что она хорошо знает, что пережито. Преотличная все-таки штука хорошая память! А ей — Насте — грешно жаловаться на нее, не зря сестра, бывало, приговаривала, что «Настюшкино черепное хозяйство крепко держит все факты и события текущей жизни».

Настя шла домой крупным шагом, расправив плечи. У нее не было вчерашнего восторженного состояния, она переживала другое: горделивое чувство причастности к тем избранным, редким людям, которые когда-то, как и она, тоже, наверное, начинали с малюсенького рассказа.

Теперь, когда Настю посетила первая удача, она почти не замечала, как быстро пролетали ее строго распланированные, наполненные до отказа дни.

Во второй половине октября в городке ездили на санях, и старые люди говорили, что по всем приметам зима в этом году ожидается ранняя. Чуть не у каждого дома — ледяная горка, и развеселая ребятня катила с нее кто на чем горазд. Настю брала зависть: в свое удовольствие живут!

Отыскав однажды во дворе старые доски от забора с заостренными концами, Настя целый вечер мастерила себе из них лыжи, окрестив их «пиками». «Пики» весьма сносно скользили по утоптанной дороге, особенно если, не жалея сил, работать палками!

В десятом часу вечера в городке с шеститысячным населением редко встретишь прохожего, и Настя в полном одиночестве со своей Тверской заезжала на отдаленные улицы: на Горскую, Щемиловку.

Рьяно облаенная собаками, Настя поворачивала обратно. Рядом с Тверской, по Кимрскому проезду жила ее подруга. В ее доме была таинственная в своей недоступности комната с вечно закрытой двустворчатой дверью. И лишь однажды отец подружки — Малек, прозванный так за маленький рост, сидя на липке и забивая гвозди в подошву башмака, окликнул Настю:

— Ты ни разу не видела нашу залу? — в тоне его голоса сквозило сожаление и слышались хвастливые нотки счастливого обладателя чего-то особенного. — Сведи ее, дочка, покажи, пусть полюбуется...

Девочка на цыпочках подвела подружку к запертой двери и, открыв ее, остановилась на пороге, не смея переступить его.

Кисейные занавеси на окнах, зеркало в простенке. Граммофон на высоком столике с разноцветной, как крылья у бабочек, трубой. И пышная под кружевным покрывалом кровать с блестящими шарами, украшенная горкой подушек.

Но что более всего внушало трепетное уважение — это странная оберегаемость парадной комнаты. В ней жили только по дням престольных праздников — несколько раз в году!

Сейчас у подруги в доме не светилось ни единого огонька, должно быть, все уже спали, и Настя, мысленно послав поклон своему детству, поехала дальше.

«Пики» иногда подводили лыжницу: они были будто с норовом: вонзившись в ком снега, мгновенно останавливались, и тогда Настя летела носом вниз. К счастью, свидетелей ее конфуза не было, а то бы в школе непременно нашлись любители посмеяться над ней.

Но ни холод, ни падения не огорчали ее, в душе была одна только радость. Она как-никак единственный деткор «Пионерской правды» в городке. Персона! Начав с заметки в несколько строчек о работе пионерского звена, Настя быстро дотянула до художественной зарисовки с сюжетом, метафорами и эпитетами.

Зарисовка пристрастно обсуждалась в классе. Так, ее сравнение грома с громыхающим по лестнице тазом вызвало бурные споры: удачно это или нет?

В школе у Насти все обстояло благополучно, она, как всегда, хорошо училась, хотя и ужала время на выполнение домашних заданий.

А по выходным дням с десяти утра на целый час Настя с неизменным удовольствием становилась учительницей перед рассевшимися за парты ребятами, которые еще только-только дожили до того, что изучали «Законы и обычаи юных пионеров», твердя их то хором, то отвечая у доски.

Для них она была взрослой, непререкаемым авторитетом, и они называли ее товарищ Настя.

Вожатая пионерского отряда побывала на этих занятиях и осталась очень довольна Настей.

В канун праздника Великой Октябрьской революции вожатая поручила Насте Воронцовой выступить на городском торжественном митинге с приветствием от юных пионеров.

Настя сама написала речь, заучила ее наизусть и несколько раз прорепетировала в полный голос. Получалось, кажется, неплохо.

По деревянной лестнице трибуны Настя поднялась как равная с председателями общественных организаций города, с секретарем укома.

Над головой развевались флаги, и вся площадь была запружена народом. Ближе к трибуне стояли школьники, учителя.

Это была та самая трибуна, подновляемая из года в год, с которой выступал комиссар Воронцов в последний день своей недолгой жизни.

«Если бы он мог сейчас посмотреть на свою младшенькую, — растроганно думала Ксения Николаевна, стоя в толпе горожан, не спуская с Насти сияющих глаз. — Если бы смог!»

Г Л А В А  VIII

Спустя два месяца в числе наиболее достойных пионеров Анастасию Воронцову рекомендовали в комсомол. Со дня на день должно было состояться бюро укома по проверке политической грамотности, а затем общее собрание — и она комсомолка!

Теперь перед сном Настя завела обычай прочитывать все газеты, которые получал сын Акулины. Случалось, сон застигал Настю с газетой в руках, и тогда мать поднималась и выключала свет.

Она с уважением и тайным страхом — не повредила бы здоровью — смотрела на свою дочку, столь приверженную к чтению.

Настя становилась все больше и больше похожей на отца: лицом, походкой, серьезностью. Но и посмеяться она, как отец, любила. Подруги, по наблюдениям Ксении Николаевны, относились к дочери уважительно, и Настя всегда главенствовала среди них.

«Ну, детьми я счастливая!» — думала Ксения Николаевна.

Неразговорчивая от природы, она мало с кем общалась, не любила соваться в чужую жизнь, боялась сплетен, обиды, ненароком нанесенной. Зато она знала все про Настю: куда пошла, что задумала сделать и какую оценку получила за ответ в классе.

Она не говорила Настеньке, не пугала ее, но в душе опасалась за благополучный исход с рекомендацией в комсомол. Девочка хрупкая, нежная, если откажут, горя не оберешься!

Она украдкой написала Марии письмо, излила в нем свои страхи.

С бюро укома комсомола Настя ворвалась в дом с песней, в распахнутом пальтеце.

Мать вскочила с кухонной лавки, шагнула навстречу. Значит, есть все же справедливость у людей, раз пощадили, не обидели ее ни в чем не повинное дитя!

Все беды теперь, казалось, отлетели от них. Дочь хорошо закончит семилетку, да еще комсомолкой, и поступит в один из московских техникумов. Через три-четыре года у нее в руках профессия, и тогда им не понадобится Мариина помощь.

Дальше Ксения Николаевна не загадывала, она твердо верила, что ученый человек не пропадет.

Общее городское собрание комсомольцев обычно назначалось в клубе. Настя отпросилась с последнего урока пения — не с сумкой же являться на собрание: комсомольцы — народ взрослый. Наскоро перекусила, переплела косички. Мать ни о чем не расспрашивала дочь, не угощала.

«Волнуется... не до еды ей».

Настя спустилась с крыльца, задержала взгляд на знакомых деревьях сада, приблизилась к собачьей будке. Найденыш выскочил навстречу, тоненько повизгивая и вертя хвостом.

— Иду, дружок, на решающее собрание. Да ты садись, попрощаемся за лапу. Удачи мне пожелай! Ну, хватит, хватит. Верю, что любишь.

«С чем-то я вернусь обратно? — подумала Настя, закрывая калитку. — Счастливая или несчастливая?»

В анкете она написала, что живет на иждивении сестры-рабочей. Но ведь это было не совсем правда, того, что высылала Мария, им едва-едва хватало па хлеб. В остальном мать как-то выкручивалась. Однако про маму лучше не упоминать, она лишена права голоса.

Как убедить, если понадобится, что мама у нее хороший, справедливый человек, в прошлом жена комиссара. Просто у нее несчастливо сложилась судьба. За маму она готова поручиться. Очень важно не растеряться и все объяснить, попросить, наконец, именем отца!

В клубе гармонь играла «Провожание» Демьяна Бедного, и кто-то из парней одним пальцем подыгрывал гармонисту на рояле. Его благоговейно обступили, дивясь умению играть на таком в недалеком прошлом буржуйском инструменте.

— Собрание, девочка, комсомольское, закрытое. Ты кто будешь? — спросил Настю костлявый парень с гладко зализанными назад волосами.

— Я? Я — Воронцова. Меня сегодня должны принимать в комсомол.

— Воронцова? — парень хмыкнул и отошел.

Нет, этот явно был не из тех, кто скажет за нее доброе слово!

Появились пионервожатая, краснощекая с мороза, ребята, с которыми Настя вместе проходила бюро.

Народу прибывало. На сцену вынесли стол под красным коленкором, графин со стаканом, звонок.

Собрание началось по предложению избранного председателя с обсуждения кандидатур, рекомендованных в комсомол.

— Кого утвердим — останутся. Кого — нет, придется покинуть зал, — пояснил он, и Насте почудилось, что председатель обратился именно к ней.

Назвали ее фамилию и попросили подняться на сцену. Зал следил за Настей снизу неразличимыми лицами, и лучше было не смотреть туда.

Постучав по графину, председатель предложил задавать Воронцовой вопросы.

— Объясни нам, почему ты скрываешься за фамилией Воронцова, хотя отец твой Самохин — всем известный торговец? — громко и вызывающе прозвучал голос парня с «политической» прической. — Родительница твоя, что ли, словчила?

Настя внутренне сжалась вся, втянула голову в плечи, она не была готова к такому вопросу. Ни Марии, ни ей и в голову не приходило менять фамилию, да и мать, наверное, не позволила бы.

— Самохин мне не отец — он отчим.

— Говори громче, не слышно! — потребовали в зале.

— Мой отец Воронцов, и я ношу его фамилию, — робко пояснила Настя, с ужасом сознавая, что не сумеет постоять за себя.

— Хорошо, ответь нам, сколько тебе было, когда ты осталась после отца? — Четко и самоуверенно донеслось до Насти.

— Третий годок... — сорвалось у нее.

В зале засмеялись. Парень свистнул и продолжал:

— Сосунок, значит. Давненько ты ешь буржуйский харч, а с ним впитываешь вредные для рабоче-крестьянского государства идеи... Я, товарищи, даю отвод Воронцовой, а правильнее сказать — воспитаннице Самохина. Его палатка с полинялой вывеской, где он обирал трудящийся люд, и по сию пору цела.

Парень сел, громко скрипнув стулом, с сознанием собственного достоинства и правоты. Необходимо было сказать, что нет, не с тех пор она жила с отчимом, что мать вышла замуж не сразу после гибели отца... Но было тяжело и очень стыдно говорить что-либо при всех про замужество мамы.

Впервые в жизни попав, как ей казалось, в окружение недоброжелательно расположенных к ней людей, Настя сразу почувствовала себя сломленной и униженной. В часы раздумий она совершенно иначе представляла себе комсомольское собрание, а тут один крикун завладел всеми... И кто-то уже торопил председателя переходить ко второй кандидатуре.

Но тут попросила слово вожатая пионерского отряда.

— Товарищи, — начала она, поднявшись на сцену. — Не нужно спешить с Настей Воронцовой, с ней особый случай. Торговец-отчим умер, и теперь девочка живет на иждивении сестры-комсомолки, которую мы хорошо знаем. К тому же Настя пишет в «Пионерскую правду» и вообще очень активная...

— Демагогия, — раздалось в рядах. — Сестра в Москве, а мать, лишенная избирательных прав, под боком!

Это был неоспоримый довод против Насти, даже пионервожатая несколько смешалась, хотя продолжала что-то говорить среди поднявшегося шума.

В зале разгорелись споры: кто был «за», кто — «против».

Председатель собрания звонил в колокольчик, требовал тишины.

Настя приободрилась немного — значит, не все здесь были против нее. Слабая надежда как бы повисла на волоске: а вдруг все-таки примут?

Насте велели вернуться на место, объявили голосование. Председатель считал поднятые руки вслух. Никогда она не думала, что эти «раз, два, три» будут так важны для нее!

«Уж скорее бы. Кажется, все. Да, все. И большинство против. Ну что ж...»

Настя встала со стула, метнула в ряды нахмуренный взгляд.

Из школы возвращалась вторая смена, над площадью висел веселый гам, в свалке летели в снег мальчишеские ушастые шапки.

— Тетенька, вы куда? Тетенька, пойдемте с нами! — отовсюду кричали Насте, окружая ее и стараясь увлечь за собой.

— Да это же наша товарищ Настя, — вдруг кто-то узнал в ней учительницу по «Законам и обычаям юных пионеров».

— Здравствуйте, товарищ Настя!

— Здравствуйте, ребята.

Она выбралась из толчеи и направилась к дому мимо церкви с небольшим прилегающим к ней кладбищем. Улица вела чуть в горку, но Настя шла быстро, вот уже виднеется их отцовский старый дом, в котором сейчас никто не жил. Он тускло блестел неосвещенными окнами и казался очень дряхлым. Зато тополь в палисаднике был высок и могуч, раскидистые ветви его простирались над крышей дома. Ксения Николаевна говорила, что это дерево посадил ее свекор, отец мужа.

В день, когда восставшие кулаки пустили в отца пулю, потом топтали его ногами, на сучьях тополя сидели городские мальчишки, любопытные до всех событий. Они были старше Насти и, очевидно, некоторые из них уже стали комсомольцами.

«Как же они могли позабыть все это и как посмели столь несправедливо обойтись со мной сегодня?»

Г Л А В А  IX

Сестер Воронцовых, Марию и Настю, с тех пор, как Настя приехала в Москву, незнакомые люди часто принимали за подруг: так они были с первого взгляда непохожи друг на друга.

Настя не переставала огорчаться этим. Белокурая, спасибо, хоть брови потемнее, она завидовала черноволосой и смуглой сестре.

Что касается судеб, то и тут Настя с удовольствием обменялась бы с Марией.

У сестры все ясно: она работала на стройке и три раза в неделю посещала курсы слесарей.

Весь июнь Настя бегала со своими документами из техникума в техникум: в железнодорожный, оказалось, девушек не принимают, в строительный — с шестнадцати лет, и, что главное, в первую очередь брали детей рабочих и бедняков крестьян, а не таких, как Настя Воронцова, с запутанной биографией...

Ей снисходительно поясняли: «Оставляйте заявление, разберем, если останутся места...»

Мест не оставалось, и Насте, одной из лучших учениц второй ступени, небрежно возвращали документы. Вот уж чего они никак не предвидели с мамой, обсуждая ее дальнейшую студенческую судьбу в Москве! Михаил осенью заканчивал театральное училище, а это значит, что Насте предстоит жить в столице в полном одиночестве, и это больше всего пугало Ксению Николаевну. Она иногда намекала дочери о возвращении. Настя, как и мать, любила свой родной городок, заросший тополями, но его возможности для человека в пятнадцать лет были очень ограниченны: девятилетка с кооперативным уклоном да курсы счетоводов. Ни к той, ни к другой профессии у Насти не лежала душа!

Уныло сидя над своим напрасно написанным заявлением в строительный техникум, Настя вдруг увидела себя в саду у тетки Акулины в ту полную надежд и размышлений пору... Майские ночи стояли настолько тихие и теплые, что Настя перебралась спать на скамейку под яблоней. Она преднамеренно ложилась пораньше, рассчитывая не сразу уснуть, вдоволь налюбоваться ковшом Большой Медведицы, ярко опрокинутым над землей, Млечным Путем из кованого серебра, уходящим в бесконечность, послушать затаенные звуки ночи. То грустные, то радостные мысли бродили тогда в ее голове. Вот она, маленькая, обреченная после определенного срока на небытие песчинка, несется на круглой поверхности Земли по необъятной вселенной. Она не одинока; не говоря уже о маме, у нее есть Мария, Миша и, наконец, просто люди вокруг, пусть даже не знакомые, но не исключено, что и они при случае могут помочь, ободрить!

На темно-густом куполе неба звезды высвечивались все ярче, выпуклее, и если сощурить глаза, не отрываясь смотреть на одну из них, то можно увидеть, как лунно-золотые лучи звезды отвесно падают на Землю, соединяясь с ней. Это чудо соединения вызывало в Насте восторг, ощущение силы и бесконечных возможностей — все превозмочь, всего добиться...

Настя села, обхватила колени руками. В нескольких шагах от нее за отцветающими яблонями похрапывал сын тетки Акулины. Давно уже перевалило за полночь, судя по притихшему в парке духовому оркестру, а Настю подмывало желание взять карандаш в руки и записать в дневнике все нахлынувшие на нее мысли: встречать жизнь с ее возможными бедами, как встречал отец, даже отбывая свой срок в царском каземате; не терять присутствия духа; верить в будущее, которое, разумеется, нужно приближать всеми силами, а не сидеть сложа руки. Отец, как рассказывала Мария, не доучившись в детстве, сумел за решеткой изучить основные труды Ленина и выйти на волю профессиональным революционером. Вот пример, достойный подражания, а она — Настя — его родная дочь, да еще говорят, вылитая копия!

...Шаги по коридору вернули Настю к действительности. Она очнулась, поспешила спрятать заявление в изношенный парусиновый портфельчик.

Возвратившийся из театра Михаил внимательно посмотрел на свояченицу, увидел покрасневшие глаза и все понял.

— Не горюй, — весело сказал он, — есть предложение, что мою персону после окончания училища оставят на шестимесячные курсы режиссеров. За полгода устроишься куда-нибудь. А мы пропишем тебя, оформим иждивенческую карточку. Живи, не тужи!

— Спасибо, Миша, вот это здорово!..

По утрам Настя стояла в очередях за продуктами по карточкам, потом варила на примусе незатейливый обед, помогала Михаилу переносить уголь с улицы в котельную.

Мария с Михаилом, как могли, скрашивали ее жизнь: водили по музеям в выходные дни, в театр, благо по студенческому удостоверению Михаила билеты продавались с большой скидкой. А чтобы освободить девушку от стряпни, дважды в неделю всей семьей обедали в столовой, отрезая по одному талону от каждой продуктовой карточки.

Эти дни для Насти неожиданно стали праздниками. В шумной, всегда переполненной студенческой столовке в проезде Художественного театра — потолок с лепными украшениями, зеркальные окна — Настя забывала про свою неустроенную жизнь.

Кругом молодые люди, смех, разговоры за обедом с неизменным меню: вобла в супе, вобла с картофельным пюре. И такое впечатление, будто все посетители столовой знакомы между собой.

Настю здесь тоже, как видно, принимали за свою, и она однажды очень удивилась, когда солидный парень в роговых очках почему-то заговорил с нею, а не с Марией, хотя девушка искренне считала, что рядом с сестрой ее невозможно заметить!

Он спросил, где она учится, не с одного ли они рабфака?

— Нет, — отвечала Настя, — я только еще поступаю, но меня нигде не принимают...

— А я вам дам дельный совет, — сочувственно заговорил рабфаковец, — вставайте-ка на биржу труда, есть такая для юношества, и зарабатывайте себе трудовую биографию. Тогда вам сам черт не брат, куда захотите — туда и поступите!

— Ну вот, на нашу Настеньку уже пареньки стали заглядываться, — пошутил Миша.

Настя вспыхнула и не знала, куда девать глаза от смущения.

Мария сидела как будто безучастная и думала о чем-то своем.

— Настенька, — вдруг обратилась она к сестре, — в самом деле, почему бы тебе не пойти учиться в фабрично-заводское училище. Например, у нас на заводе скоро начнется набор. Учебный комбинат вне всякой очереди сдали. Я, можно сказать, сама его строила. Или тебе обязательно в техникум хочется?

— Да нет, вот уж совсем не обязательно! — живо отозвалась Настя, очень довольная предложением сестры. — Только бы приняли! — прибавила она с плохо скрытой тревогой.

— Примут. А если случится какая заковыка, то тут я в состоянии тебе помочь.

Вернувшись домой из столовой, Настя села за дневник.

«У меня, кажется, наконец, намечается перелом в жизни, — записала она. — А все сестра и ее великодушный муж! Он меня опекает, как, наверное, опекал бы родную сестренку. Вот и эту толстую клеенчатую тетрадь, в которой я сейчас пишу, подарил он. «Дневник, — сказал он мне, узнав про мое увлечение литературой, — неизбежная принадлежность каждого пишущего человека». Да, по дороге домой в трамвае Миша высказал мне одну очень умную вещь, что если я собираюсь посвятить себя литературе, то тем более мне необходимо иметь какую-нибудь профессию, чтобы потом не высасывать материал из пальца. А быть рабочим человеком в нашем советском обществе — большая честь!

Разумеется, большая. Какие могут быть сомнения. Лишь бы поступить!»

На другой день, выяснив, какие требуются справки, Мария с Настей поехали на биржу труда для подростков.

К бирже по улице тянулась огромная очередь неустроенных подростков. Здесь было оживленно и весело, как в студенческой столовке. В очереди уверенно говорили о фабрично-заводских училищах при строящихся гигантах первой пятилетки и о тех счастливчиках, у кого было семилетнее образование. Их-то с руками оторвут, научат управлять сложной техникой! Им обеспечены продуктовые карточки первой категории, а через два года они костяк и цвет рабочего класса!

Чем ближе продвигалась очередь, тем страшнее становилось Насте: неужели и тут ее не примут?

У заветного окошечка на Настю даже не взглянули, а сразу сунули для заполнения анкету.

Во втором окошечке анкету приняли и вручили памятный ярлычок, когда и куда явиться на профотбор, который должен был определить склонность к той или иной профессии.

Мария сама сдавала Настину анкету. Показав свои документы, она попросила, чтобы сестру направили на завод, где работает она. Ей обещали, сделав на анкете пометку.

— Ну вот, должно все получиться как надо! — весело заверила она Настю и побежала к трамваю. Ей еще предстояло отработать на стройке во вторую смену.

Проводив сестру, Настя пошагала домой пешком, браво сдвинув на макушку свою панамку. Давно уже Настя не испытывала такого приподнятого настроения, как сейчас. Она ловила свое отражение в витринах, горделиво думая, что вот идет уже коренная москвичка, в скором времени юная рабочая.

И да здравствуют любимая сестра и ее муж! Сегодня она не поленится сварить для них картошку без мундира и даже, может быть, напечь блинов.

Войдя к себе в подъезд, Настя остановилась напротив двух зеркальных окон Антонины Самохиной, одно из которых, заставленное цветами в горшках, было сейчас слегка приоткрыто.

«Зайти — не зайти?» — подумала Настя и крикнула:

— Тоня!

В окне, сдвинув тюлевую занавеску, появилось красное, будто распаренное, лицо Дарьи Степановны. Она не сразу заговорила, рассматривая девушку:

— Тебя не узнать, сияешь, как самовар начищенный... Уж не кошелок ли с деньгами кто обронил, а ты подобрала?

— Подобрала... только не кошелек, а поважнее кое-что!

Дарья Степановна недоверчиво покачала головой.

— Вечерком наведайся, — помедлив ответила она. — Тонечка на службе.

Спустя неделю, когда Мария с Михаилом были уже дома и поджидали уехавшую на профотбор Настю, она, сияющая, распахнула дверь в комнату.

— Прошла. Общее развитие признали выше среднего. Назначили к тебе, Мария, в ФЗУ Господшипник-строя, — кидая пальто и панамку на стул, выпалила девушка. — Но вот беда, занятия начнутся лишь в начале октября...

— Ну и прекрасно, поздравляем, — заговорили в один голос сестра с зятем. — Ждали больше, а два месяца пролетят — не заметишь! Домой напиши, маму обрадуй.

Весь этот вечер Настя как бы отрешенными глазами смотрела на знакомую обстановку незатейливой комнатенки. Ей мерещилось заводское училище с длинным коридором, большими окнами, шумная ватага подруг и мальчишек. И она — Анастасия Воронцова — равноправный член этого большого коллектива сверстников!

К удивлению своему, чего с ней никогда не случалось раньше, Настя никак не могла заснуть. В воображении проносились картины одна другой отраднее и распирало желание то затянуть песню во все горло, то отбить чечетку.

Настя тихонько встала, накинула халат сестры и вышла из комнаты. В кочегарке она включила свет, кубарем скатилась с лестницы вниз, к котлу, пребывающему в летнем отпуске, и звонко запела:

Нам не нужен гармонь-бубен, мы на пузе играть будем,

Пузо лопнет — наплевать, под рубашкой не видать!

И в то же мгновение стены котельной стали басовито повторять лихой девчоночий голос. Чудесная акустика жила в этой старенькой котельной, когда-то согревавшей уютные барские хоромы!

Судьба, оказывается, прямо-таки поразительно распорядилась Настиной жизнью: после ученической парты попасть чуть ли не в истопники, а затем подниматься все выше по рабочей лестнице!

Скорее бы уж проходили эти два месяца, которые она постарается провести с пользой. Почему бы, например, не заявиться в редакцию «Пионерской правды» и не сказать там, что она была их юнкором? При газете, очевидно, имеется литературный кружок. Завтра же, не откладывая, нужно ехать туда.

Как это раньше ей не пришло в голову? Глядишь, давно бы перестала киснуть и донимать сестру и Михаила своим дурным настроением!

Г Л А В А  X

Ожидание ожиданию рознь. Когда ждешь чего-нибудь, надеясь и не надеясь, содержимой навязчивостью, перебирая в уме «за» и «против», — это тяжело и мучительно.

Но если ожидание — просто дело срока, как было сейчас для Насти Воронцовой, оно не тяготило, а даже радовало. Ведь пока не начались занятия в ФЗУ, есть время поработать в «Пионерской правде».

В редакции газеты, помещавшейся в старинном трехэтажном доме за кирпичной стеной напротив Политехнического музея, Настя, по выражению зятя, напала «на ту самую струю ежедневной новизны и впечатлений», которые так необходимы были ей теперь.

В редакции помнили корреспонденции за подписью А. Воронцовой и встретили ее радушно. Узнав, что Настя не торопится, девушку тотчас усадили за стол, заваленный ребячьими письмами.

За столом с важным видом, грызя кончик деревянной ручки, уже трудилась девушка в очках, назвавшая себя Асей.

Стол с ворохом писем величался торжественно: «Отдел поэзии и прозы».

Что ни письмо, то вопль душевный: оцените, помогите стать писателем! И целый водопад стихов на вырванных из ученических тетрадей листках, исписанных крупным неустоявшимся почерком.

Ася извлекала из ящика стола отпечатанные на машинке бланки с оставленным местом для справедливого приговора, деловито излагала его, потом подписывалась: рецензент «ПП» такая-то. Ниже число и год.

Она вершила свой суд вдумчиво, раздавала лавры скупо, советовала авторам подналечь на грамматику и побольше читать художественной литературы, а главное — после школы приобрести профессию, которая потом ой как пригодится в писательском деле!

— Ничего сложного, и ты сумеешь, — поощрила она Настю. — Сегодня я тебя проконтролирую, а завтра начнешь самостоятельно.

Настя не просто слушала — впитывала ее слова. Неужели уже одно то, что они жили в центре страны, сидели в самой редакции со старинными, от пола идущими полукруглыми окнами, похожими на половину колеса со спицами, возносило их над теми, кто строчил свои письма, рифмовал стихи где-то вдали, за пределами столицы? Чем они заслужили все это, да и справятся ли?

Ася, как и Анастасия, закончила семилетку. Ее мечта — газетный техникум, для того и приехала из Самары к московской тетке. Однако Настя понимала, что что-то было недоговорено, но как самолюбивый человек ничего не спросила. Новая знакомая еще не знает, можно ли ее считать равной себе, потому, наверно, и не открывается до конца.

Отвечать на пионерские письма оказалось и в самом деле нетрудно, если уверенно чувствуешь себя в русском языке.

Ошибки в орфографии, ошибки в знаках препинания — лопатой греби, постыдились бы посягать на литературный Парнас, пока не овладеют элементарной грамотностью!

— Недурно, с перчиком получается! — прочитав Настину рецензию, благосклонно похвалила Ася и подсунула толстую тетрадь с поэмой уже другого сочинителя.

Настя невольно взвесила тетрадку на ладони. Увесистая, переписать набело чего стоит. Заглавие выведено красным карандашом: «Пионеры в лагерях».

В лагеря, в лагеря, в лагеря,

Бодро призыв звучит...

— начиналась поэма. Рука Насти невольно потянулась к карандашу, поставить на полях знак вопроса: чей призыв и где он звучит? Но воздержалась, сообразив, что поэму, вероятно, уже читала Ася, а вот не сделала никаких пометок.

К концу недели Настя сходила с третьего этажа редакции будто с небес: она только что по поручению литсотрудника говорила по телефону с настоящим прославленным поэтом, просила его дать стихи в газету.

Настя пробиралась в густой толпе мимо букинистических палаток, а в душе ее звучал голос поэта — веселый, напористый.

Дома Насте нужно было постирать и погладить к завтрашнему дню свое единственное, серенькое в полоску, выходное платье.

Сестра с зятем уже от слова до слова знали, что, волнуясь и благоговея, пролепетала Анастасия поэту в трубку и что тот ответил ей.

С каким беспощадным сожалением Настя бичевала себя сейчас за бесцельно проведенное время в Москве! Не приняли в техникум, а она раскисла, опустила руки, хотя давно и для всех стало прописной истиной, что жизнь — борьба. Да иначе, наверно, и неинтересно было бы жить!

На примере с Асей она поняла, что даже дружбу и ту приходится завоевывать, утверждая себя как равную с равными.

Растянутую поэму о лагерях они надумали сократить до небольшого стихотворения и в порядке соревнования оба варианта представить на суд литературному работнику.

Сотруднице газеты понравился вариант Насти, и она пообещала поместить стихотворение в ближайшем номере.

— Поздравляю тебя! — с любезной улыбкой проговорила Ася, но руки не подала.

Дружбы не получилось, это было ясно. Дни были густо насыщены событиями, скучать некогда, можно обойтись и без подруги. А с душевными излияниями всегда ждали Настю дома.

По заданию редакции вскоре предстояло отправиться к Надежде Константиновне Крупской в Наркомат просвещения, куда редактор газеты уже позвонил.

Цель посещения — просить подругу и соратника по революционной борьбе Владимира Ильича Ленина написать для пионерии книжку воспоминаний о нем.

От «Пионерской правды» до Наркомата несколько минут ходьбы. На улице дождь, ветер, но для москвичей все нипочем.

Сегодня она смотрела на знакомых старичков, как всегда рывшихся в старых книгах у букинистов, более чем равнодушно: как бы они разинули свои заросшие рты, если бы узнали, кого ей с минуты на минуту предстоит увидеть!

В маленькой приемной Крупской с одним окном секретарь приняла юных делегатов как явную помеху и сделала было попытку выпроводить ходоков, обещая самолично изложить их просьбу.

Но ребята держались стойко — быть около Надежды Константиновны и не повидаться с ней?!

Секретарь обреченно вздохнула, нехотя поднялась, направилась к высокой двустворчатой двери, обитой коричневой кожей, как поняли ребята, доложить о них.

В воображении Насти почему-то все время возникал знакомый по многочисленным портретам облик Ленина.

Скрипнула дверь, на пороге появилась седая полная женщина в сером шерстяном платье с отложным воротником и застежкой на груди. Слегка выпуклые голубоватые усталые глаза ее ласково-вопросительно остановились на ребятах.

Надежда Константиновна тихим хрипловатым голосом поздоровалась с пионерами и с задумчивой улыбкой выслушала их сбивчивую просьбу обязательно написать книжку о Владимире Ильиче.

— Хорошо, постараюсь, — отвечала она. — Но, ради бога, не теперь. Я очень занята, до отпуска ничего не смогу.

Секретарь заторопила: «Пора, пора!» — И, раскинув руки, двинулась на делегатов, тесня их к выходу.

Надежда Константиновна, кивнув на прощание, скрылась в кабинете.

В подъезде Наркомата ребята задержались, прежде чем разойтись в разные стороны. Все сияли от радости и возбуждения. Не каждому пионеру выпадет такое: увидеться и поговорить с Крупской! Дня через два они расскажут в «Пионерской правде» про это удивительное событие и поставят свои подписи.

И тут вдруг Настя, как бы рассуждая сама с собой вслух, не обращаясь ни к кому в отдельности, спросила, могут ли они употребить в заметке старозаветное выражение «ради бога», сорвавшееся с губ Надежды Константиновны, и как воспримут его воинственные читатели, воспитанные на антирелигиозной пропаганде? Ребята растерянно переглянулись.

Дома Миша, выслушав Настю, похохотал всласть над смущением молодых работников печати, в которое их повергло оброненное Надеждой Константиновной «ради бога».

— Петушки вы глупые!

Критическая струя, с некоторого времени быстро прогрессировавшая в его свояченице, неожиданно прорвалась наружу:

— Петушкам едва ли поручили бы во всесоюзной газете важное дело!

Наступила пауза. Миша помалкивал и улыбался.

— Так, так, что ж, некоторая доля самоуверенности не повредит человеку, — наконец вымолвил он.

Настя приняла его выпад как комплимент, но не показала виду. Она и сама за последнее время находила в себе перемену. Стоило вызвать в памяти свой первый робкий визит в пионерский отряд по заданию литературного отдела! Как она тогда смущалась, тряслась от страха, что не сумеет не только собрать материал, но даже представиться, кто она такая и откуда.

Теперь она могла смело войти в любой кабинет и, не моргнув глазом, завязать разговор! Внешне Настя тоже изменилась: косицы без колебания срезаны, и русая голова на высокой шейке стала напоминать мальчишескую.

У старых коротких платьев срочно выпускались подпушки — в моду входили длинные юбки.

Повестка о том, что необходимо явиться в ФЗУ на вступительные экзамены, застала Настю врасплох. На профотборе об экзаменах не было сказано ни слова. Приди это неприятное известие раньше, оно бы повергло девушку в отчаяние, сейчас же Настя только поморщилась.

Экзамены так экзамены, побольше самообладания для первой ученицы!

К заводу Настя подъехала на трамвае. В проходной будке вахтер встретил ее улыбкой:

— Фабзайчонок? Топай вон до того красавца, — и показал Насте трехэтажный учебный комбинат с неубранными еще кое-где лесами.

— Сестра моя тоже его строила! — похвалилась Настя и прибавила шагу.

На просторном крыльце с четырехгранными колоннами стояли девушки, мальчишки — ее сверстники и, очевидно, будущие однокашники.

В прохладном вестибюле с двумя зеркалами на стене висели списки групп. Около них царило оживление. Настя протолкалась вперед, нашла свою фамилию и номер аудитории, где будут проходить экзамены.

По всему зданию витал запах свежей краски, от длинных столов вместо парт — не школьники уже — пахло лаком.

Зазвенел звонок. Все, кто оставался в вестибюле или группками стояли у окон широкого коридора, устремились в свои аудитории.

За столы рассаживались кто с кем, но по школьному обычаю: девушки отдельно от мальчишек.

Экзаменоваться предстояло по двум предметам: диктант по русскому и письменная по математике.

Получив из рук педагога листок с задачей, Настя почувствовала знакомое замирание в сердце: а ну как срежется? Посмотрев задачу, она успокоилась: в школе, бывало, решали и потруднее.

Класс зажужжал от усердия: одни повторяли шепотом формулы, другие тихонько переговаривались.

К середине отпущенного срока Настя справилась с задачей. Теперь можно было выпрямиться и посмотреть, что происходит вокруг.

Наметанным глазом Настя сразу определила «засевших на мель» и по чувству товарищества принялась готовить шпаргалки.

В перемену Воронцову уже называли по имени, и несколько девушек, которых она выручила, не отходили от нее.

Она пытливо приглядывалась к ним: с кем-то ей приведется подружиться?

На экзамене по русскому языку старый учитель, с солидным брюшком, расхаживая между столами, диктовал так, что и глухому было ясно, какую букву нужно написать в сомнительном слове, а иногда даже сам подсказывал.

К концу экзамена все пребывали в отличном настроении духа, точно уже объявлено решение экзаменационной комиссии.

Настя взглянула в окно: внизу за коробками цехов рос приземистый барачный городок из фанеры и опилок, с неширокими улочками.

Не пройдет, наверно, недели, как все это примелькается и станет казаться привычным. Впереди два года учения — и ей восемнадцать лет. Совершеннолетие. А там, глядишь, и первая любовь нагрянет. Кто знает, может быть, вот по этому неказистому поселку день изо дня будет ходить Он — единственный для нее человек на свете! Кто знает?..

Г Л А В А  XI

Дома Настю встретили «фирменным обедом». Мария ухитрилась подкопить талонов на мясо и нажарила свои знаменитые котлеты с чесноком.

— Роскошествуем в честь твоих успешных экзаменов! — пояснил Михаил, потирая от удовольствия руки.

Настя лукаво хмыкнула.

— Почему, собственно, вы уверены, что я сдала? — спросила она.

— Ну, при твоих-то данных... Правда, Марусенька? — обратился он к жене.

Мария в переднике, раскрасневшаяся, хлопотала в прихожей около гудящего примуса.

Сели за стол, и тут выяснилось еще одно приятное для Насти обстоятельство, кроме «фирменного обеда», ее ожидал второй сюрприз: поездка в Мишин театр, где впервые перед спектаклем разыгрывалась коротенькая постановка на политическую тему. В роли президента Пуанкаре — ученик студии Михаил Карпов, как значилось в афишах. Одна из них, где-то раздобытая Марией, - висела над столом.

Настя, переводя взгляд с афиши на зятя, уважительно протянула деятелю искусства руку.

— Ну, здорово, Миша, очень здорово!

— Да, растем, как видишь, — заметила Мария, употребив любимое выражение мужа.

Теперь за столом все говорили сразу, «несли восторженную околесицу», по определению Михаила, хохотали над собой, но не могли остановиться, пока Мария не схватилась за голову.

— Батюшки, а время-то!

Пора было собираться в театр.

Приехать до сбора публики всегда очень нравилось Насте. Безлюдное фойе с еще неопущенными на окнах гардинами и как-то по-особенному, на одну нее смотрящие со своих фотографий актеры театра, паркетный в два цвета пол, до блеска натертый, всегда вызывающий ребяческое желание прокатиться по нему. Потом сходить за кулисы, где уже гримируются, примеряют парики, поговорить с важным пожилым пожарником, повидавшим на своем веку множество знаменитостей и потому считающим себя большим театралом...

Настя подгоняла сестру с зятем: «Быстрее, быстрее», — и, ничего не убрав со стола, они вышли с большим запасом времени.

Дорогой в трамвае сестры стояли, а Михаил сидел: Мария усадила его на освободившееся место и, расставив локти, словно наседка крылья, охраняла мужа от толчков пассажиров — пусть сосредоточивается и входит в роль.

Занавес в театре поднялся под звуки песенки «Мальбрук в поход собрался», и это сразу определенным образом настроило публику.

Пуанкаре сидел, развалясь в золоченом кресле, преисполненный самодовольства и воинственной прыти. Лощеные министры в черных фраках в угодливых позах стояли по бокам.

В зале во время исполнения несколько раз вспыхивали аплодисменты, предназначенные персонально Михаилу Карпову.

Мария благодарными глазами оглядывала публику, дарившую вниманием ее Михаила.

А когда опустился занавес, а потом трижды поднимался на вызов, сестры стиснули друг другу руки. В эту минуту они знали, что готовы вытерпеть все: и подслеповатую каморку, приютившую их в Москве, и ненасытный котел, требующий неизменную порцию угля через каждые три часа, и многое, многое другое.

В начале октября у Насти начались занятия в училище. С первых же дней учеников разбили на бригады. Они были созданы по принципу «сильный помогает слабому». Что касается отметок, то они выражались в процентах: высшая отметка — сто процентов, низшая сорок пять. Отметки за семестр выставляются на групповых собраниях путем голосования. В училище бригадный метод проработки материала: бригадой сообща можно решать задачи, писать сочинения — не жизнь, а рай земной!

Анастасия Воронцова по результатам экзаменов относится к сильным, она бригадир. Слабая — Клава Кузнецова.

Клава, как и Настя, приезжая. Она жила и училась в деревеньке под Угличем, слыла там коноводом. Невысокая ростом, коренастая, с добродушным круглым лицом, Клава поначалу растерялась в городе, а потому побаивалась, как бы бригадир, причислив ее к неотесанной деревенщине, не стала бы помыкать ею.

Занятия в училище чередовались: день — теория, день — практика.

Для практики ученикам выдавали черные ворсистые куртки. На черный воротник спецовки девушки выпускали белый, перетягивали талии ремешками и щеголяли в свое удовольствие.

Сегодня — день теории, занятия с девяти, а не с восьми, когда бывает практика. Настя приехала за целых полчаса до звонка. Зеркала свободны, глядись сколько душе угодно. Она подошла, поправила волосы.

— Ба, и Настенька уже пожаловала! — раздался за ее спиной голос Клавы Кузнецовой. — Нас хоть с напарницей, — она показала на стоящую рядом одноклассницу, — с вокзала чуть свет турнули, а ты чего?

— Почему же с вокзала? — спросила Настя.

— Пассажиров дальнего следования из себя изображали. Кочевали с лавки на лавку, покемарили немножко. Представляешь, у родственников полна коробочка, не решились дальше обременять. Ждем общежития...

Настя с упреком покачала головой: вот отчаянные, у нее могли бы переночевать!

Весь этот день главной заботой бригады была погода. С самого начала месяца дождь не пропускал ни одного дня. Едва светало, как он принимался то моросить, то нахлестывать изо всей силы.

Строительство барачного городка приостановилось: завезенные опилки прели под дождем, штабеля молочно-кремовой фанеры приобрели свинцовый оттенок. Месиво грязи, поглотив весь строительный мусор, хлюпало под ногами.

Часам к одиннадцати в раскрытую фрамугу окна донесся дружный стук топоров.

— Слава тебе господи, — дождались, наше общежитие строят, — подтвердила Клава, сидевшая у окна. — Плотников сегодня согнали видимо-невидимо...

Каркас барака рос на глазах от урока к уроку. К концу занятий его стали обшивать фанерой и одновременно засыпать привезенными сухими опилками, утрамбовывая их большими деревянными молотками.

— Тепло нам загоняют, — радостно комментировала Клава, высовываясь из окна.

После уроков все отправились на субботник. Работали всем классом дотемна и, как подвел итог староста, на совесть.

— Уж будьте уверены, рабочий класс не подведет! Всем очень льстила принадлежность к классу-гегемону, чем ребята невольно гордились перед плотниками, нанятыми лишь на сезон.

Когда расходились по домам, барак, разделенный на комнаты, стоял под толевой крышей, оставалось навесить рамы и двери, сложить печи.

— Оседаем тут, хватит нам по вокзалам мытариться, — заявила Клава, заручившись согласием своей бездомной напарницы. — А ты, Настя, не сердись, — продолжала она, — ты сама у зятя живешь.

Стали уговаривать Настю поужинать с ними: люди они запасливые, в чемоданах найдется кое-что.

— Эх, если бы было можно предупредить сестру, непременно бы осталась у вас ночевать! — проговорила Настя.

Ее провожали шуточками о неожиданном комфорте на свежем воздухе, но Насте было почему-то грустно смотреть, как, свернувшись калачиками, девчонки устраивались на ночлег в недостроенном бараке.

Особенно нравился членам бригады день практики.

Инструктор по слесарному делу — молодой, щеголеватый, с блондинистым чубчиком из-под синего берета, всегда спокойный, доброжелательный — сразу завоевал расположение группы.

На вводном уроке он увлекательно рассказал, в чем заключается работа слесаря и что они за первый год обучения в ФЗУ должны освоить под его руководством.

Расположение к инструктору росло день ото дня. Не прошло и недели, как все кепки с мальчишеских голов словно ветром посдувало — на практику ученики являлись только в беретках, которые Настя прозвала вслух «аля-инструктор».

В первые дни очень уставали, особенно девушки. Сказывалось отсутствие привычки к физическому труду: работа напильником с восьми до двух — дело нелегкое. Ныли лопатки, болела спина.

Вечером, едва поужинав, Настя укладывалась спать.

— Втянется — войдет в норму, — говорил Михаил жене, замечая тревогу в ее глазах. — Вспомни-ка себя. Ты только корми ее поплотнее при рабочей-то карточке, — добавлял он.

— Стараюсь, кормлю. Отсутствием аппетита Настя не страдает!

— Ну, стало быть, дай срок, выйдет из нее рабочий человек.

Срок этот пришел незаметно, а больше всего для самой Насти. Не верилось даже — давно ли после практики в книжку заглянуть не было силы, а теперь хоть во вторую смену оставайся, если бы разрешили.

Инструктор в цехе не делал никаких исключений для девушек, а уж если хвалил, то по заслугам.

После учебной плитки, поверхность которой обрабатывалась напильником, а потом просматривалась под железную линеечку, нет ли просветов, или, как шутил инструктор, ухабов, ученики получили болванку молотка.

Сделать молоток — первое настоящее задание, заказ завода для ширпотреба, и его нельзя было сравнивать с учебной плиткой!

Благоговея и улыбаясь, Настя рассматривала свои руки: узенькие ладони, длинные пальцы. Удивительно ловко они научились держать напильник и с плавной равномерностью водили им по молотку. Затем оставалось зашабрить, после чего поверхность металла можно было смело сравнивать с зеркалом, а Насте хотелось говорить — с зерцалом!

Вокруг тисков на верстаке оседала мельчайшая пыльца, совсем непохожая на металлическую, — такой тончайший слой снимался надфилем, а под конец наждачной бумагой.

Широкий верстак разделен сеткой, напротив Насти — Клава.

За спиной огромные, чуть не до пола, окна во двор. Начало ноября — не в пример октябрю — стоит сухое и ясное, солнышко до обеда пригревает затылок, освещая верстак.

Никогда раньше Настя не думала, что создавать вещи, а в особенности из металла, пусть всего-навсего незатейливый молоток, — истинное наслаждение.

Не у всех шло все гладко. Некоторые ученики по третьему разу запарывали деталь.

Настя тоже споткнулась на одной стороне, спилила чуть лишнее. Стараясь не смотреть на расстроенное лицо ученицы, инструктор принес Насте новую заготовку.

Часы показывали два: конец рабочего дня, что оказалось очень кстати для Насти. Сейчас она была просто не в силах снова браться за напильник, пока не воспрянет духом. А вечер у нее предстоял ответственный. Сегодня в первый раз Настя шла на занятия литкружка при редакции заводской многотиражки.

На кружок собралось девять парней, десятой была Настя Воронцова.

Парни работали на строительстве, одна Настя училась и была самой младшей среди них.

На кружке разбирали литературную зарисовку Федора Коптева — жителя Украины, судя по его выговору. Монтажник по профессии, он писал о своей работе. И, насколько могла судить Настя, это ему удавалось. Чтение несколько раз прерывалось смехом.

Руководила кружком молодая преподавательница литературы из ФЗУ Даша Зернова.

Настя не училась у нее, но слышала, что в группах, где преподавала Зернова, ее любили.

После обсуждения зарисовки Коптева Даша сказала, что его работу она будет рекомендовать в многотиражку.

— А когда чуть окрепнем, начнем давать целые литературные страницы рабочих авторов. С парткомом на этот счет согласовано.

Рабочие авторы переглянулись и невольно приосанились.

Домой до Басманной Настю провожали пятеро парней. Среди них был и Федор Коптев. Посматривая на товарищей, но не обращаясь ни к кому лично, Федор вдруг сказал, посмеиваясь:

— Знаете что, ребята, хочу вас от одной опасности предостеречь... Мы своей настырной сплоченностью можем помешать Насте выбрать из нас кого-нибудь одного!..

Настя смешалась, но быстро ответила:

— Если я сделаю выбор, тогда объявлю во всеуслышание!

Ни сестры, ни Михаила не было дома. Настя наскоро поела, расстелила постель на диване. Потом присела к письменному столу, открыла свой ящик с бумагами. И тут, словно наяву, почему-то всплыло перед ней лицо Коптева с затаенной улыбкой на губах.

Хотя внешне ничто не изменилось в ее жизни, внутренне Настя ощущала перемены. Теперь она понимала, что одного учения в фабзавуче ей уже не хватит.

Профессия — это да, это нужно, но не менее важно и то, что влекло и волновало ее со школьной скамьи, когда Маргарита Николаевна надоумила ее написать первое сочинение на вольную тему, а прочитав, похвалила.

«Да, но не ошиблась ли она в моих способностях — вот вопрос? Там, среди полусельских учеников, возможно, я и выделялась чем-то...»

Настя порылась в ящике, нашла свои стихи, написанные в конце лета, когда она посещала «Пионерскую правду». Многие из них были переписаны набело. Настя стала придирчиво читать их, как если бы они были чужие. Некоторые строчки захотелось сейчас же исправить. Она сделала это и обрадовалась: стихи стали лучше.

Но вкравшееся в душу сомнение уже не давало Насте покоя: хоть бы Михаил был дома — ему бы почитала! Бывало, в «Пионерской правде» предприимчивые авторы стихов упорно просили переслать на консультацию свои творения признанным поэтам. Вот случай! Почему бы и ей не воспользоваться тем же путем. Она-то знает, где живет самый первый для нее поэт, с которым она не столь давно разговаривала по телефону. И если уж писать, то только ему.

Адрес краток, но внушителен: Москва. Кремль. Демьяну Бедному.

А дальше пошло и пошло.

«Уважаемый, дорогой Ефим Алексеевич!

Я хорошо знаю, что вы очень заняты. Но все же я от всего сердца прошу вас уделить мне немножко времени, прочитать мои стихи. Я вам очень и очень верю! Что вы скажете, так и будет: есть ли у меня хоть капелька надежды со временем, через несколько лет, стать писателем? А я вам в благодарность за отнятое время обещаю помочь чем могу, дайте только знать. Например, убираться у вас в кабинете, мыть полы.

У меня нет ничего любимее литературы. Честное слово! Я готова ради нее недосыпать ночей, работать без отдыха. Да, на все готова!

Стихи прилагаю. И жду, ох как трепетно жду от вас ответа! Низко кланяюсь вам с уважением и любовью за ваш несравненный талант.

Анастасия Воронцова».

Настя взглянула на часы: полночь. Не поднималась рука переписывать письмо заново или что-нибудь поправлять в нем. Пусть останется, как написалось. Она взволнована, и эта взволнованность, по своему маленькому опыту Настя знала, должна передаться тому, кому предназначено письмо.

Так бывало у нее в седьмом классе, когда чуть ли не каждое сочинение читалось на переменах, и благодарные слушатели всякий раз приходили к выводу, что она, в отличие от других, безусловно, отмечена даром!

По рассказам матери Настя знала, что отец «был горазд писать письма», а сидя в тюрьме, сочинил песню, которую позднее, не доискавшись автора, выдавали за народную.

Может быть, отец был не только революционером, но и поэтом по призванию, и кто знает, не ей ли, Анастасии Воронцовой, суждено прославить свою фамилию!

Г Л А В А  XII

Накануне праздника Октября Настя поехала к матери.

Впервые она возвращалась домой не с пустыми руками, а, подкопив по рабочей карточке неотоваренные талоны, везла крупу, сахар.

Не забыт был и Найденыш. К поездке Настя набила сухарями внушительную торбочку, помня жалобы матери, что при карточной системе стало трудно кормить собаку.

В вагоне сидело много молодых людей с корзинами, чемоданами, сколоченными из фанеры. Парни возвращались с народных строек, кто совсем, кто на побывку.

Магнитка, Уралмашстрой, Кузнецкстрой без конца звучали в их разговорах. Одним словом, свет повидали и себя показали!

Настя суховато косилась на них — подумаешь, путешественники! Летуны, наверно, или просто сезонники. То ли дело она, оседлый рабочий класс, да еще в самой столице! Очевидно, любой из этих краснобаев поменялся бы с ней судьбою. А попутешествовать она еще успеет, мало ли будет разных случаев в жизни!

Темнело. Смешанный лес будто приблизился к самому полотну. Порывистый ветер из стороны в сторону раскачивал голые ветви. Жутковато сейчас одной очутиться в эту пору в лесу!

Мама писала, что наварила варенья из лесной малины и насолила грибов.

Настя не сообщила матери, с каким поездом приезжает, зачем зря тревожить ее, дойдет одна.

Вот и сбылась ее мечта вернуться под родительский кров устроенной, с гордостью прошествовать мимо знакомых домов.

Разумеется, сначала ее встретит Найденыш, еще за несколько шагов до калитки заскулит от радости, станет рваться, греметь цепью. В каждом письме, как человеку, Настя передавала ему приветы. В первые секунды их свидание будет походить на драку. Собака поднимется на задние лапы, повизгивая, потянется мордой к лицу. Тут настанет самый момент крепко схватить его за лохматую сильную шею, чтобы устоять, не свалиться с ног.

Потом на крыльцо выскочит мама, в одном платье, с платком на худых плечах. В открытую дверь боковушки будет падать свет, там тепло и по-праздничному прибрано к ее приезду.

На станции тускло светил фонарь. Настя постояла перед окном низенького станционного строения, посмотрела на стойку буфета с трехведерным медным самоваром и на деревянный диван у стены темно-бурого цвета. Все оставалось таким же, как было год назад.

Поправив поудобнее свою ношу на плече, она зашагала по вымощенной булыжником улице, давно не ремонтированной и потому неровной.

Одиннадцатый час вечера, а в городке словно все вымерло: сошедшие с Настей пассажиры куда-то незаметно разбрелись. Из палисадников вкусно тянуло дымком от затухших костров; рачительные хозяева сжигали в них листья, готовили сады к весне.

Завтра, если мама с теткой Акулиной догадались приберечь ей эту работенку, она сама соорудит костер: отчим научил ее в любую погоду разжигать костры.

Оставалось пересечь Горскую улицу, и тогда будет виден дом тетки Акулины в облетевшем саду.

Настя прибавила шагу — вот они знакомые контуры яблонь, железная ребристая крыша. Пора бы уже подать знать о себе Найденышу.

«Что же ты молчишь, собачина, неужели позабыла, как звучат мои шаги?»

Настя звякнула крючком калитки, позвала:

— Найденыш, Найденыш!

В ответ ни шороха, ни звука. Широкое отверстие собачьей будки зияло пустотой. Даже запах псины выветрился. Горькая догадка обожгла душу. Она поискала глазами, куда опустить свою ношу, приблизилась к скамейке.

...Настя сидела сгорбившись, в глубоком унынии. Нерадостным получилось свидание с родиной, будто оторвали у Насти вместе с собакой кусочек сердца! Девушка понимала — мать не виновата, и все же медлила, не заходила в дом, ждала, пока уляжется первая острая боль, чтобы ненароком не сорвалось с губ слово упрека.

— Настя, Настенька, это ты? — донеслось с крыльца. Стежка света упала прямо на нее. — Что же ты сидишь там? — Ксения Николаевна спускалась со ступенек.

Мать обняла дочь за вздрагивающие плечи, крепко прижала к себе.

— Поверишь ли, я сама извелась вся... Последним кусочком хлеба с ним делилась. Но ты же знаешь, он большой, ему много нужно. А ему уже цепь носить стало не под силу... Пристрелили в лесу, там и закопали.

Я потом сходила, бугорок отметила. Если хочешь, покажу. Ну поплачь, поплачь, может, полегчает.

Ксения Николаевна лишь сейчас как следует разглядела дочь. На пользу пошел год ее Настеньке: пополнела, порозовела, точно наливное яблоко. Продолговатым лицом, повадкой, русыми волосами — вся в отца.

Прибежали поздороваться тетка Акулина с сыном, потом пришла познакомиться его жена.

Настя ходила по небольшой боковушке, наслаждаясь позабытым уютом.

Фикус в кадке вытянулся чуть ли не до потолка, глянцевитые темно-зеленые листья его тускло поблескивали.

В уголке Насти за ширмами все на своих местах: полуовальный стол на фасонистых ножках, у стены железная кровать с матрасом, набитым сеном, белое кружевное покрывало, связанное руками мамы.

Сено в матрасе свежее, никем не примятое. Настя легла и тут же провалилась, будто в душистый рай.

Едва прикрыв глаза, Настя увидела себя и Маню в поле у каемки Высочевского леса. Они в одинаковых сарафанчиках, им привольно, весело. Не знающие все лето обуви загорелые ноги шагают по едва приметной, теплой от солнца, тропке. В круглой корзинке у них ломтики хлеба, бутылка с водой, зеленые перья лука. Они могут идти далеко, до тех пор, пока виднеется золотистый купол церкви, да и с Марией нечего бояться.

— Настя, Настенька! — мать осторожно трясла дочь за плечо. — Проснись, у нас гостья. Тоня приехала, — добавила она шепотом, — дочь Родиона Гавриловича.

В комнате чуть развиднелось. Над кухонным столом горел свет, топилась русская печь. За столом сидела девушка. Она встала навстречу Насте.

— Здравствуй, в Москве почти не видимся, хоть и живем в одном доме, так я за тобой следом примчалась...

— Молодец, правильно сделала, — проговорила Настя, безропотно выдерживая Тонины лобзания.

Тоня выглядела очень нарядной: на ней была пушистая кремового цвета кофточка («Из торгсина, не иначе», — отметила про себя Настя) и темно-синяя юбка колоколом. Светлые волосы закручены на затылке в замысловатый узел.

— Ну, рассказывай, как живешь, как проводишь время? — наступала гостья, будто они давным-давно были подругами и поверяли друг другу девичьи тайны.

— Хорошо живу: учусь, работаю, — охотно отвечала Настя, неожиданно припомнив себя маленькой замарашкой, на которую дочь отчима когда-то смотрела свысока.

Антонина, словно поняв что-то, прервала разговор, принялась рассказывать о себе: служит она по-прежнему машинисткой в учреждении, среди старых дев, тоска смертная. Что касается подруг — шаром покати: одни ей не по душе, другим — она.

Тоня улыбалась, и на ее бледно-розовых щеках появились ямочки.

Она привезла мачехе подарок: кашемировый отрез на платье из старых запасов, кулечек муки. Соскучилась по родине, а тетка наказывала побывать у отца на могиле.

За завтраком Настя рассказала про литкружок, про своих друзей и подруг.

У гостьи в глазах запрыгали завистливые огоньки.

— Знаешь что, — обратилась она к Насте, — познакомь меня с кем-нибудь, ладно? Или лучше заходите всей компанией ко мне. В самом деле, Настенька! Что тебе стоит...

— Хорошо, зайдем, — несколько неопределенно пообещала Настя, потому что не знала, как устроить это.

Днем девушки вместе с демонстрацией прошлись по главной улице под духовой оркестр, потом, изрядно озябнув на ветру, завернули домой.

Тоне все казалось в городке мизерным, некрасивым: и демонстрация в несколько сот человек, и принарядившиеся ради праздника жители.

— Смотри, смотри, шаль-то с какими разводами, при царе-горохе, должно быть, куплена, — мало беспокоясь о том, что ее могут услышать окружающие, смеялась Тоня, хватая Настю за руку.

— Самохинская дочка пожаловала... Ишь, недобитые буржуи, — донеслись до Насти пересуды в женских рядах.

Дома гостья заявила, что вечером они с Настей пойдут в клуб.

Ксения Николаевна, поправляя свой полуседой пучок, робко напомнила падчерице:

— А к отцу на могилку когда же?

— Ах да, совершенно вылетело из головы! — Тоня на секунду задумалась, потом ловко щелкнула пальцами, тоном избалованной девочки спросила у мачехи:

— Если останусь назавтра погостить у вас, не выгоните?

Ксения Николаевна только головой покачала. Ответила Настя:

— Оставайся, что за вопрос!

Тоня затеяла делать себе новую прическу перед зеркалом, сменила кофточку. А ту, которая была на ней, заставила надеть Настю. Та надела и не узнала себя.

Тоня пришла в восторг — ну до чего же к лицу!

— Дарю! — воскликнула она. — Носи, красуйся, пользуйся успехом, — и услыхала в ответ:

— Не надо, не возьму.

— Возьмешь. У меня не последняя, а мы не чужие! — раскрасневшись, запальчиво кричала Тоня и не успокоилась до тех пор, пока не настояла на своем.

Ксения Николаевна, возясь с посудой, только головой качала, сочтя благоразумным не вмешиваться: как поступит дочка, пусть так и будет.

«А Тонечка-то, господь с ней, взбалмошная, не в отца пошла и скупости в ней ни на грош», — растроганно думала она о падчерице.

В клубе у Насти оказалось много знакомых по школе, по пионерскому отряду, все выросшие, изменившиеся. Заиграл баян, начался бесконечный вальс, кружись и кружись, потому что ничего другого никто не умел.

Настю приглашали наперебой, затем кто-то попросил ее выйти на сцену и почитать стихи. Она согласилась. Прочитала Пушкина «Я вас любил» и отрывок из «Евгения Онегина». Ей шумно хлопали.

Для Тони нашлись кавалеры посолиднее: заведующий клубом и молодой начальник электростанции не отходили от нее. Приходилось танцевать то с одним, то с другим.

Девушки косились на Тоню. Ее бесшабашный хохоток достигал ушей Насти, вызывал улыбку.

«Простецкая девка эта Антошка!» — невольно думалось ей.

Когда кончился вечер, местные девчата отбили-таки у Тони своих кавалеров, не позволили им пойти провожать ее до дома.

— Пользуйтесь на здоровье! — насмешливо бросила им вдогонку Тоня.

Ни капельки не обескураженная, с самоуверенным достоинством красивой девушки, она продолжала стоять в дверях, ожидая Настю.

— Прошвырнемся по улице, благо вечерок хорош, не возражаешь? — предложила Тоня.

— Не возражаю, — согласилась Настя.

Народу гуляло много. Каждую парочку Тоня провожала завистливым вздохом:

— Счастливые, времени даром не теряют! А тебе нравится кто-нибудь из мальчишек? Поклонником не обзавелась? — спросила она у своей спутницы.

— Да пока не обзавелась!

— Теперь послушай мои заветные желания... Хочу подцепить красивого мужа, но при этом он должен хорошо зарабатывать. Женщина быстро старится в нищете, делается неинтересной... Представляешь: высокий, статный молодец, все глядят на него, я иду рядом, гордая и неприступная. Глядите, завидуйте, а он мой!

— Ну и как, нашла такого? — поинтересовалась Настя.

— Нашла, тетка сосватала. Только он сейчас в отъезде. Скульптор по профессии, человек с положением. Быть женой служителя искусства нелегкое дело! Ну да я не из трусливых. Вернется из командировки Александр Силыч, я тебя познакомлю с ним! — пообещала она Насте таким тоном, будто собиралась оказать ей большую услугу.

— А учиться дальше не думаешь? — спросила Настя.

— Нет, не думаю, да и зачем? — протянула Тоня. — Тетка вон считает, что жена мужем красна! А у меня, между прочим, есть профессия, для женщины ее с избытком хватит! Не всем же в рабочий класс подаваться. Ты, случаем, не раскаиваешься, что на завод пошла? — спросила Антонина Настю. — Народ там грубый и неинтересный, вероятно? Физический труд не облагораживает человека...

«Ну и плетет!» — снисходительно усмехнулась про себя Настя и, схватив Тонину руку, стала изо всех сил сжимать ее, пока та не закричала, а выдернув, принялась дуть на сплюснутые пальцы.

— Теперь поняла, что такое рабочий класс, Антонина Самохина? — задорно спросила Настя у собеседницы. — Это во-первых. И во-вторых: рабочий класс наследник всего лучшего, что создало, что накопило человечество за много веков. Учти, всего богатства и всей культуры!

Тоня поморщилась и перебила Настю.

— Ну, в политграмоте я не сильна. Только какая все же культура за станками?

— А вот какая... —запальчиво начала было Настя, собираясь рассказать Антонине про свое письмо Демьяну Бедному, но, взглянув на самодовольный красивый профиль сводной сестры, замолчала.

— Ладно. Тебя на этот счет, как видно, не переспоришь! — и прибавила шагу.

Свернув с площади, Настя еще издалека увидела свой дом. Он почему-то светился всеми окнами, включая два продолговатых в коридоре. Это удивило и даже напугало девушку. Она-то знала, как мать экономит каждую копейку.

Да уж не случилось ли что?

Ксения Николаевна окликнула их через дверь.

— Настенька, это вы? А я жду не дождусь...

У Ксении Николаевны было не то расстроенное, не то очень радостное выражение лица, и она как-то странно смотрела на дочь.

— Мама, что? — тихо спросила Настя, не спуская с матери глаз.

— Радость, Настенька, уж какая только радость! — поспешила ответить Ксения Николаевна, понимая состояние дочери. — Тебе письмо от Демьяна Бедного. Маня переслала...

Отстранив мать, Настя ворвалась в комнату. За обеденным столом чинно сидели тетка Акулина с сыном, видно, ждали ее, созерцая большой из плотной бумаги пакет.

Позабыв про пальто и шапку, Настя схватила его. Конверт был аккуратно разрезан с боку, наверно, еще Марией. Настя вытащила письмо, оно было напечатано на машинке, а внизу, наискось, крупная подпись поэта синим карандашом.

Сдерживая дыхание, Настя пробежала письмо глазами, еще не совсем отдавая себе отчет, что оно предназначено ей — девчонке — и от кого!

— Да читай же быстрее, — попросила мать, — вслух читай!

«Настенька! — начала Настя, и голос ее радостно осекся, — вы определенно большая умница, судя по вашему письму. И стихи ваши внутренне что-то обещают. Следовательно, — продолжала она уже окрепшим голосом, — у вас есть все данные надеяться на успех. Надо только учиться и учиться. А вот где и как, тут я становлюсь в тупик. На литфаки разные идти не советую, займитесь лучше практическим делом, а литература рядом. Для нее нужна жизненная база, живой опыт...»

Настю слушали в благоговейной тишине, боясь пошевелиться, скрипнуть стулом, а она, закончив чтение, вдруг пустилась в пляс, выделывая всевозможные коленца, размахивая письмом и припевая первое, что пришло в голову:

Эх, Настасья, ты Настасья, отворяй-ка ворота!

И так подряд одно и то же все громче и громче.

Вокруг смеялись, что-то пробовали ей говорить, Настя знай себе плясала. Потом рухнула на кровать и затихла.

Тетка Акулина подошла к ней.

— Поздравляю тебя, девонька, праздник светлый матери привезла! До чего же не хочется на дежурство от вас уходить... Да надо, — со вздохом добавила она.

Настя встала.

— Спасибо, тетя Акулина, добрая душа у тебя. И тебе спасибо, — протягивая руку на прощание, сказала она ее сыну.

Ксения Николаевна все с тем же просветленным лицом принялась разогревать запоздалый ужин.

Тоня бросилась в атаку.

— Ты что же это, сестричка, со знаменитым поэтом в переписке, и мне ни гу-гу... А я-то, глупая голова, тебя чуть не в чернорабочие зачислила, — тараторила Антонина. — Ну, рада, поздравляю. Разреши от души чмокнуть тебя хоть разочек.

Настя великодушно подставила щеку, затем — другую.

— Послушай, а ты можешь пообещать мне кое-что? — пристально заглядывая Насте в глаза, сделав серьезное лицо, спросила Антонина. — Когда вознесешься высоко, — Тоня приподняла руку и помахала ладошкой над головой, — не переставать узнавать своих: меня, например?

— Как тебе в голову взбрело такое! — сказала она с укором. — Эх, Антошка, ты Антошка! — и схватив гостью за талию, стала кружиться с нею по комнате. Потом снова бухнулась на постель.

Закинув за голову руки, Настя устремила взгляд в потолок, оклеенный белыми обоями с серебристыми кружочками, радостно прислушиваясь, как торжественно и беспрестанно звучат в ней начальные строчки письма: «Настенька, вы определенно большая умница...»

...Было много знаменательного, бесконечно милого в том, что это важнейшее для Насти письмо застало ее именно здесь, на родине, среди той обстановки, где она впервые взялась за перо!

Г Л А В А  XIII

В то послепраздничное утро, когда Настя Воронцова, распрощавшись с матерью, села в поезд, барачный городок, как всегда, ожил в положенный час. К титану в котельной гуськом потянулись за кипятком с чайниками, бидонами по выпавшему за ночь снегу кто в тапочках, кто в домашних опорках.

Из труб уже начинали дружно вздыматься дымки к небу — это уборщицы затапливали остывшие за ночь печи.

В бараках — постельные топчаны тесными рядами, тумбочки, табуретки.

Изобретательные семейные парочки отгородились ситцевыми цветными занавесками.

Народ в бараках молодой, веселый. Каждый вечер заливались гармошки, пелись песни.

В жарком кругу лихо отплясывали, зрители щелкали семечками, привезенными из родных деревень.

В бараках случались и драки, и скандалы, но быстро утихомиривались силами самих жильцов, за которыми на стройке укрепилось обидное прозвище: сезонники.

Сезонники разделялись на две категории: одни, нанявшиеся на сезон — плотники, маляры, печники, — зашибут деньгу и разъедутся кто куда. Другие, пожелавшие связать свою судьбу с заводом, учились на курсах слесарей, токарей, монтажников. Таких, как и фабзайчат, старались поселить в бараки, разгороженные на комнаты, создать условия для занятий.

У барачного городка был свой клуб — культбаза, неказистая, но вместительная; там устраивались заводские вечера, партийные и комсомольские собрания.

Настя ехала, заранее зная, что опаздывает на первый урок, но делать было нечего. Ксения Николаевна собрала корзинку домашних гостинцев: грибов в маринаде, соленых огурцов. От пахнущего уксусом и корицей багажа следовало избавиться хотя бы за счет потери времени — занести корзинку к девчатам в барачный городок.

К удивлению своему, Настя при расставании с родным домом не испытала грусти, скорее наоборот, ей не терпелось вернуться в Москву, в свое училище.

— Ну, я вижу, ты скучать не будешь, — заглядывая дочери в глаза, проговорила мать и поторопилась добавить: — Нет, нет, я не в обиде. Мне так даже спокойнее за тебя!

Вышагивая по утоптанным тропинкам к общежитию ФЗУ с крыльцом посередине, Настя услыхала позади себя шаги. Было похоже, что кто-то догонял ее. Скорее всего это был мужчина: снег жестко скрипел под его ногами.

Девушка оглянулась и в высоком стройном парне узнала Федора Коптева. Он был в черном пальто с приподнятым каракулевым воротником и в слегка заломленной назад серой кепке.

— Ох и быстроногая же вы, Настя! — заговорил Коптев глуховатым мягким голосом и протянул руку к ее ноше. — Тяжело небось, давайте помогу!

Настя отдала корзину.

— Из дому еду. Знаете, какая мама: то возьми, это возьми!

— Мамы, они все одинаковые, — с улыбкой проговорил Федор, несколько смущая Настю своим пристальным взглядом.

Настя держала руку в кармане пальто, где лежал твердый пакет с заветным письмом, думала:

«Сказать — не сказать? Скажу...»

— А у меня новость. Я очень хороший ответ от Демьяна Бедного получила. Стихи ему свои посылала, — проговорила Настя, и теперь она уже, в ожидании ответа, уставила на него свои зеленовато-бирюзовые глаза.

— Вот как, очень интересно! — живо отозвался Федор. — Завтра у нас литкружок, если помните. Стало быть, ждем вас, и письмо с собой непременно захватите. Договорились? А сейчас я тороплюсь...

Случайный попутчик донес Настину корзину до крыльца, поставил на ступеньку и, подавая руку на прощание, снова напомнил:

— До встречи в редакции!

Настя постучалась к сторожихе попросить ключ от комнаты, где жила Клава.

Первой Настиной заботой было поскорее взглянуть на себя в зеркало — почему это Коптев так разглядывал ее?

Разрумянившиеся на морозе щеки, свисавшая из-под шапочки прядь заиндевевших волос понравились Насте самой, и это приятно взволновало ее.

О Коптеве Тоня наверняка сказала бы, что он из тех, мимо кого нельзя пройти!

Настя умылась с дороги, причесалась. Сторожиха все это время вертелась в комнате, косилась на корзину. Настя догадалась отложить ей в миску огурцов.

— Да ты приляг, вздремни чуток, — в благодарность ласково пропела женщина.

Пять кроватей по стенам, большой в деревянной раме портрет Карла Маркса для воспитательных целей, как объяснил комендант.

Кровать Клавы с фотографией у изголовья была покрыта белым покрывалом, на подушке наволочка с крупной мережкой по бокам. На тумбочке с вязаной скатеркой глиняная кошечка-копилка, которую в самый раз сдать в утильсырье.

«Ох, нужно бы активнее помогать Клаве расширять свой кругозор!» — вздохнула Настя и вспомнила, что на уроках обществоведения Клава сидит совершенно безучастная. Оно и понятно — отметки ее не беспокоили. Как у них, так и в других бригадах само по себе произошло «распределение труда»: кто в каком предмете силен, тот и пишет сочинения, например, или решает задачи — остальные только списывают — это было новое слово в педагогике.

Настя пришла в училище ко второму уроку и сразу попала в шумные объятия одноклассников.

— Как съездилось, что нового? — слышалось со всех сторон, пока Клава окончательно не завладела Настей. Судя по таинственному виду подруги, у нее было что-то очень и очень важное.

— Так выкладывай скорее, — попросила Настя.

Клава вспыхнула, глаза ее блеснули.

— Можешь поздравить меня, я подцепила ухажера! Ты его не знаешь, но не исключено — встречала в нашем барачном городке. Филипп послан по линии комсомола работать в милиции. Разодет в новой форме, что тебе елочки точеные!

Настя протянула руку:

— Поздравляю!

— Спасибо. А ты знаешь, как состоялось наше знакомство? Около котельной. Я шла с бидоном в руках, а Филипп спросил у меня дорогу в магазин. Я указала ему, он поблагодарил и... Представляешь? Поплелся за мною. Словоохотлив, обходителен. У меня в бидоне кипяток чуть в лед не превратился... Все бы ничего, — вздохнула Клава, — да есть одна загвоздочка: фамилия его мне не по нраву. Клейстеров! Боюсь, Настя, насмешничать станут... Как ты рассудишь?

— Глупости. Не фамилия человека красит.

— Так-то оно так, — согласилась Клава и, вдруг махнув рукой, заметила: — Ну, там видно будет, что получится из нашего знакомства... Человек он занятой, почитай, все вечера на работе проводит.

Прозвенел звонок. Все вошли в класс.

На уроке немецкого языка учительница, полная женщина с покладистым характером, дала перевод из учебника, а сама занялась классным журналом.

Бригады заработали. С каждой минутой в классе становилось все шумнее и шумнее. Русские слова вперемешку с немецкими раздавались во весь голос. Учительница поднимала голову от журнала, и на некоторое время устанавливалась относительная тишина.

Настя без затруднения справилась с переводом, а Клаве Кузнецовой предстояло поработать в поте лица. В деревенской школе, где она училась, не было иностранного языка, и теперь Клаве приходилось не просто списывать, а буквально срисовывать каждую буковку. В классе знали это, и со всех сторон подбегали полюбоваться на Клавины художественные потуги, добродушно подбадривали, давали советы. Клавино раскрасневшееся от усердия лицо с капельками пота и со следами чернильных пятен вызывало улыбки. Одна учительница, по обычаю не покидавшая своего стола в продолжение всего урока, не догадывалась, чем был вызван столь повышенный интерес к камраду Кузнецовой, по ее мнению, прилежной и толковой девушке!

Клава сердилась на ребят, просила оставить ее в покое, затем не на шутку принялась отчитывать подругу по бригаде: она должна защитить своего друга!

— Интересно, от чего защищать-то? — с искренней наивностью удивился кто-то. — Ну, повеселимся чуточку, что же в том обидного? Все же знают, то ты не виновата...

— Коли знают, тогда зачем гогочут. А хихихать над собой я не позволю, — разозлилась Клава, да так, что лицо и уши у нее сделались пунцовыми.

«А мы с характером, да еще с каким!» — уважительно подумала про Клаву Настя и предложила ей позаниматься несколько вечеров, чтобы выучить хотя бы немецкий алфавит.

Г Л А В А  XIV

Просторный, с высоким потолком и широкими окнами актовый зал учебного комбината третий день гудел молодыми голосами: представители райкома комсомола и заводского комитета проводили групповые собрания по поводу приема в члены Коммунистического Интернационала молодежи, в КИМ. Рождалась новая комсомольская ячейка из будущего пополнения рабочего класса.

Даша Зернова в качестве освобожденного секретаря должна была возглавить ее.

— В райкоме комсомола настояли! — поделилась она новостью на очередном занятии литкружка. — Ну, вас-то я не оставлю, а вот с преподаванием литературы пока расстаюсь.

На возвышении, заменяющем сцену, длинный стол, накрытый красным сатином, на нем стопки новеньких комсомольских билетов. Позади на стене портрет Ленина во весь рост с прислоненным к нему знаменем.

На третий день ячейка насчитывала свыше трехсот человек, но прием все еще шел и шел. Не было никакой возможности гласно обсуждать каждую кандидатуру, билеты уже были выписаны и торжественно вручались новоиспеченным кимовцам.

Настя волновалась. В памяти все время возникал клуб в родном городке и горечь обиды, которую она, дочь погибшего комиссара, пережила тогда. Сейчас, если понадобится, она сумеет постоять за себя, но лучше бы все обошлось просто вызовом и поздравлением.

В анкете Настя ни словом не обмолвилась о торговце-отчиме и не чувствовала от того угрызения совести, особенно теперь, когда под боком жила его родная дочь — Антонина Самохина.

— Воронцова Анастасия! — прозвучало с возвышения.

Она поднялась и, стараясь держаться как можно прямее, пошла между рядами.

— Это твой очерк о комсомольском билете в стенной газете? — спросил ее секретарь райкома комсомола, прежде чем вручить ей билет. — Читал, читал, эмоционально написано!

— Наша Настя подает большие надежды! — не сдержалась, добавила Даша Зернова, одаривая девушку своей милой улыбкой.

Минуту спустя Настя уже снова сидела рядом с Клавой. Все осталось позади: тревоги, обиды, сомнения. Отныне она комсомолка, а не отверженная, и, значит, справедливость восторжествовала. Вот когда ей будет писаться во весь голос!

Зимний денек за окнами кончал свое краткое существование; от приземистого здания культбазы тянулись по снегу тени.

В зале включили люстру. Блаженное состояние заслуженной радости охватило Настю. Кругом — куда ни глянешь — лица друзей и товарищей, будущих героев ее ненаписанных книг. Нужно обязательно запомнить все это, вобрать в себя на долгие годы!

В конце собрания Даша Зернова зачитала несколько фамилий и попросила ребят задержаться. В числе названных была и Настя Воронцова.

Кровь бросилась ей в голову: неужели что-нибудь про отчима дознались? Нет, так не годится вечно мучиться и трястись, словно она преступление какое сделала.

— Товарищи, рассаживайтесь на первый ряд, — обратилась к ним секретарь ячейки, зачинивая точилкой карандаш. — Можете называть меня просто по имени, раз вы мои ближайшие помощники — секретари групповых ячеек.

Веселый откровенно любопытный взгляд голубых глаз Даши порхал по лицам сидящих.

— Я понимаю ваше удивление при слове «секретари». На ходу вношу ясность: пока кандидаты в них. Для того и задержались: обсудим, решим. А там право группового собрания утвердить кого или нет. Приступим к делу?

«Во сне это или наяву? — мысленно спрашивала себя Настя. — Звучит-то как: секретарь групповой комсомольской ячейки! Буду стараться и обязательно справлюсь!»

Случилось так, что Настя с Дашей Зерновой вместе вышли из учебного комбината. Одетая в новый коричневый кожаный реглан, Даша сразу приобрела вид ответственного, солидного работника. Настю захлестнула робость, она убавила шаг, но Даша тоже убавила, и они поравнялись.

— Какое впечатление произвели на тебя выдвинутые секретари? — обратилась она к Насте, как к хорошей знакомой, сбоку взглядывая на нее. — Мне представляется — неплохие ребята?

— Да, ребята хорошие. Все почти бригадиры и ударники учебы, — ответила Настя и тут же спохватилась, что в числе всех невольно похвалила и себя. Но секретарь, как видно, не вникала в ее соображения, а была занята чем-то своим.

— Я думаю, мы сработаемся. На новом месте, да еще впервые, как мне, всегда должно быть несколько страшновато начинать. Ни сложившихся традиций, ни актива. Зато и интереса больше! — проговорила она с жаром, и Настя, обрадованная откровенностью и несколько удивленная ею, поспешила согласиться с секретарем.

Лично у нее не хватило бы духу признаться в своих сомнениях. А, очевидно, зря. Искренний человек всегда быстрее, чем скрытный, располагает к себе людей.

Перед комсомольским собранием в группе Насте потребовалось собрать все свое мужество: предстоит выбрать членов бюро, распределить обязанности. Настя понимала, что не это было главным, не трудно было выбрать и распределить — важно, как она сумеет повести себя. Тридцать человек комсомольцев с первого же часа должны были поверить в нее!

Из комсомольской работы Настя меньше всего собиралась делать скучные обременительные обязанности. Сама Даша, как девушка успела заметить, была веселым человеком, любила юмор, не терпела длинных нудных речей.

— Ближе к делу, дружище, — часто перебивала Даша витиеватого оратора во время заседания групповых секретарей.

Прозванная секретарями ячеек «главный среди главных», Даша Зернова слыла образцом деловитой краткости.

Сейчас Насте очень пригодились ее выступления на литературных кружках. Маленький, но опыт был. Не так-то просто встать перед столом и заставить себя говорить.

Кроме того, Настя убедилась, что в группе ее уважают и за хорошую учебу, и за пристрастие к литературе.

Выборы в бюро заняли несколько минут, затем дружно наметили ряд мероприятий: вызвать на соревнование по успеваемости параллельную группу слесарей, провести политбой между классами, организовать несколько субботников на строительстве в фонд МОПРА (Международной организации помощи борцам революции).

Приход Даши совпал с вопросом о субботниках. Она на ходу уловила, о чем идет речь, заинтересовалась:

— О, да это вы здорово обмозговали насчет МОПРА! Лечу в другие ячейки, пока не опоздала! — воскликнула она, чем и рассмешила весь класс.

С теми словами ее только и видели.

В группе поднялось настроение. Оживились даже те, кто, по наблюдению Насти, сидел на собраниях по обязанности.

«Ничего, я вас расшевелю», — не без азарта подумала она и выдвинула кандидатуру Гали Матвеевой для организации помощи отстающим по теории ученикам.

Рыжая, конопатенькая девушка заливалась румянцем по каждому поводу: вызывали ли ее отвечать к доске или просто кто-нибудь обращался к ней. Но у Гали было одно неоценимое качество: если уж она за что бралась, то всегда доводила дело до конца.

Собрание всласть погалдело по поводу избрания «легкой кавалерии», которая должна была проверять чистоту помещений и следить за успеваемостью, не давая никакой поблажки даже своим друзьям.

Пошумев, остановились, наконец, на кандидатуре Клавы Кузнецовой.

— Не справлюсь, не сумею! — упиралась девушка, но Настя настояла, и кончилось тем, что Клава громогласно пообещала собранию, «засучив рукава», взяться за дело.

Тогда посыпались пожелания быть поумереннее, не особенно усердствовать с ее рабоче-крестьянской хваткой.

— Голоснули? Теперь на себя пеняйте! — приподнявшись из-за стола, погрозила выбранная Клава.

Настя подождала, пока все разойдутся, посидела одна в аудитории за учительским столом вся еще во власти своего первого комсомольского собрания.

В вестибюле рассерженная гардеробщица окликнула девушку: ее пальто одиноко висело на вешалке.

Настя извинилась, надела пальто, но ноги сами повернули обратно к заветной комнате на первом этаже с надписью: «Бюро ячейки КИМа».

Она толкнула дверь почти без надежды застать Дашу, а так хотелось именно с ней обговорить свои впечатления. Дверь подалась, и Анастасию встретил радостный возглас секретаря:

— А-а-а, милости прошу. А я боялась, не заглянешь!

Настя села. На столе перед Дашей горела настольная лампа под зеленым колпаком и лежали какие-то бумаги.

— Сижу, бьюсь над планом работы. В райкоме отчет требуют.

— Это не к спеху?

— Нет, нет, я же сказала, что ждала тебя. Ну, рассказывай!

Они посмотрели друг на друга, заранее предчувствуя обоюдное удовольствие от предстоящего разговора.

Настя с увлечением принялась излагать, по каким признакам характера она старалась распределить общественную работу между комсомольцами.

— Ты молодец, умница, — слушая девушку, поддакивала Даша. — Тебе помогли твои литературные способности: наблюдательность и прочее. Теперь реши: права я или не права? Днем произошел у меня неприятный разговор с директором училища. Он требует от нас, я считаю, невозможного: учета всех прогулов и опозданий. Комсомольское мнение вокруг подобных фактов мы обязаны и, понятно, будем создавать. Но я категорически против административной работы!

Она замолчала и выжидательно смотрела на Настю. Неторопливыми движениями Даша принялась разбирать в ящике стола бумаги. На лбу между бровями легла морщинка, сразу придав ее лицу выражение строгости.

— Я вижу, ты колеблешься, — заговорила Даша, — но запомни: кем бы и где бы ты ни работала — гражданское мужество должно оставаться при тебе! А ты собираешься служить литературе. Там с чужого голоса много не напоешь. Чириканье получится.

«Она сидела, разинув рот, и внимала ей. Это происходило потому, что она еще мало задумывалась о высоких материях...» — словно о ком-то постороннем подумала о себе Настя.

— Ты что пишешь сейчас? — спросила Даша и, не дав ей ответить, продолжала: — Одним словом, я поверила в тебя! И мне, старой брюзге, — а я иногда бываю такой — не терпится выложить тебе одно замечание. Наивность — вещь хорошая, но... мужай, Настя, быстрее. И вот еще что: создается журнал под названием «Фронт фабзавучника», при нем будет литературное объединение. Тебе не помешает, кроме нашего кружка, посещать и его. В журнал оформляется на работу мой приятель по институту. Он тебе поможет там прижиться, я позвоню ему.

— Спасибо, Даша, я обязательно пойду туда! — отвечала Настя.

Г Л А В А  XV

Ребята любили учебную практику. Чего стоило уже само помещение цеха с высоченным потолком и ни с чем не сравнимым запахом стальных опилок.

Пусть они еще только-только постигали азы избранной профессии, но сам процесс обучения, напильники в руках, на которых уже затвердели мозоли, вызывал чувство гордости в душе. Такой рукой не стыдно было поздороваться с бывалым заводским человеком и с чувством превосходства коснуться гладенькой ладони какой-нибудь неженки!

Учебный цех для Насти сделался еще дороже и необходимее после вчерашнего утра, когда Коптев донес до общежития ее тяжелую корзинку.

На следующий день Настя увидела Федора в цехе во главе бригады монтажников. На правах старого знакомого он помахал ей издалека рукой в брезентовой рукавице.

Монтажники устанавливали небольшие станочки в противоположной от слесарных верстаков половине цеха. На этих станках предстояло обучение не одному поколению токарей.

Темно-синие комбинезоны монтажников придавали парням некоторую неуклюжесть, но очень скоро приобрели в глазах Насти необъяснимую привлекательность.

Не раз и не два за день взгляд Насти встречался со взглядом Федора, и тогда Настиным щекам почему-то становилось жарко.

В этот день после окончания литературного кружка Коптев устроил как-то так, что, кроме него, никто не поехал провожать Настю.

Клава, от которой у Насти не было секретов, расценила это как первый шаг к серьезному ухаживанию и настоятельно советовала пригласить парня в дом, чтобы показать его сестре с зятем.

— Ни к чему это, успеется, — отозвалась Настя и больше разговора об этом не заводила.

Случайные встречи на территории завода, в стенах учебного комбината, проводы раз в неделю с разговорами, напоминающими продолжение литературного кружка, — вот все, что связывало Настю с Коптевым.

Тогда зачем же Федор отбил ее от всех парней, а сам даже в кино ни разу не пригласил, и неизвестно, где и с кем проходили его свободные вечера?

Настя начинала теряться в догадках. Гордость ее восставала. Она отлично доедет домой в одиночестве или почему бы не с Володей Ивлевым, сотрудником газеты, явно неравнодушным к ней?

Как-то тогда поведет себя бригадир монтажников?

Когда Настя, бывало, мечтала о своей первой любви, ей все представлялось иначе.

Сейчас у нее складывалось все не так. Стоило ей увидеть Коптева, она вспыхивала, а он хоть бы что: здоровался, осведомлялся о жизни. Заводил разговор на посторонние темы. Откуда ни возьмись набегал на них очередной его знакомый, звал куда-то.

«Куда ты, постой, вглядись в меня, неужели ты ничего не замечаешь?» — хотелось крикнуть ему вдогонку.

Откуда свалилось на нее это наваждение, когда и почему так быстро? Не в тот ли день на тропинке около общежития?

Безусловно одно: с ним интересно, человек он начитанный. Жаль только, что после однажды вынесенной на обсуждение литкружковцев зарисовки о монтажниках Федор больше ничего не писал, ссылаясь на лень и на неписучее настроение.

Настя удивлялась: почему так? Она писала даже на уроках.

Ее рассказы в стенгазете всегда собирали массу любопытных читателей, а один фельетон без ведома Насти перепечатала многотиражка.

В обеденный перерыв того памятного дня секретарь учебной части разыскала Воронцову в столовой.

— Вас просят позвонить в редакцию по двадцать второму номеру. С утра названивают.

— Сегодняшнюю газету видели? Свой фельетон читали? — спросил знакомый голос Володи Ивлева. — У нас уже имеются на него положительные отзывы рабочих. Поздравляю!

Настя отпросилась со следующего урока и помчалась в редакцию. Вот оно, начинается ее везение в жизни! А что касается Федьки Коптева, по непонятным причинам разыгрывающего роль Онегина с Татьяной, то она за ним гоняться не будет.

Обратно из редакции Настя шла размеренным шагом с газетой в руках. Время было, и было о чем поразмыслить. В этом же номере, где был помещен ее фельетон, красовался портрет Федора Коптева, бригадира ударной комсомольской бригады монтажников, из месяца в месяц перевыполняющей план.

На фотографии Федор не представлял ничего особенного: парень как парень. А что за работу хвалят — не велика радость; он хорошо работает, она — Настя — хорошо учится, да и пишет много.

Итак, спасибо и еще раз спасибо маститому поэту за совет заняться практическим делом. Дело у нее есть, а материала вокруг горстями черпай, только не ленись.

До чего все-таки хорошо живется на свете человеку в шестнадцать лет, да еще с чудесной верой в свою счастливую звезду!

Припомнив осенний субботник по постройке общежитейского барака, Настя в два свободных вечера написала очерк, который так и озаглавила «Субботник».

Его обсудили на ближайшем литкружке, и все в один голос признали удачным.

Автор розовела от похвал, улыбалась. Теперь ей казалось, что она понимает, в чем кроется секрет успеха: мало хорошо знать то, о чем пишешь, нужно обязательно захотеть поведать о том людям.

Редактор многотиражки, присутствовавший на кружке, пообещал напечатать очерк в первом субботнем номере. Взяв у Насти исписанные листочки, он пожал ей руку. Это произвело впечатление на всех кружковцев.

Настю спросили о дальнейших планах в работе.

Девушка раскрыла рот прежде, чем собралась с мыслями, и это получилось смешно. Все заулыбались.

— Я сочиняла летом стихи, когда найдет на меня что-то... — заговорила Настя. — С прозой, наверно, так не годится. Но я еще не перестроилась...

— Правдиво и мило! — вслух заметил Володя Ивлев.

Федор Коптев одарил девушку взглядом, который она почувствовала, но постаралась принять независимый вид.

— Ты меня проводишь сегодня? — громко спросила Настя у Ивлева.

— Чур, сегодня Анастасию Воронцову провожаем все. Она заслужила наши почести, — опередив растерявшегося от радости кавалера, вмешался Коптев, не спуская с Насти своих смеющихся глаз.

«Что, перехитрила?» — спрашивали они.

Всю дорогу до трамвайной остановки девять парней шагали вокруг Насти и вели разговор о том, что вот-де какую распрекрасную девушку судьба подарила им в литкружок.

Подоспел переполненный трамвай. Они втиснулись в него, продолжая весело горланить. Не сегодня-завтра каждый предвкушал быть признанным и напечатанным. Целых десять талантов вез один трамвай!

У дома на Басманной Коптев сделал попытку задержать Настю. Она высвободила руку, простилась со всеми разом и убежала.

Но по двору Настя пошла медленно, чувствуя, как вся светится торжеством. Предстояло еще одно очень приятное дело — рассказать сестре с зятем о знаменательных событиях в ее жизни.

Настя застала у них дома Тоню с теткой. Дарья Степановна жаловалась Марии на Александра Силыча, за которого вроде бы уж сосватала Тонечку, а он взял да укатил в длительную командировку.

По соображениям Дарьи Степановны, девица с такой жилплощадью, как у Тони, при зеркальных окнах да с парадным ходом, могла рассчитывать на Бову-королевича.

Приход Насти прервал теткины жалобы.

— Ну, выкладывай, кружок состоялся, очерк читала? — закидал ее Михаил вопросами.

— Читала, еще бы! — победно отвечала Настя и, не дожидаясь дальнейших расспросов, выложила все, как было.

— Ну, ну, вот это замечательно! — то и дело восклицал Михаил, сидя на диване в любимой позе, обхватив колени руками. Он радовался за Настю и собой был доволен — он первый похвалил очерк.

Когда Настя кончила свой рассказ, Антонина спросила ее, как она прочитала очерк: с выражением или без?

— Это важно, Настенька, уметь хорошо читать свои сочинения, — с некоторым апломбом говорила Тоня, ибо однажды с Александром Силычем побывала в клубе писателей, где выступали поэты. С тех пор Антонина твердо помнила, что дружные аплодисменты срывали именно те, кто читал громко и выразительно.

Тетка Дарья, приглядываясь к белокурой Насте, мало верила насчет каких-то там способностей в девчонке. Бабушка, как говорится, надвое сказала. А вот внешность Насти раздражала ее, вызывала недоброжелательное чувство. Давно ли заморышем бегала, а теперь, поди, парни на нее глаза пялят!

Г Л А В А  XVI

Федор Коптев разыскал Настю в обеденный перерыв и пригласил покататься на лыжах.

— Спортинвентарь в общежитии у ваших ребят возьмем, — поспешно сказал он, заметив какое-то колебание в лице девушки.

— Лыжи не проблема, — уклончиво ответила она, не произнося ни да ни нет. Вечером Настя собиралась поработать в читальне, а тут получается: и время потеряет, и голове опять морока. Не хочет она, не желает быть зависимой от этого непонятного парня. А ну его совсем! Жил бы на родной Украине, назывался парубком и ухаживал бы в свое удовольствие за чернобровыми дивчинами.

— А разве тебе уж так хочется быть со мной? — не желая дать запутать себя, напрямик спросила Настя.

Он чуть заметно улыбнулся, вскинул на нее глаза. И помолчав, медленно протянул:

— Да, хочется!

— Хорошо, поедем, — согласилась Настя и вспомнила свои самодельные «пики». — Только я катальщица-то аховая...

— Это что — от слова «ах»? Когда падаешь, то кричишь? — лукаво поинтересовался он и посоветовал: — Не забудь вставить удачное словечко куда-нибудь в свои писания.

Они расстались до вечера, но Насте уже ничто не шло на ум, сколько она ни принуждала себя сосредоточиться на занятиях. Тогда она достала из портфеля дневник, завернутый для предосторожности в газету, и стала писать:

«Не сегодня-завтра Федор поймет мое состояние. Что тогда предпримет он, как поведет себя? Неужели и вправду говорят, что первая любовь почти всегда бывает неудачная? Но почему, собственно, я сама себе заранее каркаю неудачу! Какие на то причины? Коптев не производит впечатления легкомысленного парня, он скорее серьезен, вдумчив, по-украински медлителен. Разве нельзя допустить, что он сам еще не уверен в своем чувстве и не хочет вводить меня в заблуждение. Но оно уже зародилось в нем, зреет. Иначе зачем бы ему отваживать всех парней от меня, а сегодня звать на лыжи? Зачем?.. И как он сказал: «Да, хочется!» Это полупризнание, пусть и вырванное у него».

В комнате девчат Настю собирали всем «миром». Клава дала свои, хотя и кусачие, но очень теплые шерстяные варежки домашней вязки. Галя Матвеева — куртку.

Федор в это время дожидался ее на половине ребят, откуда доносились взрывы смеха. С ними ехало еще несколько человек.

Настоящие лыжи, не чета «пикам», побежали, как самокаты, едва Настя оттолкнулась палками. Федор пристроился сзади, кричал ей что-то подбадривающее. Лицо пламенем горело от ветра, но в движении не было холодно.

Они доехали до окружной дороги и остановились передохнуть.

В шапке-ушанке со спущенными ушами Федор был похож на деревенского паренька. Его как будто смутил ее пристальный взгляд, в котором ему не без оснований почудилось что-то осуждающее.

А Настя и верно думала: «Ну, почему именно он, а не другой, и много ли я его знаю? Ну, монтажник, бригадир, пописывает. А дальше что?»

— Настя, ты не озябла? — спросил он слегка побелевшими губами. — А я, признаться, уже. Не зря числюсь одесситом по рождению.

Он снял с девушки варежку и стал прикладывать ее горячую руку то к одной, то к другой своей щеке. И вдруг — чмок — поцеловал в ладонь.

— В знак благодарности? — вопросительно проговорила Настя, несколько смущенная его поступком.

— Нет, не только, — многозначительно возразил Федор.

Обратно Настя мчалась будто на крыльях. Коптев держался рядом, чуть поодаль, и она не сомневалась — любовался ею: длинноногой, гибкой.

Отныне она станет считать себя красивой, раз сумела обворожить такого парня. Ура тебе, Анастасия, ура!

Она не разрешила провожать себя до дома: зачем? Завтра ему вставать рано. А ей и так хорошо, она доедет одна.

Он пожал на прощание руку, не правую, а левую. Посадил в трамвай и вдруг, когда кондуктор дала звонок к отправлению, вскочил на площадку. Настя мысленно ахнула, зарделась вся. Редкие в этот час пассажиры, как ей померещилось, понимающе смотрели на них. Настя думала: «Вот я и взрослая, обзавелась любимым парнем. Он работящий и честный, на него нестрашно положиться. Летом приглашу Федю к маме в гости. Он понравится ей. И ему у нас тоже. Он уже однажды расспрашивал меня, где и как мне жилось до Москвы».

По инициативе Федора они сошли раньше нужной остановки. Федор взял Настю под руку, наклоняясь к ней, спросил:

— Догадываешься почему? — И сам выложил: — Мне не хочется отпускать тебя!

— А ты догадываешься, что я в первый раз в жизни иду с парнем под руку, — выпалила Настя.

— Дитятко ты мое! — Федор крепко прижал ее локоть к себе, продолжал: — Ты прелесть. Понимаешь? Теперь я уразумел, отчего в кружке всем нравятся твои рассказы. Они самобытны. Как самобытна ты сама. Очень хорошо звучит: Анастасия Воронцова! Ты родилась прямо с готовым именем для славы. И воли тебе не занимать. Учишься и пишешь много. Все твои наблюдения, как я замечаю, идут впрок. Ах, Настенька, Настенька... Литкружковцы грезят тобой втайне, да и в ФЗУ, ручаюсь, тоже. Верно я говорю?

— Не знаю, не обращала внимания.

Коптев рассмеялся:

— Да ты еще и кокетка!

На углу Настя произнесла по обычаю:

— Вот я и пришла.

Коптев поднес к глазам руку с часами. Было без десяти десять. Он задумался о чем-то, затем спросил неуверенно:

— Может, еще не поздно познакомить меня с сестрой и зятем?

Федор стоял, уткнув подбородок в кашне.

— Ты, надеюсь, говорила сестре, что я твой неизменный провожатый?

Настя отвела взгляд. Ишь чего захотел, так ему и выложи все! Носком ботика она принялась постукивать по тротуару. Мария, конечно, слыхала от нее о некоем Коптеве, но дневников ее не читала и поэтому едва ли догадывается, что он значит для Насти. Увидев их вместе, Мария все поймет. От сестры она не намерена скрываться.

— Пошли! — коротко бросила Настя. Она верила, что сегодня, в такой счастливый для нее день, все должно получиться как нельзя лучше!

— Я не одна, я с гостем, — крикнула она еще из маленькой передней. — Представляю: Федор Коптев.

— Михаил Карпов! — протянул руку Михаил и, указывая на стул, пригласил:

— Прошу садиться, гость!

— Незваный! — озорновато вставила Настя.

Зять погрозил ей пальцем. Мария вытащила чайник из-под широкой ватной бабы.

Михаил принялся расспрашивать Федора о его работе и о других стройках страны, где Коптеву в качестве бригадира удалось побывать в командировках, о чем Настя не знала и слушала с интересом.

Все оказалось проще, чем ей представлялось. Вот он сидит в кругу родных, чувствуется, старается понравиться. Ручной, капельку смущенный. Даже не верилось, что всего неделю назад она вынесла в дневнике приговор своей первой любви.

Федор, вот смехота, любил пить чай с блюдечка, которое подносил ко рту на растопыренной пятерне. И отдувался после каждого глотка. Это уже он дурачился на потеху.

Проводить Федора Настя вышла на крыльцо, и тут откуда ни возьмись появилась Антонина с накинутым на плечи ажурным белым платком.

«Никак сторожила нас!» — удивилась Настя.

Пришлось задержаться, чтобы познакомить ее с Федором.

— Почему назвала себя твоей сестрой эта фея? — спросил у Насти Коптев.

Ни сам вопрос, ни слово «фея» не понравились Насте. Ей не хотелось рассказывать ему про бывшего отчима.

— Дурачится, вот и сболтнула. И совсем не фея она, а машинисткой работает. Ну, хватит. До трамвая один дорогу найдешь, а то придется провожать меня обратно.

— Очень симпатичная чета твои родственники, — сказал на прощание Федор, пожимая девушке руку.

— Весьма, — сухо согласилась Настя, скрывая вдруг вспыхнувшую обиду, мог бы и ей уделить хоть одно приветливое словцо. Впрочем, одной приветливости ей мало. Или она для него все, или ничего! Он вскоре должен понять это!

Г Л А В А  XVII

На другой день Коптев встретился Насте в учебном комбинате во время обеденного перерыва и, как всегда, может быть чуть-чуть ласковее, поздоровался с нею, окруженный ватагой своих неуклюжих монтажников в потертых комбинезонах.

Ни смущения в лице, ни тени чувства, голос, как обычно, ровный, глуховатый.

«Да уж не пригрезился ли мне вчерашний вечер?» — с изумлением спросила себя Настя, глядя вслед уходящему Федору.

Значит, напрасно она утром ехала в ФЗУ, полная радужных надежд на будущее, воображая, что отныне все будет иначе между ними. И даже вознеслась в мыслях до того, что ей придется охлаждать его влюбленность, чтобы держаться в рамках дружеских отношений...

И все-таки с трудом верилось, что для Коптева так мало значило все случившееся вчера: его полупризнание, поцелуй в ладонь, — все, чему с наивной доверчивостью придавала так много значения она сама и Клава, потребовавшая подробного отчета о проведенном с Федором времени.

«Нет, нет, не может быть... Он подойдет ко мне, заговорит, и мне станет стыдно за свои сомнения...» — успокаивала себя Настя, стараясь держаться перед подругой так, точно недавняя встреча с Федором не обескуражила ее.

Но проходил день за днем, а все оставалось по-прежнему:

— Здравствуй, Настя!

— Здравствуй, Федор! — отвечала она, проходя мимо, как проходил он.

«Не понимаю, не укладываются в сознании подобные шутки парня над девушкой, — написала вечером Настя в дневнике. — И что за удовольствие ему мучить меня, зачем? Как я еще мало знаю тебя, Федор Коптев! А что если я на твоих глазах, попросту говоря, стану кокетничать с Володей Ивлевым? Чем, спрашивается, он хуже тебя, лукавого сына Украины? Скромнее разве и уж, конечно, прямодушнее! Вот тогда и посмотрим, Феденька, как ты переваришь такой факт...»

Настя с нетерпением стала считать дни, отделяющие ее от заседания литературного кружка, твердо решив осуществить свои намерения.

На литкружке Володя подошел к Насте сам и, вытащив билеты из кармана, пригласил в театр на оперу «Евгений Онегин».

Настя, не ожидая такого, вспыхнула. Все глядели на них.

— Спасибо, Володя, пойдем, — просто отвечала она, не позволив себе даже мимолетного взгляда в сторону Коптева.

Нет его для нее — вот и все!

Собираясь через день в театр, Настя в бежевом костюме сестры с удовольствием рассматривала себя в зеркале.

Мария залюбовалась ею.

— Ну, можно не сомневаться в успехе! — как бы между прочим обронила она.

Настя перестала вертеться перед зеркалом; ей стало грустно и сразу расхотелось ехать в театр. Как ни обманывай себя, а все мысли о нем, о Федоре, и о том, как он проведет сегодняшний вечер. Прослоняется, наверно, как обычно, по барачному городку со своими дружками.

Когда Настя вышла из дома на улицу, уже горели фонари, звенели, поворачивая с Басманной в переулок, освещенные трамваи, над крышами которых то и дело огненным бисером сыпались искры от дуг.

Настя перешла неширокую улицу, чтобы сесть в автобус и ехать к центру. Морозец чувствительно пощипывал икры ног в непривычных шелковых чулках. Поеживаясь, Настя заторопилась, невольно отдавая дань выносливости модных девиц, в числе которых была и Антонина, не раз поднимавшая на смех ее шерстяные чулки.

Глуховатый мужской голос окликнул Настю. Он мог принадлежать только одному человеку! Боясь разочароваться, она медленно обернулась: перед нею стоял Коптев!

— Не ожидала? — как бы сердито осведомился он.

— Н-е-е-т, — несколько нараспев, чистосердечно призналась Настя.

Ее простодушие не понравилось ему.

— Вижу. Ни капельки не рада!

Она не нашлась, что ответить, хотя могла многое сказать ему. Бессознательно в ней пробудилась хитрость, как хитрил с нею он. Да, да, хитрил, иначе к чему эти «здравствуй — прощай»?

— Не нахожу причины для радости, — помедлив, отвечала Настя.

Подъехал автобус к остановке, и девушка вместе с толпой ожидающих стала продвигаться к двери.

Коптев схватил ее за руку.

— Подожди! Не зря же я тащился сюда с Остаповского шоссе... Если ты в театр, то я могу проводить тебя. Прошлись бы... — в заключение буркнул он и взял Настю под руку.

Она не знала, что и думать, как вести себя. На всякий случай не мешало придать лицу непроницаемое выражение. Было ясно одно: Володино приглашение в театр задело Федора, и вот он не выдержал, примчался...

Да здравствуют, стало быть, ревнивые парни, рожденные в городе Одессе!

— Рассказывай, написала ли что нового? — прервал затянувшееся молчание Коптев, взглянув в лицо Насти долгим, изучающим взглядом. — А может, тебе не писалось? — помолчав, выпытывающе добавил он.

— Что ты, писалось! Над очерком о нашем военруке работаю, — как бы не замечая никакого намека в вопросе Коптева, с живостью отвечала Настя.

Из всех литкружковцев Федор Коптев, по ее мнению, был самым опытным человеком в литературе, поэтому она всегда считалась с его советами и при случае была не прочь обсудить с ним едва зарождающийся в голове сюжет. Настя замечала потом, что это ей очень помогало в работе.

— Ты не устала? — спохватился Федор, приостанавливаясь и глядя на свою разрумянившуюся спутницу.

— Ничуть, — услыхал он в ответ и на мгновение заколебался: отпускать Настю в театр или отговорить, тем более что она уже опаздывала минут на двадцать. Внутреннее чувство подсказывало Коптеву, что она согласится пожертвовать оперой. Но он ничего не сказал, ввел ее в фойе театра, помог раздеться, представляя незавидное положение Володи Ивлева, сидящего сейчас рядом с пустующим стулом. Очевидно, было бы совсем не по-товарищески задерживать Настю. Ладно уж — пусть посидит с незадачливым кавалером, послушает оперу!

Билетерша вопреки правилу, из-за сочувствия к молодому человеку, впустила опоздавшую девушку в зал, и Настя, слегка нагибаясь, прошла на свое место.

Принаряженный Ивлев с тщательно причесанными на пробор русыми волосами, просияв улыбкой, молча пожал протянутую Настину руку. За те полчаса, что он томился, ожидая ее, он уже совсем потерял надежду увидеть Настю. И вот целый вечер им предстояло провести вместе, вдали от глазастых литкружковцев.

Володя предусмотрительно запасся в буфете плиткой шоколада и теперь протянул его девушке. Она взяла, но не отважилась развертывать, шуршать оберткой.

На сцене уже заканчивалась первая картина: барский особняк Лариных с белыми колоннами и балконом в сад чудесно освещался заходящим солнцем. Где-то в глубине слышалось пение работающих крестьян. Слов нельзя было разобрать, но удивительное сочетание человеческих голосов с музыкой создавало настроение умиротворенности и душевного покоя.

Онегин с Татьяной медленно шли по дорожке. Знакомство только что состоялось, они красивы, молоды, нет никаких препятствий к их счастью...

Настя смотрела на сцену, все видела и слышала, и в то же время вечерняя Москва, по которой проходили они с Федором, так и стояла у нее перед глазами. На тротуарах с накатанными ребятней дорожками Федор давал возможность прокатиться и ей, слегка поддерживая под локоть, затем катился сам.

На сцене все оставалось по-прежнему: барская благоустроенность, довольство. Уже спели свой дуэт Ленский с Ольгой, вернулись Татьяна с Онегиным. Заметно вечерело, в окнах уютно вспыхнул свет лампы, в раскрытую дверь балкона был виден накрытый к ужину стол. Но в музыке уже менялось что-то: сначала вдалеке, чуть слышно, с перерывами, потом все ближе, громче и настойчивее зазвучали трагические ноты и наконец заполнили весь зал...

«Зачем же, спрашивается, Коптев ожидал меня? Неужели ради того, чтобы проводить в театр к другому парню? — уже с раздражением думала Настя, и слезы навертывались ей на глаза. — Крутишь ты что-то, Федор Коптев, замысловатый человек! Все как будто приглядываешься ко мне, примериваешься... Нет, так нельзя, — сердито одернула себя Настя, стараясь возвратиться к тому безмятежному, радостному настроению, с которым она вошла в театр с Федором. Опера оперой, и я все наперед знаю о безвременной смерти Ленского, погубленной любви Татьяны, но при чем тут мои отношения с Коптевым? Вот уж не ожидала, что опера так может подействовать на меня!..»

Настя придвинулась к Ивлеву, шепотом спросила у него, нравится ли ему Татьяна в исполнении ее любимой актрисы, которую она иногда слушала по радио, но ни разу не видела.

— Да, голос хороший, — отвечал Володя и, смешно сморщив нос, добавил: — Жаль фигурой полновата.

— Ах, так! — прошептала Настя, свертывая программу в трубочку, чтобы хлопнуть его по руке, и с этой минуты вполне овладела собой.

В перерыве между действиями, расхаживая с Ивлевым по фойе вслед за другими парами, Настя грызла шоколад, с любопытством рассматривала принаряженных девушек.

Заложив руки за спину, Володя шел рядом. Он не настолько был уверен в себе, чтобы строить планы на будущее в отношении Насти, — сегодня она с ним, ему хорошо, и за то спасибо судьбе! И все же, кто знает, как сложится у нее в дальнейшем с Коптевым, человеком, по его мнению, не очень надежным и легкомысленным. По всем признакам Федор не очень дорожит ее расположением — это Насти-то Воронцовой! Володя был не слепой, видел, как парни таращили на его спутницу глаза, и захваченный озорным мальчишеским чувством — завидуете, черти полосатые! — выступал важно, смотрел свысока.

После спектакля у вешалки все трое оказались рядом. Федор протянул к Насте руку за номерком от пальто. Выражение его лица было решительное, даже немного злое.

Едва увидев Коптева, Настя сразу поняла, что он целых три часа околачивался где-то, чтобы только не оставить ее наедине с Ивлевым!

Федор помог Насте одеться, успев шепнуть на ходу: «От Володьки отделайся!»

На улице они все трое в замешательстве остановились на тротуаре. Их толкали, просили посторониться.

Внутренне холодея вся, Настя поспешила протянуть Ивлеву руку.

— Всего хорошего, Володя, — промолвила она слегка дрогнувшим голосом. Он был вправе не подать ей руку или попросту отчитать, как легкомысленную девчонку.

Он не сделал ни того, ни другого, вероятно, потому, что она виновато смотрела ему в глаза. И в этот миг обоюдного смущения Ивлев с расстановкой мягко проговорил в ответ:

— Всего наилучшего тебе, Настенька! — и, не удостоив Коптева взглядом, быстро исчез в толпе.

Федор с Настей прошли несколько шагов в молчании, испытывая неловкость. Коптев злился про себя на Ивлева, что тот разыграл перед девушкой «благородного рыцаря» и, чего доброго, оставил о себе хорошее впечатление. Лично он в подобной ситуации вел бы себя иначе. Да и не такой уж тихоня этот Володька!

Коптев внимательно посмотрел на Настю, как бы удостоверяясь, настолько ли она красива, чтобы два парня соперничали из-за нее.

На разглядывание Федора Настя отвечала спокойным открытым взглядом, в котором ему почудилось сознание собственной неотразимости.

Он отвел глаза.

Когда они проходили по скверу около Большого театра, неожиданно повалили белые крупные хлопья, будто кто-то неведомый вдруг стал осыпать их с неба диковинными снежными цветами. Они остановились, присели на скамейку. Не долго раздумывая, Федор положил руку на плечи девушки, слегка притянул к себе.

— Не холодно? — как бы маскируя свое объятие, спросил он.

Настя отвечала односложным «нет» и в доказательство сняла перчатку, выставила ладонь под снег.

— Что, что ты, еще простудишься! — встревожился Федор и сам стал надевать Насте перчатку.

Потом он вновь обнял ее.

— Пусти. Вон, кажется, идет кто-то! — запротестовала Настя.

Федор послушно разжал объятия только для того, чтобы взять ее лицо в свои теплые ладони, близко заглянуть в глаза. Его мучило желание поцеловать Настю, но в самом деле кто-то шел по скверу. Он слегка отстранился от девушки и вдруг громко захохотал. Недоумевая, Настя посмотрела на него со скрытой досадой. Он не унимался, и она уже готова была вспылить, как Коптев оборвал смех.

— Благодарю прохожего, удержавшего меня от преступления, — тягучим голосом заговорил он. — Ведь тебя поцеловать-то не сразу отважишься, девчонку в шестнадцать лет. — И сделав паузу, щуря в усмешке глаза, закончил, покачивая головой: — Однако очаровывать парней ты куда как мастерица!

Вспыхнув от смущения и в то же время польщенная, теперь рассмеялась Настя своим переливчатым смехом. Не произнося ни слова, она поднялась со скамейки: снег кончился, стало как будто холоднее, пора было отправляться дальше.

Часы над сквером показывали без десяти двенадцать, торопливо проходили по Театральной площади редкие прохожие.

Завидев отъезжавшую от «Метрополя» машину, Коптев поднял руку. Машина остановилась, и они сели.

— Скажи правду, я не испортил тебе сегодня вечер, уведя от Володьки? — поворачиваясь к Насте, вкрадчиво спросил ее Коптев, сам удивляясь, почему это так его встревожило.

Поглядывая по сторонам на притихший город, Настя затаенно помалкивала: нет уж, лучше без откровенности, чтобы потом не раскаяться в ней! А вообще-то у нее сегодня удивительный вечер: первый раз в жизни была в театре с парнем, первый раз слушала оперу и теперь вот первый раз едет в машине по Москве. Будет завтра о чем рассказать Клаве!

Не дожидаясь ответа, Федор наградил себя тем, что взял Настину руку в свою. И она не отняла ее.

Г Л А В А  XVIII

Этот пригласительный билет, отпечатанный на очень белой глянцевитой бумаге, Анастасии Воронцовой прислали в ФЗУ. Секретарь учебной части, справившись по расписанию, где занимается Воронцова, вызвала ее с урока.

Настя прочитала приглашение выступить в клубе писателей, удивилась было, но в ту же минуту вспомнила, как Ивлев не так давно многозначительно намекал ей о каком-то ожидающем ее в скором времени сюрпризе. Значит, Володя уже знал об этой конференции и, возможно, именно он порекомендовал ее кандидатуру. Спасибо ему за это. Она, разумеется, выступит, прочитает свой очерк «Субботник».

Настя вернулась в класс. Клава сгорала от любопытства: зачем бригадир понадобился секретарю, да еще во время уроков? Но у преподавательницы химии — особы строгой и придирчивой — на уроке не пошепчешься. Хочешь не хочешь, набирайся терпения и томись до перемены!

В перерыв бригадой заявились к Даше Зерновой рассказать про новость и, что не менее важно, разузнать, можно ли Клаве без пригласительного билета сопровождать ударницу, призванную в литературу?

— Обязательно пустят, — отвечала Даша улыбаясь. — К сожалению, меня не будет, у меня партактив.

Шел второй день после похода в театр, а Настя больше ни разу не увиделась с Федором.

— По две смены в инструментальном вкалывает. Темпики! — отрапортовал Насте один из монтажников из бригады Коптева, встретив ее на улице. Затем, помахав на прощание рукой, закончил: — Пламенный привет вам, между прочим, просил передать бригадир. Получайте!

— И от меня взаимно! — весело прозвучало в ответ, хотя было досадно, что Федора не будет на ее выступлении.

Ни минуты не колеблясь, Настя отважно повернула от трамвайной остановки к заводоуправлению, где помещалась редакция. Она почти не сомневалась в добродушии Ивлева: не может он долго держать зла на нее!

— О-о-о, кто пожаловал к нам! — поднимаясь с места, закричал Володя, едва Анастасия открыла дверь в комнату литсотрудников. — Заходи, присаживайся, рассказывай, как живешь?

Настя прошла, села на пододвинутый стул, зорко подметив радостное смущение Ивлева при ее появлении.

— Вот приглашают... каким-то образом узнали обо мне! — заговорила она, вытаскивая повестку из ученического портфеля.

— Ну, это проще простого, ты же состоишь в литкружке, — отвечал Ивлев, с ласковым вниманием посматривая на девушку.

Звонили телефоны: городской и внутренний, заходила с каким-то делом машинистка, — Ивлев не брал трубки, а от машинистки отмахнулся.

Он рассказал Насте про литературную страницу субботнего номера газеты, в которой печатался ее очерк о первых трудовых навыках слесаря-фабзайчонка.

— Твоим очерком страницу открываю, — заметил Владимир и добавил: — Редактор не возражал, очерк ему понравился своей правдивостью.

В порыве благодарности Настя протянула Володе руку, и он пожал ее с таким выражением, словно получал награду.

— Послушай-ка, Настенька, а не тиснуть ли нам твою рожицу в газету, а? — вставая из-за стола, предложил Ивлев и вдруг, хлопнув себя по лбу, воскликнул: — Да, чуть не забыл! Нам из «Комсомольской правды» переслали анкету немецкой газеты «Молодой пролетарий». Просят ответить на несколько вопросов. Вот я и проинтервьюирую тебя! Между прочим, и фотографию туда требуют.

И не дожидаясь Настиного согласия, крикнул фотографу:

— Миша, зайди на минутку, дело есть!

Фотограф зашел, снял девушку, пообещал сделать карточки в срок.

— Да ты уж постарайся, пожалуйста, — попросил его Ивлев, вытаскивая из стола анкету перед несколько ошеломленной Настей.

«Нравится ли вам учиться на рабочего?» — зачитал первый вопрос Владимир. — Поставим — «да»? — спросил он.

— Да, — подтвердила Настя.

— Второй вопрос, — продолжал Ивлев: — «Как я представляю свое будущее после окончания ученичества?» Тут нам придется дать более развернутую картину. Про твое увлечение литературой упомянуть...

И он как истинный газетчик принялся записывать за Настей, на ходу корректируя фразы.

«Ловок!» — восхищенно думала Настя, припоминая свои интервью для «Пионерской правды». У нее такой хватки не было.

— Теперь про тебя будут знать в Германии, — дав девушке расписаться под анкетой, проговорил очень довольный Ивлев.

— Я вот о чем хочу спросить, — после затянувшейся паузы вновь заговорила она, — нельзя ли оповестить всех наших литкружковцев... Чем больше народу — тем лучше! — добавила она, думая в первую очередь о Коптеве.

Владимир или не разгадал ее уловки или уже сумел перебороть себя, ответил, добродушно посмеиваясь:

— Популярности захотелось, всеобщего поклонения! Ладно, так и быть, всю литературную братию приведу за собой, накажу погромче хлопать!

В клубе ФОСПа, где «колонны молока белей», как писал один их литкружковский поэт, публика уже была в сборе. Настя, едва войдя в зал, сразу заметила, что Ивлев сдержал слово: целый ряд занимали знакомые старательно выбритые лица. Для них это тоже был выход в литературный «свет».

Федор сидел в середине. Его характерный суховатый профиль со слегка выдающимся подбородком первым бросился Насте в глаза. Волнистые темно-русые волосы его лежали на голове так, словно над ними только что потрудился опытный парикмахер.

Насте не удалось поздороваться с ребятами — ее увели за сцену.

Анастасии Воронцовой, как самой юной из всех ударников, призванных в литературу, дали слово первой.

Председатель, известная писательница, которую Настя узнала по портретам в ее книгах, напутствовала ее:

— Главное, помни: здесь собрались твои друзья-писатели, а также литкружковцы с разных заводов и фабрик, держись смелее... Коротко расскажи, как начала писать, о своих замыслах несколько слов. Потом прочитай «Субботник», мы его наметили к обсуждению.

Настя слушала писательницу, мысленно повторяя в памяти приготовленное выступление. Лучше будет обращаться к своим литкружковцам, перед ними она не раз уже ораторствовала. Они сидели в третьем ряду и все как один уставились на Настю, вероятно, в этом должна была заключаться их моральная поддержка.

Клава сидела особняком; очень мрачная — не иначе от волнения за нее.

Зал встретил появление участников конференции аплодисментами.

— Друзья мои, товарищи! — начала Настя свою речь, — мне плохо верится, что это я на трибуне настоящего писательского клуба. Я, ученица ФЗУ, еле-еле что-то написавшая и случалось, каюсь, с грамматическими ошибками...

Ей пришлось остановиться; зал отреагировал на ее слова веселым оживлением и шутливой репликой:

— Ошибки исправят корректоры, а вот за художественность отвечает только автор!

— Ой, правильно! — простодушно вырвалось у Насти. — То-то и страшновато...

В зале уже откровенно смеялись, заулыбалась и Настя, ожидая, когда стихнет шум.

— Но я думаю, вернее, не сомневаюсь совершенно, что в писатели должны идти отважные люди!

Как только она произнесла это, третий ряд восторженно захлопал, а за ним последовали остальные.

— Почему я стала писать? — продолжала Настя. — А очень просто: во-первых, тянуло писать, во-вторых, мне повезло с учительницей литературы. И еще с собакой... Да, да, подождите смеяться, я правду говорю. Только, пожалуйста, не перебивайте, а то собьюсь... Была у нас в доме собака Найденыш, я очень привязалась к ней, любила ее, и мне захотелось так написать про нее, чтобы мне, хозяйке, позавидовали другие ребята, бессобачные, так сказать...

— Послушайте, вы не пробовали писать юмористические рассказы? — громко, во всеуслышание спросил Настю мужчина с последнего ряда, слегка привстав. — У вас должно получиться. Тут, я смотрю, и в очерке есть отдельные крупинки... Да, откройтесь нам, — продолжал он, — вы серьезно собираетесь стать писателем или будете на заводе работать?

Настя задумалась на долю секунды, как бы взвешивая про себя «за» и «против».

— Если говорить по-честному, — начала она, — то не знаю... И к литературе меня тянет, и на слесаря-инструментальщика учусь с увлечением.

Разрумянившаяся Настя в красной клетчатой ковбойке, с зеленым полосатым кашне на шее, перекинутым через плечо, смотрела в зал смело, отвечала бойко. Так казалось со стороны, однако она вся была в напряжении. Прочитав свой «Субботник» звенящим голосом, Настя снова села за стол, ожидая, что будут говорить об очерке. Она держала наготове бумагу с карандашом, смотрела в зал, но от волнения не различала лиц.

Настя сумела машинально записать замечания выступающих, но сообразить, что к чему, не могла.

Она опять рассмешила публику своим откровением на этот счет: не взыщите, мол, растерялась, но будет время, на досуге серьезно обдумаю все.

— А пока товарищам писателям огромное спасибо, — Настя развела руками, показала, какое оно размером, — за очень нужную мне, добрую помощь!

И в довершение поклонилась.

«Настенька Воронцова, вы просто прелесть, — утверждаем это без преувеличений!» — вскоре получила Настя записку из зала, под которой тянулся длинный столбец неразборчивых подписей. «Литкружковцы, что ли, тешатся? — прочитав, подумала Настя и спрятала записку в карман. — Но отчего же тогда на «вы»?»

Г Л А В А  XIX

Соседство учебного комбината с заводской стройкой не проходило для фабзайчат даром. Они были не просто свидетелями того, как воздвигался цех за цехом, как затем монтажники устанавливали в них станки, а очень даже заинтересованными людьми, ибо им предстояло работать в этих, с иголочки, цехах, полных простора и света!

Сама история завода как бы творилась на глазах ребят: более полутысячи гигантов индустрии одновременно возводились в стране. Их завод также в этом строю. Было от чего проникнуться гордым уважением к собственной рабочей судьбе!

Чуть ли не каждый день после занятий фабзайчата устремлялись к уже готовому вестибюлю завода, подогреваемые тайной надеждой проникнуть внутрь. С фэзэушными пропусками не всегда это удавалось.

Бесцельно потолкавшись, многие расходились, но кто посмелее, выбрав удобную минуту, перемахивали через забор и без оглядки неслись к первому незастекленному проему окна.

Настя с Клавой проходили главный коридор завода, чуть ли не в километр длиной, с душевыми и раздевалками по бокам, сейчас пустующими. В конце коридора девушки спускались в инструментальный цех, любуясь с высоты лестницы его размерами. Здесь трудились монтажники: закрепляли на цементных фундаментах станки, подводили трансмиссии.

Путь девушек лежал через весь цех в слесарное, уже обжитое, застекленное отделение: там работала Мария и, очевидно, предстояло работать им. У входа висела доска Почета, красовались большие фотографии ударников, в том числе и Марии Карповой. Настина сестра, по мнению Клавы, была ни дать ни взять киноактриса, с устремленными вдаль задумчивыми глазами.

— Слесарь-инструментальщик, моя милая, — улыбаясь возражала Настя, — да еще пятого разряда! А нас выпустят из ФЗУ по третьему...

В красной косынке, смугло-румяная, в черном халате, Мария работала предельно сосредоточенно и неохотно вступала с посетительницами в разговор. И лишь однажды, когда они попали к ней в обеденный перерыв, Мария разговорилась. Она показала им стоячий штангельрейсмус, зажатый в тисках, набор инструментов, едва умещавшийся в пяти больших ящиках. Кроме хорошо знакомых девушкам напильников, начиная с драчевого и кончая надфилем, здесь были пилы, зубила, молотки, были и такие инструменты, которые они видели впервые. Больше всего их заинтересовал фонарь для проверки шаблонов на просвет.

Мария пояснила:

— Точность и еще раз точность. Не забывайте — делаем мерительные инструменты, резцы, копирные приспособления к полуавтоматам. Ну, а это, — она кинула несколько презрительный взгляд на инструменты для первичной обработки, — лишняя обуза слесарю! Придет время, они не понадобятся ему. Отверстия разные, грани будут делать на сверлильных, фрезерных станках, причем быстро и дешево. Слесарю-инструментальщику останется лишь тонкая, точная доводка детали. Вот так-то, девчушки!

Прислушивавшийся к их разговору пожилой мастер вставил свое замечание:

— Верные задумки! Вот тебе и слесарь женского сословия — среди мужиков такого поискать...

Раза два Настя с Клавой задерживались в стенах завода до позднего вечера.

В такие вечера Настя возвращалась домой, вся переполненная желанием выговориться, поделиться своими впечатлениями.

Зять Миша был благодарным слушателем, он живо интересовался всем. Потом начинал рассказывать про свои дела.

— Помнишь «Лес» Островского, мы как-то смотрели у Мейерхольда? Спектакль шел почти без декораций, кроме высоченной лестницы до потолка? Сейчас мы силами студийцев ставим эту вещь. И должен тебе сказать, мы не повторяем Мейерхольда, ищем свое... Я Несчастливцева играю и, кроме того, состою при режиссере, — тут Миша многозначительно замолкал. Румяное, чернобровое лицо его становилось важным.

Подходила Мария и по-матерински целовала мужа в затылок.

— Мишу хвалят на режиссерских курсах, находят способности, — говорила она Насте.

— Главное, Настенька, расти, а не стоять на месте!

— Да, да, расти! — уважительно соглашалась Настя, гасила свет, ныряла под ветхое, выстеганное руками матери одеяло, под которым ей всегда хорошо спалось.

И вот настал день, когда воспетый Настей в рассказах учебный цех ФЗУ стал казаться ей маленьким и примитивным по сравнению с тем, что было рядом на заводе. Уже подгоняло нетерпение, поскорее бы в настоящий цех на практику, где все всерьез, настоящее, без опеки инструктора!

Официальный пуск трех цехов завода был торжественно отпразднован, отдел кадров набирал рабочих, и фабзавучники не на шутку встревожились, не обошли бы их при распределении.

— Рано горюете. Не обойдут! — снисходительно посмеивался инструктор.

В инструментальном цехе жизнь шла полным ходом: визжали сверлильные станки, равномерно гудели токарные. У Насти сразу заложило уши. Протискавшись к инструктору, окруженному ребятами, она спросила, напрягая голос, допустят ли их сегодня к работе.

— Походите, посмотрите. Устанете, раздобудьте скамейку, — прокричал ей на ухо инструктор.

«Шуточки?» — подумала она, но вскоре поняла, что инструктор не шутил. А часа через два все фабзавучники с нетерпением посматривали на электрические часы, изнемогая от усталости.

— Что, не работавши утомились? — посмеивался над своими питомцами инструктор. — Ну, ничего, это с непривычки, денька через три все пройдет.

После обеденного перерыва инструктор привел учеников сразу в слесарное отделение, где так же, как у них в учебном цехе, тянулись верстаки с тисками и было потише.

Клава не удержалась, сболтнула, что здесь работает сестра Насти, и все побежали посмотреть на нее.

Вторая половина шестичасового рабочего дня, как положено ученикам, пронеслась быстрее, а главное, интереснее: работали рядом с опытными слесарями, стараясь не отставать от них.

Обдавшись после смены в душе полутеплой водой, смыв усталость, ученики высыпали на улицу, по-прежнему держась группой. Расходиться никому не хотелось, все чувствовали особое единение в такой необычный для них день, когда они получили право сказать о себе: «Мы — рабочие!»

— Может, до переезда прошвырнемся, до шестнадцатого трамвая? — предложила Настя, сама находясь в том же настроении.

— Так веди нас, секретарь комсомольской групповой ячейки!» — воскликнул кто-то из ребят.

Двинувши, запели песню: «Не спи, вставай, кудрявая, в цехах звеня, встает страна со славою на встречу дня!»

Клава шла радом с подругой, несмотря на то что ей было совсем не по пути, и с наслаждением пела.

— Ребята, — сказала Настя на переезде, — цените нашу ничем не омраченную юность. В Берлине, Бонне, во Франкфурте-на-Майне и в других городах Германии фашисты набирают силу... — и, приметив удивленные взгляды кое-кого из учеников, разочарованно добавила: — Ох, вижу, в газету не все из вас носы суют... А не мешало бы!

Дома Настю ожидала приятная встреча: приехала побывать мама и с нею тетка Акулина.

— Охота Кремль посмотреть, Ленину поклониться! — отрапортовала она девушке.

Настя бросилась на шею матери:

— В такой для меня день — вот удача!

Женщины приехали с утренним поездом, и хотя Ксения Николаевна была впервые у дочерей, вдвоем они благополучно нашли их по адресу, списанному с конверта. Обе были оживлены и довольны своим удачным путешествием, ведь наобум ехали, могли оказаться у запертой двери, но застали Михаила дома.

Напоив гостей чаем, он повез их на Красную площадь, где, выстояв изрядную очередь, они попали в Мавзолей В. И. Ленина.

— Как живой лежит, только разбудить никто не решается! — сокрушенно вспоминала тетка Акулина, встряхивая своими коротенькими, модно подстриженными волосами.

— А вы, мамаша, не меняетесь, моложаво выглядите! — заметил Михаил теще.

— Нельзя ей сдавать, на работу поступает на мое место и по моей рекомендации, — не без гордости заявила тетка Акулина. — А я — задирай нос к потолку — кастеляншей буду!

Тут только Мария с Настей поняли, что оживление матери вызвано не одним свиданием с ними, но и важной переменой в ее судьбе.

Гости приехали не с пустыми руками: в деревне раздобыли на обмен ржаной муки, и затеяли пироги с домашним вареньем из брусники.

— Тоню, Манечка, покличь на пироги, повидаться хочется, — попросила Ксения Николаевна.

— Как же, обязательно позовем!

Тесто уже подошло. Михаил в женином фартуке, весело насвистывая, ловко резал его на куски: он умел и любил стряпать. Ксения Николаевна с Акулиной, отстраненные от хлопот, знай нахваливали его:

— Ну и муженек, первого такого видим!

Настя, основательно проголодавшись после работы в цехе, не дожидаясь пирогов, стала уплетать хлеб с мамиными солеными рыжиками.

Кончался еще один день, пусть хороший, но наверняка не самый лучший из тех, что отпущены ей судьбой!

Г Л А В А  XX

Антонина Самохина никогда не задумывалась над тем, для какой цели живет человек на свете. Рожден — живи и постарайся быть счастливым!

Лично она так и поступала. Конечно, рано осиротеть — это уже несчастье. Но ей повезло в другом, она была хороша собой.

Переехав на жительство в Москву, как пожелали того дядья, Тоня определилась на курсы машинописи, где учились одни девушки и где не перед кем было блистать ни своей красотой, ни нарядами.

По окончании курсов Антонину вновь постигло разочарование: в медицинском учреждении, куда она попала по распределению, работали почти сплошь женщины.

— Тетка, я заживо хороню себя! — жаловалась Тоня. — Хоть объявление давай: «Нуждаюсь в кавалерах».

Конечно, если бы плюнуть на свою сугубо женскую профессию и пойти работать на завод или на стройку — там другое дело, но Тоне страшно было представить себя в комбинезоне, с огрубевшими руками.

— Ох, горе мое, горе! — на всю комнату охала тетка, не зная, какие принять меры для подыскания Тоне женихов.

Свахи — вот способ, можно сказать, веками проверенный. Да где их по нынешним временам найдешь? Была, правда, на примете у нее одна бывшая барынька, она-то и познакомила их со скульптором, хвалилась женихом: надежный, денежный! А жених показался раз-другой и закатился как месяц ясный. Ни жениха, ни свахи той единственной — померла по осени.

Сама Дарья Степановна вышла замуж с помощью свахи. Красотой Даша никогда не славилась, но зато была единственной дочерью управляющего фарфоровой фабрикой. Своего будущего суженого Даша приметила в церкви и немедля навела справки — кто он? Парень оказался подходящий не одной красивой внешностью, но и положением. Три брата: два женатых и он, Павел, холостой — держали магазин готового платья, которое шили сами. Одним словом, едва-едва набирали силенок, так что женитьба младшего брата на богатой невесте была бы очень кстати.

Братья с женами уцепились за Дашу, но жених ломался. Невеста ему не приглянулась, да и Павел почти был женат на фабричной работнице, над которой управляющим стоял отец Даши. Двое незаконнорожденных детей, две девочки, воспитывались в приюте, Павел их украдкой навещал.

Дело со сватовством тянулось и тянулось. Будущий тесть, узнав, что тому причина, попробовал отговорить дочь, не открывая ей правду, что жених-то с двумя «хвостами». Даша настаивала, она влюбилась и не понимала, как можно отказываться от ее приданого!

— Посули им, батюшка, еще! — просила она отца.

Потеряв терпение, он сказал ей про двух приютских девочек, нажитых Павлом с работницей.

Дочь пренебрегла и этим, — подумаешь, разлучница! Отец всегда может прогнать ее с фабрики, с глаз долой, а там видно будет.

Павел не устоял перед братьями, сдался, к тому же был польщен, что его особы столь горячо добиваются.

Пышная свадьба состоялась в местном ресторане, откуда молодых сразу проводили в свадебное путешествие.

Павел сиял, позабыв про свои огорчения. Родня поздравляла его и завидовала. Он понимал — было чему!

— А дальше что? — выспрашивала Тоня, дивясь теткиной разворотливости.

— Дальше жили-поживали, добра наживали. Лиха беда заручить молодца!

— Про ребятишек не вспоминал?

— Вспоминал. Своих-то бог не дал, так стал уговаривать разыскать в приюте хоть одну девчонку. Я ни в какую! Особенно перед смертью тосковал...

— Про девочек ничего не слыхали? — допытывалась Тоня.

— Нет, ничего. Приют после революции от нас перевели, следы затерялись. Мыкают горе, поди, где-нибудь, — равнодушно заключила тетка и продолжала: — Если бы не свергли царя, сейчас бы нас шапкой не достать! В миллионщиках ходили бы. Удачу я братьям принесла, тузели день ото дня.

— Тетка, не надрывай душу! — обрывала ее племянница.

Тоня любила копаться в теткиных дореволюционных нарядах, завидуя и восхищаясь длинными парчевыми платьями, кружевными зонтиками. Такое великолепие ей и во сне не снилось.

По утрам, когда нужно было собираться на опостылевшую работу, Тоня, валяясь в постели, часто принималась реветь в голос. Тетка пугалась, грузно трусила на кухню за водой. Она разделяла ее горе: замуж пора, а женихов нет.

С возвращением Александра Силыча из длительной командировки Тонечка перестала пугать тетку. Со дня на день она ждала перемены в своей жизни, о которой Александр Силыч неоднократно намекал. Вот-вот отстроится дом творческих работников, где ему обещана квартира, а мебель, упакованная в сено, давно хранится где-то на складе.

Объявленный женихом Александр Силыч чуть не с самого утра по выходным дням заявлялся к Тонечке, ел, пил у будущей родни.

В семье царила приподнятая, праздничная атмосфера. Дарья Степановна не жалела денег на обеды, жарила и парила, лишь бы угодить нареченному зятю.

Проводив жениха, томная Тонечка садилась к зеркалу и принималась рассматривать свое лицо, вспоминая, что сказал ей Александр Силыч о своей пылкой любви и какое платье посулил подарить. Обещаниям не было конца.

— Тетка, а он не обманывает меня? — спрашивала Тоня у Дарьи Степановны.

Дарья Степановна только руками разводила. Она хорошо знала, как у нее за спиной жильцы квартиры перемывали ее старые косточки: подавай, дескать, ей обязательно денежного зятя!

Вскоре жених стал торопить события. Он упорно принялся упрашивать тетку Тони сыграть свадьбу сейчас, не ожидая его квартиры. И в довершение всего Дарью Степановну наладил называть мамашей.

Дарья Степановна встревожилась. Она не приметила сама, как начала потихоньку поварчивать на будущего зятька: из прижимистых попался, «скопи домок», невесте и той до сих пор ничего не подарил. А ну как у него у самого-то, кроме посулов, шиш? А им со свадьбой предстояли траты и траты.

В день именин невесты нареченный жених явился в отутюженном светло-сером костюме, особенно оттеняющем его смуглое лицо, с букетом цветов. Поздравив Тонечку и пропев ей своим баритоном подходящий к случаю старинный романс, он объявил, что намерен организовать грандиозный поход в ресторан всей семьей, тем самым сразу уняв в душе у тетки все сомнения.

В ресторан Дарья Степановна не поехала, собираясь прилечь отдохнуть, а пока, полная приятных предчувствий, прибирала разбросанные в спешке Тонины платья.

«Шутка сказать, — думала она, — целую ораву наприглашал. И Настю с четой Карповых зачем-то... Не одну сотенную профукает. Ну, да, стало быть, водятся деньжонки, на последние не пошикуешь!»

Стук в дверь прервал мысли Дарьи Степановны. На пороге стоял запыхавшийся Александр Силыч.

— Извините, мамаша, портсигар оставил, а без него как без рук. Привычка! — говоря это, он заглянул на подоконники, подошел к трельяжу, приговаривая: — Уж не тут ли спрятался, голубчик? Ну да, вот он! Ну, не скучайте, дорогая мамаша!

Через минуту Дарья Степановна, непонятно чем взволнованная, следила через тюлевую занавеску за женихом, как он прошагал на своих длинных ногах по тротуару мимо дома и почему-то дважды оглянулся на их окна. В его движениях, взгляде ей почудилось что-то вороватое.

— Господи помилуй! — в страхе перекрестилась женщина и бросилась к ящику трельяжа.

Не хватало шести сотен из тех, что недавно были отложены на Тонечкину свадьбу в присутствии жениха. У Дарьи Степановны ослабели ноги, она опустилась на стул и стала раскладывать сотенные бумажки по столу, как карты. Может, ошиблась все-таки? Нет, ошибки не было. В доме только что побывал вор!

Дарья Степановна сорвала с вешалки пальто и, не помня себя, выбежала на улицу: догнать, остановить, спасти деньги!

— Берите, вот они... Не вор я, Тонечка, просто стесненные обстоятельства довели, — заикаясь, говорил чуть позже в свое оправдание незадачливый жених, а невеста пластом лежала на кровати.

Дарья Степановна, раскинув руки, загораживала ее.

— Прочь, прочь от чистой голубки! — кричала она.

Развенчанный жених в расстегнутой у ворота рубашке, со сбитым галстуком вдруг сам перешел в наступление.

— Не очень-то вы чистенькие, если вам в зятья подавай скульптора, да еще с квартирой, с фортепьянами. А я, может, всего-навсего глину в мастерской мешу. Развесили уши, верите! Уж очень вам хочется пристроить свою голубку в пуховом гнездышке...

— Тетка, не могу, выгони его!.. — простонала Тоня, закрывая лицо руками.

— Не утруждайте себя, мамаша, я готов уйти без посторонней помощи, — раздалось в ответ.

Г Л А В А  XXI

В комнате с зеркальными окнами после конфуза с женихом стало тихо. Тоня отсиживалась у себя, даже в кухню не выходила: перед соседями показаться стыдно, какой спектакль разыграли!

Дарья Степановна упорно советовала племяннице запереть стыд на замочек: не дым, глаза не выест. Да и так рассудить: было бы чего стыдиться? Ну, попался простодушным людям непорядочный человек. С кем не случается?

Тоня сидела безучастная, будто не слыша, что говорила ей тетка.

Улучив свободную минуту, Дарья Степановна спустилась к Карповым.

— Беда на мою головушку, — по-родственному жаловалась она, грузно усаживаясь на стул. — Лица на Тонечке нет, извелась вся... А я ни разговорить, ни утешить не умею.

— Обстановку ей сменить не мешало бы, — подал реплику Михаил. — Ну, место работы, что ли...

Мария не долго уговаривала Антонину перейти работать к ним на завод в контору по своей профессии. А заручившись согласием, обещала завтра же выяснить обстановку.

Тоне повезло: в учебном комбинате требовалась машинистка, и ее взяли.

Она вернулась домой и бросилась к Дарье Степановне на шею.

— Ну, тетка, поздравь меня, больше не буду киснуть среди старых дев!

В первый же день работы на новом месте Антонина увидела в столовой Коптева. В темно-синем комбинезоне, перепоясанный кожаным ремнем, в заломленной на затылок кепчонке, он показался Тоне самым красивым среди всех окружавших его парней.

Коптев поздоровался с Тоней, правда, издали, и, кажется, не выказал желания приблизиться к ней. Но Тоня не растерялась, крикнула:

— Пересаживайтесь ко мне, свободное место есть!

Он перешел за ее столик с тарелкой супа в руках и уже с готовым комплиментом:

— Не в моих правилах отказываться, когда зовет очаровательная девушка.

И стал расспрашивать, как она очутилась здесь.

— Да вы просто клад для нас! — узнал, что Тоня работает машинисткой в учебном комбинате, воскликнул Коптев. — Честное слово — клад! Отныне вся моя бригада будет у ваших ног, если вы не откажетесь раз в неделю отстукать на машинке заметки для нашей стенгазеты...

— Представьте, не откажусь! — играя глазами, отвечала Антонина. — Только бригада ни при чем, я с удовольствием сделаю это лично для вас!

— Хорошо, пусть так, — согласился Коптев, протягивая на прощание руку. — Завтра после работы я буду ждать вас!

«Завтра после работы я буду ждать вас!» — поднимаясь следом за Федором, машинально повторила Тоня с таким чувством, словно ей только что было назначено свидание.

— Ну что, ну как прошел твой первый день? — набросилась тетка с расспросами, едва Тоня переступила порог дома.

Тоня была немногословна, задумчива и как будто грустна.

Дарья Степановна терялась в догадках: «Мудреная какая-то, уж не от меня ли скрывается?» — и обиженно поджала губы.

Отправляясь по привычке к Карповым поболтать немножко перед сном, тетка позвала с собой Антонину.

— Одна ступай! — отмахнулась Антонина, делая вид, что собирается ложиться спать. Ни Марию, ни особенно Настеньку ей сейчас почему-то не хотелось видеть.

Федор Коптев не заставил себя ждать. Он появился перед Антониной неузнаваемым: серые брюки, черный пиджак поверх голубой рубашки.

«А мы хоть куда: с фигурой гимнаста и кудрявой головой поэта!» — с удовольствием отметила Тоня, и глаза ее просияли. Она постаралась с особым изяществом подняться ему навстречу, подала руку. В плиссированной зеленой юбке, в облегающей белой кофточке Антонина самой себе казалась ландышем.

— Вы сегодня определенно собрались сразить кого-то! — рассматривая девушку чуть прищуренными глазами, проговорил Коптев.

Тоня загадочно улыбнулась:

— А вы не догадываетесь кого?

Коптев выразил удивление.

— Уж не меня ли? — добродушно спросил он. — Однако имейте в виду, — тотчас серьезно добавил он, — я из неуязвимых!

«А вот возьму и проверю твою неуязвимость!»

Федор диктовал, она печатала, как и всегда, быстро, без ошибок.

— Да вы мастерица! — похвалил он.

— Для вас стараюсь! — раздалось в ответ.

Всякий раз, когда Коптев заглядывал в текст заметки, пригибаясь к Тоне, она лукаво косилась на его профиль.

«Ну, сделай милость... чмокни меня в затылок!» — мысленно внушала она ему.

Из учебного комбината они вышли вместе. Широкие окна культбазы напротив ярко светились, в зале шли танцы под гармонь.

— Проводите меня туда, — попросила Тоня, внезапно загораясь пришедшей в голову мыслью.

— С удовольствием! — весело ответил Коптев, пропуская девушку вперед.

По всем правилам галантного ухажера он помог Тоне раздеться, снять боты, и они стали протискиваться в зал среди курящих в коридоре парней.

— Кто такая, откуда? — говорили вокруг Коптева.

Пляска Тони захватила Федора и как-то сразу разрушила в его представлении несколько манерный облик девушки.

«Да она, оказывается, простая и веселая!»

Тоне шумно хлопали за «Казачка», просили повторить.

— Нет, нет, мне пора, дома волноваться будут, — говорила она Коптеву, направляясь в раздевалку. И вдруг, вглядевшись в его лицо, лукаво погрозила ему пальцем.

— Вижу, вижу, неуязвимость-то ваша трещинку дала!

Как жестоко потом она была наказана за эти слова! Дни бежали, а все оставалось по-прежнему: раз в неделю он приходил к ней продиктовать свои заметки, был вежлив, предупредителен. При случайных встречах крепко жал руку, скороговоркой осведомляясь, как жизнь. Хотя бы задержал взгляд на ее костюме, прическе, наконец. Все впустую. Началось вроде бы с шутки, а что вышло? Правду сказал: неуязвимый, а она собачкой готова побежать за ним — только бы заметил! Будто околдовала его Настя в своих обносках с сестринского плеча!

Антонина однажды не выдержала, расплакалась перед теткой. Багровое лицо Дарьи Степановны страдальчески сморщилось. Племянницу она любила по-матерински. Живи они, как раньше, в каменном особняке, женихи к племяннице на рысаках бы подъезжали, а тут какой-то рабочий, и тот почему-то нос воротит.

Укорачивая петли на юбках Антонины, тетка советовала ей молиться.

Тоня верила в бога, но выдавала себя за безбожницу: осмеют еще и за отсталую посчитают. Она даже в комсомол готова была вступить, если бы приняли.

Дарья Степановна пробовала отвлечь, разговорить девушку: напрасно, мол, забила себе голову, свет не клином сошелся на этом распроклятом Федьке!

Тоня бледнела, стискивала зубы.

— Или он, или никто! — зло рыдала она. — Слышишь, тетка, в монастырь уйду...

А внизу у Карповых тоже было в это время неспокойно. Настя вернулась домой с перевязанным глазом, чем очень напугала Марию.

— Настя, да что с тобой? Ну-ка, ну-ка, глаз-то покажи. Да он у тебя багровый весь!

Настя рассказала: дали на практике в цехе делать кронциркуль. Начала она, как обычно, с черновой обработки рашпилем, и тут ее угораздило нагнуться к тискам и сдуть опилки.

Мастер послал Настю в медпункт, где ей промыли глаз, но стружку не обнаружили, хотя она явно замаскировалась где-то, выжимая из глаза слезу.

Пришлось идти в поликлинику. Там врач заставлял Настю смотреть то вверх, то вниз, то на свой указательный палец, пока не воскликнул:

— Ничего не понимаю! — и выписал ученице направление в глазную клинику.

В клинике молодая, черноволосая женщина-врач начисто отвергла присутствие металлической соринки в глазе. А когда Настя попробовала возразить, что пусть не соринка, но что-то мешает, и глаз не перестает слезиться, то услыхала в ответ:

— Намяли вам глаз, вот и слезится. Поспите, к утру все пройдет.

Настя закрыла за собой дверь лечебного учреждения в полном смятении. Теперь уж болел не один глаз, боль отдавала и в голову.

Мария на слова врача, что за ночь все пройдет, только головой покачала и велела сестре класть к глазу примочки с борной — средство безвредное, дезинфицирующее.

От примочек как будто полегчало. Однако ночью снова стало хуже. Настя просыпалась через каждые полчаса, стоило повязке высохнуть, а чуть забывшись, стонала и охала. В глазах полыхал жар, было больно моргнуть.

В пятом часу утра, вконец измотанная мерещившимися ей ужасами, что будто у Насти от жары может вытечь глаз, Мария разбудила мужа. Михаил вскочил, накинул пиджак.

— Миша, не волнуйся... Возможно, я преувеличиваю. Но у Насти глаз огнем палит! Нужно что-то делать...

Быстрая на решения Мария подняла сестру, стала помогать ей одеваться, чтобы снова ехать в глазную клинику, несмотря на то что час был ранний и трамваи еще не ходили.

В клинике они застали дежурного врача за книгой у настольной лампы, с седой копной волос на голове.

Мария вдруг всплакнула.

— Вот маемся, доктор, попала стружка, а у вас сказали вчера, что ничего нет. Так и без глаза остаться немудрено.

— Успокойтесь, милая, сделаю, что могу, — заговорил врач, усаживая Настю в кресло. — Стало быть, стружка или нечто вроде попало... но куда же она подевалась? Т-а-к! Искали в глазном яблоке, а она вон где угнездилась, в самом зрачке! Сиди, не моргай. Надо ее выживать оттуда.

В руках врача появилась тоненькая стальная спица. Он крепко зажал Настины колени в свои и приблизился к ней, обдавая ее запахом табака, смешанным с запахом одеколона.

Настя не успела опомниться, как на большой морщинистой ладони доктора лежало крохотное металлическое зернышко.

— Полюбуйся и сохрани на память. В другой раз не советую обзаводиться таким подарком. Ну-ка, поморгай.

Настя поморгала.

— Ой, доктор, спасибо вам. А скажите, завтра мне можно на учебу?

— Рановато. Придется посидеть несколько деньков дома.

Мария принялась зорко охранять Настю: карандаш и бумага были под строгим запретом. Она не пустила ее и на занятия литкружка, хотя глаз был почти здоров и Настя очень просилась.

— Не понимаю, зачем рисковать? Литкружок никуда не уйдет от тебя, — говорила распорядительная Мария, не подозревая даже, какого больного места касалась в душе сестры.

Не литкружок был нужен Насте, а Федор Коптев. Целую неделю, целую вечность не видеться с ним, и это сейчас, когда Антонина плетет вокруг него свои сети! Поначалу Настя не придала никакого значения тому, что Тоня вызвалась печатать Федору заметки для стенгазеты. Наоборот! Он просил — она согласилась помочь, и его «Монтажник», всегда интересный по содержанию, приобрел хороший внешний вид, чему Коптев, как редактор, очень радовался.

И все же глухо нарастали ревнивые опасения. Зачем эти их обязательные встречи раз в неделю, к чему приведут они?

Насте никогда не доводилось видеть их вместе, кроме того единственного раза, когда она, повинуясь какому-то внутреннему чувству, проходя в обеденный перерыв мимо учебной части, толкнула дверь... В глаза сразу бросилась Тоня у окна за машинкой: она не печатала, а с кем-то разговаривала, осанка ее была полна достоинства, губы улыбались. Тот, с кем она говорила, помещался в углу за окном и потому не сразу был виден. Кровь бросилась Насте в лицо — она узнала Коптева и мгновенно прикрыла дверь.

Это случилось накануне того дня, когда так некстати ей попала стружка в глаз.

«Заметки — предлог со стороны Тони... Она влюбилась и делает все возможное, я-то уж знаю ее!.. Но он-то, он-то каков?» — и Настя вновь погружалась в созерцание, как ей теперь казалось, унизительной позы Коптева перед Антониной.

— Чем сидеть и дуться на меня, хоть бы радио включила! — заходя на минуту в комнату, вся в пылу хозяйственной деятельности, сказала сестре Мария.

В половине девятого с лестницы послышался такой топот, будто по ней одновременно спускалось все население дома. Затем входная дверь коридора скрипнула и подозрительно долго не закрывалась.

Устав ждать, что же будет дальше, Настя выглянула из комнаты. Перед ней в полном составе стоял литкружок.

— Нагрянули... навестить тебя! — заметно конфузясь, пробормотал Володя Ивлев, затеявший эту поездку. — Ну, а кроме того, — продолжал он, — мы привезли тебе немецкую газету «Молодой пролетарий» с фотографией и статьей.

— Раздевайтесь, я рада видеть вас! — отвечала Настя, как подобает радушной хозяйке, а появившаяся из кухни Мария, захватив в охапку старые пальто с вешалки, освободила ее.

Когда отзвучали первые приветствия, первые вопросы о том, как чувствует себя Настя, и как только все разместились в комнатушке при энергичном содействии Марии, Ивлев протянул Насте газету.

— Анастасия Воронцова в иностранной прессе. Бери, любуйся собой и читай!

— Славная мордашка! — заметил кто-то из литкружковцев.

— Да уж, немецкие парни не останутся равнодушными, — поддержали его.

Бросив взгляд на большую четкую фотографию на четвертой полосе, Настя вспыхнула от удовольствия.

— Сколько процентов ты имеешь по немецкому? — спросил ее Ивлев.

— Девяносто пять! — похвалилась за сестру Мария.

— Тогда пусть переводит, — распорядился Володя.

Все терпеливо ждали, пока Настя разбирала статью про себя. Потом она стала переводить.

Гости принялись просить Настю прочитать еще что-нибудь и перевести, разглядывая газету.

— Ой, смотрите-ка, никак карикатура на Адольфа Гитлера! — раздалось восклицание.

— Ну да, он самый — фашист, рвущийся к власти!

Туловище Гитлера было разделено пополам: одна половина, обращенная к рабочим, — в комбинезоне, другая — во фраке со звездой, для сидящих перед ним магнатов, как перевела Настя.

«Общее благополучие должно быть выше собственного благополучия!» — поучал он рабочих.

«Мы должны говорить языком обездоленных социализмом рабочих, чтобы привлечь их на нашу сторону!» — обращался Гитлер ко всем имущим.

— Сложная обстановка сейчас в Германии!

— Ничего, упростится со временем. Там Коммунистическая партия не из слабых!

Уважительно послушав разговоры столь начитанных парней, Мария незаметно поднялась и вышла в кухню, чтобы вскипятить чай на всю ораву.

Дверь снова отворилась, и на пороге комнаты появилась Тоня в голубом расшитом цветами кимоно, с замысловатой прической приподнятых волос на голове.

— Привет честной компании! — улыбаясь, певуче произнесла она и, поймав восторженные взгляды Настиных гостей, кокетливо пояснила: — Я не с неба свалилась, я живу в этом доме наверху!

— Привет, здравствуйте! — нестройно отвечали ей.

— А-а-а, Федя, и вы здесь, — продолжала Тоня, встречаясь с Коптевым глазами. — Очень кстати. Вы-то и нужны мне... В качестве компенсации за заметки помогите мне, пожалуйста, наладить примус.

Коптев, будто колеблясь, не сразу поднялся с дивана. Его подтолкнули в спину:

— Иди, иди, если девушка просит! Не позорь наш мужской род...

Прикрывая за собой дверь, Федор невольно оглянулся. Глаза Насти были полны негодования, или, может, ему показалось?

Федор оглядел Тонину комнату, софу под дорогим ковром, подошел к пианино.

— Играете?

— Бренчу немножко. Тетка любит послушать, и вам могу поиграть.

— А где она?

— Кто, тетка? Поехала родственников навестить, — отвечала Тоня, неслышно двигаясь по комнате от буфета к столу, на котором появились сначала корзинка с хлебом, затем консервы, нарезанная тонкими ломтиками колбаса на тарелке. И в довершение всего бутылка коньяку с двумя крошечными рюмками.

Федор развел руками.

— Что я вижу? По какому поводу... И откуда сие? — начал было он, но Тоня опередила его:

— Повод есть. Предположим, что мне исполняется девятнадцать лет, и тетка расстаралась, продала свои золотые серьги.

— Постойте, а как же примус?

— Никак. Я вам нравлюсь в кимоно? — взмахивая руками, точно крыльями, улыбаясь спросила Тоня, близко подходя к Коптеву и заглядывая ему в глаза.

— Нравитесь, — отвечал Федор. «Хотя бы за то, что вы смелая дивчина!» — хотел было добавить он, но воздержался, боясь смутить ее этим.

Они выпили по «наперстку», так не без иронии Федор назвал про себя выставленные Тоней рюмки. Тост произнес он, за здоровье новорожденной и ее успехи. Антонина подсказала: «На всех фронтах» — и многозначительно поглядела на него.

После трех «наперстков» — Тоня только пригубила — Федор к своему удивлению почувствовал, что его начинает «разбирать» — хоть сейчас затягивай песню.

Будто угадав его желание, Тоня села за пианино и лихо заиграла «Лучше было, лучше было не ходить...»

Коптев запел по-украински, а она, как могла, на его родном языке подтягивала ему.

— Знаешь, а у тебя по-нашенски неплохо получается! — похвалил Федор Тоню, когда они закончили.

Он преднамеренно сказал ей «ты», собираясь выпить на брудершафт.

— На «ты» так на «ты», я рада, Федя! — и Тоня подняла рюмку с коньяком. По ее лицу было заметно, что она и вправду очень обрадовалась.

Они выпили и поцеловались. Целуя Тоню, Федор поразился выражению ее красивого лица с полузакрытыми глазами.

«Да она никак влюблена в меня!» — точно сверкнуло в голове Коптева, и горячее чувство нежной благодарности охватило его. Он порывисто притянул девушку к себе, обнял. Тонина прическа растрепалась, несколько прядей упали на плечи. Тонкий запах свежего сена в летний день — так пахли ее волосы — зажег кровь Федора. Он уже не мог бороться со своим желанием, и ничто не препятствовало тому.

Часа через два, когда Тоня открыла дверь Дарье Степановне, тетка не узнала ее: глаза Тони были заплаканные, но она вся сияла.

— Познакомься, мой жених Федор Коптев! — выпалила Антонина.

Проводив Федора, тетка с племянницей не спали до полуночи. Дарья Степановна то принималась реветь в голос с причитаниями, то ужасалась тому, как необдуманно и легко Тоня распорядилась своим девичеством, то, вняв ее уверениям, что нужно готовиться к свадьбе, успокаивалась и начинала расхваливать Коптева.

— Ничего не попишешь, видно, судьба... А парень пригож собой. Такой откроет дверь в комнату, словно ясным солнышком осветит! — улыбаясь говорила Дарья Степановна. — Ну и другое взять, не менее важное, Федор — бригадир, неплохо зарабатывает, ударник. Одним словом, из молодых да ранний!

Тоня отвечала ей счастливыми вздохами.

— Наш будет, Антонина, помяни мое слово! — ударяя кулаком по столу, заверяла тетка племянницу. — Ну а если вздумает артачиться, — лицо Дарьи Степановны потемнело от обиды, — то уж положись на меня! Я его так ославлю перед его комсомолией... Заставят, женится!

Весь этот вечер, проведенный с кружковцами, был для Насти сплошной пыткой. Мысленно устанавливая сроки: двадцать минут, полчаса, ну, час, наконец, — больше вряд ли потребуется для починки примуса, — Настя мучительно ждала возвращения Федора.

Мария подала чай. Его пили по очереди из-за недостатка чашек, торопили друг друга, смеялись. Настя, как могла, принимала участие в общем веселье. Володя Ивлев заметил ее состояние и вышел на кухню к Марии узнать, где живет эта самая Антонина, чтобы взять Коптева за шкирку и привести обратно.

Настя выскочила за ним, она догадалась, о чем он собирается спрашивать сестру.

— Не дело затеял, Володя, не хочу! — остановила она его.

— Но почему, Настенька! — пытался возразить Ивлев. — Федька мне просто нужен.

— Не нужен, обойдешься! — и, взяв его за рукав, потащила обратно в комнату.

Мария перетирала у стола посуду, не вмешивалась, впрочем, она была на стороне сестры: ушел... туда ему и дорога!

Распрощавшись с литкружковцами, Настя поторопилась лечь спать. Ей никого не хотелось видеть: ни сестру, ни зятя, который вот-вот должен был вернуться из театра. Внезапный уход Коптева к Антонине занимал все ее мысли.

«И не стыдно ему перед ребятами, передо мной... Даже попрощаться не зашел. Завтра постараюсь повидаться с ним и все понять... А пока спи-ка, Настасья, спокойной тебе ночи!» — успела она записать в своем дневнике украдкой от сестры...

Быстро шагая к остановке трамвая, Настя раскраснелась, брови у нее заиндевели. Она с боем влезла в вагон, протолкалась к передней двери — весьма подходящая зарядка для практики в цехе!

Как-то там поживают ее пустующие тиски с недоделанным кронциркулем? С удивляющей ее нежностью Настя вспомнила о своем рабочем месте. Все было обжитое и привычное: сосед напротив, ящик в верстаке, стеклянный потолок над головой.

Слесарит она, пожалуй, с не меньшим вдохновением, чем пишет, и, по правде говоря, очень гордится этим. Человек должен быть разносторонним, и счастлив тот, кому многое дается!

Федор Коптев встретил Настю чуть ли не первым в вестибюле завода.

— Здравствуй, с выздоровлением тебя! — отчужденно, на ходу бросил он, словно боялся хотя бы на минуту остаться с Настей лицом к лицу.

Г Л А В А  XXII

На заводе дивились: женился Федор Коптев как будто украдкой. В бригаде не одобряли: «Не по себе сломал дерево! Он рабочий парень, она, судя по нарядам, «из бывших». Поздравили молодожена холодно.

Дома у Антонины произошли перемены: она перекрыла черный ход, чтобы пользоваться парадным, а кухню перенесли в коридорчик — теперь ни единый глаз не проникал в ее хоромы!

— Боится за своего муженька, отобьем, чего доброго! — посмеялась Мария.

А Настя с облегчением вздохнула: не будет теперь видеть Федора. И еще хорошо, что Коптев почти перестал посещать литкружок.

Скудные известия о жизни молодых Мария добывала через тетку.

Дарья Степановна, почитая себя почти матерью Тони, крепко обиделась на зятя: фамилии почему-то разные оставили и не по-людски это, без венчания, без свадьбы.

— Ну, посмотрим, как жить станут!

Вскоре тетка принялась за Антонину:

— Ты, сударыня, не очень-то муженьку потворствуй, знаю я мущинскую породу, привыкли испокон веков угнетать нашу сестру.

Дарья Степановна действовала исподтишка, в размолвки между мужем и женой не встревала.

— Милые бранятся, только тешатся! — смиренно заключала она и отсиживалась в коридоре, откуда отлично все было слышно.

Антонина осторожно выведала у Федора, знает ли он, что она доводится сводной сестрой Насте и чем занимался их отец? Федор этого не знал. Оно и правильно, Анастасии и самой невыгодно разглашать их семейные дела.

И все же она решила кое-что ему рассказать, скрыв главное. Выслушав ее полуправдивую историю, Федор сказал:

— Да уж избаловала тебя тетка, дальше некуда! Простодушно дивился он обилию жениных туалетов: куда такую прорву насряжали, когда вокруг девчата месяцами щеголяли в одной и той же юбке с блузкой, а то и в юнгштурмовке!

— Дядя Павел портной был. Своего труда не жалел, за удовольствие считал наряжать меня.

Приметив однажды, что на рабочих вечерах туалеты жены вызывают то косые взгляды, то излишнее любопытство, откуда, мол, такое, он решил посоветовать ей одеваться попроще. И встретил неожиданный отпор.

— Не награбленное ношу, свое. Когда же пощеголять, как не в молодости. Постарею, никто не взглянет на меня!

— Это от ревности, поверь слову, — сокрушалась за племянницу Дарья Степановна. — Вот тебе и раскрепостили коммунары женщину!

Неизменным предлогом для споров между молодоженами была занятость Федора: то собрания, то совещания у него разные, в оперетту сходить и то никак не выберутся.

Тоня скучала, ожидая мужа по вечерам. Тетка передвигалась на цыпочках, копила гнев против незадачливого супруга. Не так бывало в ее времена, не так. К родне с визитами после свадьбы ездили: тут тебе и развлечения, и туалеты есть где показать.

— Он-то на народе все, небось не скучает, — намекнула как-то Дарья Степановна, — в девушках сидела тосковала, и замуж вышла — не слаще!

— Ты о чем это, не пойму я, тетя Даша? — вкрадчиво спросила Антонина.

— А о том... нечего запирать себя в четырех стенах. Да и, неровен час, надоешь ему попреками. То ли дело встретишь мужа веселая, довольная, а где была до него — молчок!

— Ну, тетка, не дай бог, услышит твои советы Федя!

— Ой, святые отцы, а для чего ему слышать? — запричитала Дарья Степановна, опускаясь на стул возле стола. — Ты, надеюсь, не переводчица? Мало ли какое слово промеж нас бывает сказано.

Багровое лицо тетки с многочисленными родинками раскраснелось. Она расстегнула воротник кофточки и махала на себя руками.

Нескладная теперь пошла у людей жизнь. Все как будто сговорились портить ее себе: до старости учатся, до хрипоты митингуют. Бабы мужикам подражать бросились!

От скуки Антонина, когда Насти не было дома, опять стала заходить к Карповым, хоть словом перекинуться с Марией.

Теперь у Антонины почему-то все оставалось в прошлом: была, был... Была влюблена в Федора, а он был простым, уступчивым парнем. Сейчас не такой. То привяжется уговаривать ее пойти с осени в техникум, а то начнет «втягивать» в общественную работу. Надуется на нее и ну теснить высокопарными словами о долге перед обществом!

Впервые Настя собиралась на литературный кружок в редакцию точно на пытку: там сегодня, по словам тетки Дарьи, будет и Тонечка с мужем.

— Ба, ба, а ты-то здесь зачем? — вместо приветствия обратилась Настя к Антонине, ничем не выдав своих чувств. Голос ее был наполнен искренним недоумением, в глазах насмешка.

— Я? Я для общего развития... — пролепетала Тоня под устремленными на нее взглядами литкружковцев, сама понимая, что получилось глупо.

— А, ну тогда сиди, развивайся!

Беглым взором Настя заметила, что на Антонине накручено что-то черное, кружевное, дорогое и красивое. Однако черт с ней, лучше не смотреть. Побольше выдержки и безразличия. Вон вокруг нее сколько друзей — это ли не поддержка!

Володя Ивлев раздобыл Насте из кабинета редактора мягкое кресло: его торжественно пронесли на руках, будто трон.

Словно вездесущий дух, Володя Ивлев угадывал в этот вечер все Настины желания. Потом незаметно он отозвал Федора на минутку в другую комнату.

— Вот что, ты мог бы понять, ты не лишен проницательности... Ну, зачем, спрашивается, притащился со своей половиной? Настя Воронцова такая девушка, такая девушка...

У Владимира дрожал и срывался голос, но он не стеснялся своего волнения.

— Напрасно тебя некоторые литкружковцы считают за порядочного человека, — продолжал он.

— Я слушаю, валяй дальше, — проговорил Коптев, сосредоточенно вертя ключ на пальце.

«Нет, я на грани... Я могу двинуть ему по смазливой роже!» — зло подумал Владимир, но, всмотревшись в понурый, мрачный вид Коптева, тихо свистнул.

— Федор, ты что? — удивленно спросил он.

— А то... что бы вы обо мне ни думали, что бы ни говорили, я сам себя наказал куда похлеще! — раздраженно отвечал Коптев. — И будь другом, не станем говорить об этом!

С того самого дня, когда Настя, однажды сойдя с трамвая напротив дома, увидела прогуливающихся под руку двух людей, с которыми ей меньше всего хотелось бы встречаться, она поняла, как это тяжело жить с ними под одной крышей, с вечной угрозой столкнуться лицом к лицу.

Спускаясь к себе по лестнице, Настя лихорадочно стала думать о том, как обезопасить себя от нежеланных встреч? Уж не попроситься ли жить в общежитие? Стыдно признаться, но это было так: Настю временами тяготило Мариино сострадание, которая все видела и понимала. По своей деликатности сестра ни единым словом не встревожила Настю, зато отводила душу с Михаилом.

— Дешевка парень, прельстился нарядными юбками... Да он Настиного мизинца не достоин! — как-то говорила она ему, не догадываясь, что сестре все хорошо слышно в кухне.

...Сколько же ей, Насте, придется страдать, мучиться, цепенеть от боли? И писать в дневнике о своей тоске-кручине. Ни на что другое она не была сейчас способна: недоконченный очерк, начатый рассказ — все было оставлено, не хотелось даже заглядывать в папку с рукописями. Второй месяц Настя ничего не читала на литкружке.

— Почему? — спросили там у нее, наконец.

Застигнутая врасплох, она пунцово покраснела.

— Над большой вещью, вероятно, работает, — проговорил Володя Ивлев, хотя ничего подобного не думал. Просто испугался за Настю, как бы она не разревелась при всех. Хорошо еще чета Коптевых, не досидев, ушла с кружка.

— Ты вот что, Настенька, покопайся-ка в своих архивах. Знаешь, как бывает: полежит, полежит, возьмешь почитаешь и, глядишь, захочется подправить, дописать, — посоветовал ей Ивлев. — А если уж совсем не лежит душа к писанию, не неволь себя — пройдет. Пока читай, учись у классиков.

— Да, да, я попробую, — согласилась Настя, тронутая его участием.

На кружке растревожили в Насте самое больное: отчего ей перестало писаться? Похоже на то, что кончилась любовь и вместе с нею ушло вдохновение. Тогда, стало быть, литература не ее призвание? Говорят, в юности чуть не каждого человека тянет писать стихи, а с возрастом это проходит.

Необходимо что-то предпринять. Но что именно? Взять бы и завыть от тоски. И то нельзя. Кругом люди, услышат — стыдно будет. Еще лучше бы переколотить вдребезги ненавистные зеркальные окна на Басманной с вечно опущенными шторами.

Настя вышла из редакции одной из первых, забыв попрощаться с оставшимися, и это так изумило всех, что никто не посмел предложить себя в провожатые.

Накинув кожаный реглан, Даша Зернова выскочила вслед за девушкой.

Часа за полтора до занятий Настя занесла в ячейку конспект доклада о положении в Германии, который ей поручили сделать на комсомольской теоретической конференции, извинилась, что написано вчерне, с помарками, и вышла.

Когда схлынул поток посетителей, Даша придвинула к себе Настину тетрадку и принялась читать.

И вдруг — Даша читала и глазам своим не верила: дневниковая запись в тексте конспекта — по рассеянности, от душевной муки?

«Села позаниматься и не могу... Делаю огромные усилия, чтобы сосредоточиться, а воображение настойчиво рисует его с чуточку насмешливым выражением лица, стоит ему слегка прищурить свои продолговатые глаза. Тоска и боль. Но за что, за что? Не сам ли он говорил, как я наивна, доверчива при своем особом восприятии мира. И грех тому, кто посмеет обидеть такую девушку! И вот сам первый обидел, почти сказав, что любит... И кого предпочел? Самовлюбленную ограниченную мещанку. С ней поговорить-то не о чем, кроме как о складочках на платье да модном вырезе вокруг шеи. Неужели и вправду он прельстился обставленной комнатой и всем тем, что натащила туда бывшая купчиха-тетка?

А если по пословице «Сердцу не прикажешь»? Тогда, значит, глупое, слепое сердце у него и совсем не стоит он того, чтобы жалеть о нем!

Как быстро вспыхнула и печально угасает моя первая неразделенная любовь!

Ни строки от тебя, ни письма на память... Ну что же, может быть, так оно и лучше! В товарищи свои я тебя тоже пока не зачисляю: нельзя, слишком больно еще! Но дай срок, я преодолею боль...»

«Ах, Настя, Настенька, как же ты не удержала свое сердечко на запоре! Да и я тоже хороша. Давно уже можно было заметить в тебе перемену... И на огонек ко мне вечерами перестала заходить...»

— Настя, обожди! — крикнула Даша, чуть было не потеряв девушку из виду.

Настя остановилась.

— Настенька, я ознакомилась с твоим конспектом. У меня нет серьезных замечаний. Если не возражаешь, могу вернуть его тебе сейчас. Зайдем в ячейку?

В ячейке на привычном месте Даша почувствовала себя увереннее. Она листала конспект, показывала свои отметки. А когда дошла до листка из дневника, невольно остановилась и подняла глаза. Настя тоже увидела его и вспыхнула до слез. Сама не понимая, что происходит с ней, покраснела и Даша.

— Извини, прочитала, — сказала она, захлопывая тетрадь.

Настя несколько секунд смотрела на секретаря, как будто ожидая, что же последует дальше. За этим столом она немало выслушала от нее товарищеских наставлений.

— Настя, ты, вне всяких сомнений, человек с характером, и ты справишься со своими бедами... Что же делать? Случается в жизни и такое.

Настя выслушала, глядя куда-то в сторону, лицо ее было задумчиво-грустным, очень юное, с еле заметным пушком на щеках.

— Да, я уверена, что все пройдет, чепуха, — скороговоркой пробормотала она, взглядывая на Дашу. — И, знаешь, давай больше не говорить об этом. Считай, что ты натолкнулась на мой литературный опус... Ну, для будущего романа, что ли!

«Милая моя, гордая умница!» — подумала Даша и заговорила о конференции.

Г Л А В А  XXIII

Предстоящее выступление на комсомольской теоретической конференции для Насти оказалось просто спасением! Нужно было серьезно заняться докладом и быть во всеоружии, как сказал Миша, на случай непредвиденных вопросов.

— Да, да! — горячо соглашалась с ним Настя, хорошо зная любознательность комсомольской аудитории, мысленно готовясь поработать с полной самоотдачей, вопреки всем личным невзгодам.

И она горячо взялась за работу. Все газеты уделяли видное место сообщениям из Берлина, и ни одно из них не обходилось без имени Гитлера.

«Конфликт между Гитлером и Штрассером», «Встреча Гитлер — Паппен», «Двуличие Гитлера». И тридцать первое января 1933 года — памятная зловещая дата: Гитлер — рейхсканцлер! Фашистская паучья свастика у власти. Первое заседание кабинета Гитлера посвящено борьбе против Коммунистической партии Германии.

В группе от Насти потребовали ежедневной информации из газет. Она согласилась, вкладывая в свои коротенькие беседы всю страстность своей души, и это захватывало слушателей.

На уроке немецкого языка ребята теперь с особенным рвением трудились над Настиной газетой «Молодой пролетарий». При новом режиме газета уже больше не выходила.

Митинги-протесты проводились во многих странах мира, и хотя ребята находили, что от них пока мало проку, фашизм, знай себе укрепляется, они все же вселяли надежду на будущее.

Поджогом рейхстага, «пожаром по заказу», Настя кончала свой доклад на конференции.

В газетах уже появились первые сообщения о поджигателях, бежавших через подземные каналы отопления во дворец Геринга, и о массовых арестах революционных рабочих по всей стране. Националисты с наглой ложью приписывали поджог рейхстага Коммунистической партии.

— Товарищи комсомольцы, — говорила Настя, — на наших глазах история пишет свои страницы. Мы стоим на рельсах мира — первое и пока единственное социалистическое государство на планете. И об этом нам нельзя забывать. Давайте активнее пополнять ряды Осоавиахима, учиться стрелять без промаха!

Советы Володи Ивлева покопаться в старых записях натолкнули Настю на мысль написать по горячим следам о своем увлечении Федором Коптевым, о боли неразделенного чувства, разочаровании. Потом у героини остается все позади, ничего не разрушит в ней эта безответная любовь, просто девушка станет чувствовать себя умудреннее и взрослее. А также (что не менее важно) потеряет всякое пристрастие к восклицательным знакам и прочим атрибутам дурного вкуса в литературе.

Настя писала десять дней, вернее, ночей, и как ни загораживала настольную лампу газетами, вероятно, мешала спать сестре с зятем. Но они ни единым словом не намекнули о том Насте.

Вскоре на литобъединении при журнале «Фронт фабзавучника» Настя прочитала свой рассказ, названный ею «На пороге». Героиня, как и она, училась в ФЗУ, ее ждала работа на заводе. Юная, немного восторженная, любимая подругами — ей все удавалось, все манило новизной. Но было одно «но» в ее жизни: первая неудачная любовь.

Настя прочитала рассказ самозабвенно — он самой ей нравился — и несколько ошалелыми глазами уставилась на ребят, сидящих за двумя составленными столами.

Два месяца она посещала это литературное объединение при журнале, слушала стихи и рассказы, что обсуждались здесь, иногда выступала, но больше присматривалась, оценивала, кто всерьез намеревался посвятить себя литературе, а кто лишь был горячим поклонником.

Первым взял слово заместитель редактора журнала, он же и руководитель литературного объединения.

— Мое впечатление от рассказа Воронцовой хорошее. По стилю, конечно, следует пройтись основательно, а в целом взволнованно и искренне. И хорошо, что автор написал рассказ на знакомом материале, что близко ей по духу. В центре дала рабочую девушку с радостным восприятием жизни. Молчала, молчала наша Настя и выдала на-гора: прямо бери и печатай в журнале! И напечатаем.

Настя держала в руках карандаш над чистым листом бумаги, но записывать похвалу было неудобно.

Вот, стало быть, чем кончились творческие муки! Впервые ее рассказ будет напечатан в журнале с огромным тиражом, а до этого она даст его заводской газете. Пусть прочитает Федор Коптев и задумается. Он должен понять и другое, раз она могла написать об этом, значит, уже отболело...

Для Федора Коптева рассказ Насти не был неожиданностью. Литкружковцы говорили о нем, как о большой удаче, но Федор к отзывам ребят относился сдержанно: преувеличивают, должно быть, по своему неравнодушию к автору!

Читая рассказ Воронцовой в многотиражке, Федор ясно видел его недостатки и в ломающемся сюжете, и в беглой обрисовке героев. Рассказ на уровне ученического, однако литкружковцы правы: чем дальше Коптев читал рассказ, тем труднее было ему унять в себе всевозрастающее волнение от удивительной искренности, с которой Настя сумела поведать о своей первой любви.

И сколько горечи, грустной иронии к тому, кто отверг ее, и к той — сопернице. Нет, не завидует автор их счастью, да и будет ли оно? Уж не пророчество ли это какое. Ах, Настя, Настя!

Федор мысленно давал себе слово ничем не выдавать своего волнения в бригаде, ни тем более дома. Рассказ прочитают и забудут, как со временем забудет и он, или, во всяком случае, острота восприятия притупится. Да и рассказ не очерк, в нем правда перемешана с вымыслом.

День на работе у Федора закончился благополучно, ребята при нем словно языки прикусили, хоть рассказ прочитали все, и все, надо полагать, догадались, кого он ближе всех касается. Деликатные!

Дома Антонина пытливо заглянула мужу в глаза и как будто собиралась спросить: «У тебя ничего не случилось?» Заговорить самой о Настином рассказе отваги не хватало, да и побаивалась она поднимать литературную тему.

Зато тетку распирало: прочитав в заводской газете, в каких нелестных красках выставлена ее Тонечка, она пришла в негодование и собиралась сама отправиться к Насте «принимать меры».

— Что ты, тетя Даша, какие меры, это же рассказ! — сердито одернула ее Тоня. — Там и внешность не моя и имя другое...

Федора стала мучить бессонница. Промаявшись всю ночь, он едва засыпал под утро, а днем малейший пустяк мог вывести его из равновесия.

Не с кем было поговорить, отвести душу. Стоило Федору остаться одному, он хватался за карандаш и строчил, строчил в своей записной книжке. Потом все листы со словами раскаяния, запоздавшей влюбленностью в Настю вырывал до самой корки. Не хватало еще, чтобы их прочитала Антонина.

Г Л А В А  XXIV

Это было похоже на удар в спину: анонимка с изложением биографии Анастасии Воронцовой: отчим — торговец, мать — лишенная избирательного права, а их дочка пристает к женатому мужчине.

«Кого же вы приняли, товарищи комсомольцы, в свои ряды? Человека, чудовищно солгавшего вам? Приприте ее фактами, а всего лучше справьтесь в комсомольской ячейке городка, где Воронцовой показали от ворот поворот.

Если не примете никаких мер по отношению к А. Воронцовой, то я не побоюсь назвать свое имя, потому что ручаюсь за правду вышеизложенного».

Запечатанный конверт с анонимкой был обнаружен секретарем партийной ячейки учебного комбината у себя в кабинете на столе.

Он прочитал. Поморщился и вызвал Дашу Зернову.

— Кто такая Воронцова? Если не ошибаюсь, она член литкружка, печатается в многотиражке... Так, так, она! А вот про нее пишут нехорошие вещи. Разберитесь, пожалуйста, только без шумихи.

«Не верю, не может быть. Правдивые глаза Насти и ложь. Почерк скорее всего женский, — недоумевая, раздумывала Даша. — Будь моя воля — я бы ни за что не стала копаться в этой грязи. Я уверена в одном: Настя Воронцова настоящий, высокой пробы человек!»

Даша справилась по расписанию, в какой аудитории занимается Настя. Потом поднялась на второй этаж. Она не видела иных путей, кроме прямого, доверительного разговора, впрочем, и такой разговор представлялся ей омерзительным допросом.

Высокая, длинноногая Настя стремительно бежала по коридору навстречу Даше, торопилась в гимнастический зал на урок физкультуры.

Они сегодня уже здоровались, и Настя ограничилась тем, что махнула ей рукой, но Даша остановила ее.

В ячейке секретарь вытащила из ящика стола анонимку и положила перед Настей.

— Узнаешь почерк? — спросила она на всякий случай.

Настя взглянула на листок и сразу изменилась в лице.

— Узнаю, — глухо ответила она.

Даша меньше всего ожидала услыхать от нее такое признание. Это была находка, удача, и могла сразу все объяснить. Она радостно заволновалась, уже почти уверенная, что Настю оклеветали по низким личным мотивам. Но стоило ей пристально посмотреть на девушку, как она приуныла. Нет, не все было столь просто!

— Настенька! — секретарь тихо коснулась ее плеча. Девушка повернула голову, и глаза их встретились. Надменное отчуждение выразил Настин взгляд. Даша удивилась: чем она обидела ее?

— Настя, я теряюсь, я не знаю, как истолковать твое молчание? — тихо проговорила Даша, вторично обращаясь к ней.

— А ты не теряйся, — уныло вымолвила Настя. — Или верь, или не верь мне. Куда как проще!

«Хорошо, придется съездить к ней на дом и встретиться с сестрой», — быстро решила про себя Даша, а вслух сказала:

— Иди, занимайся физкультурой, у тебя еще есть время, — но едва она произнесла это, как сразу поняла, что сказала не то: до физкультуры ли сейчас Насте!

— Ну-у-у дела... — глядя на закрывшуюся за Воронцовой дверь, протянула Даша, стоя за столом и запуская руку в свои каштановые кудри.

«Но в обиду я ее не дам, ни при каких, пусть самых противоречивых, обстоятельствах!»

Даша застала Марию дома, и обе с первых же слов стали чувствовать себя так, точно были век знакомы.

У секретаря ячейки отлегло от сердца: сестра-комсомолка с самого детства оказывала влияние на Настю, а в последний год сестры постоянно жили вместе.

Даша наметила план действий: хочешь не хочешь, придется вызывать в партячейку автора анонимки, Марию, Настю. Ну, поволнуется немного девушка, и тем все кончится!

Мария, как и младшая сестра, с первого взгляда узнала почерк Антонины, а в доказательство показала Настин альбом, где рукой соседки был нацарапан стишок на память:

Вы прелестны, будто ангел

Или роза без шипов...

— А не завернуть ли мне на минутку к этой самой Антонине, полюбопытствовать, как живет она? — проговорила Даша.

— Сходите. Только дома ее сейчас нет, одна тетка. Но будет полезно поговорить с ней, — посоветовала Мария, прощаясь с Дашей.

Марии пора было отправляться на работу во вторую смену и нужно было обязательно написать Насте несколько успокоительных слов.

«Ох, и злая же душонка оказалась у самохинской дочки», — возмущалась Мария, с трудом отгоняя горькие раздумья о втором замужестве матери.

Но теперь, конечно, уже ничего не исправить, ничего не вернуть. Да и, рассуждая по совести, та первая половина жизни, что мама прожила с их отцом, разве не искупала вторую? «Ну вот, я загнана в тупик», — обреченно думала Настя, выходя из ячейки. Горькое, злое отчаяние поднималось в ее душе, просило выхода. Пусть делают с нею, что хотят, пусть! Никому и ничего она не станет объяснять и оправдываться. При вступлении в комсомол она написала в анкете правду про отца-комиссара. Что же касается отчима, то он всегда был ей чужим человеком.

Коридоры учебного комбината пустовали, шли уроки, и Настя в полном одиночестве взяла пальто в раздевалке.

— Да ты уж не заболела ли, фабзайчонок? — заботливо спросила Настю гардеробщица.

— Нет, не заболела, — монотонно промолвила девушка.

Настя знала, что ее вот такой своевольный уход с занятий может быть причислен к прогулу. Но теперь уже все равно, все нипочем!

На улице февральский день с голубыми сугробами снега на изрытой строителями земле закружился, засвистел вокруг Насти порывистым ветром. Ему было здесь где разгуляться. За воздвигнутыми корпусами простиралось поле, и лишь совсем вдалеке смутно темнели очертания автомобильного завода. Конец города, конечная остановка трамвайной линии.

И неужели конец всему для нее — Насти? Взять вот и пойти как есть, в низеньких ботиках, в снежную глубину, не останавливаясь, без оглядки, пока хватит сил. А там зайдет солнце, ударит мороз, залубенеют ледяной коркой промоченные ноги. Она ткнется где-нибудь в сугроб, станет коченеть и... ничего не будет: ни письма Антонины, ни унизительного объяснения по его поводу, ни Федора. Совсем ничего. Утром следующего дня ее отыщут и станут все валить на непутевый месяц февраль — кривые дороги. Сбилась, дескать, девушка с пути и ни за что пропала... Ох, уж эти кривые дороги!

Пора было возвращаться, но Настя все стояла, будто пригвожденная к месту, совсем уже некстати припомнив, что где-то здесь рядом они катались с Федором Коптевым на лыжах... Три месяца назад, целая вечность!

Машинально повернув влево, Настя вышла к мосту окружной железной дороги. Ноги у нее были по колено мокрые, лицо исхлестано ветром.

Не отдавая себе ясного отчета зачем, скорее, интуитивно: уйти, спрятаться от ледяного, пронизывающего февральского ветра, — Настя стала спускаться вниз. Но под мостом ветер, запутываясь в железных стропилах, гудел до того свирепо, что Насте сделалось страшно, она остановилась, с удивлением оглядываясь вокруг: вон, оказывается, куда ее занесло от горя!

И в ту же минуту из-под моста, шипя паром, медленно выкатился маневренный паровозик, таща за собой состав.

Когда паровозик сравнялся с нею, из проема окна высунулся напуганный машинист и зло погрозил ей увесистым черным кулаком. Девушка оторопело попятилась назад, села в снег. Вот до чего дошло — стыд-то какой! Настя понимала, что мог подумать о ней машинист.

Обратно к трамвайной остановке Настя бежала с желанием скорее согреться, скорее попасть домой и заглянуть в глаза Антонине. Теперь она не боится никаких встреч: ни с ней, ни с Федором, а можно сразу с обоими вместе — ведь семейка!

Настя постучалась в парадное крыльцо Антонины раз, другой. Никто не отозвался, лишь шевельнулась занавеска на окне. Настя застучала громче. Дверь приоткрылась, высунулось лицо Дарьи Степановны, багровое, злое.

— Если скандалить — не пущу! — прошипела она.

— Здравствуйте, Дарья Степановна... Что вы, я на одно словечко только.

Настю впустили. За теткой в коридоре стояла племянница. Увидев Настю, она изменилась в лице и сразу стала похожа на ту заплаканную убитую горем Тоню у гроба отца, там у них в городке...

Настя открыла было рот, намереваясь сказать ей: «Как могла ты, зачем?» Но не сказала: дыхание перехватило в горле, из глаз брызнули слезы.

В ту же минуту Тоня стремительно бросилась к ней, схватила за руку.

— Накажи меня, но прости, прости! Это тетка меня подбила, вместо того чтобы остановить... Я ведь от ревности обезумела, как рассказ твой прочла. Письмо обратно потребую, скажу — наврала.

«Ишь, как все просто у них: написали, потом взяли!» — хмуро оглядывая женщин, подумала она.

Антонина виновато примолкла. Дарья Степановна стояла рядом с независимым оскорбленным видом. Она не считала нужным даже смягчить слова племянницы: подбила — так подбила! Эка невидаль. От ревности и не то делают!

«Ох, напрасно я, наверно, напечатала рассказ в многотиражке, — внезапно с чувством раскаяния подумала Настя, проникаясь невольным сочувствием к Антонине. — И весь сыр-бор из-за него загорелся!»

— Настенька, не терзай себя, вот увидишь, тебе ничего не будет! — уловив перемену в настроении Насти, ласково заговорила Антонина, несколько приободряясь. — Ты же на самом деле дочь комиссара, а не моего отца-торговца. Ну мало ли за кого могла выйти Ксения Николаевна!

Упоминание о замужестве матери испортило дело. Настя вспыхнула, метнула на Тоню гневный взгляд и, не произнося ни слова, направилась к двери, потом остановилась.

— Маму не трогай. Ни сейчас, ни потом, когда будут разбирать твою пачкотню... — сдерживая себя, ровным голосом отчеканила Настя, обращаясь к Антонине. — Я прошу тебя об этом!

Г Л А В А  XXV

Клава Кузнецова, уязвленная за своего бригадира, старалась, как могла, утешить её: то говорила, что встретила разряженную Антонину в вестибюле, похожую на павлина, но с бледным с кулачок личиком, то передавала, как молодожены молча стояли на трамвайной остановке, явно дуясь друг на друга.

— Всякое может быть, ох, всякое! Не заладится и не заладится совместная жизнь, — подводила итоги Клава.

— Будет тебе. Я ничего не желаю знать, ладится или не ладится у них жизнь. Это меня не касается.

Клава пожимала плечами: что ж, можно и замолчать! Оборви ее Настя таким образом месяц назад, она бы обиделась на нее, а сейчас нисколечко. Клава уже чувствовала себя с городской подругой на равной ноге: в столице обжилась, как в родной деревне, из отстающих учениц перемахнула в средние и, чем Клава не уставала гордиться, в немецком языке стала «мерекать» не хуже многих!

По практике Кузнецова часто обгоняла самого бригадира, так что мастер не раз хвалил ее за смышленость.

Прочитав Настин рассказ в газете, Клава успокоилась. Перемена была налицо.

— И правильно поступаешь, Настенька, что перестала сохнуть по Федьке, — не удержалась, заговорила она. — Смотрю на него сегодня в цехе, ну ни дать ни взять петух общипанный. Похудел, шея длиннющая. Не легко, видно, в женатиках-то!

— Может, и нелегко! — многозначительно согласилась Настя, невольно припоминая, каким постаревшим Коптев предстал перед нею в тот позорный день обсуждения анонимки в кабинете секретаря партячейки, куда были вызваны она с сестрой и он с Антониной.

Федор не поднимал глаз. Настя видела его насквозь — он страдал.

И хотя секретарь партячейки, выслушав ту и другую стороны, не отрицал Настиной вины, ничего не написавшей в своей биографии при вступлении в комсомол об отчиме, Коптев горячо запротестовал:

— Не обязательно, товарищ секретарь, раз отчим был для нее чужим человеком. А сочинившей анонимку не помешало бы извиниться...

Антонина при этих словах тотчас встала, протянула Насте руку.

«До холодного пота перетрусила бедная, — с иронией отметила про себя Настя, вяло отвечая на ее рукопожатие. — Ну что ж, нам обеим досталось на орехи...»

В классе, где училась Настя, никто не догадывался о ее неприятностях со сводной сестрой. Не знала об этом и Клава. Даша Зернова посоветовала девушке ничего не говорить даже подруге. Несколько дней Настя прожила в томлении и страхе — дойдет эта неприятная история до ребят, что они тогда подумают про своего секретаря групповой ячейки?

Мария, как могла, успокаивала Настю и была очень довольна, когда та, наконец, вернулась из ФЗУ в хорошем настроении, выложив на стол три соевых коржика.

— Угощайтесь — с моей стипендии!

— А у нас новость, — заговорил Михаил, переглянувшись с женой. — На режиссерских курсах объявили, куда я распределен.

И он рассказал про районный город Ивановской области, известный на всю страну текстильным комбинатом, с хорошим клубом и налаженной самодеятельностью. Будущий режиссер знал, что рабочая аудитория самая благодарная, и клуб, разумеется, не из бедных: костюмы, декорации для постановок при надобности выписываются из самой столицы.

— А перспектива какая, вы представляете? — говорил Михаил жене и свояченице, блестя глазами. — Поработаю годика три-четыре засучив рукава, собью талантливый костяк исполнителей, вдруг бац — приказ: присвоить театру звание профессионального! Выпадало такое везение нашим выпускникам, и не однажды. Сейчас уже кое-кто из них в заслуженных красуется! А я, сами знаете, работать люблю и умею... Что же касается тебя, Настенька, то вот мой совет: закончишь ФЗУ, поступай в вечернюю школу или на курсы подготовки в институт. Нельзя зарывать свои способности в землю, никто не похвалит за это! Станешь ты писателем или нет — предугадать трудно, а быть образованным человеком совершенно обязательно! Верно я говорю, Маруся? — обратился он, как всегда, за поддержкой к жене.

— Да, разумеется, — несколько рассеянно отвечала Мария. Ее беспокоило другое: малопрактичная, всецело находящаяся на ее попечении Настя остается в Москве одна, хотя и в общежитии... И это невольно омрачало старшей сестре все радости, связанные с предстоящим отъездом.

— Голодная не останусь, без пальто зимой не пойду, — возражала Настя на все Мариины страхи.

В считанные перед разлукой дни сестры стремились подольше быть вместе. Они находили, о чем поговорить, а главное, о маме. Было время, когда Ксения Николаевна, несмотря на все старания, не могла устроиться на работу, и Мария материально поддерживала ее. Сейчас она имела возможность взять мать с собой, но Ксения Николаевна не соглашалась обременять молодую семью, о чем откровенно писала дочери: «Извини, Манечка, за отказ, очень уж приятно есть свой кусок хлеба. Да и с дорогой могилой вашего отца больно разлучаться».

Мария в душе предвидела нечто подобное, и все-таки ее очень огорчало, что все-то они теперь будут врозь.

— Ну, ничего, скоро в гости к нам приедешь, — говорила она, утешая себя и Настю. — До нас всего ночь езды. А у тебя каникулы в конце марта...

Уезжая, Мария оставила сестре, казалось бы, все необходимое: керосинку, лампу-«молнию», несколько кастрюль, а про часы забыла. Они жили по Мишиным карманным на цепочке, и часы отбыли с их хозяином.

Настя схватилась к вечеру в первый же день отъезда сестры и, не мешкая, собралась в магазин купить ходики. Она знала, что они стоят недорого, вполне по карману ей.

В магазине вся стена была увешана ходиками с цветными гирями, расписным ободком, и все весело тикали.

В отличном расположении духа, с покупкой в руках Настя вернулась в опустевшую комнатушку, немедленно вбила гвоздь в стенку, обшитую досками, повесила часы. И тут случилось непредвиденное: ходики то бежали, то еле двигались, а затем, будто изнемогая, застывали в неподвижности.

Настя прилаживала ходики и так и этак на неровной стене, часы не слушались ее. Настю охватило отчаяние: не просить же Антонину разбудить ее в шесть утра! С другими жильцами дома она не была знакома, да и, судя по погасшим окнам, все уже спали.

Всю ночь Настя боролась со сном, то сладко засыпая, то вынуждая себя проснуться, встать на табуретку и посмотреть на улицу: не появились ли прохожие?

Из подъезда дома Настя вышла вместе с дворником, заступающим на работу. Падал снежок, было зябко в поношенном пальтеце. Кругом ни души. Не будучи боязливой, Настя все же предпочитала не оглядываться по сторонам. Минут через пять со стороны Комсомольской площади загромыхал по рельсам грузовой трамвай с открытой платформой. Вела его женщина. Эта минутная близость к человеку, промелькнувшему за стеклом, приободрила Настю. Она стала думать о Клаве Кузнецовой, которая, наверное, спокойно спит на своей кровати в общежитии, и о том, что не сегодня-завтра они заживут с ней в одной комнате. Тогда прощай старый дом, прощайте ненавистные зеркальные окна Антонины, откуда не раз могли видеть ее глаза Федора Коптева!

Г Л А В А  XXVI

От сестры часто приходили письма, написанные несколько торопливо, но всегда с хорошими известиями. Миша работой доволен, и им тоже довольны: администрация, кружковцы. На первый его концерт зрители валом валили, и молодой режиссер сразу приобрел популярность.

«Скажу тебе, Настенька, по секрету — я не тщеславная, но, ей-ей, приятно — все-то знают нас, уважительно здороваются. Тут местный выговор на «о». От кружковцев Миша требует московского произношения. Пока они сбиваются и получается потешно. В театральном кружке, вернее, в студии, как не без гордости величает режиссер свой коллектив, много способных ребят, серьезно увлеченных сценой. Сейчас готовят «Чужого ребенка».

Что касается меня, то я определилась в слесари-ремонтники на текстильном комбинате. Месяца два предстоит поработать в учениках, ибо, сама понимаешь, дело в какой-то степени для меня новое. Комбинат после нашего завода кажется мне патриархальным, хотя бы за одно то, что окна его смотрятся в большой пруд, или, как ткачи называют, озеро. Вот приедешь к нам в гости, я тебя повожу по его цехам. Мы уже с Мишей считаем дни до твоих каникул».

— Ну, готовься, Настюха! — выслушав Мариино письмо, комментировала Клава. И на первом же групповом собрании, когда распределяли ордера на верхнюю одежду, потребовала Воронцовой ордер на зимнее пальто.

— Она сама не попросит, а ей нужно! В материнских обносках ходит, — напористо говорила Клава, хотя никто не возражал.

Узнав в магазине, что пальто стоит двадцать пять рублей — целая месячная стипендия! — Настя рассердилась на свою попечительницу:

— И чего горланила, когда не по зубам!

— По зубам. У Филиппа займем. У него водятся дензнаки, — не отступала Клава и добилась своего.

В магазине выбирать было не из чего, пальто оказалось Насте широко, длинно, и все же покупательница осталась довольна: никакого сравнения со старым, кургузым!

Обитательницы Настиной комнаты расхвалили покупку, а что касается излишка в длине и ширине, то, не долго думая, дружно решили пальто обрезать, сшить к нему поясок с красивой пряжкой, и Настя может запахнуться по фигуре тютелька в тютельку!

Через два часа переделка была закончена и бурно одобрена. Теперь примеряли пальто все по очереди с нескрываемой надеждой при случае покрасоваться в нем. Жилички комнаты ни во что ставили личную собственность и носили свои вещи коллективно. Это очень украшало жизнь!

Настя пришлась девушкам «ко двору», особенно с того вечера, когда, подзадориваемая ими, она ухитрилась вымыть голову одним стаканом горячей воды, разбавленной двумя холодными. Вся эта затея происходила под непрерывный хохот.

Комендант общежития, высокий педантичный человек с удлиненным лицом, прозванный «костяной яичницей», пробовал несколько раз стучаться к ним, однако не был впущен. Улучив момент, когда одна из девушек вышла на крыльцо выплеснуть из таза воду, комендант без разрешения приоткрыл дверь.

— Я обязан знать, что тут происходит у вас? — раздраженно заговорил он, но, увидев полуодетую Настю, ретировался.

Комендант общежития не простил девушкам игнорирования его власти, удвоив надзор за их комнатой и требуя неукоснительного выполнения правил внутреннего распорядка, за который они сами когда-то проголосовали.

Пункт «б» этих правил лишал девчонок удовольствия видеть Клавиного ухажера Филиппа Клейстерова в будние дни. А он обычно приходил к ним два раза в неделю, и всегда не с пустыми руками: то приносил кулечек соевых конфет, то пряники, полученные по карточке взамен белого хлеба. Хозяйки комнаты резво бежали в котельную за кипятком, накрывали стол чистой бумагой и устраивались по-семейному чаевничать.

На пути Филиппа Клейстерова теперь, увы, стоял комендант общежития.

— Да он сам же — блюститель порядка, в милиции служит! — пробовали заступиться за гостя девушки, но безрезультатно.

На десятидневные каникулы все, кроме Клавы, которая ждала мать в Москву, разъезжались по домам.

Настя благополучно доехала до Иванова и первым делом справилась на вокзале, когда будет местный поезд на Родники.

— Ждите, скоро! — лаконично ответили в окошечке.

Это «скоро» вылилось в целые два часа, но Настя не роптала, терпеливо сидела возле своего фанерного баула. Ее удручало другое: как-то она разыщет в незнакомом поселке сестру с зятем, когда уже заметно темнело.

Местная «кукушка», не щадя себя, лихо летела по узкой колее, резко раскачивая вагоны из стороны в сторону, чуть зазеваешься — и со скамейки долой!

Настя спросила у соседей, не знают ли они, где будет Школьная улица? Не знали. И мало того, наградили ехидным сочувствием: вот-де, мерзавец, подсунул барышне ложный адрес! А Школьной улицы у них в поселке вообще не существует.

— Граждане (она преднамеренно не сказала «товарищи» — чести много за такое к ней отношение!), я еду погостить к зятю. Он режиссер театра, может быть, кто знает его?

Обстановка вмиг изменилась.

— Еще бы не знать! Знаем, — раздалось одновременно несколько голосов. — Наш Миша Карпов! Пожелаете, на руках к нему доставим...

Мария с Михаилом жили в невысоком особняке с большими окнами и резным крыльцом — в доме бывшего управляющего фабрикой. Они занимали комнату с отдельной передней и прилегающей к ней застекленной террасой. Ход к ним шел через большую общую кухню. Число проживающих семей в доме точно соответствовало числу самоваров на кухне.

Дом был окружен большим садом с кустами сирени, жасмина. Белая изразцовая печь полыхала жаром в комнате, когда Настя, продрогшая в дороге, не без гордости снимала перед сестрой свое новое пальто.

Мария похвалила и пальто, и Настю в нем, искренне радуясь ее благополучной жизни без них.

— Миша вернется за полночь, сдает сегодня премьеру. Значит, давай мне одной выкладывай свои новости. Пишешь?

— Пишу. И у вас буду писать, в такой-то обстановке!..

Настя разглядывала комнату: двуспальная кровать под белым пикейным одеялом, большой стол посередине, несколько мягких стульев. Паркетный пол натерт до блеска. В передней — кушетка, комод с ящиками под белье.

Мария не скрывала своего удовольствия, ей и самой еще было все в новинку, они с Михаилом не ожидали, что так быстро и хорошо устроят молодого специалиста.

За дверью раздалось поскуливание, возня; Мария прислушалась.

— Приготовься, Настенька, тебе предстоит приятное знакомство, — лукаво предупредила она сестру.

В комнату ворвалась большая светло-рыжая лохматая собака с пушистым хвостом, свисающими ушами и добродушно-веселой мордой. Увидев нового человека, она немедленно устремилась к нему и, встав на задние лапы, лизнула ее шершавым языком прямо в губы.

— Бесстыдник, Джульбарс, уж целоваться лезешь! — прикрикнула на него хозяйка.

Настя придержала пса за ошейник, любуясь им.

У Михаила, когда он, наконец, появился, был счастливый вид. «Чужой ребенок» прошел без сучка и задоринки и получил путевку в жизнь. На коротеньком банкете после окончания спектакля начальство предложило выехать летом на гастроли по области. Одним словом, постановка получилась, ее не стыдно будет показать даже московским режиссерам, бывшим учителям!

Мария сияла, Настя жала зятю руку.

— Растем, Миша?

— Да, растем, кажется, — скромно согласился молодой режиссер. — Послезавтра прошу на спектакль, — добавил он, отвешивая галантный поклон жене и свояченице.

Местный театр — внушительное здание с колоннами, с удобной сценой, артистической уборной и вместительным залом — начинался с высокого холла, из которого шли двери в музыкальный и хорового пения кружки.

Важный швейцар в форме с галунами, бросив очередь, с подчеркнутой предупредительностью снял пальто с супруги режиссера и ее родственницы, румяных с мороза и чуточку смущенных от такого внимания.

Пока сестры добирались на свои места в первом ряду, они обросли целой свитой Мишиных кружковцев, не занятых в ожидаемом спектакле, как пояснила Мария.

Насте не было в новинку такое внимание, и все же ее настроение заметно поднялось. Она почувствовала себя блаженно-счастливой за сестру и Михаила. Теперь все оставалось позади: нелегкое сочетание учебы с работой, прожорливый отопительный котел, требующий круглосуточного обслуживания, полуподвальная комнатушка!

Насте, мало сказать, хорошо — с упоением писалось у сестры. В просторные низкие окна комнаты заглядывал сад. Кусты жасмина и сирени после небольшой оттепели, а затем выпавшего снега, в ночь прихваченного морозцем, стояли в причудливом белоснежном наряде, которого не увидишь даже весенней порой.

Мария с мужем на работе, гостья одна: до двух часов она не вставала из-за стола, а потом, пообедав в одиночку, принималась снова за рукопись.

Под выходной день Михаил объявил Насте, что они едут завтра в ближайший колхоз, где выступят с концертом, посвященным Пушкину, и что, если у свояченицы есть желание, она может присоединиться к ним и даже прочитать свой рассказ.

— Да, но у меня на заводскую тему...

— Неважно. Деревенские жители могут послушать и про рабочий класс!

Михаил заставил Настю прочитать перед ним рассказ, это был, конечно, «На пороге», как перед аудиторией: громко, с выражением, четко произнося каждое слово. Зять был придирчив, свояченица — терпелива, и дело спорилось. Часа через два, когда Настя, учитывая все замечания, а главное, вполне осязаемо воображая перед собой деревенскую публику, снова старательно прочитала свой рассказ, Михаил воскликнул: «Браво!» — и репетиция закончилась.

Ехали на нескольких санях, закопав ноги в сено. Гривастые битюги из подсобного хозяйства комбината, гремя колокольцами, без понукания бежали друг за другом. В необъятной для глаза вышине, окруженная светло-дымчатыми облачками, луна не отставала от них.

В санях горланили песни, громко смеялись. Было весело. Настя больше разевала рот, нежели пела, помня Мишин не особенно лестный отзыв о ее слухе. Ей почему-то особенно не хотелось конфузиться перед кружковцами.

Клуб — обыкновенная деревенская изба, только побольше других — был переполнен. Ребятишки сидели на окнах и на невысокой сцене, притаившись по углам. Над сценой горели две лампы-«молнии».

Прибытие артистов встретили таким взрывом ликования, что у Насти перехватило дыхание.

Вступительным словом, кто они и откуда, Михаил открыл концерт. Зрители не скупились на аплодисменты, одобрительные выкрики. Стало жарко как в зале, так и на сцене. Артисты выходили с красными вспотевшими лицами, но это не смущало их, они, что называется, выкладывались, не щадя себя.

Последняя сцена — объяснение Онегина с Татьяной — имела особенный успех. Едва артисты предстали перед глазами публики: Евгений во фраке, с цилиндром в руках, Татьяна в шелковом платье до полу, с открытыми плечами, — как долго несмолкаемый гул восхищения прокатился по всем рядам. Мальчишки повскакали с корточек.

Воспользовавшись шумом в зале, Настя прошла за кулисы. Ее выступление было следующим.

На сцене уже ставили маленький столик со стулом, Михаил, придерживая одной рукой две половинки неплотно соединяющегося занавеса из бордового вытертого плюша, готовился объявить номер.

У Насти зачастило сердце.

— Друзья! — услышала она спокойный звучный голос зятя. — Я имею удовольствие объявить вам о несколько необычном выступлении. Дело в том, что ко мне из Москвы с завода приехала на каникулы сестра жены, стихи которой похвалил популярнейший поэт Демьян Бедный. Вам она прочитает свой рассказ. Итак: Анастасия Воронцова.

На сцене с тетрадкой в руке, в черном Мариином платье с белым кружевным воротничком появилась Настя.

— Здравствуйте! — несколько растерянно произнесла она.

— Здравствуй, здравствуй, доченька! — разными голосами, нестройно, но очень дружелюбно отвечал зал.

Настя села за столик, придвинула тетрадь к лампе.

Минут через десять, закончив чтение, которым Настя сама была довольна, разрумянившаяся, счастливая, она стояла перед зрителями и уважительно отвечала на их многочисленные, бесхитростные вопросы о том, самою ли ей написан от слова до слова этот рассказ, и если да, то пусть откроет секрет своего умения.

Девушка разводила руками.

— Рада бы, только никакого секрета нет!

— Кому дано таланта, а кому забыли отпустить — вот и весь секрет! — ответил за Настю местный избач, вызвав одобрительный смех.

— С первым успешным выступлением тебя перед колхозным слушателем! — поздравил Михаил Настю, когда ее отпустили со сцены, и, понизив голос, посоветовал: — Запомни его, оно пригодится тебе для будущих мемуаров!

Г Л А В А  XXVII

После каникул девушки слетелись в родной барак отдохнувшие, с запасом новых впечатлений. Выговорив их в первый же вечер, быстро включились в привычный темп жизни: день — теория, день — практика. В свободные от групповых или комсомольских собраний вечера — красный уголок с шахматами, шашками, а то и пением под гармошку.

Клава Кузнецова верховодила среди поющих.

— Ну, затянули! — сердилась Настя, плотнее закрывая двери, чтобы почитать без помех. — А ты знаешь, — сказала она как-то подруге, — тебе давно пора сделать перед классом сообщение о работе «легкой кавалерии».

Клава стушевалась.

— Может, ни к чему? Я ведь с каждым в отдельности беседую... А перед всеми... не речистая я!

— Факты ты, надеюсь, сумеешь изложить?

— Поднатужусь, может, сумею... — пригорюнившись отвечала Клава, вытаскивая из тумбочки тетрадку, в которую заносила кое-что для памяти.

Больше всего у Клавы было придирок к учебному цеху, где не всегда аккуратно содержались рабочие места: опилки навалом, напильники разбросаны.

А однажды, произведя неожиданный налет на ящики с инструментом, Клава, несмотря на сопротивление хозяев, извлекла наружу старые шлепанцы, поношенные картузы, не считая разных, совершенно бесполезных железяк.

Этот хлам, выставленный напоказ с фамилиями владельцев на пришпиленных записках, долго потешал все ФЗУ, а затем был зарисован для стенгазеты.

С тех пор в ящиках поддерживался строгий порядок, но зато Клава не без основания считала, что кое-кто «из пострадавших» неизменно голосовал при обсуждении отметок за более низкий процент ее успеваемости.

Пущенный кем-то слух, что «легкая кавалерия» готовит сюрприз, вызвал у учеников группы повышенный интерес к собранию.

Клава, помахивая правой ладошкой, безо всяких бумажек перечисляла фамилии учеников, получивших замечания от «легкой кавалерии». Одни — за плохую успеваемость, другие — за неаккуратность в цехе.

— У тебя все? — воспользовавшись паузой, спросил кто-то из учеников. — Пора бы «закругляться»...

— Закруглюсь, успеете, — недовольным голосом отвечала Кузнецова. — Я считаю так, — продолжала она, — бичевать за недостатки в стенах класса мало! Нужно вынести критику на широкую арену... Подождите галдеть, дайте сказать. Вот, например, как бывает: раз сделаешь замечание, другой, а результатов — ноль. Еще зубы скалят. А вот когда повесим такую хавронью да фамильеце к ней примостим... — при этом Клава взяла у Насти рулон бумаги, развернула его перед классом.

Большая, раскормленная свинья с добродушно-умильными глазками, устремленными на надпись сбоку: «Хрю-хрю, я ужасно грязь люблю!» — вызвала сначала нечто вроде замешательства среди учеников, а затем смех.

— Без промаха придумано... Ай да «легкая кавалерия»!

— Вопросы будут? — спросила Клава, свертывая рисунок. И, не дав минуты на раздумье, объявила, что переходит ко второму вопросу.

— Подожди, Кузнецова, — закричали ей, — так нельзя... Надо проголосовать, согласны мы или не согласны на твоего свинтуса.

— Еще чего! — огрызнулась Клава. — Меня выбирали, я работаю, как считаю нужным. Не нравится — переизбирайте!

Она стояла у стола в ожидании, когда воцарится тишина, являя собой образец аккуратности. Прическа на косой пробор, волосок к волоску, темно-синее платье из хлопчатобумажной ткани, словно только из-под утюга.

— Я вот о чем хочу сказать, ребята: я имею в виду и вас, мальчишки, и вас, девушки, — строго заговорила она. — Чистота в цехе, в классе — это хорошо, но это еще полдела. Посмотрите на себя, многие из вас день изо дня не вылезают из спецовок: на практику в ней и на теорию в ней же. А рукава уже блестят от грязи, на полы курток взглянуть противно... В классе хоть нос затыкай, до того разит тавотом. Я тут взяла на карандаш тех, кто почти систематически является в наши новенькие аудитории в спецовках.

Собрание бурно запротестовало:

— Хватит фамилий, не хотим... Такта не соблюдаешь!

Клава заулыбалась.

— Шут с вами. Фамилии не назову. Подействовало, вижу. Пользуйтесь моей добротой...

И она закрыла собрание.

— Ну, Кузнецова, крепко нам выдала, а еще прибеднялась: «Не могу, не сработаю!» — покидая класс, говорили ребята, кто уважительно, а кто с плохо скрытой досадой.

— Ладно, проваливайте, — добродушно отмахивалась от них Клава. — В буфет соевые коржики завезли...

Она поджидала подругу, что-то торопливо дописывающую в тетрадь.

Настя подняла голову.

— Поздравляю тебя. Молодчина!

— Это ты молодчина, ты меня вытянула! — уже вдогонку прокричала ей Клава.

Несколько минут девушка оставалась в пустом классе.

«Да, вот так-то, Кланя Кузнецова из деревеньки под Угличем! — обращалась она к самой себе. — Здорово ты собрание прищучила, не сробела. Теперь, если понадобится, перед всем учебным комбинатом можешь речугу закатить, любой общественной нагрузки не побоишься...»

В таких приятных размышлениях Клава вышла из аудитории, спустилась в раздевалку. Запахиваясь в свое несколько великоватое, сшитое на вырост пальто, Клава остановилась на крыльце, с удовольствием вдыхая в себя морозный воздух, слегка отдающий дровяным дымком, — это ветер доносил его из барачных труб.

— Здравствуйте, не вы, случаем, будете Клавдия Кузнецова? — окликнула Клаву проходившая по тропинке женщина деревенского обличья, повязанная клетчатой шалью с кистями.

— Верно, я Кузнецова! — радостно отозвалась Клава, спрыгивая с крыльца.

«Уж не из наших ли кто?» — мелькнуло в мыслях.

— Вот что, девонька, я давно хочу предостеречь тебя, секрет один нехороший открыть, — понизив голос, заговорила незнакомая женщина, пытливо вглядываясь в Клавино лицо. — Женат твой ухажер-то, Филипп Клейстеров, на нашей сельской женат...

— А вы кем доводитесь ему? — оторопело спросила Клава, застигнутая врасплох таким известием.

— Я-то, — с неудовольствием переспросила женщина. — Ну, я соседка ему по селу. Изба к избе живем. Ай не веришь мне?

— Не знаю-ю-ю... — в замешательстве протянула Клава.

Женщина усмехнулась.

— Так поспрошай его сама построже. Не отопрется, чай, глаза бестыжие выдадут.

Клава вспыхнула.

— Послушайте, какого лешего вы лезете ко мне со своими секретами, не нуждаюсь я в них... Понятно вам? А затем прощевайте!

«Нравится он мне или не нравится? — спрашивала себя Клава, стараясь беспристрастно взвесить свое отношение к Филиппу... — Нравится. Вернее, нравился, потому что казался обстоятельным и застенчивым парнем. Смехотура, как теперь представишь!»

У Клавы хватило выдержки скрыть от Насти свою взволнованность и дождаться обеденного перерыва, в который она иногда звонила Филиппу, а он, зная условленный час, старался в это время быть на месте.

«Выскажу ему все, обзову женатиком, и наше вам с кисточкой...»

Услышав в трубке знакомый басовитый голос Филиппа, Клава почувствовала вдруг, что не может так просто взять и оборвать единым махом знакомство между ними. Ничего, пусть говорит, пусть спрашивает, она потерпит. Да уж не наврала ли на него та балаболка на улице.

Филипп спохватился сам, первый, очевидно, понял что-то то ли по ее интонациям, то ли по невольно отрывистым ответам.

— Одну секунду! — извинился Филипп, и Клава услыхала на том конце провода чирканье спички о коробок. Он закуривал, прижав плечом трубку к уху. Клава ясно видела все это: его поникший темный хохолок над склоненным худым лицом, костлявые смуглые пальцы рук.

— У тебя какая-то неприятность, Клавочка? — наконец спросил он, уже закурив. — Чем могу помочь тебе?

Она помедлила, сердце стучало где-то у самого горла, во рту стало сухо.

— Ничем, — тихо проговорила Клава, но Филипп услышал.

— Как это ничем? Так не бывает...

— Бывает. Сегодня меня остановила твоя односельчанка... Понимаешь? — голос Клавы дрогнул, она умолкла, продолжая держать трубку возле уха, тупо глядя перед собой.

В ответ ни слова оправдания, ни звука.

Тогда она подняла руку с трубкой, чтобы положить ее, и тут услыхала его голос, как далекий стон:

— Клава, Клавочка, нам надо встретиться, я все объясню тебе...

«Еще чего недоставало, стало быть, есть что объяснять!» — тоскливо подумала Клава и, не дослушав, когда встретиться и где, стукнула трубкой по рычагу. Пусть поищет ветра в поле, пусть побегает!

После обеда у Клавы совсем не клеилась работа, и мастер заметил это.

— Ты уж, Кузнецова, не захварываешь ли? — участливо спросил он. — Ступай-ка домой.

Поравнявшись с общежитием, Клава постояла с минуту, раздумывая: может она сейчас видеть кого-нибудь или нет? Не могла. И отправилась дальше. Было безразлично куда, лишь бы идти.

Косые лучи солнца ярко высвечивали сугробы снега возле низких бараков среди голого поля. Сугробы не тронуты ни полозьями санок, ни лыжами: поселок без детей, одни взрослые. Да и женщин мало. Живут где-то по селам и деревням в ожидании московских писем, денежного перевода.

Клава представила себе заснеженную милую деревеньку в двадцать изб, обложенную лесом вперемежку с полями, и глаза ее повлажнели.

В деревеньке все знают друг друга, люди просты и не лживы. У каждой семьи отдельный дом, не так, как в этих опилочных бараках. Воздух, настоянный на лесах и травах, на сотни верст вокруг. И откуда у нее — девчонки с земли — появилась тяга к заводу? Газет, что ли, начиталась? Вот он встает на просторе, светло-серый, бетонный, с почти уже застекленными огромными окнами, пылающими в этот час на солнце. Велик и внушителен до головокружения...

Поднялся ветер, стало холоднее, и Клава, уже не раздумывая, кого застанет дома, твердо повернула к общежитию. Недоставало еще схватить воспаление легких!

В комнате не оказалось ни одного человека. На столе, прислоненная к ломтю хлеба, красовалась записка:

«Кланечка! Пшенная каша с маслом под подушкой. Ешь вволю. И немедленно топай в актовый зал учебного комбината на вечер художественной самодеятельности. Ждем тебя там».

Все складывалось для Клавы как нельзя лучше. Про вечер она забыла — не беда; кашу с маслом съест с превеликим удовольствием и завалится спать. А там «утро вечера мудренее», как любил говорить ее веселый отец, с которым они всегда жили в большом ладу, и, сколько бы Клава ни докучала ему разными просьбами, то ледяную горку залить, то пенал особенный склеить, никогда не получала отказа.

Об отце думалось легко, с удовольствием. На память приходили забавные случаи, пережитые вместе. Было у них и такое: кучу песка вечером, возвращаясь с картофельного поля, приняли за медведя! Улепетывали в испуге, крюку дали километра в два. Смеялись потом друг над другом, она валила все на отца, папанька — на нее.

— Вы хоть при соседях-то где не ляпните, — не разделяя их веселости, сокрушалась мать, Евдокия Никифоровна, укоризненно покачивая своей небольшой головкой в синем платочке с белыми горошками, и добавляла, обращаясь непосредственно к мужу: — Смотрю я на тебя, Кинстинтин, и диву даюсь: оба вы точно однолетки!

Славные, чуточку смешные ее родители, и никакой другой любви Клаве не нужно. Побоку всяких Клейстеровых! Завтра она обязательно расскажет Насте про елочки точеные, увы, обремененные цепями Гименея, и заодно щегольнет перед ней новым словцом!

Съев кашу и согревшись под одеялом, Клава лежала в постели, заставляя себя думать о чем угодно, только не о Филиппе. Но это было не просто. Его последняя фраза, мало сказать, с просьбой, с мольбой о встрече, на которой он собирался что-то объяснить ей, вопреки ее воле возникала в памяти, будила смутную надежду...

Г Л А В А  XXVIII

На другой день в учебном комбинате они с Настей, взяв классный журнал с отметками, занялись делами «легкой кавалерии».

И тут, как определила позднее Настя, с вытаращенными от испуга глазами в класс ворвался ученик из параллельной группы.

— Кузнецова, тебя милиционер зачем-то спрашивает! — выпалил он.

Лицо Клавы вспыхнуло — такого она никак не ожидала со стороны Филиппа. Обычно они встречались с ним где-нибудь на улице или в общежитии.

— Добрый день, Клавочка, — проговорил Филипп, сам смущенный не меньше, чем она, и это сразу бросилось девушке в глаза и помогло овладеть собой.

Он неловко совал Клаве руку. Поколебавшись, она подала ему свою.

— Здравствуй, Филипп. С чем пожаловал?

Не отвечая, он посмотрел на Настю. Настя закрыла журнал, в ее глазах запрыгали бесенята. Долговязый, робеющий перед Клавой милиционер веселил ее и вызывал симпатию.

— Ну что, Клавочка? — спросил Филипп, едва закрылась за подругой дверь.

Противоречивые чувства боролись в ней: ей хотелось и не хотелось видеть его, и она к тому же боялась: что-то он скажет ей? Уж лучше бы совсем больше не встречаться с ним. Был когда-то Филипп Клейстеров, да весь вышел!

— Клава, я виноват, прости меня, — вдруг без всяких предисловий, горячо заговорил Филипп, прижимая свою фуражку к лацканам шинели. — Я утаил от тебя очень важное... Я женат. Нет, нет, не пугайся и не делай поспешных выводов... Был женат, а сейчас свободен. Морально свободен целый год. Она ушла от меня. Я понимаю, — торопливо продолжал Филипп, видя, что Клава собирается перебить его, — я должен был сразу сказать тебе, ну, то есть не совсем сразу... а... — он смутился, умолк. Потом, взглянув в ждущие глаза Клавы, договорил: — Я очень дорожу твоим расположением, Клава, и в наших отношениях должно быть все предельно ясно!

— Хороша ясность! Когда какой-то посторонний человек, — начала было Клава с желанием уколоть его в отместку за то, что пережила она, но побледневшее лицо Филиппа остановило ее. Она замолчала, подвинулась на скамейке, предлагая ему тем самым сесть рядом.

Он сел, положил фуражку на стол, теряясь в догадках, как же Клава отнеслась к его неудачной женитьбе, терзался и не отваживался прямо спросить.

— Играем в молчанку? — несколько хрипловатым от волнения голосом первый заговорил Филипп. — А не мешало бы сказать: веришь ты мне или не веришь?

Она сделала попытку отодвинуться от него, отвернулась, но Филипп обнял ее, притянул к себе. Еще раз строго проговорил:

— Так веришь?

— Да в чем я тебе должна верить-то?

— Что люблю — это главное. А об остальном можешь по документам справиться.

Клава уткнулась ему в подбородок, чуть слышно вздохнула.

— Ох, Филя, Филя!

Он порывисто отстранил ее от себя и, увидев раскрасневшееся радостное лицо, проговорил:

— Поднимайся, пошли. Ко мне в гости пошли. А то застукают меня здесь с тобой...

На улице звенела капель, по-весеннему ярко светило солнце. Клава в нерешительности задержалась на широком крыльце учебного комбината. Филипп терпеливо ждал. Странно, он как будто не сомневался, что она примет его предложение!

Показался трамвай на мосту, единственный, соединяющий завод с центром. Филипп тронул Клаву за руку.

— Я не поеду, — отказалась она, не сдвигаясь с места, упрямо оттопырив нижнюю губу.

— Пожалуйста, без глупостей, — попросил Филипп, и худое лицо его стало сердитым. — В сложившейся ситуации ты просто обязана посмотреть, как я живу! — И крепко подхватив Клаву под руку, повел ее к трамвайной остановке.

У Крестьянской заставы они сошли. Клейстеров снимал комнату в деревянном доме у одной старушки, любительницы цветов. Их было полно на окнах, на полу, в кадках. И чистенькая старушка с седой головой, в цветастом халате тоже была похожа на какое-то растение.

— Ты хорошо устроился, — позавидовала Клава, оглядываясь вокруг. — А это для чего? — спросила она, показывая на две гири в углу.

— Развиваю мускулатуру.

На письменном столе Клавино внимание привлек толстый альбом в плотной обложке. Она подошла к столу и стала листать его. Рисунки карандашом, красками, множество портретов, среди которых Клава узнала несколько примелькавшихся в поселке лиц.

— Вот здорово! Кто же рисовал все это?

Филипп многозначительно смотрел на свою гостью и не произносил ни слова.

— Ты! Нет, правда?

— Правда. Хочешь, и тебя могу нарисовать, — предложил Филипп.

Клава подумала о его жене. Кто она? И почему ушла от Филиппа? Характерами не сошлись... Куда бы проще, не будь у него никакой женитьбы позади.

Он как будто почувствовал что-то, осторожно спросил:

— О чем задумалась, Клавочка?

У нее не повернулся язык сказать правду, но она быстро нашлась:

— Ты-то вон художник, человек с талантом, а я...

Филипп не дал ей договорить, спросил с укором:

— И тебе не совестно выдумывать такое?

— Не знаю-ю-ю, — совсем по-ребячьи отвечала Клава.

Филипп вскочил со стула, весело расхохотался.

— Нет, ты просто чудесная! Тебе говорил кто-нибудь об этом? Послушай, если ты считаешь себя простой девушкой, то я куда проще. Меня, случается, называют за глаза мильтоном. Учился я, кроме милицейских курсов, всего три класса, пишу пока с ошибками. Но намереваюсь писать лучше. Целую гору бумаги перевел. Хочешь посмотреть?

Филипп нагнулся, выдвинул из-под кровати ящик.

— Вот, каждый день сам себя учу. Списываю с книг разные тексты. От ошибок избавляюсь и заодно почерк разрабатываю.

— Я считаю, у тебя недурно получается, — похвалила Клава Филиппа и рассказала в свою очередь, как она одолевает немецкий язык в классе.

— Вот закончишь ФЗУ, и мы поженимся. Не возражаешь? — бухнул Клейстеров и сам испугался, что вышло топорно и не совсем кстати, не обиделась бы?

Клава отделалась молчанием, снова схватившись за альбом, точно не слыхала или не придала значения его словам.

Это задело Филиппа, он помрачнел. Наступило неловкое молчание.

— Слушай, я же угостить тебя должен! — вскакивая из-за стола, воскликнул он, вспомнив про обязанности хозяина. — Но только, кроме сметаны, у меня ничего нет, — и сокрушенно добавил: — Представь, все карточки отоварены.

— Представляю, — насмешливо согласилась Клава, измеряя Филиппа взглядом с головы до ног. — Длинный, еды много надо.

Неловкости между ними как не бывало. Филипп воспрянул духом, напомнил:

— Ты, Клава, не ответила на мой вопрос...

— И не отвечу, — решительно отвергла Клава, не отводя глаз. — Я крестьянская дочь и человек, если хочешь знать, обстоятельный: не люблю забегать вперед! А мы с тобой еще так мало знаем друг друга. Ну и потом... — Клава слегка замялась. — В мои планы не входило раннее замужество. После ФЗУ поучиться бы еще хотелось. Да и тебе не помешало бы!

— Чур, ловлю на слове: ты согласна! — вскричал Филипп, обнажая, в улыбке свои неровные, но крепкие белые зубы. — Насчет срока — столкуемся. Я на все готов!

«Ну, столкуемся так столкуемся! Много еще воды до тех пор утечет!» — подумала Клава и вдруг, бросив взгляд на стенные часы, смешно ойкнула.

— Ой, да я на комсомольское собрание могу опоздать!

— Я провожу тебя, мне по пути, — весело отозвался Филипп и, не удержавшись, докончил: — Отныне я твой постоянный провожатый, верный защитник и друг!

Г Л А В А  XXIX

Приглашение многотиражки провести всем литкружком выходной день за городом, в доме отдыха, Настя приняла с удовольствием.

Весна в столице это совсем не то, что в ее родном Подмосковье: ни прилета птиц, ни того, чуть увлажненного оттаивающей землей воздуха, по утрам прозрачно-холодноватого, днем пронизанного солнцем, янтарного отлива! А по-весеннему ослепительно синеющий лес вокруг городка, опоясанный размягченными непроходимыми дорогами, который всегда почему-то настраивал Настю на ожидание радостных свершений в ее судьбе!

«Один день, да мой!» — весело думала Настя о завтрашней поездке за город, наглаживая в дорогу платье.

Она не сразу сообразила, что на вылазку наверняка поедут и Коптев со своей половиной, а когда поняла это, то было уже неудобно отказываться. Да и что в самом деле, разве она боится их? Просто ей не доставляет никакого удовольствия лицезреть эту парочку!

«Постараюсь не замечать их, вот и все!» — сказала себе Настя, но тут же подумала о кружковцах. Будут втайне жалеть ее, сочувствовать. Одним словом, как ни крути, а выходило нехорошо: себе внушай, другим доказывай. Кажется, чего бы проще: взял Федор да и укатил со своей красоткой в родные края!

Утром — надо же случиться такому! — в трамвай, который вез Настю к вокзалу, подсела чета Коптевых. Не успела Антонина оглядеться, как перед нею вскочил парень, уступая место. Она села, снизойдя до кивка головой ему и заодно Насте, затем уставилась в окно.

Настя с Федором стояли. Рукопожатие их, первое с тех пор, как он был женат (Настя точно помнила это), затянулось. Федор словно не собирался расставаться с ее рукой. Он молча просил у нее прощения за тот позорный день в кабинете партсекретаря ячейки учебного комбината, после которого Настя при случайных встречах едва кивала ему и тотчас проходила мимо.

«Все правильно, Федька!» — уныло говорил себе Коптев, и сам старался избегать ее.

Литкружок Федор теперь посещал редко, а когда приходил, то сидел там мрачным сычом, украдкой наблюдая за Настей. Как это ни прискорбно, он больше не существовал для нее!

Настроенная отчужденно, особенно в присутствии Антонины, Настя поторопилась отнять свою руку у Федора и отодвинуться подальше, тем более что в трамвае было полно народу, и ей ничего не стоило сделать вид, будто их невольно оттеснили друг от друга.

За окнами электрички, куда все дружно ввалились, потянулись поля, еще кое-где покрытые тонким серым слоем несошедшего снега, пустые дачи с заколоченными окнами.

Настя смотрела и думала, что здесь все не так, как у них в городке.

Володя Ивлев сидел рядом, предпринимая напрасные попытки отвлечь Настю от окна. На голове у него была новая шляпа из сукна, по форме напоминающая цилиндр.

После завтрака в доме отдыха кружковцы высыпали на улицу и пошли в глубь леса, подтрунивая над цилиндром Ивлева, который достался ему, вероятно, от прадеда!

Володя сердился, уверял, что шляпу купил недавно в магазине у Крестьянской заставы! Ему не верили и позвали Настю рассудить их. Настя не сразу подошла, плохо понимая, зачем понадобилась: она была в растерянности и не знала, как объяснить поведение Федора... Оставив жену в доме отдыха за картами с каким-то любителем перекинуться в подкидного, Коптев повсюду ходил за Настей, искал ее взгляда, улыбки!

Смешанный лес под лучами полуденного солнца набирался сил к предстоящему цветению. В воздухе пахло смолой, прошлогодними листьями, которые мягко шуршали под ногами.

Не успела Настя оглянуться, как Коптев ловко вывел ее из окружения литкружковцев.

— Нам нужно поговорить, Настенька, — не глядя на нее, произнес он. — Ты догадываешься, о чем? — внезапно останавливаясь перед девушкой, спросил Коптев. Его вопрос прозвучал раздраженно и требовательно.

Настя пожала плечами: «Поздно и не к чему, раз променял меня на Антонину...»

— Настя, я очень наказан, — заговорил Коптев, ища ее взгляда. — Мало того: я несчастен! Если бы ты простила меня, еще можно все исправить, целая жизнь впереди!

Настю охватило смятение. Она предвидела это крушение, оно представлялось ей возмездием за ее отвергнутую любовь. Но сейчас она почему-то не могла торжествовать. Взволнованное лицо Федора, его запавшие глаза смотрели на нее с выражением бесконечной грусти.

И тут она проговорила то, чего сама меньше всего ожидала:

— А ты уверен, Федор?

Он стоял под березой с обуглившейся от молнии верхушкой напротив Насти, но словно не слышал ее вопроса или не находил нужным отвечать на него.

Настя оглянулась, каждую минуту к ним мог подойти кто-нибудь, окликнуть их. Лучше не стоять, а идти. И береза ей эта очень не понравилась. Она шагнула, и Федор тронулся, чуть приотставая от нее. Его, кажется, ничто постороннее не беспокоило.

— Я не знаю, что сказать тебе, — тихо проговорила Настя.

— Не знаешь или нечего? — быстро спросил он, заглядывая девушке в лицо.

— А разве это не одно и то же? — возразила она, чувствуя, как щеки ее покрываются бледностью.

«Несколько месяцев тоски, отчаяния, и вдруг я понадобилась тебе... Когда я уже смирилась и попрощалась с тобой! — горько думала Настя, упорно не поднимая головы. — Разве так просто все забыть, простить?»

Но нет, она воздержится от упреков.

Федор был теперь сбоку, чуть впереди. Он видел ее всю: высокую, тоненькую, в сером поношенном пальтеце из дешевого драпа, в красном берете, чудесно оттеняющем юное лицо.

— Я понимаю твое состояние, Настя, — вновь заговорил Федор, — возможно, я самонадеянно ошибался насчет твоих чувств... Но знаешь, я прочел твой рассказ... он не идет у меня из головы. Это такая мука, такая мука сознавать, что я потерял...

Федор неожиданно замолчал, то ли собираясь с мыслями, то ли перебарывая свое волнение, которое передалось Насте. Она тоже не произносила ни слова. Беспрестанно, каждый день она жестоко умерщвляла в себе малейшие проблески чувства к Коптеву, а теперь вдруг ее захлестнуло жгучее желание обнять его, губами прижаться к его губам, которые так и не поцеловали ее ни разу. Попрощаться...

Он резко остановился, как будто почувствовал что-то, взял ее руку в свою.

— Настя, я знаю, ты честный, прямодушный человек: скажи, у меня есть хоть крупинка надежды? Пусть не сейчас, не сразу... Мне без тебя жизнь не в жизнь!

— Нет, нет, никогда! — вырвалось у Насти, как только она мысленно представила себе, через какие унижения ей предстояло пройти: мстительная Антонина, бесцеремонная тетка Дарья с их попреками, клеветой... Нет, это не для нее, она сыта по горло одной анонимкой!

Удивленно, почти испуганно Настя следила за Федором. Он становился неузнаваемым: с посеревшего лица на нее тускло смотрели его глаза.

— А-а-а, вот они где, голубчики, обсуждают мировые проблемы! — неожиданно раздался рядом голос Володи Ивлева. — Настенька, я тебе подснежник принес.

Он раскланялся перед девушкой, помахивая шляпой, не удостаивая Коптева взглядом. Володя пришел не один, он вел за собой Антонину.

— Покажи, где ты сорвал его? Прелесть какая! — заговорила Настя, маскируя свое замешательство: меньше всего она хотела сейчас видеть Антонину с ее выпытывающими злыми глазами.

Когда жена с мужем остались одни и Тоня повернулась к нему, холодное, замкнутое выражение лица Федора напугало ее.

«Вот брякнет сейчас: я ухожу от тебя... и ничем не удержишь его! Ни слезами, ни тем более скандалом. Провались они пропадом эти творческие натуры!» — Антонина никогда не забывала, что Федор состоял в литературном кружке.

Антонина подавила в себе злобный порыв, робко приблизилась к мужу.

— Феденька, я... я совсем расхворалась, — и для большей убедительности схватилась рукой за лоб. Говоря это, она словно слышала другие слова: «Батюшки, Тонечка, да ты уж не в интересном ли положении? Головка у тебя стала часто побаливать. Может, кружится, подташнивает?» — заботливо выспрашивала тетка Дарья.

Федор будто не слышал или ему было безразлично, что сказала жена, он был весь занят никак не зажигающейся папиросой.

«Ну, сейчас я огорошу тебя», — сердито подумала Антонина.

— У нас будет ребенок, Федор. Вот от чего мое недомогание, — солгала она и чуть не добавила: «А ты тут разводишь амуры со своей бывшей кралей...»

Муж не бросился к ней, не обнял, как она ожидала. Он в растерянности смотрел на нее и, будто не веря, выжидал чего-то.

— Ты не рад, что с тобой? — спросила Тоня, обиженная его равнодушием. Не он ли в первый месяц женитьбы проповедовал, что семья без ребенка — не семья!

— Рад, конечно, рад, — ответил Федор без особого чувства и тут же предложил: — Давай уедем домой, если ты устала.

Не попрощавшись, умышленно избегая кого бы то ни было, они отправились на станцию.

Коптев шел, ничего не замечая вокруг; у него было такое чувство, что отныне, с той самой минуты, едва узнав о ребенке, он обреченный человек и для него все кончилось: все красоты природы, все надежды на еще, может быть, возможное счастье... Запутался сам и запутал Антонину с Настей.

«Однако... нет! Антонина ни при чем, у нее все ясно: она будущая мать его сына или дочери. Ну, а Настя... Настя будет горячо любима и полюбит сама человека достойного, не такого, как я. И поделом мне... баста! Только бы найти в себе силы смириться и пережить...»

В вагоне Федор оберегал Антонину от толчков пассажиров, стоявших в проходе, заставил подремать на своем плече. Было так, как всегда, и, как всегда, мужчины пялили на нее глаза.

«Да уж не померещилось ли мне насчет Феди?.. Смешно пугаться какого-то выражения лица», — раздумывала Тоня, вновь обретая свою привычную уверенность в любви к ней Федора. А то, что она солгала ему насчет ребенка, беда не велика, выкрутится как-нибудь!

И все-таки, очевидно, не лишним будет пересмотреть свое отношение к нему и кое в чем пойти на уступки. Почему бы, например, не постараться стать активисткой на работе, чего так жаждет муж. Не хуже других сумеет она выполнять любую общественную нагрузку. Будет всегда на людях, в центре внимания, это даже заманчиво! А тетке накажет не соваться в их жизнь: в конце концов, не мать родная, должна понимать. Да и наставления ее не всегда годятся: другое время, другие нравы.

Так умненько да хитренько Антонина намеревалась укрепить свое женское счастье, благо оно уже попалось в ее цепкие руки.

Через день после поездки в дом отдыха Настя получила письмо от Федора, присланное ей по почте, единственное за все их знакомство. Со сдержанным любопытством она спокойно распечатала его:

«Настя, буду краток и до жестокости откровенен, — писал Коптев. — Все неожиданно осложнилось в моей жизни — будет ребенок. А я не прохвост, и этим все сказано. Прости меня, если можешь, и будь счастлива. Верю в твою звезду.

Прощай. Федор».

«Ну вот, теперь уже бесповоротно расставлены все точки над «и», — первое, что подумала Настя, сидя над письмом и рассеянно рассматривая мелкий неразборчивый почерк Федора. Она прислушалась к себе. В душе ни боли, ни сожаления. Хорошо бы так было всегда!

Г Л А В А  XXX

Год учебы в ФЗУ, вместивший в себя немало событий, заканчивался этим летом как для Насти Воронцовой, так и для ее подруг по комнате. Уже было кое-что подзабыто из прошлого: спорили, например, и не могли прийти к единому мнению, почему комендант общежития окрестил их дезорганизаторами?

С наступлением теплой погоды, когда зимние рамы были выставлены, а приподнимавшееся снизу окно вполне могло сойти за дверь, общежитейцы обрели полную свободу. Но тут роли неожиданно переменились, теперь уже не ребята, а сам комендант злостно нарушал дисциплину, иногда отсутствуя ночи напролет.

— Влюбилась наша «костяная яичница», не иначе! — сочувственно комментировали подопечные, по инерции поддерживая порядок в комнатах.

Все было бы хорошо, донимали только невесть откуда появившиеся клопы, от которых спасались керосином. Средство это, надежное в одном случае, было совсем небезопасно в пожарном отношении.

И однажды пожар вспыхнул, утром, когда в бараках оставались одни дежурные. Дул ветер, легко воспламеняющиеся строения загорались одно за другим. С опозданием приехавшие пожарные принялись торопливо разматывать шланги. А огонь не ждал. Налившись неукротимой силой, он косматыми, багровыми гривами устремлялся дальше, хищно гудел, трещали горящие ребра погибающих жилищ, напиханных разным человеческим скарбом.

Горько плакали в толпе женщины-погорелки, растирая слезы по грязным от копоти лицам.

Боялись за сохранность завода. Последние два барака, близко примыкавшие к инструментальному цеху, едва держались, их усиленно поливали. Пожарным помогали добровольцы — относили далеко в сторону фанеру, доски, выставленные рамы. Настя с Клавой были среди них.

— По миру пустил нас красный петушище, а теперь и до цехов добраться хочет... Что же будет, Настенька?

— Не канючь, Клавдюха, без того несладко. Сама видишь, со всего города пожарные понаехали — не отдадут завод огню!

— Эй, мужики, — крикнул распоряжающийся пожарный, заметив Клаву с Настей, — не место девчонкам тут, подмените их! А ну, живо улепетывайте! — скомандовал он девушкам.

Пот лил с подруг ручьями, прилипшие к телу платья были перепачканы. Черпая воду прямо ладонями из кем-то выставленных в ряд ведер, они не могли утолить жажду. Здесь на них наткнулась секретарь комсомольской ячейки Даша Зернова.

— Милые вы мои, а я ищу вас! Да вы с ног валитесь... Идите-ка в учебный комбинат, там обеды для погорельцев отпускаются бесплатно...

Девушки, прежде чем идти в столовую, выстирали в раковинах под кранами свои платья, надели их на себя влажными.

Обездоленным фабзайчатам были отведены под ночевку несколько аудиторий, но ни матрасов, ни подушек с одеялами не имелось. Предстояло маяться всю ночь на голых столах, с ладонью под головой.

Настя проснулась, когда чуть наметился брезжущий рассвет в больших окнах аудитории. Клава спала рядом на столе, свернувшись калачиком. Чувствуя ломоту во всем теле, Настя встала, на ощупь вышла в коридор, где горел свет. Ноги дрожали от непривычной слабости, подташнивало.

«Ох, не расхвораться бы мне!» — тоскливо подумала Настя.

Нестерпимо захотелось пить, припухшему языку было тесно во рту, губы растрескались. Вожделенным чудом всплыл в воображении бачок с кипяченой водой и с прикованной к нему кружкой. Поколебавшись секунду, Настя нагнулась над краном, жадно ловя струю.

В Первую градскую больницу Настю провожала Клава. Она подсадила ее в переполненный трамвай с передней площадки и потребовала уступить место.

— Не думай маме писать или сестре, что я захворала! — строго наказала подруге Настя, расставаясь с нею в больнице. — Обещай, прошу тебя! — добавила она жалобным голосом.

— Обещаю, Настенька, обещаю! — Скрепя сердце дала слово Клава, смаргивая слезы.

Настю ожидал осмотр врача, потом ванна, а ей хотелось поскорее добраться до кровати, лечь. Пол уходил у нее из-под ног, то круто поднимаясь, то опускаясь. Стены с приставленными к ним столами, стульями, шкафами странно вело из стороны в сторону.

— На пожаре геройствовала? — ласково спросила Настю врач, заглянув в лежавшую перед нею анкету. — Ну, ничего — вылечим. Весь город вам сочувствует. А вот шевелюру долой, — распорядилась она, трогая густые, спутанные волосы девушки.

— Доктор, пожалуйста, не надо, прошу вас! — захныкала Настя, сама удивляясь, что может вести себя так по-детски.

— Нашла о чем горевать! Отрастут еще лучше, а тебе сейчас не до ухода за волосами... Стригите, няня!

В толстом байковом халате, с голой головой Настя появилась в большой общей палате.

— Принимайте новенькую, — произнесла привычные слова санитарка, откидывая одеяло на незанятой койке.

Перед Настей в смутной дымке пронеслись повернутые к ней лица больных женщин, и она, пробормотав «здравствуйте», больше уже ничего не помнила.

Очнулась она вечером при зажженном свете, когда все та же нянечка помогла ей перейти с кровати на каталку и повезла из палаты.

— В изолятор бедняжку, как тяжело больную, — услыхала Настя над собой чей-то голос, но не сразу уразумела, к кому относилась эта фраза. Сейчас ей было все равно: в изолятор так в изолятор, только бы вон из тесного, душного круга пламени, охватившего ее.

На третий день температура пошла на убыль, и Настя, как сказал врач, вернулась к жизни. В изоляторе, кроме нее, лежало еще трое. Пятая койка пустовала.

— Сегодня ночью увезли, — пояснила одна из женщин.

— Куда увезли? — равнодушно спросила Настя.

— На тот свет. А ты разве не слыхала?

Настя не отозвалась, она уже устала, ее клонило в сон. Он был теперь тихий, без видений, разве что тревожило иногда невесомое прикосновение ветерка из больничного сада.

Легкой поступью за окном шла смена суток. Настя пила порошки, ела рисовый отвар, дергала ручку звонка, когда требовалась помощь няни. Девушка уже могла посидеть в кровати, поговорить, не утомляясь. Тело было как будто невесомое и с каждым днем становилось все легче и легче. Отбросив однажды при обходе врачей одеяло с ног, Настя вскрикнула:

— Доктор, что же это такое? Это не мои ноги!

— На рисовом отваре еще никто не толстел, — усмехнулась врач. — К тому же температура тебя подточила.

Настя отвернулась к стене, не произнося ни слова, грустно думая о том, как она появится в первый раз на литкружке? Что-то запоет Володя Ивлев, протрубивший кружковцам все уши про ее неотразимость. Удивится, посочувствует? Ах, не все ли равно!

«Жива осталась и за то спасибо, а мясо нарастет. Не век же мне томиться здесь на диете!»

Настя попросила у нянечки зеркальце.

— Очень я страшная или ничего?

— Совсем ничего. Личико умиленное, — отвечала та.

Обитатели палаты в один голос вторили ей.

В воскресенье стали приходить посетители с сушеной черникой — больше ничего не полагалось приносить в изолятор.

Появилась прифранченная Клава в незнакомом светло-сером с желтыми цветочками платье, быстро заговорила:

— Я не одна. С Филиппом. Для него халата не хватило, он постарается пройти к окошку. Все наши шлют тебе привет, желают быстрой поправки. Да, слушай-ка, я ведь тебе хорошие вести привезла! — добродушное лицо Клавы расплылось в улыбке. — Даша Зернова просила передать, что наш класс по успеваемости на первое место претендует и заслуга в том твоя, как комсомольского групорга...

— Спасибо, Клавочка. Только вот как бы лично я в разряд отстающих не попала. Быстрее нужно выбираться отсюда...

В понедельник девушка попросила лечащего врача разрешить ей попробовать встать с кровати.

— Попробуй понемногу, не переутомляясь!

Держась за спинку кровати, Настя постояла несколько минут на своих исхудалых, подкашивающихся ногах. Лицо ее при этом выражало отчаяние.

Врач шутливо заметила:

— Уж не заплакать ли мы собираемся!

Стараясь придать лицу непроницаемое выражение, отдышавшись, Настя снова встала с кровати, а к концу дня, пошатываясь, выбралась в коридор. Наградой за то было круто сваренное яйцо. Правда, соли к нему не полагалось.

— Завтра и мы схлопочем себе прибавку, коли не пойдем, так поползем, — заявили три обойденные яйцом соседки. — Нас раньше тебя положили.

— Обязательно вставайте, я помогу вам, — проговорила Настя.

День ото дня, удлиняя маршруты своих походов, девушка, наконец, достигла больничного сада. Он был хотя и не велик, но зелен и, что особенно хорошо, без надоевших дорожек, обязательно посыпанных песком из битого кирпича.

Настя устроилась в провисшем шезлонге под тенистой липой, а исхудавшие свои ноги вытянула на солнце.

Умиротворенно гудел шмель в траве, присевшая на лютик бабочка-лимонница, сложив крылышки, покачивалась в забытьи вместе с цветком, почти неразличимая на нем. Не верилось даже, что она — Настя — в Москве, и стоит всего-навсего выйти за ворота, сесть в трамвай, как он привезет ее на завод, в бывшую, уже такую позабытую жизнь, с Федором, Антониной и всеми ушедшими в прошлое тревогами... На душе покой, полное отсутствие каких-либо желаний.

Настя прикрыла глаза, пытаясь вздремнуть, но ей помешали.

— Настя, Воронцова, Настенька, где ты? — звали девушку сразу в два голоса врач и нянечка.

— К тебе кавалер пожаловал, — сказала, подходя, врач. — Я разрешила ему на несколько минут повидать тебя. Можете тут поговорить.

От изумления и досады Настя медленно приподнималась. Уж не Володя ли Ивлев прискакал?

Он! Худой, горбоносый профиль его маячил сзади сиделки. Вот уж кого Настя не хотела видеть, да еще в больничном халате и с остриженной под машинку головой. Хорошо еще, что платочек повязала! Чувствуя, что краснеет от смущения, и потому злясь на себя, Настя постаралась придать лицу неприязненное выражение.

— Добрый день, Настенька, — робко заговорил посетитель. — Я получил информацию от твоей подруги Клавы, встревожился и вот примчался узнать, что с тобой?

Настю не держали ноги, она прислонилась к дереву, потом вынуждена была сесть в шезлонг. Попадись ей сейчас Клава, она бы разорвала ее на куски!

— Не понимаю, какие тревоги? Я поправляюсь, гуляю...

Володя приготовился возразить что-то, но не успел — появилась сиделка со стулом в руках, поставила его напротив шезлонга, пригласила:

— Прошу, молодой человек!

Он поблагодарил ее и сел, ловя на себе Настин хмурый взгляд. Когда шаги сиделки затихли, Ивлев, задетый холодным приемом, понизив голос до шепота, проговорил:

— Я не задержусь. Могу уйти сию минуту, если тебе неприятен мой визит. Я приехал по-товарищески...

Насте стало жалко его, она заговорила:

— Нет, дело не в тебе! То есть в тебе, конечно... — она запуталась, покраснела еще больше и тут же, как бы мысленно махнув рукой на всякую условность, договорила прямо: — Уж очень я не в форме, лучше бы в другой обстановке нам встретиться...

Лицо Ивлева просветлело. Внимательно посмотрев на девушку, он только теперь заметил, что она сильно похудела, но это по-прежнему была Настя Воронцова с ее переменчивыми глазами, улыбкой, нежным разлетом бровей.

— Ты же в больнице, о какой форме может быть речь? Кстати, я захватил тебе кое-что в надежде подкормить, но в приемной меня пропустили через фильтр.

Он показал свои пустые руки. Они были смуглые от загара и красивые. Настя понимающе улыбнулась. Стеснение ее прошло, уступив место чувству благодарности. Ивлев правильно рассудил, что навестил по-товарищески!

— Ты, Володя, мировой парень, спасибо. Но больше не приезжай, меня скоро выпишут, наверно... — говорила Настя, глядя на подходившую к ним санитарку, очевидно, звать ее к обеду, и протягивая на прощание Ивлеву руку.

Он осторожно взял эту руку и, тихо пожимая ее, задержал в своей.

— Одну минуточку, няня! — крикнул Ивлев остановившейся невдалеке женщине с таким вдруг взволнованным лицом, словно от этой минутки многое зависело в его жизни.

Не произнося ни слова, она покорно повернула обратно, а Настя с настороженным удивлением окинула взглядом своего непрошеного посетителя, еще крепче сжавшего ее руку.

— Выслушай меня, Настенька, очень прошу тебя, — заговорил Ивлев, не отводя от нее своих умоляющих, внезапно увлажнившихся глаз. — И пожалуйста, отнесись серьезно к моим словам.

Настя пожала плечами. Начиналось что-то непредвиденное, совсем непохожее на товарищеский визит. Да и горячая потная рука Ивлева сразу стала очень неприятной.

— Напрасно ты затеваешь ненужный разговор, — с беспощадной откровенностью попробовала было остановить его Настя. — Слышишь, Владимир!

Он упрямо возразил:

— Не затеваю, а сама жизнь мне подсказывает... В последние дни я только и думаю о том, куда ты вернешься из больницы? В барак, в общежитие? Разве можно тебе. А у меня хорошая комната. И я... я люблю тебя! — запинаясь договорил он.

С минуту они молча смотрели друг на друга. Он — весь ожидание, Настя — испытывая одну неловкость.

— Благодарю, так сказать, за заботу обо мне, — первой заговорила она, — только что ты предлагаешь? Принадлежавшую тебе жилплощадь или...

Он пунцово покраснел, перебил ее.

— Не утрируй. Я предлагаю... выходить за меня замуж. Ей-богу, мое чувство стоит того!

— Твое — не берусь спорить. А мое чувство ты взял во внимание?

— Взял, — с живостью подхватил Ивлев. — Оно было и прошло. Между прочим, я всегда считал, — он несколько замялся, — вернее, предвидел, что Федор Коптев не женится на тебе. Не сердись за откровенность...

«Пророк несчастный, — подумала про себя Настя, задетая за живое, — свалился на мою голову!»

— Можно узнать, почему у тебя возникло такое предвидение? — спросила девушка, очень недовольная тем, что Ивлев посмел коснуться запретной темы. — Хотя нет, лучше ничего не объясняй, не нужно, — поправилась Настя. — Факт с женитьбой Коптева, как говорится, налицо, и ты, получается, прав! — докончила она, довольно бесцеремонно выдергивая свою руку и вставая.

Тут бы Ивлеву остановиться, но его будто подменили; он тоже встал и, переминаясь с ноги на ногу, продолжал:

— Если бы Федор и женился, то ты не была бы с ним счастлива!

— Час от часу не легче. Тогда отчего же ты не спасал меня от него, или, попросту, не отбивал? — запальчиво спросила Настя.

— С первой любовью не легко бывает справиться... желательно дать ей кончиться самой по себе.

— Браво! Стало быть, ты предпочел благоразумное выжидание? Покладистая же у тебя любовь.

— Что ты говоришь, Настенька! — протестующе воскликнул Ивлев. — Бог с тобой. А на вопрос мой ты так и не ответила...

— Разве? Тогда слушай: я предпочитаю барак!

«Вот тебе, получай за свое предвидение и катись восвояси... Как все просто у тебя, — сердито думала Настя, направляясь в палату. «Было чувство и прошло», — мысленно передразнила она Ивлева, с досадой припомнив его слова. Да, было, а к тебе нет и никогда не будет, нетактичный, ограниченный человек и лицемер со своим товариществом... Плохо я знала тебя до сих пор».

Г Л А В А  XXXI

Палаточный городок для погорельцев вырос напротив завода за одни сутки и был окрещен молодежным. Семейных вселяли в недостроенные, но уже подведенные под крыши дома. Хуже обстояло дело с домом для общежития ФЗУ — он существовал еще только в чертежах. Однако ребята не унывали, бивачная жизнь в палатках вполне устраивала их — еще до осени далеко.

Для них построили барак в Карачарове, и был он, не в пример сгоревшему, довольно неуютным и совсем необжитым.

Клава Кузнецова не стала тянуть с переездом, она облюбовала в бараке два топчана с изголовьями к окну: для себя и Насти. Не привозить же из больницы ослабевшую после хвори подругу в продуваемую палатку без элементарных удобств!

За Клавой переселились еще несколько девушек.

— Ничего, Настенька, заживем уютненько, я герань раздобыла. Цветет вовсю! Насчет нашего добришка завод тоже позаботился, выхлопотал ордера на одежду и обувь. Чуешь, как опекают нас? Только вот не знаю, покупать ли тебе сейчас платья? Повременить придется, пока снова в тело войдешь...

Настя, уже примирившаяся со своим больничным обличьем, во всем соглашалась с хозяйственной Клавой.

Все же она была неприятно удивлена произведенным на Клаву впечатлением, когда та увидела ее в знакомом, теперь пока единственном, блекло-голубом платье.

— Словно на вешалке болтается, да? — не без иронии спросила она, заглядывая на себя в зеркало.

Подруга сконфузилась, но не отвела глаз, пообещала:

— На воле я тебя мигом поправлю!

В бараке все было предусмотрено: в уголке возле кухонного стола возвышалась новешенькая керосинка, в аккуратном мешочке хранился запас манки.

— Кашкой тебя кормить буду по предписанию врача.

— Обрадовала, нечего сказать! — пригорюнилась Настя, бросая завистливые взгляды на группу девчонок, расположившихся вокруг тумбочки со снедью на газете.

— Куда смотришь, отвернись! — в сердцах прикрикнула Клава. — Не пройдет минуты, как у меня все готово будет!

Первая ночь, которую Настя провела на закрепленном за нею топчане, оказалась чудодейственной: ни слабости, ни признаков боли в желудке. Порозовевшее со сна лицо стало как будто округляться.

Вечером, сидя у подруги на топчане, Клава по секрету сказала ей про наступающий день рождения Филиппа Клейстерова.

— Двадцать три стукает. Собирается отметить это событие, паек подкапливает. Нас с тобой приглашает и еще одного товарища — студента, из милиции в юридический поступил. Заветная мечта моего Фили! — Клава хихикнула, потом вздохнула. — Так пойдем или нет?

Она очень боялась, что Настя не согласится — после больницы все же...

Настя задумалась, представляя, как все это будет. От Клавы она знала, что ее «предмет» снимает у Крестьянской заставы комнату в квартире пожилой женщины, любительницы цветов, живет в чистоте и уюте. Общество добродушного, стремящегося быть «на культурном уровне» Филиппа всегда по душе Насте, и отведать у него чего-нибудь вкусненького тоже очень неплохо! Вот только как с платьем быть?

— Платье купим, теперь можно, — отгадав ее мысли, проговорила Клава. — Я и туфельки фасонистые твоего размера знаю где продаются. Обе в обновки вырядимся. Держись, Филя! Заодно и студентика «сшибем». А, Настя? — Клава лихо подмигнула.

— Это с лысой-то головой?

— Мой шелковый платок с цветочками повяжешь. Он к лицу тебе. Я все обмерекала...

— Раз обмерекала, тогда пойдем! — покорно отвечала Настя.

Праздновать свой день рождения Филипп Клейстеров решил в субботу: гостям удобно, ему — тоже: два дня свободен от всяких дежурств.

В деревянном домике все намыто, прибрано руками хозяйки Маргариты Васильевны. На цветах ни единой пылинки.

В избытке наварен студень, нажарены котлеты, приготовлен салат. Из закусок: колбаса, селедка, для которой потребовалась большая продолговатая тарелка.

Подвижная, подсохшая фигурка Маргариты Васильевны облачена в кремовое шелковое платье с белой вышивкой на груди. На руке браслет «из дутого золота», как с гордостью было объяснено жильцу. В пучке шпильки с камушками блестят, переливаются. Филиппу ни к чему бы это явное возрождение мещанского, а то и буржуазного быта, но Маргарита Васильевна человек обидчивый, сказать ей ничего нельзя.

Ладно, нужно стерпеть, да и какой спрос с нее — пожилого человека!

— Спасибо, Маргарита Васильевна, за помощь! — поблагодарил он хозяйку.

— Не стоит благодарности, — отвечала пожилая женщина и добавила: — Характер у вас покладистый. Вот уж поистине будет счастлива та барышня, которую вы назовете своей супругой!

Филипп чуть не рассмеялся: его Клава и вдруг — барышня!

Девушки появились в одинаковых, цвета спелой вишни, маркизетовых платьях, с зеленой оторочкой по подолу. В руках они держали новенькие учебники для поступающих в вуз — подарки имениннику. Филипп смутился.

— Эх, зря расходовались, мог и сам купить!

Вышла из боковой комнаты хозяйка, назвала себя, предложила девушкам сесть на деревянный диванчик в белом чехле. Наступил час и ее торжества: заметят, оценят старания!

— Хорошо живешь, Филипп, — начала Настя, осматриваясь. — Клава мне рассказывала, но я все же не представляла... Хозяйка твоя Маргарита Васильевна, как я понимаю, тому первая причина.

— Да, да, — кивал Филипп, по лицу квартирной хозяйки угадывая полнейшее ее расположение к его гостям.

Подоспевший товарищ преподнес будущему студенту новенький дерматиновый портфель. Пожелал приносить в нем одни хорошие оценки.

И тут раздался дверной звонок, которого никто не ждал. В переднюю вошел бравый парень в милицейской форме.

— Ба, ба, да у тебя никак пир намечается, — заговорил он, бросая беглый взгляд на уставленный стол. — Не вовремя я к тебе, сержант, с приказом от начальника заступить в наряд. Заболел, понимаешь, мой напарник. Такая история!

— Скверная, молодой человек, история, — первой нашлась Маргарита Васильевна, смело возвышая свой скрипучий голосок. — Я, конечно, человек пожилой, старого века, как теперь называют, но все же скажу: нельзя так неожиданно врываться в чужую личную жизнь... Готовились, готовились и нате вам...

— Мамаша, мамаша, — предостерегающе заговорил пришедший, но Филипп перебил его, зная, что хозяйка не терпит этого слова.

— Маргарита Васильевна, увы, служба! Всякое бывает.

— Но по одной-то рюмашечке, надеюсь, выпить можно? — не отступала она. — День ангела у тебя!

— Нельзя, мамаша, пост советского милиционера трезвой головы требует!

Филипп вышел за фуражкой, затем вновь вернулся.

— Извините, гости дорогие, что нескладно получилось, но... — он развел руками. — Пируйте без меня. Маргарита Васильевна и ты, Клава, хозяйничайте тут. Я, возможно, вырвусь к вам на минутку, попозднее...

— Филя, ну как же так, дай мне хоть поцеловать тебя в честь твоего праздника, — вспыхнув, заговорила Клава и, приподнявшись на цыпочки, звонко поцеловала жениха.

— Вот мне и праздник. Айда, сержант!

Хлопнула дверь, высокая фигура Филиппа мелькнула за окном. Все в растерянности молчали.

— Что же мы стоим? — встрепенулась Клава, обращаясь к Маргарите Васильевне. — Давайте выполнять наказ хозяина, есть уже хочется!

Все сели. Товарищ Филиппа потянулся за бутылкой водки, настоянной на рябине.

— Правильно, молодой человек, это для вас, — заметила Маргарита Васильевна. — А дамское в графинчике. Натуральное яблочное, ребенку не противопоказано, барышням — тем более.

Она налила себе и Насте с Клавой по целой рюмке. Девушки с некоторым удивлением рассматривали высокие, узенькие, на витых металлических ножках рюмки.

— Грешница, люблю все необычное, — сочла должным пояснить Маргарита Васильевна. — Покойник муж проводником ездил за границу, ну и привозил в дом разные безделушки. Нравится?

— Очень! — сорвалось с губ Клавы. Любуясь ею, она держала наполненную рюмку перед собой.

— Вот будете с Филиппом свадьбу играть, я вам целый сервиз подарю.

— Спасибо, я просто так!

Выпили за отсутствующего именинника, за его здоровье, успехи, принялись за еду, расхваливая умелые руки Маргариты Васильевны.

Перед чаем она принесла из своей комнаты граммофон с цветной трубой и большим набором старинных пластинок.

В одиннадцатом часу будущий юрист, как видно заскучав, засобирался домой. Его не удерживали.

Уходя на покой, хозяйка сказала девушкам:

— Заночуйте у нас: мне поваднее и вам не трястись по трамваям в ночь-полночь.

Вскоре раздался осторожный стук в окно, это был Филипп.

— Еду — гадаю: ждете — не ждете. Напарник уверял — напрасно, мол, давно домой подались. Завидует мне, где познакомился с такими кралями? Чур, чур, это его выражение! — заметив пробежавшую по лицу Клавы тень неудовольствия, поспешил поправиться он. — Представляете, голоден за двоих... У меня всего несколько минут.

— Тогда марш к умывальнику и садись, — совсем как жена распорядилась Клава. — Да сними ты с себя свою упряжку!

— Слушаюсь! — посмеиваясь отвечал Филипп, а пальцы привычно расстегивали ремень.

И вдруг за какую-то долю секунды все переменилось. Вскрикнув:

— Ой, смотри, смотри, падает! — Клава в ужасе пятилась назад от сползавшего с ремня нагана.

Филипп сделал попытку удержать оружие, но не успел, наган вылетел из кобуры, ударился об пол. Прозвучал выстрел, пробив маленькую коричневую ранку в половице.

В наспех накинутом халате, перепуганная хозяйка приоткрыла дверь своей комнаты.

— Господи, кто стрелял? — пролепетала она, переводя глаза с жильца на девушек. — Я чуть задремала...

— Никто не стрелял, Маргарита Васильевна, вам послышалось, — с полным самообладанием возразил Филипп.

Женщина вопросительно оглядела молодых людей: лица их были спокойны, даже, может быть, чересчур,

— А вы не поссорились? — на всякий случай спросила она, уже сомневаясь, был ли то выстрел или какой-то похожий на него звук.

Настя пожала плечами.

— В жизни не ссорились, да и причины на то нет.

— Как нет? — подхватила Клава, воинственно упирая руки в бока. — А если я приревную своего ненаглядного Филю?

— Померещилось, стало быть, извините, — улыбнулась Маргарита Васильевна и закрыла дверь.

— Филипп, тебе ничего не будет за это? — понизив голос, спросила у жениха Клава, указывая глазами на след пули в полу.

— За дырочку в деревяшке?

— Да, но как он мог выстрелить? — не отставала Клава.

— Ты о нагане? Вероятно, по собственной инициативе просалютовал в мою честь, — отшутился Филипп, усаживаясь за стол.

Быстро съев все, что Клава щедрой рукой положила ему на тарелку, он потребовал добавки с видом ничем не озабоченного человека, больше всего беспокоясь сейчас о том, чтобы скрыть от девушек свое потрясение случившимся. А ведь никакого выстрела, разумеется, не было бы, не забудь он час назад после чистки злополучного нагана поставить его на предохранитель!

В милиции это происшествие будет расценено как ЧП.

— Не скучали здесь без меня? А как вам мой дружок пришелся? — между тем говорил Филипп. — Парень он видный, завлекательный.

— Без ума обе. Особенно я!

— Учту, Клавочка, больше он ко мне ни ногой... — вытерев рот салфеткой, Филипп встал. — Спасибо, накормили.

На прощание он пожал девушкам руки. Странно, но Клавино рукопожатие всегда действовало на Филиппа успокаивающе, оно как бы внушало ему: «Я надежный, крепкий человек, на меня можешь положиться!»

«Да, славная, очень славная!» — всякий раз соглашался Филипп.

И сейчас он подумал: «Выкручусь, ничего страшного...»

Он вопросительно посмотрел в небольшие, очень блестящие, карие глаза девушки, невольно ища в них сочувствия и поддержки.

— Не тревожься, все обойдется! — шепнула Клава, видно, понимая куда больше, нежели Филипп предполагал.

По тому, как человек, попавший в беду, выпутывается из нее, — Настя твердо верила — можно правильно судить о силе его характера: стоящий он или размазня.

Узнав от знакомого милиционера, что Филипп после дежурства взят под арест и сидит на гауптвахте, Клава, несмотря на все уговоры, объявила, что идет действовать и что не в ее принципах оставлять любимого парня на произвол судьбы.

Все девушки и Настя в том числе горячо одобрили ее.

Возвращения Клавы прождали долго, гадали: поможет ее заступничество или нет?

Порог барака Клава переступила молча, молча кивнула всем, направляясь к своему топчану. Непривычно серьезное и строгое выражение ее лица напугало девушек.

— Что, Кланечка? — тихо спросила Настя.

— Плохо. Виделась с начальником милиции, принял меня как невесту. Уж стыдил, стыдил... Подвела, дескать, лучшего работника милиции! Ему вменяется два проступка: самовольный уход с поста и выстрел! Филипп утаил правду, как он произошел, не хотел впутывать нас с тобой. Ну я, естественно, рассказала... — Клава потупилась и замолчала.

Девчата терпеливо ждали, когда она заговорит снова.

— Повеселились, называется! — горько воскликнула Клава, ничком бросаясь на топчан. — Дурень влюбленный, что натворил из-за меня! Разве мы знали с тобой, Настя, милицейские порядки. А он знал и все же не побоялся уйти с поста!

— Странно ты заговорила, Клавдия... Слушаю и не узнаю, ты ли это?

— Я, я, — закричала Клава в лицо подруге и заплакала, приговаривая: — Теперь прощай курсы, институт прощай, посылают лучших из лучших, а он первый от хвоста...

— Ну, если дело в одном институте, еще не так страшно! — сердито возразила Настя. — Не реви.

— В том-то и дело, что не в одном! Тюремным заключением поначалу грозили. А я сказала, чтобы и меня посадили. Тогда начальник и спрашивает: значит, любишь? Я выговорить не могу, только головой киваю. Успокойся, говорит, своими силами на первый раз прожучим твоего именинника. С тем и ушла. Томится сейчас мой горемычный Филя на воде и хлебе, — всхлипывая, договорила она, растирая слезы по щекам.

— Чудачка ты, Кланька, то тюрьма, а то гауптвахта, — заметил кто-то из девушек. — Радоваться нужно, что не зря хлопотала.

— Я и радую-ю-сь! — смеясь и плача одновременно, выговорила Клава, усаживаясь на топчане. — Нет, вы подумайте, какого рыцаря из себя корчил! Ни про именины, ни про меня с Настей словом не обмолвился, хотя дежурство у него было как снег на голову, внеочередное. Завтра начальник велел нам с тобою, Настенька, к одиннадцати к нему явиться.

— Хорошо, но с уговором: без рыданий.

— Да уж, Кланя, уймись, — вступились девушки. — На тебя это не похоже!

Г Л А В А  XXXII

Бригадный метод проработки материала в группах был неожиданно отменен к концу учебного года, о чем неутешно жалели, гневно роптали на возврат к старине слабые ученики, обленившиеся от беззаботной жизни. Мало того, пострадала, как считали те же «слабаки», и вся группа в целом: теперь уже самолично, а не при помощи голосования каждый педагог получил право ставить ученику ту или иную отметку, и она не подлежала обсуждению. В силу вступили привычные по семилетке «неудовлетворительно», «удовлетворительно», «вполне удовлетворительно».

Настя Воронцова приняла как должное эти нововведения, они ничего не меняли в ее жизни. Клава Кузнецова, наоборот, была недовольна ими, ибо ее отметки сразу заметно снизились. Пришлось всерьез заняться теорией.

В Клаве заговорило тщеславие, она все свободное время стала проводить за уроками, а Настя не пропускала ни одного занятия литкружка ни при заводской многотиражке, ни при «Фронте фабзавучника», где шло у нее негласное соревнование с одним начинающим поэтом, напечатавшим свои стихи в журнале. К тому же она по-прежнему, несмотря на Клавины предостережения пощадить себя после болезни, вставала в шесть утра. Эти часы до начала занятий Настя неизменно посвящала литературе.

Иногда недосыпание давало о себе знать, и тогда Настя, махнув рукой на домашние задания, спозаранку забиралась в кровать. Ни разговоры, ни свет не мешали ей.

Зато на уроках в ФЗУ Настя старалась быть предельно внимательной, чтобы на лету понять все и запомнить. И это выручало ее. Но однажды, когда Настю вызвали отвечать к доске по механике, она запуталась в простых примерах, заданных на прошлом уроке на дом, а приглашенная ей в помощь Клава запросто решила их.

— Не ожидала от вас, Воронцова! — выводя в журнале жирный «неуд» против Настиной фамилии, проговорила педагог, к которой ученица не испытывала особой симпатии, а теперь тем более.

Девушка не нашлась, что ответить, не зная куда девать глаза. Оправдываться занятостью — бессмысленно, посещение литкружков не будет принято в расчет. Хуже всего, что несчастный «неуд» случился в конце года, когда подводилась общая оценка, и педагоги, как будто мстя за недавнее безвластие, вели себя особенно агрессивно.

— Вменяю вам, Кузнецова, в обязанность позаниматься со своей подругой, — сказала Клаве «механична», проходя между столами по их ряду.

— Нет, ну как она могла! Ты же почти три недели не посещала занятий, — кипятилась в переменку Клава, вызываясь пойти переговорить с педагогом.

— Не паникуй, пожалуйста, оценку я исправлю.

Клава приумолкла, отлично понимая, что творится сейчас в душе подруги.

Настя, не откладывая, занималась весь этот вечер до глубокой ночи, а утром, дождавшись обеденного перерыва в цехе, поспешила в учебный комбинат пересдавать механику. Вид у нее был решительный и даже гордый. Клава из солидарности семенила за ней, мысленно твердя себе:

«Елочки точеные — вот выдержка! Наматывай, Кланька, на ус, учись!»

Полчаса спустя, кратко и сдержанно, она поздравила подругу с «вудом».

— Не сомневалась! — и крепко пожимая Настину руку, не сразу отпустила ее. В карих, блестящих глазах ее стоял какой-то вопрос, невысказанный вслух.

— Кланечка, ну? — поторопила подругу Настя, зная по опыту, что все равно придется объясняться.

Клава несколько замялась.

— Я вот о чем думаю... У нас в деревеньке такая прелесть, такая прелесть, что все твои болячки после болезни и после Федора как рукой снимет... И мои заодно. Поедем-ка со мной на летние каникулы, а, Настенька? А уж родители обрадуются!

— Нужно у мамы спросить. Ты подумала об этом?

— Подумала, — не растерялась Клава. — Не на все же каникулы, а недельки на две...

— Если мама разрешит, могу и поехать, — пообещала Настя.

— Разрешит, разрешит, позволь мне ей написать!

В цех девушки вернулись минута в минуту, однако мастер, требующий от практикантов усердия, не сдержался от упрека.

— Не на хозяина работаем, на себя! Сознательности нету, а надо бы! Цеха без мерительных инструментов на голодном пайке сидят, а мы по столовым прохлаждаемся...

— Да мы даже пообедать не успели, — вырвалось у Клавы. — Ну, извините нас!

— Из извинений, голубушка, шубу не сошьешь! — повысил свой въедливый голос мастер. — Вот лежат подержанные инструменты, собранные нам в дар со всех московских предприятий, — он кивнул на два больших ящика в углу, — умелых рук дожидаются, чтобы снова служить рабочему человеку...

Клава пожала плечами: знаем, тем и занимаемся, что ремонтируем. А Настя вспыхнула, склонившись как можно ниже над своими тисками, где у нее были зажаты мерительные губки для штангеля.

С великой осторожностью она направляла их надфилем, затем доводила на шабровочной плите.

Клава трудилась над призмами для измерения роликов.

Разворчавшийся сейчас мастер обычно бывал доволен их работой и не раз ставил в пример.

— У слесаря-инструментальщика чутье в пальцах должно быть, потому как микронная точность в его работе требуется, тысячная доля женского волоска. Я подчеркиваю — женского, — несколько патетично говорил мастер. — Одним это удается быстрее, другим медленнее, но обязательно удается, если есть призвание и, более того, усердие!

— Далось ему это усердие... Словцо-то какое допотопное! — иногда ухмылялись за спиной старого мастера ребята больше из шика и спесивой гордости за свою столь современную и сложную профессию, нежели от обиды.

— Настя, за что он отдраил нас? — в искреннем негодовании шепнула Клава подруге. — Кажется, усердствуем. А насчет сознательности, то бабушка надвое сказала, у кого ее больше. Какой идейный нашелся!

— Да, идейный! — хмуро сдвигая брови, оборвала ее Настя. — Дело, конечно, не в одном нашем опоздании... Скажи честно, ты очень устаешь за наши шесть ученических часов?

— Нет, а что? — обтирая руки концами, отозвалась Клава, стараясь сообразить, к чему клонит групорг, раз вопрос зашел об идейности?

— И я нет, — улыбнулась Настя. — Так, может, еще два часика прихватим?

У Клавы промелькнули на лице все ее раздумья, и подруга, наблюдая за нею, невольно подумала: «Простовата ты, матушка моя, читаю тебя, как открытую книгу...»

— Я-то «за». Вот остальные как? Советую пустить записку по рабочим местам и все выяснить. Мы докажем старому ворчуну нашу сознательность! — это уже относилось к мастеру и звучало несколько угрожающе. — Прикинь-ка, если поработаем таким манером с недельку — оба ящика опустошим!

Мастер был поставлен в тупик, когда Настя доложила ему о решении группы работать полный рабочий день по ремонту мерительного инструмента.

— Вот вам список учащихся и их подписи.

Мастер замахал руками, он был явно обрадован и встревожен.

— Не знаю, не знаю, вы же подростки... Нет, я не могу решить такой вопрос самолично...

— Бюрократ — потому и не может! — шепнула Клава. — Иди и ты с ним, а то провалит наш энтузиазм!

Мастер вернулся от начальника цеха не скоро, издали улыбаясь своим подопечным.

— Стало быть, так, усердные ребятушки, согласие получено, но с одним условием, — возбужденно заговорил он, — шесть часов отработаете и айда в буфет. Там вас будет ждать сладкий чай с бутербродами. Повидло без нормы — сколько каждому по душе! Десяти — пятнадцати минут вам хватит на подкрепление?

— Раньше управимся!

В четыре часа дня, после окончания дневной смены, ребята шли к выходу по непривычно для них оживленному главному коридору, плечом к плечу со взрослыми рабочими, растроганные и гордые первой в жизни благодарностью мастера, которую он выразил им от себя лично и от всего руководства цеха.

— Кутнем? — весело спросила Настю Клава, имея в виду давно запланированную поездку в парк культуры и отдыха, где она не была ни разу, чтобы по возможности насладиться там всеми доступными им по средствам аттракционами.

— Смотри, не зареви белугой, когда тебя поднимут в люльке...

— Не зареву, чай...

В парке Клава выполнила всю программу; из-за скудности денежных ресурсов Насте пришлось стоять в числе зрителей и любоваться на свою подругу, задолжавшую ей сорок копеек. Клава то неслась на гривастом коне карусели, то взлетала на качелях в небо. Скажи кому — не каждый поверит, что эта девчонка сегодня отлично зарекомендовала себя на точнейшей работе по инструменту, не уступив слесарям со стажем!

Г Л А В А  XXXIII

Настя дала согласие погостить у Клавы в деревне.

Домой в деревеньку летели наставительные письма, как встретить их, где разместить: лучше всего в летней половине избы, впрочем, они невзыскательны, лишь бы погода не подкачала!

Насчет погоды отец отписывал, что он не волен: церквушку-де в их приходе закрыли, а потому негде помолиться.

— Шутник папанька. Ну да ты его увидишь, он тебе должен понравиться, — заранее предсказывала Клава и заискивающе добавляла: — Где две недели, там и третью прихватишь.

Фанерные баулы в дорогу были набиты до отказа — невелика ученическая стипендия, но на гостинцы хватило. Кроме того, Настя везла в любовно склеенном и разрисованном Клавой конверте свой первый гонорар в пятьдесят рублей — целой бумажкой, полученной в журнале за напечатанный там рассказ. Деньги предназначались маме.

Два авторских экземпляра журнала были у Насти под рукой. Соскучится, приоткроет крышку баула — и вот они голубчики, далеко разнесшие по стране ее имя под первым, пусть еще несовершенным рассказом.

С Савеловского вокзала путешественницы уезжали под дождик отгуливать свой первый рабочий отпуск. А накануне они хорошо поработали среди населения по внедрению займа второй пятилетки.

Девчат провожал Филипп Клейстеров в своей милицейской форме: аккуратный, подтянутый.

— С охраной уезжаем! — шутила Клава, ласково оглядываясь на Филиппа, несшего баулы.

В вагоне Филипп дал девушке свою фотографию.

— Покажи там дома, пусть привыкают к моей физиономии! — попросил он.

— Покажу! — коротко отвечала Клава, а про себя подумала, что ее родителям Филипп должен понравиться.

В Калязин прибыли по расписанию к двум часам дня, и тут, словно по заказу, выглянуло солнышко. Теперь оставался последний перегон, и они, считай, дома. В Угличе назначена встреча с отцом, собственный транспорт папаня подаст, на Листике прикатит. Коняга резвый, особенно когда в настроении находится.

— В настроении? — удивилась Настя. — Сложные отношения у вас с конем.

Клава ничего не ответила подруге, а лишь как-то неопределенно улыбнулась; пора было идти на вокзал разузнавать, когда отправляется местный поезд до Углича.

Она быстро вернулась и сказала, что в их распоряжении целых два часа, которые можно провести с пользой.

Настя согласилась: с пользой так с пользой, на то они и путешественники. Пристроив баулы в камеру хранения, девушки отправились побродить по городу и поздороваться с Волгой-матушкой.

Клава бывала здесь проездом, а Настя никогда — и все же Калязин как будто был знаком ей, он напоминал собственный городок с мощенными булыжником улицами, деревянными домами, украшенными резными наличниками и князьками на крышах. Все окна домов уставлены цветами в плошках, шагаешь мимо, словно по оранжерее: одно окно красивее другого.

— Уютненько живут эти горожане, даже завидки берут! — говорила Клава, повертывая голову то влево, то вправо.

Через несколько минут девушки стояли на высоком берегу Волги с приткнувшимися к нему баржами, мелкими суденышками. В неторопливом величии река катила свои раздольные воды, просвечивая у берега песчаным дном.

Настя не отводила восторженных глаз от реки.

— Здорово? — допытывалась Клава с горделивым чувством причастности к приволжской красоте. — А ты посмотрела бы, что бывает в ледоход! С пятиэтажные дома льдины прут. Треск, грохот.

— Эй, волжаночки, составьте компанию, прогуляйтесь с нами до Казани, — закричали с катера два черномазых матроса в тельняшках. — Не пожалеете, честное слово. Каждый день обещаем кормить вас свежими судаками!

— Спасибочки, ешьте сами. Только на судаках-то вы что-то не больно раздобрели. Ребра аж выпирают, — крикнула в ответ голосистая Клава и громко засмеялась.

Пора было поворачивать назад.

В пригородных вагончиках бросало из стороны в сторону, дуло в щели. Погода снова изменилась, стал накрапывать дождь, обещая перейти в ливень, до того плотно было обложено облаками все небо.

— Леший ее разберет, откуда такая мокрень! — вздыхала Клава.

В дороге подкрепились круто сваренными яйцами, чесночной колбасой.

Глядя на них, и другие пассажиры развязывали свои кулечки с припасами. Много было среди них женщин в черных платках, низко приспущенных на лоб. Клава шепнула Насте, что это бывшие монахини из угличских и калязинских монастырей, доживающие свой век в миру.

На деревянной платформе в Угличе жидкой грязи с вершок сапогами понатаскали. Пахло дегтем, конским навозом. За вокзалом — подводы в ряд; на лошадиных мордах торбочки с овсом, телеги притрушены сеном.

— Вот тут нам свой экипаж шукать, — сказала Клава, ведя за собой Настю и посматривая по сторонам.

— Папаня, эй, где ты там? — крикнула она на всякий случай.

Папаня не отзывался.

«Что за чудеса, неужели не приехал?» — едва успела подумать Клава, как увидела знакомую голову Листика — приземистого пегого коняги с белым пятном между ушами, очень похожим на лист клена. В телеге, согнувшись в три погибели, спал хозяин.

— Папанька никак лишнего хватил, — проговорила Клава, не глядя на подругу. Но тотчас, решив все поставить на свое место, твердо добавила: — Он у нас непьющий, а уж если пропустит рюмочку, то и с копыт долой. А тут, наверняка, разрешил себе...

Она принялась тормошить отца, трясти его за плечо. Тощий мужичок в поношенном пиджаке, с еще довольно моложавым, приятным лицом и карими, как у дочери, глазами, быстро встрепенулся, оглядел стоявших перед ним девушек.

— Королевы несравненные из столицы белокаменной! — обрадованно залепетал он и вдруг сконфузился, развел руками. — А я тут, грешный человек, в ожидании поезда со скуки... не удержался, — и заискивающе посмотрел на дочь.

— Вижу, вижу! — Клава погрозила ему пальцем. — Мамане молчок? — и бросилась обнимать отца.

Настя поздоровалась с Константином Петровичем за руку.

Клава подошла к Листику, погладила его по гриве; он коротко заржал в ответ, как бы здороваясь.

— Смотри-ка, Настенька, узнал меня! Ах ты, милый мой. Он что, все такой же, с норовом? — спросила она у отца.

— Да, лошак ндравный, — отвечал Константин Петрович. — В деревне уж слушок пустили, мол, неизвестно, кто на ком ездит: хозяин на лошади или наоборот.

— Как так наоборот? — поинтересовалась Настя, усаживаясь в телегу.

— Пересмешник народ, вот и шуткуют. Конь на мне, ясно дело, ехать не может, но норов свой, чертяка, иногда показывает. Бывает, упрется — и ни с места, а ехать позарез надо!

Заметив по выражению лица гостьи, что напугал ее, Константин Петрович поспешно поправился.

— Встречать вас бежал — ну точно на крыльях несся. А уж домой подгонять его не придется. Без кнута дорогу найдет, животина памятливая.

И телега, громыхая колесами, покатила к центру города по неровной мостовой.

Константин Петрович приосанился: вожжи держал на далеко вытянутых руках, будто с трудом удерживал коня-рысака, картуз сдвинул на затылок.

Может, и неказиста его упряжка, вместо тарантаса телега впряжена, зато везет-то кого! Дочь-москвичку, подружку ейную. Обе пригожи, молоды, курс учения проходят. Невесты завидные, тут им по всей округе женихов не сыскать.

Прожили они со своей старухой всю жизнь в избушке на курьих ножках, а у детей другая участь. Сын в армии командиром служит, Клавдюха тоже в люди выходит. Мать дома исхлопоталась вся в ожидании дочери, а только вот насчет приданого зря старая гоношится: не возьмет Клавдия ее подзоров с самолично вязанными кружевами, ни холщовых простыней. Сама себе девка всего накупит: модного, городского.

Завидев царские терема, приспособленные местным начальством под склады для всякой рухляди, девушки соскочили с подводы.

— Ну, раз в охотку — поглазейте, а мы тут с Листиком подремлем чуток, — произнес в напутствие Константин Петрович, поудобнее устраиваясь в телеге.

Вернулись они минут через двадцать, и Константин Петрович покатил, изредка для порядка покрикивая на своего Листика:

— Но, но, не балуй! — и вполне серьезно добавлял при этом: — Соображай, кого везешь!

Жеребец фыркал, вертел головой.

После городской ухабистой улицы потянулась проселочная дорога: ехать стало мягче, но коню тяжелее. Обилие дождей намыло большие колдобины — знай сворачивай, объезжай, а то увязнут колеса.

Константин Петрович слез с телеги и, держа вожжи, пошел по обочине. Коню облегчение, а хозяину разминка!

Проехали одну деревню, вторую. Настя с любопытством рассматривала деревенское житье-бытье. Небогатый здесь край по сравнению с их Подмосковьем. Избушки в нахлобученных шапчонках, палисадники из неровных колышков. Разбитые стекла в окнах затянуты тряпками. Встречаются заколоченные избы.

— Отшумели деревни, обезлюдели. Молодежь в города хлынула, — вздыхал Константин Петрович. — А за нею и некоторые старики не усидели.

Отец Клавы не одобрял отъезда сверстников: старые люди, куда им мыкаться, держались бы родительских углов да родной землицы. Лично он не представлял своей жизни без привычного крестьянского труда среди деревенских раздолий.

В большом селе с чайной посередине, когда-то покрашенной охрой, а теперь облупившейся, Листик остановился безо всякого на то понукания. Константин Петрович усмехнулся.

— Стоянка, стало быть. Транспорт просит отдыха, а мы чайку закажем. Айда, девоньки!

Он приладил Листика в ряд с двумя другими подводами, ослабил подпруги.

Настя не без любопытства потянула на себя тяжелую обитую клеенкой, обшарпанную дверь, воображая, как будет рассказывать на литкружке о своем первом путешествии в глубь России, а может, даже напишет очерк.

В просторной избе с лампой-«молнией» на потолке стояли длинные обеденные столы, покрытые клеенкой: три занятых, три пустовавших. Бочкообразные фарфоровые чайники на столах, расписанные яркими цветами, издавали запах разопревшего чая.

Сахар, съестные припасы у каждого при себе, кто чем богат, тем и довольствуйся.

Клава вытащила мешочек с провизией: бомбошки к чаю, отоваренные по рабочей карточке вместо сахара, баранки цвета слоновой кости и слоновой же крепости.

Константин Петрович посмотрел вокруг себя, покашлял, чтобы привлечь внимание: вот мы какие — московские гостинцы едим!

Чай он пил с блюдечка, издавая при этом всхлипывающий звук. Девушки посмеивались и, хотя обжигали о горячий стакан пальцы, держали форс: столичные жительницы, а это обязывало, даже в глазах отца.

Из окна было видно, как Листик заводил знакомство со стоявшей рядом белой кобылкой, прилаживаясь положить свою голову соседке на шею.

Почаевничав с полчаса, Клава, зная отцовскую слабость к общественным заведениям, заторопила его:

— Пора, папанька, пора!

Отец покорно допил последнюю чашку, рассчитался за угощение.

— Прощевайте покудова! — сказал он трактирщику и вышел вслед за девушками.

Листик зафыркал, сердито заржал, едва хозяин сделал попытку стронуть его с места. Расставаться с белой кобылкой, как видно, не входило в его намерения.

— А ну, кавалер! — прикрикнул Константин Петрович, дергая вожжами. — Пора и честь знать.

Конь осклабился, затопал передними ногами, но не сдвинулся ни на шаг.

— Мучитель ты мой, кровопиец. Живодерня по тебе давно плачет, — сразу вспотев и раскрасневшись, заволновался Константин Петрович.

— Попроси, папанька, хозяина белой кобылы, чтобы он тоже ехал, — пришла на помощь отцу Клава.

— Верно предлагает дочка, знамо, пусть едет, а то пробьешься с жеребцом до ночи, — заговорили вышедшие на крыльцо зрители. — Тимофей, сделай милость человеку...

— Да нет, мне не к спеху, я бы чайку еще попил, — затянул было владелец кобылы, но на него насели всем миром, и он уступил.

За кобылой нога в ногу зашагал Листик.

— Кланя, Настенька! — закричал Константин Петрович что было мочи. — Поехали, поехали!

Девушки на ходу прыгнули в телегу, как бы соревнуясь в ловкости.

Настя села поудобнее, прислонилась спиной к подруге, вытащила записную книжку с карандашом. На чистой странице в клеточку она поставила число и год и, чуть подумав, стала писать:

«Какой сегодня длинный-предлинный день! Все едем и едем с моей несравненной мудрой подружкой Клавой. Побывали на трех вокзалах, народу повидали уйму, а теперь трясемся на телеге, и я вывожу каракули. У меня такое впечатление, точно все то зло, выпавшее на мою долю в этом году, пережито не мною, а какой-то другой девчонкой, не всегда уравновешенной и, может быть, чрезмерно влюбчивой. Но не стану осуждать ее. Что было, то было.

Я сказала «мудрой Клавой» не случайно; это она предложила мне это путешествие, пообещав излечить все мои «болячки». Ее расчудесный отец, коняга Листик с дурным характером, цветущие поля, обрамленные вдали зубцами лесов, запах дегтя от колес — все отодвигает меня от прошлого, все врачует...»

Настя поставила многоточие, захлопнула книжку.

— Константин Петрович, — обратилась она к отцу Клавы, — можно попросить у вас вожжи, самой поправить!

Константин Петрович ответил, что он со всей душой, тем более что Листик к таким сменам равнодушен. Настя пересела на передок, взяла в руки вожжи. Вся поза ее выражала удовольствие. Листик бежал трусцой, больше от нее ничего не требовалось, хотя Настя покрикивала:

— А ну, наддай, — и, скосив лукавые глаза в сторону отца Клавы, назидательно добавляла: — Соображай, кого везешь!

Г Л А В А  XXXIV

Деревенька просыпалась с восходом солнца. В утренней тишине далеко разносился напев рожка. Сначала как будто лилась с небес серебристо-хрупкая песня жаворонка, потом начинали трубить лебеди, то ли прощаясь, то ли готовясь спуститься на землю. Торжественные, гортанные звуки плыли в вышине где-то рядом, совсем близко, стоило чуть поднять голову, и вот они величаво машут крыльями — снежно-белые дикие птицы!

Настя вставала с постели, подходила к небольшому оконцу летней половины избы; в лазурной глади неба пусто, ни единого облачка, а звук отлетал все дальше и дальше.

Крепкая на сон Клава спала и ничего не слышала.

Спустя несколько минут с топотом и мычанием проходило колхозное стадо коров, за ними жались овцы, все как на подбор в черных шубах.

Давно знакомая Насте картина. Вспоминалось прошлое, как им хотелось когда-то с матерью иметь корову, ходить с подойником на полдни, вечером разливать по кринкам парное молоко, пахнущее разнотравьем.

Стадо прошло, но спать уже не хотелось. Мать Клавы гремела на крыльце рукомойником.

Настя подошла к зеркалу, висевшему в простенке, обрамленному деревянной рамкой с двумя загогулинами наверху. Внимательно посмотрела на свое лицо и осталась довольна им: загорела, посвежела, значит, отпуск проходит правильно. И что, пожалуй, приятнее всего — волосы заметно пошли в рост с тех пор, как она, послушавшись совета Евдокии Никифоровны, стала ходить с непокрытой головой.

— И-и-и, милая, кого стесняться-то в нашей деревеньке, да и было бы из-за чего, а солнышко-батюшко — оно целебное!

Лучи солнца уже заливали весь горизонт, из багрового превратив его в светло-оранжевый.

Захватив кусок хлеба с зелеными перьями лука, записную книжку с карандашом, Настя шмыгнула во двор, а там за речушкой, в нескольких минутах ходьбы от деревеньки, — лес и полное одиночество.

В лесу куковала кукушка. Настя не считала, сколько. С детства не верила лукавой «бездомнице», как называла птицу мать за легкомысленное отношение к своему потомству.

Углубляясь все дальше по неширокой просеке в березняке, в прорезь которой легкой, червонного золота дымкой падали отвесные лучи солнца, Настя спешила к полукруглому озерцу, налитому вровень с берегами. Тут был у нее любимый бугорок, где она, устав бродить по лесу, садилась отдохнуть и от ходьбы и от своих размышлений. В озерце в великом множестве росли белые восковые лилии на длинных полых трубочках, а однажды опустилась пара уток и принялась бойко нырять в воду, смешно выставляя лапки с хвостом и держась в таком положении довольно долго. Присутствие Насти их совершенно не беспокоило, они, знай себе, чем-то лакомились.

Отступив на несколько шагов от озера, стояли дородные, очень пропорциональные ели с густыми ветвями до самой земли. Насте почему-то всегда казалось, что под такими елками обязательно должны ютиться лесные зверушки. Ей, правда, не пришлось никого увидеть, зато прибрежная жительница, небольшая зеленовато-серая лягушка, сама свела с ней знакомство. Она уселась напротив Насти, любопытно тараща на нее свои выпуклые глазенки. Настя попробовала встать и пойти, лягушка попрыгала за нею.

— Ох, тявочка ты моя! — вырвалось у девушки любимое словцо Клавиной мамы.

С тех пор, едва заслышав Настины шаги, лягушка выскакивала далеко навстречу, а затем располагалась поблизости. Так случилось и сегодня. Обрадованная пунктуальностью своей лесной подружки, Настя радушно приветствовала ее.

— Доброе утро, Тявочка, приятно видеть тебя! Не желаешь ли отведать моего каравая? А я займусь кое-чем... буду записывать свои деревенские впечатления. Ты удачи мне наворожи!

«Бог ты мой, а ведь настанет день, когда я приду сюда в последний раз перед отъездом к маме в городок, — грустно подумалось Насте, — тогда прощай лес, озерцо и ты прощай, удивительная лягушка! С осени мне предстоит последний год учебы в ФЗУ, а там работа на заводе и по-прежнему литературный кружок — «присуха», по меткому выражению Клавы...»

— Ну как, навестила свои владения, хорошо поработалось? — вопросами встретила подруга Настю, едва та вступила на низенькое покосившееся крылечко.

— Спасибо, недурно.

В дверь выглянула Евдокия Никифоровна — худенькая, с небольшим морщинистым личиком женщина — хозяйка дома.

— Поджидаем тебя, Настюшенька, завтракать пора. Кинстинтин вон щавеля с поля принес, — кивнула она на мужа, сидящего возле стола на лавке.

К завтраку была солянка из прошлогодней капусты с сушеными грибами, картошка, запеченная в сметане. Семья ела из общего блюда деревянными расписными ложками. Настя, как гость, — из миски единственной в доме алюминиевой «городской» ложкой.

Над головой Насти, в красном углу, на низенькой полочке красовались три иконы. В середине самая большая в серебряной оправе, за стеклом.

— Евдокиюшкино приданое, родительское благословение! — хвастливо пояснял Константин Петрович.

Евдокия Никифоровна принялась убирать посуду. Хозяин дома, ловко свернув из старой пожелтевшей газеты, что хранилась на иконной полочке, «козью ножку», сел подымить у раскрытого окошка.

— Слышь-ка, Клавдея, — обратился он к дочери, затянувшись несколько раз, — ехал домой через вырубку у Волхлова, и, скажу тебе, вся она, как красным сукном, подернута...

— Земляника поспела! — ахнула Клава, взглянув на подругу. — Надо ехать, папка!

На следующий день чуть свет Константин Петрович запряг Листика в телегу, тайно опасаясь, как бы он не вздумал артачиться по своему обыкновению, но конь был послушен и бойко тронул со двора.

Ехали не спеша, Константин Петрович, высмотрев своими дальнозоркими глазами гриб на обочине дороги, останавливал Листика, слезал с передка телеги.

— Евдокиюшке на жарево! — приговаривал он, пристраивая очередную находку в тряпицу.

Клава дремала, укутавшись в старенькую шаль, а Настя бодрствовала. Зарождающийся на горизонте день робкими лучами солнца; первая, как бы пробная, неуверенно пущенная дятлом дробь, гулко разлетавшаяся по лесу; посеребренная обильной росой трава; кусты можжевельника, с которыми мама всегда парила бочки под соления, от чего потом в доме долго держался сладковатый запах хвои и чуть-чуть ладана, — все ложилось на сердце тихой радостью, запоминалось, и почему-то очень верилось, что настанет время, когда ей понадобятся все пережитые впечатления...

Незаметно становилось теплее, подсыхала под солнцем роса; сумрачный лес повеселел, огласился птичьими голосами. «Ндравный» Листик, никем не понукаемый, вдруг проявил собственную инициативу: прибавил шагу, сердито фыркал, потряхивая рыжевато-гривастой головой.

Взбодрилась Клава, сбросила с плеч шаль, уселась удобнее. Посматривая на свою подругу, Клава со свойственной ей решительностью приступила к давно задуманному разговору.

— Настенька, ты, наверно, не знаешь, до чего я горжусь твоей дружбой... Так вот теперь знай! Горжусь и не нарадуюсь, как мне повезло в ФЗУ. Прикинь-ка, ведь я могла и не попасть в одну группу с тобой и тем более в твою бригаду. Ан, попала! Слушай дальше: я серая деревенская девчонка, да что я, во всем училище не нахожу человека, равного тебе... Стой, не перебивай мысль. Твое влияние распространяется на меня, я учусь у тебя правильной речи, да всему учусь! — не вдаваясь в подробности, говорила Клава, так и не позволив Насте перебить себя. — Оно и понятно, — продолжала она, — ты много читала, сама пишешь. Сестра у тебя ударница, образованный человек. Зять закончил театральное училище. Мне такая семья и во сне не приснится!

— Вижу, вижу, — перебила ее Настя, — здорово ты навострилась с речами в «легкой кавалерии»...

Клава раскатисто рассмеялась. Это было правдой. Они подъезжали к станции, а вернее — полустанку Волхлово, с низкой деревянной платформой, зажатому со всех сторон дремучими лесами. В некотором отдалении от полустанка высилась будка, а еще подальше стоял дом среди огорода, где жил обходчик.

Тишина, теплынь. Подсолнухи на высоких ногах все как один жарят свои золотистые головы на солнце. Белая коза с бородкой клинышком, перестав щипать траву, проводила подводу лукавыми глазами. «Ага, пожаловали, голубчики!» — как бы говорили они.

Константин Петрович остановил Листика, девушки спрыгнули с телеги.

До вырубки, что полого разложилась за полустанком между березовыми делянками, было несколько минут ходу. Здесь, защищенная от ветра, открытая солнцу, хорошо росла лесная земляника. В полуопустевшей деревеньке в двадцать изб проживали почти одни пожилые люди, и лесные дары собирать было некому.

Настя всплеснула руками: низенькие кустики земляники были сплошь усеяны спелой ягодой.

— Это мне с тобой, Кланя, повезло, — заговорила она. — Ну где бы я увидела такую красотищу? Что же касается моей начитанности, так и тебе не запрещено: читай. Главное — душевный ты человек, Клавдюха, в родителей удалась, за то и нравишься мне. Довольна?

«Хорошо наша гостьюшка наставляет Клавдею уму-разуму, — услышав разговор подружек, подумал Константин Петрович. — С такой дружбу водить, что в богатстве жить!»

Г Л А В А  XXXV

На обратном пути Листик, атакуемый слепнями, отбиваясь от них головой, хвостом, спешил во двор.

Сморенные жарой и усталостью, ягодницы дремали около привязанных корзинок. Константин Петрович, борясь с истомой, мурлыкал песню, соображая, уделит ли Евдокиюшка частицу собранных ягод ему на настойку.

А она стояла на крылечке, смотрела на подъезжающую подводу из-под руки. Ворота были предусмотрительно распахнуты настежь. Листик, не сбавляя хода, рванул в них.

Переменив платья на сарафаны, Клава с Настей побежали к речушке искупаться на своем излюбленном месте, прозванном Голубыми ямами. Там было поглубже, «по ручки», и можно было поплавать.

Клава купалась всласть: переворачивалась с боку на спину, ныряла, а вынырнув, отфыркивалась, совсем как Листик. А Настя барахталась у берега — с детства не научилась плавать, недобрым словом вспоминая свой безводный городок с двумя заросшими осокой прудами, сильно мелеющими к середине лета.

Отобедав, разбрелись по своим делам: Клава засела за ручную машинку подрубить бязевые простыни для родителей, привезенные им в подарок; Настя ушла в летнюю половину избы. Тут на столе, покрытом газетой, стояла чернильница с зелеными чернилами и лежали ее тетради и недописанное письмо к сестре.

Настя присела к столу. Завтра у них намечался пятикилометровый поход на почту: Клава будет отправлять письмо брату в армию, ну, и, конечно, послание Филиппу! Он смотрел сейчас на Настю со стены. Подаренная им карточка с надписью «Дорогой Клавочке и ее глубокоуважаемым родителям» произвела благоприятное впечатление на отца с матерью. Вооружившись очками, оба долго рассматривали ее.

— Парень, как видно, не хват, но стоющий! — произнес в заключение Константин Петрович.

Настя тогда поразилась — до чего правильную характеристику дал Филиппу Клейстерову заглазно Клавин отец, проникаясь к нему за то еще большим уважением.

Настя придвинула к себе незаконченное письмо, перечитала его:

«Дорогая Мария!

В деревне прелесть, а главное, все ново для меня. Представляешь, например, иду умываться на черное крыльцо во двор, где висит глиняный горшок с носиком, а там корова меланхолично пережевывает жвачку, уставившись на меня своими непередаваемо красивыми глазами. Эта Буренка на днях испугала и насмешила меня! Села я вот, как сейчас, за стол с карандашом в руках и вдруг ужас — дрожит и колышется вся избушка! Выглянула в оконце, а там наша кормилица чешет холку об угол.

Хороша тут и местность. Кругом леса и есть где покупаться. Речка наша называется Кордон, название это мне не по нраву по той причине, что слово «кордон», сама понимаешь, означает границу, а мне почему-то представляется карта Европы и то государство, где хозяйничают сейчас наци в коричневых рубашках... Короче: спим и видим с Клавой в совершенстве изучить винтовку, стрелять с первого выстрела прямо в яблочко!

Извини, Манечка, за отступление, самовольно вырвавшееся на бумагу, но без него я не смогла. Так вот, за этой речушкой, что опоясывает деревеньку, лежит старый тракт на Углич, по которому, как гласит предание, ездили цари на богомолье, и в частности Екатерина Великая. В честь коронованных посетителей тракт был обсажен соснами. Я люблю вечерами гулять здесь, и, поверишь ли, сама история будто обступает меня... Мне слышится звон бубенцов, стук колес екатерининской кареты, которая, того и гляди, появится на тракте и промчится мимо в сопровождении других карет и стражи на конях!

Хоть опять берись за стихи: что-то звучит во мне, просится наружу. Но что самое главное — все пережитое в личном плане бесповоротно позади... Я не ропщу и не сожалею, что у меня все так получилось. Первая любовь — часто ли она бывает счастливой?

Ну, скажешь, расфилософствовалась моя сестренка! Подвожу итоги: жизнь хороша и жить хорошо! Да, пришло письмо от мамы, пишет, что все в порядке, работой довольна и ею довольны».

На этом письмо обрывалось. Обмакнув перо в невыливайку, Настя начала быстро писать:

«Сегодня ездили по землянику, привезли столько, что Евдокия Никифоровна сушит ее в печке в больших чугунах, готовит на зиму. О моих впечатлениях говорить не буду, ибо я не сижу сложа руки, записываю их особо, и вы с Мишей, дайте срок, прочитаете мою работу в большой печати.

На всю жизнь вам спасибо за приют в Москве на незабываемой Басманной, по соседству с котлом-кормильцем. Пишу эти строчки и явственно вижу перед собой все...

Приветище Михаилу. Остаюсь неизменно любящая вас Анастасия Воронцова».

Настя не побоялась написать Марии про их бывший дом в Москве, где остались Антонина с Федором Коптевым, потому что не сомневалась, что сестра поймет, как крепко зарубцевались в ее душе все болячки. Настя теперь может спокойно вспоминать о тех двух людях, вокруг которых недавно с болезненным надрывом вертелась вся ее внутренняя жизнь, и даже пожелать им благополучия, как желала всем людям...

Но благополучия на Басманной не было. Неделю назад Федор, возвращаясь вечером домой, прошел мимо пожилых женщин, судачивших на скамейке во дворе, сильно прихрамывая. Женщины вопросительно проводили его глазами.

— Что это с ним? Никак Антонина нарядила своего муженька в очень узкие штиблеты, сверх моды на вершок? — спросила у Дарьи Степановны одна из приятельниц, прикрывая зевающий рот ладонью.

Дарья Степановна не ответила, она и сама не знала что.

Федор Коптев работал, как положено монтажникам, в парусиновом комбинезоне, только вместо ботинок с толстыми подошвами был обут в резиновые тапочки, и они подвели его. По нечаянности наступив на гвоздь в доске, он пропорол себе ногу.

— О, черт, — выругался бригадир, присаживаясь на злосчастную доску, чтобы разуться и посмотреть ранку: она была малюсенькая, а боль уже утихла. — Э-е-е, пустячок! — отмахнулся он от совета товарищей сходить в медпункт, прижечь ранку йодом. — Щипать будет, а я дюже чувствительный!

На третий день его с высокой температурой прямо из цеха увезли на «скорой помощи» в Первоградскую больницу. Очевидцы рассказывали, что Федора товарищи несли на носилках по длинному главному коридору, а вызванная к нему Антонина шагала рядом, глотая слезы.

Дома тетка Дарья в ожидании вестей из больницы, то принималась рыдать густым басом, то роптала на судьбу-злодейку. Сердобольные соседки успокаивали ее, поили сердечными каплями.

Рано утром следующего дня, не сомкнув всю ночь глаз, Дарья Степановна появилась на пороге общей кухни рыхлой глыбой, в измятом халате.

— Матушки вы мои, — запричитала она, обращаясь к соседкам, прислоняясь к косяку двери, — достаньте мне адрес Насти. Христом-богом прошу. Втемяшилось мне в голову, что из-за нее все, не иначе, наказание это нам послано... Письмо напишу, в ногах валяться буду, а вымолю у нее прощение!

— Уволь нас, Степановна, тревожить девушку не станем. И тебя не допустим. Не впутывай ты ее!

Дарью Степановну кое-как успокоили, усадили на кухне.

Среди дня вернулась из больницы Антонина, сбросила жакетку, косынку с головы на руки тетке.

— Тонечка, ну что, как он? — пролепетала Дарья Степановна.

— Плохо, очень... всю ночь бредил. То узнавал меня, то нет. Как вернется к нему сознание, все про ребенка заговаривал... Я признаюсь тебе, тетка, обманула его! Помнишь, когда в дом отдыха ездили, приревновала я тогда Федю, ну и сболтнула... А он поверил. «Береги, — говорит, — наше дите, если со мной что случится...»

Дарья Степановна осенила себя широким крестом. Толстое, большое лицо ее сейчас было похоже на белый блин с узкой полоской бескровного рта.

— Опомнись, Тоня, не верю... Ты наговариваешь на себя, — проговорила она, отстраняясь от племянницы рукою.

— Нет, нет, все правда! — закричала Тоня, схватив себя за голову. — Покаяться бы перед ним нужно, да духу не хватило... Сестра мне шепнула, что у Феди заражение крови началось, не жилец он на этом свете... — Тоня зарыдала. — Не останется мне от Федора ни сына, ни доченьки...

— Соколик наш ясный, солнышко красное, что же ты наделал над своей молодой головушкой? — тяжело поднимаясь с насиженного места, запричитала Дарья Степановна, ковыляя за племянницей в комнату.

Федора Коптева хоронил весь район. До Крестьянской заставы гроб несли на руках.

«Федя, Федя, как же так: обидная неосторожность, и вот мы провожаем тебя туда, откуда никто никогда не возвращался... — складывалось в уме прощальное слово Владимира Ивлева. — В золотую книгу заводских дел будет вписано твое имя — бригадира ударной бригады монтажников. В цехах стоят станки, которые хранят прикосновение твоих умелых рук.

Всего неделю назад ты, как всегда, пришел на работу, и кто бы мог подумать, что смерть где-то рядом уже зорко сторожила тебя... Нет предела, нет конца горю людей, провожающих тебя в последний путь».

Лишь на пятый день дошло в деревеньку под Углич письмо от Ивлева, обведенное черной каймой, со странной надписью внизу: «Прежде чем вскрыть этот конверт — приготовь себя к страшному известию».

— Да читай же, не тяни! Письмо читай! — заторопила Клава подругу.

Не веря глазам своим, Настя прочитала:

«Склони голову, траур. Не стало Федора Коптева», — писал Володя своим наклонным крупным почерком.

Настя прочитала раз, другой, сознание отказывалось понимать, что могло случиться с парнем, полным сил, жизни...

«Так вот, значит, чем кончился мой месяц февраль — кривые дороги... Как жестоко рассудила нас судьба с Антониной Самохиной: ни мне и ни ей...»

— Клава, ты веришь в судьбу?

— Не знаю. Наверно, верю. Недаром, должно быть, говорится, кому что на роду написано! Один человек счастлив, а на другого, словно на бедного Макара, все шишки валятся...

Настя убежала с письмом к своим соснам, подошла к одной из них, прижалась к ее гладкому стволу и тихо заплакала. Это были ее первые слезы по Федору. И если, по народному поверию, душа умершего шесть недель не покидает землю, то тогда, значит, до Федора дойдет ее печаль...

— Федя, Федя, как же ты не сберег себя? — вслух спросила Настя и с непонятным суеверным ужасом прислушалась.

В ответ ни звука, ни шороха. Ветви сосен все также неподвижно простирались над ней в вышине. Могучие, бесстрастные, они были свидетелями человеческой радости и скорби. И сколько еще событий прошумит над ними! Здесь, под соснами, как будто веяло вечностью, и Насте, вероятно, от этого становилось легче со своим горем.

Пройдут годы, потускнеет образ Федора Коптева в памяти товарищей. А там, глядишь, словно и не жил среди них высокий красивый парень, когда-то так много значащий в Настиной жизни. Забвение, тихий вздох с недоумевающим вопросом: почему всего двадцать два года было отпущено ему и умер он не на ратном поле с оружием в руках, а от нелепой, досадной случайности? Почему?

«Да уж не искал ли сам Федор смерти? — неожиданно подумала Настя и в памяти вспыхнули его слова, сказанные в день поездки за город: «Мне жизнь не в жизнь без тебя!»

Лицо Федора, печальное, с каким-то отрешенным выражением, смотрело на нее из того недалекого прошлого... Настя вся обмерла, похолодела, ей стало страшно. Она сделала усилие над собой, чтобы вернуться в действительность.

Над землей уже властвовал вечер. Ярко догорал закат по горизонту, на фоне которого торжественно и гордо возвышались вековые сосны с огромными кронами. По всему небу, едва заметно глазам, плыли легкие, чуть красноватые облака. Поднимался туман над речкой, поглотив прибрежные кусты, подступая все ближе и ближе. Настя зябко вздрогнула в своем белом батистовом платье.

— Настенька, где ты? Ау-у-у, — раздался голос Клавы, звавший подругу.

— Иду-у-у, — поспешила отозваться Настя, вдруг с особо радостным чувством ощущая всю себя — здоровую, юную, уже немного умудренную первым суровым испытанием.

Часть вторая

Г Л А В А  I

Послевоенная Москва, в которую ежедневно, ежечасно прибывали сотни тысяч отвоевавших победителей, — одни, остающиеся в ней, другие, едущие дальше, но с твердым намерением непременно выкроить час-другой, чтобы побывать на Красной площади, принести поклон Ленину, — была не просто столицей, землей, обетованной для всех советских людей как в годину бедствий, так и теперь, в дни народной радости, а чем-то куда более значимым, важным и, главное, дорогим!

Величественная, чисто прибранная, расцвеченная флагами Москва гостеприимно встречала и провожала своих гостей, заботливо кормила и поила их по аттестатам в столовых.

Вот почему улицы столицы днем и ночью, утром и вечером летом тысяча девятьсот сорок пятого года были густо заполнены военным людом в мундирах всех родов войск, среди которых немало встречалось и женщин.

Вместе с фронтовиками в столицу хлынул поток беженцев, истосковавшихся по родным местам, оставленным комнатам в коммунальных квартирах, может быть, уже кем-то занятым. Но едва они вступали на перрон Московского вокзала, как все трудности, им казалось, оставались позади.

Счастливо улыбающиеся лица тех, которым повезло быть запечатленными кинохроникой, вызывали у Анастасии Воронцовой, по мужу Майоровой, тихие слезы зависти, когда она сидела рядом с подругой Клавой Кузнецовой за девятьсот верст от Москвы, в темном зале заводского клуба на вечернем киносеансе.

Война кончилась, а они с Клавой все еще не могли поехать домой, им не находилось замены... Томятся здесь в разлуке с детьми, с родными!

...Но вот наконец пробил и их долгожданный час! Четыре года, проведенные на Волге, уходили в прошлое... А кажется, давно ли, захватив узелок с носильными вещами, она — Настя — тряслась с напарниками в товарном поезде, который вез все цеховое оборудование из светлого, теплого цеха в неотепленные конюшни с земляным полом и узкими в решетках оконцами...

Но Насте тогда было все равно, куда ехать и что будет с нею дальше, она словно окаменела от горя, проводив со свекровью в Тамбов годовалого сына Леньку и распрощавшись с мужем у дверей военкомата. Кругом громко причитали женщины, обнимая и целуя своих мужчин, просили беречь себя, а она только и могла, что смотреть на своего голубоглазого Васю, такого отчужденно-непривычного в солдатской шинели, да держать его загрубелую от напильника руку. Стиснуло что-то в горле, и только, а из сухих глаз не выкатилось ни слезинки. Они и поцеловались кое-как, ткнув друг друга затверделыми губами.

Этот их горький поцелуй долго потом преследовал Настю, будил ее по ночам на жестком топчане среди таких же, как она, беспокойно спящих усталых подруг, многие из которых уже ходили во вдовах.

Настя с Клавой — жены фронтовиков — жили в эвакуации как сестры: паек по карточкам шел в общий котел, с обувью, с одеждой тоже не считались. Письма мужей с фронта прочитывались друг другу вслух.

Будучи к тому времени слесарями со стажем, они работали в ремонтно-механическом цехе, от которого в прямой зависимости находился весь станочный парк завода. Станки, как и обслуживающие их люди, не знавшие передышки, тянули из последних сил. Если случалась поломка, то серьезная, цеховой механик сразу бежал к ним — ремонтникам.

Клава встречала его неласково — работы невпроворот, а тут еще подваливают!

— А сам-то ты на что? — сердито спрашивала она механика, хотя отлично понимала всю бесполезность своего раздражения. Но, как догадывалась Настя, ей доставляло удовольствие помытарить просителя, особенно если это был мужчина. «Смотри, Настя, к бедным бабенкам на поклон пожаловал!» — язвительно прибавляла она, явно распираемая хвастливостью, ибо портреты «бедных бабенок» — лучших слесарей-ремонтников — не сходили с доски Почета.

Свободное время, как ни редко выпадало оно, подруги тоже проводили вместе. Из шумливого общежития они уходили в читальню, и там каждая занималась своим делом. Настя сочиняла очередную заметку для многотиражки, Клава писала письма мужу, родителям. Лицо ее становилось то задумчиво-строгим, то растроганно-нежным. Губы иногда шевелились, повторяя написанное.

Настя в такие минуты не решалась заговаривать с подругой. Сама она могла писать письма только по ночам, когда все спали. Тогда легче было переноситься то в незнакомый город к своему мальчику, где протекали его детские годы, то попадать к мужу на фронт в суровую тесноту танка или, потеряв контроль над своим воображением, вдруг внезапно оказаться в самой гуще танковой атаки, все подминающей на своем пути.

Но нельзя было, невозможно касаться этого даже в воображении... Она немедленно приказывала себе переключить мысли на дом, представить уютный теплый флигелек среди зимнего сада или летом, с окнами, открытыми в благоухающие кусты сирени с непросохшими от росы сизо-фиолетовыми гроздьями...

Флигелек их цел, ухожен, в нем живут родные люди, не подверженные опасностям войны, ведь Москва давно уже стала глубоким тыловым городом, а от редких атак с воздуха столица научилась хорошо защищаться... Имелся такой райский уголок в Настиной душе и, что прекраснее всего, воочию существовал на земле!..

Флигелек семьи Майоровых, Настя знала об этом от Василия, служил когда-то подсобным помещением для состоятельных московских людей, которые могли себе позволить иметь дачу в Сокольниках, на одной из живописных просек.

После революции новые жильцы приспособили дачи под все сезоны года, а в подсобном помещении держали разный скарб, дровишки, пока хозяйственный кузнец, ютившийся в полуподвальной комнатушке, не высмотрел его. Это и был отец ее Василия.

Получить разрешение у местного начальства на право переделки нежилого помещения в жилое не составляло больших хлопот, а вот с какого боку подступиться к делу, кузнец не знал. Жена посоветовала поклониться многочисленной деревенской родне.

— Не на баловство просим, сообразят небось, как хорошо иметь в столице пристанище!

Родня покряхтела, но дала. От гостей отбою не было: одни спали и видели себя студентами рабфаков, другие были не прочь рассмотреть на досуге все достопримечательности златоглавой.

Флигелек в три комнаты получился на славу; ростом невысок, но окна по-городскому большие, широкие, гостеприимно глядели в палисадник с сиреневыми кустами.

Семья зажила в свое удовольствие, особенно когда расплатилась с долгами.

Флигелек держали в исправности, и снаружи и внутри все покрашено, оклеено. Чисто намытые полы устланы домоткаными в синюю полоску половиками.

Разразившаяся война погрозила было флигельку запустением, да по зову дочери приехала из подмосковного городка Ксения Николаевна и поселилась в нем полновластной хозяйкой.

Вновь ожил флигелек, заблестел чистотой. Ксения Николаевна, не меняя своей профессии больничной нянечки, устроилась в госпиталь неподалеку от дома. А тут вскорости к ней постучались незваные гости: три молоденьких красноармейца-зенитчика, что расположились по соседству, прямо в парке. Парни попросили извинения за беспокойство, излагая свою нехитрую просьбу разжиться кипятком, а что касается заварки, продуктов, то они у них найдутся.

Ксения Николаевна захлопотала: накрыла на стол скатерть, выставила нарядные фарфоровые чашки, тарелки цветастые.

— Уважили, мамаша, премного довольны вами! — уходя, горячо благодарили Ксению Николаевну красноармейцы.

— Не за что, сынки, я рада-радешенька, что могу послужить вам — воинам нашим! В любой час заходите, как в дом родной! Мои-то детки все в разлете...

«Настенька, — писала мать дочери крупными буквами, с грамматическими ошибками, но весьма толково, — за меня не тревожься, живу я, можно сказать, хорошо, а главное, в тепле. Помощнички рядом объявились, я им постираю, поштопаю, а они дровец принесут. Куда как счастлив наш с Васей флигель! Только опостылело мне одиночество, болит моя душенька за вас. Редко, правда, но навещает меня Тоня. Она вышла замуж за своего прежнего жениха и живет неплохо. Мария пишет, что она попытается вернуться в Москву».

Мария с сыном Митей приехали к Ксении Николаевне в то лето, когда война перевалила на третий год.

Проводив Михаила на фронт, Мария выхлопотала себе перевод с заочного отделения института на дневное. Она училась в машиностроительном институте при автомобильном заводе, практику проходила на своем родном «Шарике», в своем бывшем инструментальном цехе.

Настя писала, что ее до того порой загрызает тоска по Леньке, что она готова бросить все и отправиться к нему пешком по шпалам до самого Тамбова безо всякого пропуска и разрешения на то... Готова, но не может, не имеет права! Война чуть ли не ежедневно оголяет на заводе целые участки, оставляя их в лучшем случае на женщин, а то и на подростков. Да и чем она, спрашивается, лучше той же Клавы, до неузнаваемости исхудавшей.

Насте с Клавой пока везло: мужья их были живы. Филиппа Клейстерова пуля пощадила. Трижды раненный Василий Майоров, подлечившись в госпиталях, вновь возвращался в строй. Он воевал в танковых войсках, был механиком-водителем и после пятого ордена сообщил жене, что он, как бывший слесарь, танк изучил в совершенстве и что поэтому у нее есть твердая надежда ждать его со Звездой Героя!

Прочитав письмо, Настя испугалась:

«Что это он там, так и беду на себя накликать недолго!»

«Не смей, слышишь, Вася, не смей дразнить судьбу!» — пригрозила она ему в ответ и пожаловалась, что становится суеверной. Оно и немудрено, когда столько горя вокруг!

Муж послушался, поприутих. А звание Героя Советского Союза он все же получил к концу войны, о чем ей сообщили в парткоме, вызвав поздравить. Телеграмму от Василия принесли позднее. Она была из Москвы, где он в Кремле получал награду.

Настя торжествовала. С этой минуты она без колебаний поверила в его возвращение домой живым и здоровым и уже не боялась загадывать вперед.

Г Л А В А  II

Анастасию Дмитриевну Майорову многие помнили на заводе еще Настей Воронцовой — литкружковкой, — чье имя часто появлялось на страницах многотиражки. И те, кто это помнил, продолжали звать ее просто Настей, хотя ей шел уже тридцать четвертый год и она заведовала производственным отделом газеты.

Вся Настина жизнь протекала на виду завода: закончив его училище, она работала слесарем, пока не поступила учиться в Литературный институт. Мало того, вся Настина родня тоже осела на заводе: муж, сестра и ее муж, Михаил Карпов, который теперь заведовал в заводском клубе художественной самодеятельностью. Не завод — дом родной! В любую минуту по внутреннему телефону можно было вдоволь наговориться друг с другом. А с Антониной Самохиной виделись в редакции ежедневно.

Зазвонил самый надоедливый внутренний телефон на столе секретаря редакции. Он, случалось, надрывался по целым дням, мешая работать. Сотрудники окрестили телефон «наш старшой».

Но что греха таить, внутренний аппарат для газетчиков был своего рода палочкой-выручалочкой: любой срочный материал можно было выудить по нему, не спускаясь в цехи.

Настя дотянулась рукой до трубки, сказала привычно:

— Редакция слушает!

— Настя, это вы? — робко осведомился на том конце провода незнакомый женский голос. — У меня к вам одно небольшое дело... Нет, простите, — извинилась женщина, — большое! Вы можете сейчас выслушать меня?

— По телефону?

В трубке помолчали. Доносилось учащенное дыхание, затем снова голос:

— Нет, разговор не телефонный. Я могу подойти к вам в редакцию. Или, может быть, лучше написать, чтобы со всеми подробностями?

— А в чем, собственно, дело? — начала было Настя, но ее прервали.

— Да, попытаюсь изложить на бумаге, собрать несколько подписей, потом занесу... До свидания!

— Пожалуйста, как вам удобнее, — сухо проговорила Настя, невольно проникаясь каким-то бессознательным чувством тревоги.

Но отчего оно? Что женщина не назвала своего имени, так это пустяк, она сама собиралась пожаловать в редакцию... А вот тон разговора! И сделанный упор «на все подробности», точно эти неведомые подробности могли касаться ее — Анастасии Майоровой...

Настя с минуту посидела в задумчивости. Да нет, мнительность одна... Вероятнее всего, работница хочет заручиться поддержкой газеты, чтобы получить разряд повыше или определиться в прославленную бригаду... А подоплека всему — жилищный вопрос. Численность рабочих на заводе растет куда быстрее, нежели строятся дома.

«Будут основания, постараюсь помочь этой женщине», — подумала Настя, вновь придвигая к себе недописанную статью о передовом отделении инструментального цеха мастера Кузнецовой.

Близилась пересменка — самое удобное время поймать кого нужно. В трех комнатах редакции, кроме Насти, ни души. Нет и Антонины. Ее машинка зачехлена, но на столе, как всегда, ничего не убрано.

Антонина, наверняка, делает прическу в парикмахерской или торчит в клубе у Миши.

Тоня овдовела второй раз и потому искала общества.

Настя не могла себе позволить ни парикмахерской, ни даже театра, дорожа каждой минутой, чтобы всегда иметь задел на номер, а то и на два вперед. Это часто давало ей возможность уходить с работы пораньше, являться в свой институт за часок-другой перед началом занятий, чтобы поработать в его уютной читальне — небольшой угловой комнате с дощечкой на двери «Здесь в 1812 году родился А. И. Герцен».

Не прошло и десяти минут, как Настя с удовлетворением поставила точку, сама довольная статьей и еще более довольная за свою Клаву, наконец решившуюся подать заявление о приеме кандидатом в члены партии, — одну из рекомендаций дала ей Настя.

В дверь постучали.

— Можно?

— Заходите, кто там?

Дверь медленно приоткрылась.

— О-о-о, мастер Кузнецова — редкий гость! Прошу, очень кстати. Хочешь послушать мою статью про тебя? — спросила Настя, предлагая подруге стул.

Клава грузно села. Мучнистое, без единого признака бывалого румянца лицо ее выглядело уставшим.

— За статью спасибо. В газете лучше прочту, а слушать не стану. Я к тебе на минутку всего, соскучилась... — отвечала она, как видно, чем-то озабоченная. — Была, понимаешь, в отделе кадров, — продолжала она, — крупно поговорила там. Взяли моду посылать на мой участок одних сосунков, напильник в руках держать не умеют. Ты, говорят, обучишь, воспитаешь в своем коллективе... Это сказать легко!

— Не прибедняйся, Клавдия, в самую точку говорят, — перебила ее Настя, вызвав на лице подруги молодую, озорноватую улыбку. — Чем ты сильна — так сильна! Ну, а дома у тебя все в порядке?

— Порядок. Откармливаю мужа щами с кашей, как истинного плотника. К осени планирует закончить дом.

Справившись в свою очередь про Настину семью, Клава заторопилась.

— Извини, Настенька, конец смены, а свой глазок — смотрок!

— Ну, беги, беги, успехов тебе!

Оставшись одна, Настя взглянула на часы. До конца работы было полчаса. Мужу звонить бесполезно, рыскает где-нибудь по цеху, едва ли его найдут.

Она позвонила домой.

— Сынуля, как жизнь, как отметки?

Об отметках она спросила между прочим, сын — неизменный отличник, что даже несколько пугало мать, уж очень прилежен! Всегда за столом, за книгами, неизвестно, когда бывает на улице.

— Привет работникам печати! — пропел Леня молодым петушком. — У меня все в норме, но есть претензии к нашему уважаемому шеф-повару... Опять в меню пятиклассника затесалась молочная овсяная каша на второе!

— Вот я тебя по загривку... «затесалась»! — раздался у трубки несколько визгливый голос тетки Акулины. — Настена, здравствуй! — это уже в трубку. — Ты усовести его, вели не привередничать. Сама знаешь, я меню на неделю вперед обдумываю с учетом на растущий возраст. К тому же беру пример у Ксюши, у твоей мамы, как она для Маниного Мити готовит...

Звонок в кабинете редактора, где стоял городской телефон, вернул Настю к действительности. Она взглянула на часы: было самое время надевать черную котиковую шапку, котиковую, вернее, под котик, шубу и быстрее к трамваю, пока не хлынул поток рабочих.

— Слушаю. Редакция, — несколько недовольным голосом проговорила она.

— Алло, я не ошибаюсь — Анастасия Дмитриевна? — неторопливо, с чувством собственного достоинства спросили в трубке.

— Не ошибаетесь! — слишком поспешно и, очевидно, тем самым выдав свое смятение, ответила Настя, в миг узнав этот бархатистый мужской голос.

— Здравствуйте, Настя, я, как видите, действую по пословице: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе... то бишь, как издатель, я интересуюсь вашей повестью, — быстро прибавил он и, помедлив, спросил: — Вы, надеюсь, не позабыли, что я могу считать себя в некотором роде крестным отцом вашей книги?

— Разумеется, не забыла. Наоборот, я благодарна вам, Кирилл Иванович!

— Тогда нужно встретиться, поговорить. У вас найдется лишний отпечатанный экземпляр? Привезите его. Секретарь подскажет вам, в какие дни меня можно застать в редакции!

Настя стояла в знакомой до мельчайших подробностей комнате, машинально уставив взгляд в окно, за которым продолжали падать редкие снежинки, медленно оседая на недавно расчищенные фонари заводской крыши, на снующие по двору электрокары с аккуратно поставленными друг на друга небольшими ящиками.

«Как он мог позвонить, зачем?.. — стучали в голове мысли. — Раз кончено, то кончено. Я не хочу начинать все сначала и ему не позволю!»

Г Л А В А  III

Путь от завода до института на Тверском бульваре давно для Насти стал привычным. Она преодолевала его двумя трамваями: сначала ехала до переезда на пятьдесят первом, памятном ей еще с начала строительства завода, когда трамвай ходил по одноколейке, затем пересаживалась на шестнадцатый номер к Никитским воротам.

От Никитских ворот она шагала бульварами все прямо и прямо, еще издали высматривая, когда между деревьями покажется Пушкин с задумчиво склоненной головой, в сюртуке, со шляпой. Шла по той самой земле и мимо тех старинных особняков, где, очевидно, много раз ходил поэт — и в одиночку, и с друзьями, и в обществе нарядных дам.

Сегодня Настя проделала свой путь от завода к институту и, как всегда, по обыкновению зашла в читальню. Не заниматься, нет, она не делала даже попытки сосредоточиться, беспрестанно думая о том нежданно объявившемся человеке. Она не сомневалась, что и он сейчас думает о ней, не может не думать, раз позвонил сам, нарушив уговор.

...Уже продавали в цветочных киосках мимозу в тот март, когда она, студентка второго курса, впервые шла к нему в редакцию на улице Горького. Руководитель творческого семинара, их милый «А» в квадрате», как он назывался за глаза между студентами, будучи членом редколлегии журнала, подготовил ей эту встречу с главным редактором.

— Ступайте, Настя, он прочитал ваш рассказ и хочет говорить с вами!

«АА» объявил ей об этом за три дня. Целых три дня пытки, сомнений, надежд!

За зданием телеграфа на четырехэтажном доме небольшая внизу вывеска с названием «толстого» журнала. Сколько раз, случалось, Настя проходила мимо, читала примелькавшуюся вывеску, но ей и в голову не приходило, что настанет день, когда ее пригласит сюда сам главный редактор, и, кто знает, возможно, именно сегодня будет решаться ее дальнейшая творческая судьба!

Она решила воспользоваться советом мужа: остановиться на минуту и припомнить, кто она. Уважаемый человек на заводе — раз, привлекательная женщина — два, особенно в этом сером шерстяном платье с большими, витыми пуговицами от воротника до пояса, и, наконец, жена Героя Советского Союза.

А ну, берись за ручку, открывай дверь и, погасив волнение, шагай вперед!

Он поднялся ей навстречу из-за стола: высокий, стройный, темноволосый, с пробивающейся сединой на висках. Таким он помнился ей по портрету в своей последней книге. Извинился, схватившись было за пиджак, что висел на спинке стула, но так и не надел его, остался в белой рубашке с галстуком.

— Вот вы какая, Анастасия Воронцова, — пожимая ей руку, заговорил он. — Кстати, это ваша фамилия или псевдоним?

— Как вам сказать... по мужу у меня другая фамилия, но писать я решила под своей.

Он внимательно посмотрел на нее, спросил:

— А давно вы начали писать?

— Давно, Кирилл Иванович, со школьной скамьи, как говорится...

— Приятно, когда в литературу идут люди с жизненным и профессиональным опытом. Это чувствуется по вашему рассказу. Садитесь, пожалуйста!

Настя опустилась в мягкое кресло у большого письменного стола, заваленного рукописями. Где-то здесь, вероятно, лежал и ее рассказ.

Про сидящего перед ней человека она знала, что он-то выступил с первой, сразу прославившей его книгой, еще до тридцати. Разница между ними в двенадцать лет, а по положению — масштаб неизмеримый. Он автор многих романов, лауреат, депутат Верховного Совета.

Нет, она не завидовала, — смешно было бы, — но с невольным уважением приглядывалась к нему: везение или особая одаренность?

— Я прочитал ваш рассказ, не скрою, с удовольствием, — заговорил главный редактор. — Вы на верном пути. И знаете почему? У вас есть своя, рабочая тема. Поведайте-ка мне коротенько о себе, — попросил он.

Настя ощутила, как румянец радостного оживления медленно заливает ей лицо. Она выпрямилась в кресле, помня о дурной привычке несколько сутулиться.

В какой-то миг Насте показалось, что он с одобрением принимает все, что она рассказывает о себе. Когда она дошла до работы в редакции, куда по рекомендации парткома была переведена из цеха, он перебил ее:

— Вам нравится сотрудничать в многотиражке?

— Нравится. Теперь я как бы обозреваю завод сверху и, разумеется, продолжаю бывать внизу, в цехах.

Кирилл Иванович, приподняв брови, улыбнулся:

— Хорошо ответили и верно! Только вот как будет у вас со временем? Работать, учиться и писать...

— Пока выкручиваюсь.

— Пока! — многозначительно повторил он, затем, помолчав, спросил: — Признайтесь, с каким самым главным желанием вы шли сюда, ко мне?

Настя опустила глаза — не от смущения, от досады. Выпытывает, словно девочку, и это с его-то проницательностью! Сам ведь был когда-то в ее положении.

— С надеждой услышать от вас ответ, в каком номере журнала будет напечатан мой рассказ... — медленно подбирая слова, проговорила Настя, с ужасом замечая, что он избегает ее взгляда.

Кирилл Иванович стал копаться на столе, перебирая рукописи, нашел ее рассказ с завернувшимся уголком на первой странице, бережно расправил его.

— Так. Все правильно, все понятно. Но я, к сожалению, должен огорчить вас, — теперь он снова смотрел на Настю. — Рассказ не на уровне журнала. В другом месте, ручаюсь, его напечатают, а я не могу! В вашем рассказе материала заложено на целую книгу. Не губите его. Пишите повесть, роман. Послушайтесь меня, как я однажды послушался Дмитрия Фурманова. Я долго думал над вашим рассказом, захотел посмотреть на его автора, чтобы утвердиться в своем мнении. И вот я не изменил его, наоборот... Впрочем, если вы будете просить, настаивать, — я даю вам время на раздумье... Приходите ко мне снова, если возникнет желание посоветоваться. Всегда рад помочь вам!

Он замолчал, высказав свое, молчала и Настя. Кроме «возьмут или не возьмут», с которыми она пришла сюда, у нее в запасе было еще одно: возможно, рассказ вернут на доработку. Особенно Василий готовил ее к этому варианту, по его убеждению, самому вероятному. Но быть начисто отвергнутой... расстаться с мыслью прочитать свой рассказ в этом журнале!

Настя не скрыла своей растерянности.

— Я не знаю, как мне быть... Я никак не соберусь с мыслями, — кончиками пальцев она принялась растирать виски, словно от внезапно возникшей боли.

И это движение, как позднее признался ей Кирилл Иванович, растрогало его и даже несколько поколебало.

— Я же сказал, — мягко возразил он, — думайте и обязательно приходите! Окончательное решение за вами. Однако вообразите себе такую картину... Пролетают год, два — и вы сидите вот так же у меня в кабинете уже не автором рассказа, а целой повести — он бросил на нее веселый взгляд и как-то лихо подбоченился.

«Шутлив, задорен не по годам, а все потому, что удачлив!» — невольно отметила про себя Настя.

Ей почему-то не хотелось дать этому человеку с первого раза похоронить ее надежды.

— Ладно, буду думать! — протягивая руку на прощание, пообещала она.

Настины раздумья шли по проторенному пути: в Литинституте кое-кто уже пробовал свои силы в повестях, романах — пора и ей браться за большую вещь, именно теперь, когда у нее завязывается контакт с журналом. Написать книгу будет нелегко, а выйти с нею в свет и того, наверное, труднее. Старые студенты утверждают, что начинающий автор «на брюхе наползается», прежде чем напечатается.

Через неделю она вновь была у главного редактора.

— С чем пожаловали, выкладывайте, — встретил он ее настороженным вопросом чуть ли не у самой двери кабинета.

Едва услышав, что Настя принимает его предложение и приблизительно обдумала сюжет повести, он обрадованно привстал с места:

— Я не ошибся! Из вас выйдет толк... Ну-ка тяните из портфеля, что там у вас заготовлено. Тяните, тяните.

Настя заколебалась. Стоит ли постороннего человека посвящать в свои первоначальные зыбкие замыслы? У них в институте бытовало мнение, что не стоит и даже вредно — потом может пропасть желание писать.

Но он ждал, и она уступила.

Через полчаса она чувствовала себя с ним на равных. Под его всегда неожиданные восклицания, словечки вроде «Умница у мамы дочка!» или «Фу, куда же вас заносит!» Настя вскакивала, как и он, спорила и, кажется, не стеснялась в выражениях.

Давно уже все сотрудники разъехались по домам, горел свет лишь в одном кабинете. Кирилл Иванович сам кипятил на плитке чай, густо заваривал прямо в стакане, жадно пил, угощал Настю, приговаривая:

— Мы на Волге все водохлебы!

В десятом часу Настя стала укладывать свои бумажки в портфель. Она много записала нового, а главное, было такое ощущение, будто она в самом деле «перелопатила», как говорил Кирилл Иванович, весь материал, пригодный для повести.

— Заморил я вас? Устали? — посмеиваясь, довольный, спросил он.

— Устала.

— А как у вас на творческих семинарах?

— Ну, если бы с нами занимались, как вы сегодня со мной, мы, наверное, все бы в гении вышли!

Кирилл Иванович молодцевато расправил плечи, сказал не без хвастливости:

— Где ему! — он имел в виду «АА». — Вы видели его письменный стол? Точь-в-точь игрушечный прилавок: матрешки разные, сувенирчики. На таком столе ничего путного не напишешь, писатель он хлипкий и учитель негодный.

Настя вспыхнула. «АА» у них на семинаре ходил если не в классиках, то уж, во всяком случае, занимал достойное место в литературе!

— Не слишком ли, Кирилл Иванович?

Он рассмеялся в ответ, пожал плечами.

«Похоже, самоуверен и избалован известностью!» — подумала тогда Настя, с трудом переламывая в себе вдруг вспыхнувшее чувство неприязни к Кириллу Ивановичу.

...Да, тогда она еще могла анализировать его слова, поступки, принимать их или осуждать.

Настя сидела за столом в читальне над разложенными для вида учебниками по истории партии, которую предстояло сдавать в весеннюю сессию. Ее томило одно чувство: куда смотрела она, о чем думала, когда этот человек начал бурно вторгаться в ее жизнь?.. Если бы им руководило одно бескорыстное чувство! Так нет же, она не лопоухий Василий, она чуть ли не с первой встречи стала понимать свою женскую власть над ним, хотя он продолжал вести себя безукоризненно: ни единого срыва, ни намека. Правда, у нее имелось веское оправдание: самозабвенно погруженная в работу над повестью, она не позволяла себе думать о чем-нибудь постороннем и меньше всего о том, во что выльются их отношения...

Он не зря, не из-за одного любопытства спрашивал ее, как у нее со временем. Он подгонял ее, торопил писать главу за главой, придирчиво прочитывал их, делал свои замечания, хвалил или разносил, называл ее Настюхой, не церемонился по тому или иному поводу потревожить подопечного автора своим звонком среди ночи.

— Послушайте, да вас не узнать! — заговорил он как-то при встрече. — Надо принимать меры, так дальше не пойдет...

Она пропустила мимо ушей его слова — не мудрено и похудеть, урывая на сон не более пяти часов в сутки. Закончит повесть — отоспится, поправится.

Но он со своими возможностями рассудил иначе. Через два дня, не спросив даже Настиного согласия, устроил ей полугодовой творческий отпуск на работе и в институте.

— Пишите, не переутомляйтесь да кстати нагуливайте потерянный жирок... На глаза мои иначе не показывайтесь! Слышите? — вполушутку, вполусерьез напутствовал он ее, вызвав к себе в редакцию. — Так вас и муж родной разлюбить может.

— Вася, уж не отказаться ли нам от его опеки? Боюсь, не раскаяться бы потом... — попробовала было она заикнуться мужу.

— В чем раскаяться? — удивился он, вытаращив на нее свои глазищи. — Большой писатель верит в тебя, создает условия... Не мудри, Настюха!

«Ох, и дурак же ты слепой!» — охнула про себя Настя, больше всего раздосадованная тем, что муж назвал ее Настюхой, у волжанина перенял!

В эти полгода Василий по выходным дням сновал курьером между ними: отвозил написанные главы, привозил с замечаниями. Иногда на словах передавал Насте пожелания Кирилла Ивановича, если ему было недосуг изложить их на бумаге.

Она дописывала последние главы, когда Кирилл Иванович на целых два месяца исчез из ее жизни, изредка напоминая о себе лишь цветными открытками из-за океана, которые Василий брал в бригаду показать ребятам и заодно похвалиться: вот-де какая литературная гранд-персона не обходит вниманием его половину!

А половине было не до шуток, она, наверное, и повесть не докончила бы, не владей ею сознание, что каждая фраза будет прочитана Им.

Ей не удавались любовные сцены; поля рукописей пестрели его пометками.

«Худо! Через стекло, что ли, целуются ваши герои?» Или: «Крови подлейте им в жилы вместо чернил...» А на одной из страниц, которая, видно, особенно пришлась ему не по вкусу, он, обычно писавший издевательски непонятным почерком, на сей раз постарался четко, как приговор, вывести следующее:

«Ваши герои объясняются в любви, стоя на ходулях... Покопались бы в своем любовном багаже, припомнили бы... Или его у вас совершенно нет? Несовременная вы женщина, Анастасия Воронцова!»

Настя, сама не зная почему, спрятала эту страницу от глаз Василия.

В разлуке с Кириллом Ивановичем, когда он был далеко, по ту сторону планеты, Настя перестала узнавать себя.

Что-то вдруг, помимо ее воли, неожиданно сдвинулось в душе, точно приоткрылась какая-то затворка, и полилось и затопило ее исподволь созревшее чувство.

Она переписала заново все любовные сцены в рукописи как бы с натуры, не выпуская из мысленного взора себя и его. Вот, презрев все условности, он говорит ей о любви, и она слушает его, не пытаясь прервать... Опереться на его твердую добрую руку — это ли не счастье? Возможно оно или нет?

В первый миг встречи она как бы не узнала его — помолодевшего в кургузеньком клетчатом пиджаке, — но, охватив глазами его сановитую голову с зачесанными назад волосами, встретив устремленный на нее его взгляд, призывный, затаенно-ждущий первого слова, первого шага, она, повинуясь внутреннему толчку, бросилась к нему на шею.

Кто-то постучал в дверь, и они отстранились друг от друга. На пороге стояла секретарь с папкой в руке.

— Вам пора ехать, Кирилл Иванович, здесь собраны все документы, — она протянула их ему. — Возьмите!

— У телеграфа в пять, буду ждать тебя в машине! — скороговоркой вполголоса произнес Кирилл Иванович, обращаясь к Насте.

Через несколько часов, когда они, оставив шофера в машине на обочине дороги, бродили по лесу, Кирилл Иванович с нескрываемым раздражением проклинал себя, проклинал ту некстати подвернувшуюся поездку, надолго разлучившую их. Он не сомневался, что у них сейчас было бы все по-другому, не оставь он ей времени на сомнения и раздумья...

— Девчонка ты и трусиха. К тому же тебя заедает самоанализ. Или нет, ты просто самоедка...

Не отвечая, она села на упавший старый дуб с необхватным стволом. Присел и Кирилл Иванович.

Чем больше горячился он, тем спокойнее становилась Настя.

«Как объяснить, — думала она. — Почему он, литератор, умеющий с тончайшей верностью вписать чувство любящей женщины, не понимает, что шофер, ждущий у обочины, встретит нас многозначительной ухмылкой?»

— Не молчи, Настя, скажи хоть слово. Какая преграда между нами? — спрашивал Кирилл Иванович. — Я испытываю к тебе чувство, которому в моем возрасте цены нет. Ты чуткая, ты понимаешь все. Ты видишь, я тут весь перед тобой!

Настя схватила подвернувшийся под руку сучок и, наклонившись, чтобы скрыть от Кирилла Ивановича лицо, стала взрыхлять им около своих ног слой прошлогодних листьев, испещренных солнцем и тенью от росших напротив берез. С дороги доносился шум проезжавших машин, напоминая о городе, о доме. Настя вдруг как бы со стороны взглянула на себя, одетую в светлое с кремовой каймой по подолу платье, белые босоножки на загорелых ногах со слегка запыленными пальцами. Вспомнила, с каким душевным замиранием собиралась сюда на такое, в сущности, запоздавшее свидание в ее жизни. Нет, о том, что оно запоздавшее, ей тогда и в голову не приходило. Кем была она в те минуты? Замужней женщиной? Матерью сына? Полно... так ли? Просто Настюшка Воронцова, которой от роду дай бог наскрести восемнадцать лет. Прошлого нет, все в будущем! И ее по-новому красивое в ожидании счастья лицо в ореоле светлых волос...

Настя с ужасающей ясностью поняла всю неповторимость того, что происходило сейчас между ними... Есть он и она с тоской по нему. И его слова: «Я тут весь перед тобой!..» Они дорого стоят, может быть, всей ее предыдущей жизни! Разумом она понимает это, но ничего не в состоянии изменить... такова уж, видно, у нее натура!

— Простите меня, Кирилл Иванович, пожалуйста, простите, — заговорила Настя, резко отбрасывая сучок в сторону и выпрямляясь.

Он настороженно, почти испуганно уставился на нее своими по-цыгански черными глазами.

— За что простить, о чем ты, Настенька?

— Да вот... мне не нужно было принимать ваше приглашение ехать сюда, потому что, потому... — в замешательстве она не находила слов. — Ну, короче говоря... вы верно однажды подметили, что я... я несовременная женщина! Да, мне страшно стыдно будет, — она особенно выделила слово «стыдно», — взглянуть в глаза своему сыну Леньке!

Кирилл Иванович несколько секунд с удивлением вглядывался в нее, потом взял ее руку, поцеловал в ладонь.

— Ах, да на черта сдалась мне эта современная женщина в твоем толковании!

Он порывисто поднялся с дерева, стал закуривать, высекая из заморской зажигалки огонь. Раз, другой — и все впустую. Чертыхнувшись, полез в карман за спичками, достал, чиркнул. Жадно затянулся и тогда только взглянул на Настю.

— Ты извини меня, дурня, за то, что я тут наплел тебе! Я ведь черт, а ты ангел. Сидишь вот передо мной — до того желанная! Так бы схватил, обнял, чтобы все твои косточки хрустнули...

Он сделал было движение к ней. Она встала, шагнула в сторону.

— Фу, ну до чего все глупо! — зло пробормотал Кирилл Иванович. — Знаешь, давай условимся так: ну, съездили в лес подышать вольным воздухом, погулять. У нас нет причины ссориться, сердиться друг на друга. Верно? А теперь не грешно и подкрепиться.

При последних словах он засунул два пальца в рот, пронзительно свистнул, подождал. Через несколько секунд в ответ раздался свист.

— Ага, вон Васятка мой. Сейчас появится с корзиной вкусных вещей. Поедим, потолкуем. Отпробуем заокеанской влаги. Не возражаешь?

Выпив две рюмки подряд, не притрагиваясь к еде, Кирилл Иванович заметно повеселел. Угощал Настю, угощал шофера, ловко приготавливая им бутерброды с икрой и непонятными яствами в красивой упаковке.

— Американские, — небрежно пояснял он и тут же добавил с досадой: — За два месяца так нас обложили разными приемами, экскурсиями — дышать нечем! Простой народ мы только и видели, что из окна автомобиля. А ну их к ляду! Расскажи лучше ты, Настя, о себе: как жилось, работалось? Напрасно мы не прихватили с собой твоего героя! Ты не видел его, Василий? Он твой тезка, но вернее будет... русский Иван. Простодушный рубаха-парень!

— Кирилл Иванович! — предостерегающе произнесла Настя.

— Разве я брякнул что-нибудь обидное? — в свою очередь возразил он с притворным удивлением.

В машине он предупредил Настю:

— С твоим героем мы отныне враги. Он добровольно тебя не уступит, несмотря на свое добродушие! И я не откажусь от тебя! Только сдается мне, дело не столько в твоем герое, сколько в тебе самой...

С этой поездки не проходило дня, чтобы Кирилл Иванович не напоминал о себе. Прочитав последние главы повести, написанные Настей в его отсутствие, он поздравил ее с успехом.

— Теперь начинай с первой главы и шлифуй, оттачивай каждое слово, каждую мысль. Характеры у героев выписаны, и все они расставлены по своим местам. Ты способная и у тебя железный зад! Засядешь — сделаешь!

Но Кирилл Иванович сам мешал Насте работать: то вызывал ее к себе в редакцию, то подавал за ней машину к институту. Первые минуты их встреч проходили, как правило, по-деловому. Он настолько вжился в ее повесть со своей безукоризненной памятью, что мог без рукописи подсказать, где следовало подчистить тот или иной эпизод, а где написать его заново и как именно.

Настя не могла не слушать его с почтительным уважением. Недаром Кирилл Иванович назвал себя однажды в шутку «дойной коровой», из него так и сыпались разные идеи, советы, и она пользовалась ими, отлично понимая, что они идут на пользу рукописи.

Сколько Настя ни давала себе обещаний держаться настороже, не проворонить нужную минуту, вовремя прервать их встречу, он, словно разгадав ее хитрость, всегда внезапно менял тему разговора, изо дня в день повторяя одно и то же.

Он больше не может, не хочет, наконец, ждать! У него есть благоустроенное жилье, куда она может переселиться на первое время.

— Предупреди мужа, ну, скажи ему, так и так... Ты же взрослая женщина, сама решай свою судьбу!

— Я уже решила ее давно, — безуспешно возражала Настя.

Он закипал гневом.

— То давно было. И ты его никогда не любила... Да, да! Теперь ты полюбила... Кого ты обманываешь?

Вскоре он сказал ей:

— Вот что, не лучше ли мне самому поговорить с ним. Эка невидаль — жена уходит от мужа!

Но едва Кирилл Иванович произнес эти слова, как сам был испуган происшедшей в Насте переменой.

— Попробуй только сунься к нему! — побледнев, пригрозила она, впервые называя его на «ты». — Не забывай — он отец моего Леньки, и сын любит его!

...Настя вздрогнула. Зазвенел звонок по всему институту, извещая о начале занятий. Она поспешно стала собирать раскрытые учебники и укладывать их в портфель.

Почти два часа она провела в полном одиночестве наедине со своими мыслями. Никто не потревожил ее, не спугнул. Спасибо за то заветным стенам. А звонок Кирилла Ивановича можно объяснить просто: узнал, наверное, от их руководителя творческого семинара о безуспешных попытках автора устроить рукопись в печать, ту самую рукопись, в которую вложено немало его труда, и пренебрег их решением больше никогда не видеться... Так, и только так! Напрасно ты обольщаешься, Анастасия Воронцова, будто он позвонил потому, что не выдержал, истосковался по чужой жене!

О сегодняшнем звонке следует обязательно сказать Василию, но поосторожнее. Сама с некоторых пор уверяла мужа в придирчивой, необоснованной требовательности главного редактора к ее повести, потому, дескать, она и обходит стороной возглавляемый им журнал. И вдруг...

«Да, вдруг! Раз позвал, стало быть, не прочь предложить помощь. Не отказываться же от нее, ибо я, мало сказать, устала бегать по издательствам, я близка к отчаянию!»

Г Л А В А  IV

Если не кривить душой, а положа руку на сердце откровенно признаться себе, так ли уж был неожидан для нее звонок Кирилла Ивановича, то Настя должна бы была сказать — нет! Ибо все эти восемь месяцев она подсознательно не переставала ждать его, сначала мучительно, вздрагивая при каждом телефонном звонке и загораясь надеждой. Потом она уже не сомневалась, что пройдут год, два, наконец, и все уляжется в ее душе!

Нашла же она в себе решимость расстаться с ним ради сына. В чем Леня провинился перед нею? Как поймет он и как переживет разрыв матери с отцом при его-то столь неровном здоровье? По-матерински ли будет нанести ему такой удар? Пусть лучше она зажмет свое сердце в кулак, перестрадает молча. И Кирилл Иванович утешится. Зрелый, видавший виды мужчина — пожил небось в свое удовольствие!

Все в жизни имеет начало и конец. Все! Как и ее запоздало вспыхнувшее чувство к другому человеку... Не платить же за него нестерпимо дорогой ценой!

Стоило Насте вызвать в воображении весь ужас своей начисто разбитой жизни, как она готова была скорее отрубить себе руку, нежели поднять ее к телефону! Кончено и слава богу, она осталась в привычной, налаженной жизни, не причинив зла ни сыну, ни мужу, которого тоже следовало пожалеть. Как хорошо и как давно они знают друг друга...

Знакомства, как такового, не было. Работали в одном цехе, при встречах здоровались. На собраниях часто сидели рядом. Однажды Василий увязался проводить ее до общежития. В комнату не зашел, распрощался у крыльца, по всем признакам смущенный любопытными девчонками, облепившими окна.

— Ничего себе, подцепила добра молодца, — похвалили они Настиного провожатого. — Пожалуй, повиднее твоих стихотворцев будет!

— Да, недурен! — лишь бы сказать что-нибудь, не задумываясь, отвечала Настя.

Потом несколько дней спустя, когда Василий пригласил ее в Сокольнический парк покататься на каруселях, она как следует рассмотрела своего кавалера.

Добрый молодец с ухаживаниями не навязывался, вел себя с девушкой по-товарищески, поговорить находил о чем. Рассказал, как брал расчет на заводе, год работал лесорубом на Севере. Не постеснялся признаться почему: заболела сестренка, нужны были деньги, чтобы отправить ее пожить на Юге, закрепить лечение.

— Ты ее, между прочим, должна знать. В одном потоке в ФЗУ учились. Она помнит тебя!

Настя не помнила, но поинтересовалась, как сложилась дальше судьба сестры.

— Нормально сложилась. Правда, она по совету врачей из цеха перевелась в контору. Там ее облюбовал один инженер. Ждут пацана. Собираются назвать Васюткой в мою честь! — как-то особенно по-доброму улыбаясь, рассказывал Василий.

— У вас, должно быть, очень дружная семья! — сказала Настя.

Они шли по широкой липовой алле к пруду. Присутствие весны, набухающих почек, тонкой свежести апрельского воздуха давало о себе знать — дышалось легко, усталости после рабочего дня как не бывало.

Василий не сразу ответил, а когда заговорил, голос его звучал глуховато, чуть взволнованно.

— Ничего живем. Делить нам нечего. Отца с полгода назад похоронили, так что теснее стали друг к дружке.

Настя с сочувствием взглянула на своего спутника. Несколько шагов они прошли молча. Потом Настя спросила:

— А почему ты меня позвал именно в Сокольники?

Он вдруг вспыхнул, притворно закашлялся, но быстро преодолел свое смущение.

— Ладно, я скажу... — Василий помедлил, как-то по-особенному проницательно присматриваясь к девушке. — Я живу здесь рядом, на просеке...

У Насти вырвался возглас удивления: живет рядом, а все равно провожает ее в другой конец города до самого общежития!

— Да, я живу рядом, — настойчиво повторил он. — И мое желание — зазвать тебя к нам, познакомить с матушкой...

Настя откровенно залюбовалась им. Отважно парень признается в своих чувствах и о матери как хорошо сказал — такого огорчить жалко!

— Хорошо, Вася, я с удовольствием зайду к вам, только в другой раз!

— В другой так в другой, я подожду!

В середине месяца, после получки, Василий пригласил Настю в Большой театр на «Сказку о царе Салтане». Они сидели близко к сцене. Василий в темно-синем костюме, Настя в голубом крепдешиновом платье.

Поднялся занавес над сценой. Появился дворец Салтана с широкими ковровыми лавками по стенам и у окон, с цветными ромбообразными стеклами, за которыми просвечивались силуэты дворцовых теремов с высокими крышами, пышные одежды, сверкающие каменья на женских кокошниках, расшитые сапожки с загнутыми вверх носками — вся та далекая старина добродушно-жестоких, придурковатых царей, жившая в воображении еще с детских лет, когда впервые были прочитаны сказки Пушкина, теперь воочию предстала перед глазами Насти.

С появлением в сказке чудом спасенного сына царя Салтана Настя невольно покосилась на своего кавалера. Если Василия с его глазищами, слегка вздернутым носом на свежем круглом лице нарядить в островерхую шапку и бархатный кафтан Гвидона, то Белая Лебедь вполне может величать его «князь ты мой прекрасный!».

На обратном пути из театра половину дороги Василий с Настей шли пешком. Пребывая в отличном настроении, Настя читала свои стихи, а Василий сдержанно, но умно, к ее удивлению, разбирал их.

Настя не удержалась, рассказала ему про письмо Демьяна Бедного, на память процитировала начало:

«Настенька, вы определенно большая умница!..»

— Ну, под этой строкой я со всем моим удовольствием могу подписаться! — воскликнул Василий.

— Спасибо! — снисходительно поблагодарила Настя и как бы между прочим заметила, что на днях должен состояться ее творческий отчет в кабинете рабочего автора. Пригласительные билеты, а их более сотни, уже отпечатаны и разосланы.

Василий поинтересовался, в чем заключается такой отчет.

— Свое что-нибудь прочитаю, затем будут выступления. Обычно на подобных мероприятиях предпочитают курить фимиам... — небрежно пояснила Настя.

— Мне нельзя разжиться одним билетиком?

— Нельзя, Вася, поздно уже, — явно говоря неправду, отказала Настя, вспомнив, что на вечере обещали быть ее друзья — «литературные пареньки», а они языкастые, догадливые. Начнут потом донимать ее новым поклонником.

«Литературными пареньками» Настя называла своих сподвижников по литобъединению при одном журнале, где она была признана «своей, на уровне». Начинающие прозаики и поэты с юношеской самонадеянностью приписывали себе исключительное право на утонченность чувств и глубину переживаний, отказывая в том прочим людям, не причастным к миру искусства. По этой теории следовало, что Василий в интеллектуальном смысле значительно ниже их, и его сам бог велел выставить перед девушкой в невыгодном свете. После же сегодняшнего вечера Насте не хотелось Василия Майорова отдавать на растерзание «литературным паренькам».

У подъезда общежития, двухэтажного стандартного дома, взглянув на светящееся в их комнате окно, она поторопилась протянуть кавалеру руку.

— Благодарю за чудесно проведенный вечер!

Напевая, Настя поднялась по лестнице в комнату на четверых, где не особенно заботились об уюте. Поначалу, когда вселяли после барака в этот казавшийся им верхом благоустроенности дом с туалетом и раковиной, рвение было: сложившись, купили клеенку на стол, раздобыли горшок герани для украшения окна, да на том и успокоились. Самая хозяйственная из всей четверки, Клава Кузнецова, и та быстро сдалась.

Настю в комнате поджидали с расспросами: как и что в Большом театре, в котором им еще не доводилось побывать. Послушать Настю одно удовольствие: так все распишет, будто сами только что оттуда.

Настиным поклонником не интересовались — много их у нее, только никто ей всерьез не нравится после Федора Коптева!

На свой творческий отчет Настя отправилась в спокойном расположении духа, что перед отходом она успела зафиксировать в дневнике.

В кабинете рабочего автора при ВЦСПС все места были заняты. Приглашенные литкружковцы с московских предприятий пришли настроенными деловито, с карандашами и блокнотами, о чем не без заковырки поведал Насте Владимир Ивлев.

Настя удивилась его недоброжелательности, пожала плечами: ну, с карандашами, и что? Недаром «литературные пареньки» серьезно утверждали, что если выдать забытый рассказ Льва Толстого под своим именем, то и гениального старца не пощадят невежды!

Начал рыжий, слегка сутуловатый парень, откровенно назвав себя новичком в литературе, но тем не менее взявший смелость высказать свое мнение о рассказе.

— Вот беда в чем, — он недоуменно развел руками, сделав скорбную мину на лице, — рассказа-то, как такового, нет! Есть заготовка, зарисовка к рассказу, одним словом, что хотите... Налицо лишь необоснованное желание автора назвать столь сырой материал рассказом!

В зале неодобрительно зашумели, кто-то выкрикнул:

— Лишнее ляпнул... Мы сюда собрались помочь своему товарищу, а не оскорблять его! Давай без загибов, а то мы сейчас тебя и с трибуны долой!

Рыжий оратор с трибуны ушел сам, а обсуждение рассказа вошло в обычное русло: в меру похваливали, немного поругивали, однако все сходились на одном: девушке нужно продолжать писать, только копать глубже!

Настя слушала и похвалы, и критику, стараясь придать лицу непроницаемое выражение, заносила пометки в записную книжку. К концу выступлений у нее собралось много возражений на разные замечания, потом махнула рукой — стоит ли? Кое-что ей пойдет явно на пользу при новой переделке рассказа, и за то спасибо.

Она встала, радушно поблагодарила всех выступавших и пообещала, не щадя себя, даже если придется лечь костьми, копать только глубже!

Юмор оценили, аудитория осталась довольна таким заключением. Окружив Настю, просили домашний адресок, совали свои адреса на случай, если придет охота увидеться вновь или обменяться сочинениями.

Разрумянившаяся Настя знай себе приговаривала:

— Пожалуйста, в любое время!

Это была популярность и не стоило пренебрегать ею.

Дома перед девчонками Настя предстала победительницей.

— Отчет прошел великолепно. Есть, как всегда, побежденные! — добавила Настя с улыбкой и стала пренебрежительно высыпать на стол кучу бумажек с адресами.

В среду, в день выхода многотиражки, Настю ожидал «сюрприз»: небольшая заметка рассказывала «О творческом отчете А. Воронцовой перед литературной молодежью столицы».

Настя прочитала, и у нее зарябило в глазах, кому-то понадобилось так нехорошо оболгать ее! Выступление рыжего парня излагалось в газете как единое мнение всех присутствующих на вечере, к тому же подчеркивалось, что рассказ, до этого уже дважды переработанный Воронцовой, увы, вновь вызвал обильные критические замечания.

«Володька Ивлев — его работа!» — мгновенно пронзила Настю догадка. Она оглянулась, Клава уже стояла рядом.

— Но ты-то, надеюсь, веришь мне? — сердито спросила Настя. — Я вам рассказала правду про свой вечер, только правду... А этому отверженному ухажеру Ивлеву понадобилось сводить со мной счеты!

— Не во мне дело! Тебе надо сходить в редакцию объясниться... Ишь как распубликовали!

У Насти заныло сердце от этих слов. Уж если подруга так говорит!

— Схожу, конечно. Потребую немедленного опровержения.

Настя побежала в редакцию, даже не спросив на то разрешения мастера.

Сотрудники газеты, литкружковцы, да и она сама — все давно знали, что Ивлев влюблен в нее. Она не подавала ему никакой надежды, о чем довольно прямо сказала еще в больнице.

«Но Ивлев, судя по его сегодняшнему поведению, надеялся... Стоило ему несколько раз увидеть меня с Васей Майоровым, как он стал здороваться со мной сквозь зубы или вообще отворачиваться!»

В редакции Настин приход остался незамечен, а давно ли ее встречали здесь шумными возгласами, комплиментами. Стул Ивлева пустовал. Настя постучалась к редактору.

— Можно?

— Можно. Я ждал твоего визита. Не доглядел, каюсь, — первым заговорил редактор и тем самым как бы обезоружил девушку. — Глупо получилось насчет двух переработок... Каждый мало-мальски грамотный человек знает, что «Войну и мир» Толстой переписывал множество раз!

— Но, Михаил Петрович, в заметке вся суть искажена. Вам подтвердит это каждый, кто присутствовал на вечере.

— Вот как?!

— Честное комсомольское!

Он посмотрел на девушку, что-то обдумывая, помолчал. Потом, заметив, что она стоит, придвинул ей стул.

— Хочешь моего совета? Мы не писали, ты не читала. А Владимир выказал себя ослом. Я ему намылю шею, уж поверь!

Зазвонил телефон, редактор снял трубку. Звонили из райкома партии, и, как видно, по серьезному вопросу, редактор тотчас позабыл о присутствии девушки.

Настя тихонько встала, прикрыла за собой дверь. Слезы душили ее.

У тисков Настя побоялась взяться за напильник, нутромер был зажат почти готовый, а запороть его ничего не стоило. Она бесцельно принялась рыться в тумбочке с инструментами, лишь бы протянуть время до конца смены.

Подошла от своих тисков Клава, с сожалением взглянула на потерянное лицо подруги.

— Ты была в редакции? Ну что там?

У Насти хватило силы усмехнуться.

— Представь себе, они, оказывается, не писали, а я не читала.

У Клавы блеснули и расширились глаза, она замахала на Настю руками, будто та сказала нечто несусветное. В глубине души Клава верила газетной заметке, потому что с детства привыкла верить печатному слову, как верили ее отец, мать и, вероятно, все жители их деревеньки.

Насте каким-то чудом мгновенно передалось это. Оскорбленная, она зло проговорила:

— А... поди ты! Размахалась тут!

Все, оказывается, непрочно в мире: любовь, дружба, простое человеческое понимание друг друга. Вот ведь как получается: даже пожилой человек, редактор, которого она, сама не зная за что, уважала до сегодняшнего дня, отпустил ее со странными скользкими словами, вероятно, ни на секунду не вникнув, как она себя будет чувствовать после подобной пощечины.

Настя поторопилась одной из первых в раздевалку.

Желтое, канареечного цвета, платье сидело на девушке как влитое и нравилось ей самой. Сейчас она даже не посмотрелась в зеркало, надевая черную костюмную жакетку. Затем шкафчик со спецовкой — на ключ, и Настя влилась в людской поток, всегда наводящий на нее ощущение горделивой причастности. Шел рабочий класс — опора державы, носитель всего доброго на земле. Ей ли, дочери комиссара, растерзанного озверевшими кулаками на глазах семьи, не знать этого?

— Настенька, обожди! — окликнул ее мужской голос у проходной. Она замедлила шаг. Из толпы навстречу к ней пробивался Василий Майоров, единственный человек, которому она могла обрадоваться сейчас. — Здравствуй, а я-то думал, проглядел тебя. Какая ты нарядная сегодня!

— Праздник справляю в честь первого печатного вранья обо мне! Не читал разве?

— Читал, — он поморщился.

На улице они остановились. У заводоуправления в такие часы было полно народу. К цистерне с квасом прилип огромный хвост жаждущих освежиться.

Давно ли отмечали Первое мая — скупое на солнце и знобкое, а сегодня — ярко, тепло. Саженцы лип в земляных четырехугольниках, зажатых между асфальтом, уже успели зазеленеть.

Василий, взглянув на них, проговорил:

— А в парке сейчас каково — воображаешь? — и, увидев подходящий трамвай, позвал: — Наш, Настенька, поехали!

В трамвае Василий согнал рассевшегося было парня, усадил Настю, украдкой посматривая на ее унылое лицо, кляня в душе разухабистую заметку.

Они ехали в Сокольники с двумя пересадками, только у парка Василий не позволил Насте встать, пробормотав:

— Еще три остановки не дотянули...

Она покорно села, все отлично понимая. Не дотянули так не дотянули. Он вез ее к себе домой показывать матери. Домашним обедом, наверно, угостят.

Перед низеньким флигелем в палисаднике Василий остановил Настю у старого ветвистого тополя.

— Я должен тебя предупредить кое о чем... Понимаешь, Настенька, матушка моя простая женщина... Одним словом, она поймет так: если девушка согласилась зайти к парню в дом, значит, она его невеста! — взволнованно выпалил он и попросил: — Ты, пожалуйста, прости меня!

— Ах, делай как хочешь, — вяло отвечала Настя, стоя с опущенной головой. — Я так одинока сегодня, ты не можешь себе представить! — вдруг сорвались с губ Насти слова, совершенно неожиданные для нее самой. И лишь только она произнесла их, слезы хлынули из глаз.

— Настенька, милая, успокойся, — горячо заговорил Василий, полуобнимая девушку за плечи и уводя ее прочь от дома. — Я понимаю, тебя возмутила эта глупейшая, насквозь лживая заметка. Я сам возмущен не меньше тебя, — признался он, движимый одним желанием: разговорить, утешить, взять на себя ее боль. — Хочешь я схожу в редакцию и по-мужски поговорю там? Разреши! — Уловив в лице Насти нечто вроде протеста, Василий поправился: — Тогда в партком пойду, как член бюро партячейки. А что? Имею полное право по общественной линии вправить мозги заводской прессе. Им прямой резон поддерживать свою работницу, а не кувалдой стукать. Глупейшие, недалекие люди!

Они сидели на скамейке под высоким кустом черемухи, еще не вполне расцветшим, но уже благоухающим. Василий обнимал Настю за вздрагивающие плечи, вознося благодарность судьбе и тому мало знакомому носатому журналисту, который, сам того не ведая, навредив Насте, помог ему завоевать доверие самой прекрасной на свете девушки, а может, кто знает, и ее любовь!

Потом Василий предложил отревевшейся Насте умыться под брызгами фонтана, прежде чем зайти перекусить в кафе.

Знакомство с его матерью на сегодня откладывалось, но оно должно было обязательно в скором времени состояться, в чем уже не сомневался Василий!

Отныне отсчет времени для Насти и Василия шел с того незабываемого, так много изменившего в их жизни вечера в парке! И хотя между ними еще ничего определенного не было сказано, однако оба чувствовали, что все уже предрешено. Расставаясь вечером, они утром в цехе должны были пусть мимоходом, но увидеть друг друга, обменяться улыбками, взглядом. После работы, оставив все дела, они бросались в переполненный трамвай и уезжали в свой мир. Художественные выставки, концертные залы, прогулочные катера по Москве-реке — все виденное и слышанное ими в эту пору никогда раньше не доставляло им того наслаждения и неизгладимого очарования, которое они испытывали теперь вдвоем!

Домой Настя возвращалась поздно: быстро раздевалась, тушила свет. Говорливость ее будто иссякла: девчонки терялись в догадках. Клава сердилась: разве так должны поступать подруги?

Телеграмма от Ксении Николаевны развязала Насте язык:

— Все, девчонки! Получила от мамы благословение, последние денечки с вами кукую. Замуж выхожу!

— За кого, ты шутишь?

— Вполне серьезно, Клавочка. За Василия Майорова.

— Ой, не верю! Разве ты любишь его?

— Как сказать. Люблю, не люблю — понятия растяжимые. По-моему, выйти замуж — это все равно что лотерейный билет вытянуть. Я верю в свой билет! Потому и выхожу. Вася — человек, который мне нужен: серьезный, заботливый...

Клава исподлобья, не мигая смотрела на свою обожаемую, по всем статьям, как ей казалось, превосходящую ее подругу, и никак не могла смириться с мыслью, что о столь важном событии в жизни Насти она узнает со всеми вместе. Ну, не обидно ли это!..

— Девчонки, что я вижу? Вы никак рассердились на меня? Напрасно. Дело серьезное, я предпочитала решать его без чьих-либо нажимов, подсказок. Дружбу впредь, надеюсь, порывать не станем? Верно, Кланечка?

Она протянула ей руку. Клава руки не взяла, бросилась на шею, всхлипнула. Потом, утерев слезы ладошками, улыбаясь, проговорила врастяжку:

— Ох, не будет мне отныне от Филиппа Клейстерова отбоя! — и, помедлив, весело закончила: — Благой пример не в урон. Возьмем и мы обкрутимся!

И поженились год спустя. Настя записала тогда в дневнике: «Клавину свадьбу справляли у нас в доме. Целых два дня гуляли. Пишу это, а Клава стоит рядом, клянчит разрешения написать несколько строчек в мой дневник. Увековечиться пожелала. Даю...»

«Филипп и Василий — парни наидостойнейшие! Но фамилия у моего избранника не из лучших, и я остаюсь при своей. Вася Майоров как супруг может служить образцом моему Филе: хлопотлив, заботлив, обожает жену, любит своего отпрыска. О Насте, поскольку она является моей подругой, умолчу. Она знает мое распрекрасное мнение о ней...»

Под записью стояло: «1940 год. 2 мая. Моя свадьба в Леничкин день рождения».

А чуть ниже ее, Настиной рукой:

«Уж очень высокопарно выражаешься, подружка! Впрочем, не взыщу, сойдет!»

Оставался год с небольшим до того воскресного утра, когда разом рухнула их молодая жизнь!

В дневнике это время уместилось на сорока страницах. Дальше — война!

«Час назад проводила Васю, судя по слухам, прямо в пекло, под Харьков, где идут ожесточенные бои. Его матушка, прощаясь с сыном накануне, сказала ему в дорогу: «Отныне у меня одна жаркая молитва, одна-единственная просьба к господу богу — вернуть мне моего голубчика Васю под родной кров живым и невредимым». И я, если бы верила в бога, просила бы его милости о том же самом».

...Настя захлопнула дневник, сидела неподвижно, устремив перед собой ничего не видящий взгляд. В эти минуты ей казалось: все, что было или могло быть с Кириллом Ивановичем, — предательство, необъяснимое наваждение...

«А может, все же объяснимое? — спросила она себя. — Ведь девяносто человек из ста обвинили бы меня в корыстных целях... Важной дамой при масштабном человеке захотелось быть и заодно на белых конях в литературу въехать! Кому-кому, а уж жене главного редактора солидного журнала все издательства доступны — пиши только!»

Увидев перед собой дневник на столе, она снова взяла его и наугад раскрыла.

На листке стояла дата: 11 февраля 1945 года.

«В скорбные минуты уныния и сомнений, которые иногда овладевают мною, я люблю перечитывать свои дневники. Глубоким безмятежным молодым счастьем веет на меня с их страниц, успокаивает, вселяет надежду, что встреча не за горами с «моим голубчиком Васей», как звала его покойная матушка, с тем самым Васей, которого я полюбила за его порядочность, серьезность и, разумеется, горячую любовь ко мне — всегда уравновешенную, правдивую!» — прочитала Настя, удивляясь своей тогдашней прозорливости.

Г Л А В А  V

Голубчик Вася вернулся домой через год с месяцем после окончания войны, когда Настя с сыном уже жили в родном флигеле, чуть ли не ежедневно получая письма из Берлина.

Встречать Василия собрались все домочадцы: Настя, Ксения Николаевна, Мария с Митей и мужем.

Василий соскочил с подножки мягкого вагона еще на ходу поезда, оживленный, молодой, в отлично сшитой форме майора.

Ленька, как увидел отца, так и впился вспыхнувшими глазами в его Звезду Героя.

Обняв одной рукой подбежавшего сына, другой — Настю, Василий то целовал их, то отстранял от себя, жадно рассматривая с головы до ног.

— Как вытянулся, уже школьник, — говорил он сыну. — Я бы не узнал тебя! А ты не изменилась, Настюшенька. Да ты совсем у меня девчонка, такою я и помнил тебя всю войну. Как я исстрадался по тебе! Мамаша, здравствуйте. Манечка, и ты тут! И ваш Дмитрий, племяш мой! Брат славянин — жив? — Это относилось к Михаилу.

Они обнялись, хлопая друг друга по спине, радостно похохатывая.

— Ну, Вася, кому-кому, а тебе фронт на пользу пошел: лицо, хоть на медаль чекань, осанка полководца! Герой по всем статьям.

Ленька, вновь завладев рукой отца, не отпускал ее. Теперь, когда они стояли рядом, особенно бросалось в глаза их внешнее сходство.

Ксения Николаевна, глядя на радостно-взволнованного внука, не удержалась, всплакнула. Василий, как ей показалось, искал кого-то глазами, хотя из писем знал, что сестра с мужем живут теперь в Тамбове, где похоронена его матушка. Знать-то знал, а сердцу, видно, не верилось.

Дома все было готово к встрече: намыто, прибрано, праздничный стол накрыт.

Настя постаралась приурочить свой отпуск к приезду мужа. Такие встречи теперь не редкость в семьях, которым выпал счастливый случай дождаться живым того, кого провожали когда-то на фронт.

За столом Настя спросила мужа, какие у него планы на дальнейшую жизнь.

— Очень простые, — не задумываясь, отозвался Василий. — Снимаю форму и подаюсь на завод! Соскучился по своим тискам — мочи нет.

— А наша Маня институт умудрилась закончить, я писала тебе. Недавно диплом ей вручали.

— Хвалю и поздравляю тебя, Мария, и тебя, муж!

— Благодарю. Есть за что поздравить. Женился, представь, на простой девушке, чернорабочей поначалу была, а теперь я муж инженера! — отвечал Михаил со свойственным ему веселым добродушием.

— Послушай, артист, а не рановато ли ты седеть начал? — приглядевшись к густой шевелюре счастливого мужа, спросил Василий. — На черно-бурого лиса скоро походить будешь.

Михаил нашелся и тут.

— Мех ценнейший, за валюту его у нас покупают. К тому же стареющих мужчин теперь без парика можно играть!

— И играешь? — не отставал свояк.

— Играю, если выпадает роль. Вот поступишь на завод, заверни во Дворец культуры посмотреть мои постановки. Классику ставлю. В кружке есть талантливые ребята, профессионалам не уступят.

— Обязательно заверну, — заверил Михаила Василий и, улыбаясь, заметил: — Вот, значит, как получается... мы все теперь на «Шарике» прописаны.

Настя сидела по левую руку мужа, не принимая участия в общем разговоре с той самой минуты, когда услыхала про его намерение вновь вернуться в цех. Раньше Настя никогда не думала, кем Василий станет работать после войны, было не до этого. Зато сейчас, любуясь мужем в щегольской форме майора со Звездой, ей трудно было вообразить его в спецовке слесаря, склоненного над тисками.

Назавтра поехали всей семьей навестить Красную площадь, выстояли очередь в Мавзолей. Потом родители засели дома, не посчитались с горячей мольбой Леньки побывать на стадионе, посмотреть прославленного вратаря Хомича.

— Папа, да он ни единого мяча в свои ворота не пропустил, спроси кого хочешь! — немножко привирая, расхваливал своего кумира Ленька. — У нас ребята в школе, знаешь, божатся им — это самая верная клятва!

— Сходим сынок, дай срок. Сначала мама почитает мне свои рассказы, что без меня написала. Составь, если хочешь, компанию...

Ленька присаживался, слушал — он любил, когда мать читала ему свои произведения, и даже был горд этим, но присутствовать при вторичном чтении, зная наперед, что случится с тем или иным героем, ему было скучно.

Чтение с перерывами продолжалось два дня. С тех самых пор, когда Настя по возвращении из Большого театра впервые читала Василию свои стихи, и он, неожиданно для нее, оказался человеком начитанным и разбирающимся в литературе, она стала серьезно прислушиваться к его замечаниям.

По обоюдной договоренности муж имел право, для пользы дела, в любом месте прервать чтение, если вдруг что-то упустил или прослушал.

— Не части! — иногда просил он.

Ксения Николаевна в такие часы хозяйничала на кухне с особой предосторожностью, благоговейно прислушиваясь к голосам за прикрытой дверью. Со школьных Настенькиных лет она знала, какое важное значение в жизни дочери имеет литература, и не переставала верить, что пробьет долгожданный час, когда ее сочинения можно будет прочитать в книгах.

Василий отобрал из семи Настиных рассказов три, которые, по его мнению, были достойны печати. Тематика в них молодежная, в самый раз для журнала «Смена».

— Неси, Настюшок, с руками оторвут — это я тебе говорю! — разошелся Василий, меряя шагами небольшую комнату. — Ксения Николаевна, — крикнул он теще, — зайдите-ка на минутку, полюбоваться на свою дочь... Вот достигла! — зять указал Ксении Николаевне на одобренные им рассказы. — Представляете, рабочий день ненормированный, теснота в бараке, а она писать не переставала. Так несешь в журнал или не несешь? — обратился он к Насте. — А то сам в редакцию отправлюсь.

Настя помалкивала, улыбаясь своей несколько застенчивой, очень украшавшей лицо улыбкой.

— Ну, раз советуешь, понесу! — наконец сказала она.

— Подожди, это еще не все! — проговорил Василий, останавливаясь перед женой. — Есть еще один категорический совет: тебе обязательно нужно поступать учиться в Литературный институт! Жаль одно — он вечерний. Тяжеловато будет. Но придумаем что-нибудь... Послушай-ка, из цеха с тремя сменами тебе, разумеется, придется переводиться, — вслух размышлял Василий, — почему бы не в многотиражку, например?

Совет Василия поступить учиться в Литературный институт был принят в доме единодушно.

Особенно ликовал Михаил, радуясь совпадению мнений.

— Я еще, как вернулся с фронта, толковал о том Настасье, ибо пишущему человеку без большой культуры, точно без воздуха. Ну и не менее важно побыть среди творческих собратьев. По себе сужу...

Ужин в тот вечер прошел особенно оживленно, и не только потому, что в честь предстоящего события водрузили на стол бутылку красного вина, но объявилась еще одна причина. Мария выложила ордер на комнату, удивив тем самым даже собственного мужа.

— Ни полсловечком о своих хлопотах не обмолвилась. Ну сильна моя Маруся, на фронте ей в самый раз в контрразведке служить! И все может, все удается умнице...

— Поздравляю, Манечка, — сказала Настя, пожимая руку старшей сестре.

— Спасибо, Настюша, теперь мы не будем вас стеснять.

— А вы и не стесняли, — ответила Настя сестре и тут же почувствовала, что краснеет. С приездом Василия им, конечно, стало тесновато, да и само присутствие целой семьи, пусть даже и очень близкой, не всегда оказывалось кстати. Покладистый и даже приятный в общежитии Михаил, теперь, после войны, временами становился нетерпимым. Да и Мария на правах старшей сестры часто вмешивалась в ее отношения с Леней, требуя от мальчика беспрекословного послушания, чего Настя не могла принять, держась на этот счет другого мнения, но смирялась, терпела.

— Командир наша Мария, — заметила однажды Ксения Николаевна со свойственной ей проницательностью. — Ты уж не сердись на нее...

Встал вопрос, с кем из дочерей останется Ксения Николаевна: ей было одинаково жалко и ту и другую. Но внутренний голос все же говорил Ксении Николаевне, что лучше жить у старшей дочери, там она нужнее. Поколебавшись, она объявила так:

— Будет здоровье, стану сновать между двумя домами, раз Манечка получает комнату неподалеку. К обеду невелики разносолы готовим, успею и тут и там.

— Вы, мамаша, рассудили, как истинный философ! — похвалил тещу Михаил и потребовал еще бутылку для мужиков покрепче — выпить за любимых женщин. — Ты уж, Маруся, не препятствуй на радостях. Мария не препятствовала, и купленная бутылка водки оказалась очень кстати.

— Гостей принимаете? — крикнул из палисадника мужской голос.

Василий бросился к раскрытому окну:

— Кого вижу?.. Филипп — страж порядка, капитан милиции, и Кланечка при нем! Милости просим, дорогие гости, давай, фронтовичок, почеломкаемся!

Клава, успевшая раздобреть за послевоенное время, одетая в подаренное мужем блестящее атласное платье, отливающее всеми цветами радуги, стояла улыбаясь и держала за руку светловолосую девочку в сарафанчике.

Все поднялись из-за стола. Ксения Николаевна, поздоровавшись, стала ставить на стол недостающие тарелки, подложила в салатницу винегрету, подрезала ветчины.

Веселье продолжалось до позднего вечера...

Со свойственной Марии деловитостью, она стала торопить сестру с устройством в институт, организовав ей добровольных консультантов среди своих знакомых: по общественным наукам и истории.

— Если уж поступать учиться, то обязательно постараться в нынешнем учебном году! — говорила она Насте.

К экзаменам в Литературный институт допускались только те, кто по творческим данным получал «добро» у специальной писательской бригады. Пройти этот рубеж значило многое, как разузнала Мария, а в некоторых случаях — даже все.

Мария вспомнила про письмо Демьяна Бедного, сохраняемое Настей. Чем не рекомендация? И помчалась показать его писателям и заодно узнать, стоит ли прилагать письмо к документам или не стоит?

— Стоит, Настюша, обязательно стоит! — вернулась она оживленная. — Из письма следует, что литература у тебя призвание прочное, можно сказать, с детских лет. А это существенно и важно.

В солнечный августовский день, ознаменовавшийся в доме первым созревшим на небольшой грядке Ксении Николаевны огурцом, разделенным бабушкой без обид между внуками, Настя поехала в институт — бывший особняк господ Яковлевых, где ныне решалась ее судьба.

До метро Настя решила пройти парком по шестому лучевому просеку со старыми густокронными липами, прибежищем соловьев по весне. Под липами по левой стороне тек, не высыхая, ручеек по песчаной канаве, промывая дно до чистейшей желтизны и образовав волнообразные складочки песка, совсем как в настоящей реке. Это всегда трогало и наводило на размышления: мал, а из десятка не выкинешь. Может, и человеку нужно держать себя так же: рыть и рыть с упорным присутствием духа свое русло в жизни...

Ксения Николаевна еще издали через загородку увидела свою возвращающуюся из института дочь и радостно перекрестилась.

— Настенька, можно поздравить? — спросила она.

— Поздравь, мама, я у тебя счастливая! Помнишь наш городок, с чего все начиналось?

Городок в этот день напомнил о себе еще одним событием: в час, когда две замужние сестры с семьями сидели за столом, в раскрытое окно заглянула уставшая с дороги тетка Акулина.

— Здравствуй, Ксюша, здравствуйте, касатики! — искательно поздоровалась она. — А я к вам со всеми моими пожитками, — тетка Акулина показала на корзину и фанерный баул. — Терпения моего не хватило... Вдовая сноха примака привела страсть какого неуживчивого... Приютите меня, я вам в тягость не буду!

Василий внес Акулинины вещички в дом, расцеловал в обе щеки.

— В хороший день к нам приехала! Живи!

Г Л А В А  VI

Многим солдатам, дослужившим на фронте до офицерского звания, не всегда хотелось возвращаться после войны к своей бывшей профессии шофера или рабочего у станка.

У Василия не было таких проблем. Подав рапорт о демобилизации, он, не вытерпев и недели без дела, покатил на свой завод.

— Я мигом: по цехам пройдусь, людей повидаю... — уговаривал он Настю не огорчаться.

Ленька увязался за ним, и Василий охотно взял его, разделяя мальчишеское тщеславие покрасоваться с отцом-героем.

В инструментальном цехе Василия Майорова обступили знакомые и незнакомые рабочие. Со всех сторон слышалось:

— Еще один живой фронтовичок объявился... Здорово, брат!

— Должно быть, воевал лихо, раз героя получил. Повидаешься и небось куда повыше да почище?

Василий пожимал руки, отвечал направо и налево.

— Живой, как видите. Место найдется — здесь останусь. Польщенные слесари дивились:

— Ну, Василий Никифорович, сильна в тебе потомственная рабочая закваска, все чины-звания пересилила. Здоровье не подведет?

— Годен! После трех ранений из строя не выбыл.

Подойдя к верстакам, Василий узнал свои памятные до единой щербинки тиски, ласково провел рукой по ним, не замечая, как дрожали у него от волнения пальцы, глубоко дышал воздухом цеха с характерным запахом металлической стружки. Хоть снимай мундир и становись к тискам!

— Малец, что ли, твой? — спросили про Леню. — По обличью портрет вылитый. С детских ногтей к заводу приучаешь, о династии печешься?..

— Предлагают занять кресло начальника кадров, — делился с женой Василий после поездки на завод.

— А ты справился бы? — задала вопрос Настя, не отгадав по лицу мужа, как он принял такой вариант.

— Вполне. Только не для меня мягкое кресло: корпеть над анкетами, наводить справки... Отказался категорически. Попросился зачислить в слесари-инструментальщики.

Ксения Николаевна постирала зятю сбереженную с довоенных времен халат-спецовку с большим карманом на груди для мерительного инструмента, нагладила ее до блеска.

— Вы как покойная моя матушка, спасибо! — сказал Василий угодившей ему теще.

Все складывалось в семье как нельзя лучше: глава семьи определился, куда душа желала, жену устроил на работу в многотиражку, освободив вечера для занятий в институте. Что же касается недовольства Насти, почему он снова пошел в слесари, то муж объяснил ей просто:

— Душа, конечно, душой, но и заработок со счета нельзя сбрасывать. Сколько бы я получал кадровиком? Да вполовину меньше, а нас теперь четверо, а я не привык копейки считать... И кроме того, есть у меня заветная мыслишка обзавестись машиной... А с осени я тоже думаю учиться. До института мне не дотянуть, но в заводской техникум запросто поступлю. Я уже зондировал почву...

Тетка Акулина, слушая Василия, только руками разводила: деловит, удачлив молодой хозяин. За таким мужем, как у Христа за пазухой можно жене прожить!

Не успел Василий оглядеться на работе, как его избрали секретарем партбюро цеха. Заниматься в техникуме стало труднее. Но кругом все учились, наверстывая упущенное за военные годы, и он решил не сдаваться.

— Ну, тетка Акулина, считай, теперь весь дом на тебе! Плюс Леня. Накорми его после школы, проследи за уроками, потом на улицу выпроводи. По воскресным дням у тебя отгул.

— На кой ляд мне отгул... Жалко вот граматенкой я небогата, в Лениных уроках не разберусь.

— Не сокрушайся, старая, о том, чего не вернуть. Твоя жизнь тебе получше любой грамоты послужит.

— Утешитель ты мой! — проговорила, прослезившись, тетка Акулина. — Пригрели вы меня с Настенькой, сиротину горемычную. Живу у вас будто в родном гнездышке!

Василий работал и учился всласть. По утрам он просыпался радостный: тишина в доме, тишина над страной! Рядом на подушке разрумянившееся от сна лицо жены с чуть полураскрытыми губами, от спутанных светлых волос пахнет липовым цветом.

Жажду к жизни, доброте, деятельности Василий ценил в людях превыше всего. Настя, по его суждению, была одарена и тем и другим. Да в придачу еще и талантом. Ее последние рассказы, которые он порекомендовал снести в журнал, были приняты к печати и уже набраны. Прочитав их в корректуре, Василий долго не мог успокоиться. Рассказы были автобиографичны, он узнавал в героях Настю, себя, родных.

Г Л А В А  VII

Еще по письмам мужа с фронта Мария начала улавливать в них что-то недосказанное, тяготившее его, чем он как будто хотел поделиться с ней, но в последнюю минуту передумывал... Таких писем было на счет, однако они твердо оседали в ее памяти.

«Война не командировка, и напрасно я, наверно, копаюсь между строк!..» — думала она, стараясь успокоить себя.

Михаилом Мария могла быть довольна: он начал рядовым, подвозил танкистам бензин на передовую, а заодно подбрасывал несколько веселеньких историй, которые почти ежедневно случались даже там, на фронте. Артистично преподнесенные, они потом переходили из уст в уста, создавая популярность их рассказчику.

Популярность Михаила Карпова возросла еще более с тех пор, как шальному вражескому осколку было угодно засесть ни где-нибудь, а в его мягком месте, что стало сенсацией во всем полку. И те полторы недели, пока Михаил отлеживался в медсанбате, от посетителей к нему не было отбоя.

«Маруся, — писал тогда Михаил жене, — уцелею, буду играть русского солдата с его неисчерпаемым запасом добродушия, прочности и юморка...»

Но вот, должно быть в недобрую минуту, как считала потом Мария, в штабе полка подняли личное дело Михаила Карпова, бывшего студента двухгодичных курсов иностранных языков, довольно сносно владеющего немецким, и солдатская судьба его резко изменилась. После небольшой подготовки Михаила перевели в особый отдел штаба дивизии.

Новоиспеченному лейтенанту особенно трудно было начало новой работы, когда он лицом к лицу столкнулся с теми, кому ничего не стоило замучить ребенка, женщину, с предателями, дезертирами. И после полосы особого нервного напряжения он «поддерживал силы» стаканом водки.

Несмотря на отдельные срывы, Михаил работал неплохо. Командование было довольно им и дважды представляло к орденам.

Михаил в день своего приезда, уловив за столом пристальный взгляд жены, которым она невольно сопровождала каждую выпиваемую им рюмку, вдруг вспылил:

— Что смотришь? Пью и буду пить! А знаешь, не лучше ли единым махом?.. Бросай меня, Маруся, пока не поздно. Со мной постареешь до срока, измучаешься, — выпалил он и, обращаясь к Ксении Николаевне, добавил: — Я, мамаша, откровенно все выкладываю!

Лицо Михаила, заметно постаревшее на фронте, некрасиво сморщилось, губы задрожали. Он поставил невыпитую рюмку рядом с тарелкой, руками закрыл лицо.

За столом все разом смолкли, не зная, что сказать, что сделать. Мария нашлась первой.

— Миша, Миша, — голос Марии сорвался, она всхлипнула и плача, не утирая слез, продолжала говорить: — Не брошу я тебя, не рассчитывай... Ты не с гулянки вернулся в родную семью. Там победил и здесь поборешься. Я верю в тебя!

— Маруся, милая, — час спустя, когда они остались наедине, говорил ей растроганный Михаил. — Прости меня, родная, что я так сразу бухнул. Но, наверное, оно и лучше, чем играть в прятки. А может, я и преувеличиваю. Одно дело там, другое здесь, рядом с вами... Забудусь, нервишки отдохнут. Еще поживем, поработаем, Митю вырастим. Ты меня живой водой сбрызнула!

Михаил не преувеличивал: срывы были, но проходили они быстрее, чем на фронте, и их пока удавалось скрывать на его режиссерской работе.

Марию очень страшила огласка: инженер цеха со строгой, незапятнанной репутацией, и муж — пьяница! Напрасно, наверно, он устроился на их завод, о чем, собственно, она сама хлопотала.

Мария просила мужа об одном: если уж ему стукнет срок пить, то пусть он пьет только дома. Не приведи бог, скитаться ему по пивнушкам, общественным местам или валяться в парке!

Очень тяжелым для Михаила бывало похмелье. Ослабевший, жалкий, он сам презирал себя.

— Я безвольный человек, Маруся, я пропал, — в мрачном унынии каялся он. — Жизнь моя не удалась. Дальше самодеятельности я теперь не поднимусь, да и оттуда, того и гляди, выгонят...

Марии иногда хотелось сказать ему: «И я пропала с тобой вместе! Вот, стало быть, как ударила меня война... Одни женщины мыкают горе вдовами, а я состою при алкоголике».

Но у нее не поворачивался язык произнести такое. Она терпеливо уговаривала мужа не падать духом, собраться с силами, уверяла его, что все еще исправимо, лишь бы он сам не терял веру в себя!

Михаил поправлялся, выходил на работу. И в дом снова возвращалась радость.

Мария со временем научилась безошибочно угадывать, когда Михаила начинал вдруг снова подтачивать тайный недуг, и тогда она заранее принимала свои меры...

Накануне Седьмого ноября, в день тридцатичетырехлетия Октябрьской революции, Михаил, будучи особенно оживленным и деятельным, в полном здравии, готовил обширный праздничный концерт, который должен был состояться после торжественного заседания.

Зал клуба был полон. В президиуме, кроме своих заводских, сидели гости с других предприятий, подшефные из подмосковного колхоза.

Мария с Настей и Василием занимали места в третьем ряду. Было несколько скучновато слушать затянувшийся, монотонно излагаемый доклад — но вот по рядам как будто что-то пролетело, поднялся шепоток, и все взгляды устремились на висящий за столом президиума на стене громоздкий пейзаж, случайно оставшийся после вчерашнего спектакля.

Декорация качалась, сползая вниз, грозя каждую минуту вот-вот обрушиться на сидящих впереди его людей. Из зала стали подавать знаки секретарю парткома, но тот, недоумевая, пожимал плечами. А каждая секунда была на счету.

Тогда Мария вскочила с места, рванулась к выходу. Но было уже поздно. Переполох за столом президиума, женские вскрики, побледневшее, испуганное лицо мужа в прорези закрывающегося занавеса остановили ее.

Минут через десять заседание продолжалось.

— Вася, что же теперь будет? — спросила Мария свояка, беспокоясь за мужа.

— Ничего не будет. Миша отделается легким испугом, не он же готовил сцену.

Однако Мария чутьем понимала, чем обернется этот испуг для ее Михаила...

Концерт прошел с большим успехом. Зрители щедро аплодировали самодеятельным актерам, а Михаилу, когда он прочитал стихи Маяковского о Ленине, даже кричали «браво».

— Молодец, Миша, ты напрасно, Манечка, волнуешься, — сказала Настя сестре, без слов понимая ее состояние. — Пойдем-ка лучше за сцену, поищем его.

— Не ходите, не надо, — остановил Василий сестер. — Мой совет вам ехать домой одним, а я задержусь, как член парткома. Ну и Михаила заодно привезу.

Михаила он не привез, а жизнь Марии с этих дней резко изменилась.

— Совсем опустился, гоняйся за таким! Едва заметит меня, точно сквозь землю проваливается, — обозленный поведением запившего свояка, сердито выговаривал Василий Насте. — Не представляю, как Мария будет выносить его дальше!

Настя ничего не ответила мужу, ибо тоже не знала как. Ее волновали противоречивые чувства: то жалости и горького недоумения, то злости к потерявшему себя человеку.

Сестра держалась замкнуто, молчаливо и даже как будто высокомерно, словно они с матерью были виноваты в том, что Михаил запил. Настя боялась подступиться к Марии, проводя все вечера в ее доме по просьбе Ксении Николаевны.

На минутку отрываясь от книги, Настя то и дело украдкой посматривала на сестру, дивясь ее выдержке и самообладанию. Дивилась и возмущалась — не на то бы ей тратить свои душевные силы! Конечно, вероятно, проще бы уйти от запойного мужа — Мария еще молодая, красивая женщина, при желании может устроить свою личную жизнь с другим, стоящим ее человеком. Может, но едва ли захочет... По наблюдениям матери, она продолжает любить Михаила.

— По совести рассудить, Миша недурной человек, добрый, заботливый, — устав от молчания, шептала Насте мать. — Мне ведь его тоже жалко... Господи, скольких людей война поизуродовала!

Стукнула входная дверь (Ксения Николаевна предусмотрительно держала ее незапертой допоздна), раздались неверные шаги по коридорчику, и на пороге комнаты появился Михаил. Он был в опорках на босу ногу, в чужих брюках, засаленном кургузом пиджачишке без единой пуговицы.

В глаза бросилась его голая, без рубашки, грудь, поросшая черными густыми волосами. В полуседых вьющихся волосах на голове, грязных и спутанных, торчали клочки бумаги, сухие листья.

Но всего неприятнее было опухшее, багровое, с кровяными подтеками и бессмысленным, опустошенным взглядом лицо.

Несколько мгновений все смотрели на него с испугом.

Потом Мария стремительно встала.

— Ну, отгулял или не совсем еще? — гневно обратилась она к мужу, заперев за ним дверь. — Помнишь, я уговаривала тебя полечиться? Ты не согласился. Теперь разговор у меня короткий: в Хотьковской лечебнице я забронировала за тобой койку. Через час будешь там.

Не разлепляя спекшихся губ, Михаил застонал, затравленно оглянулся на запертую дверь.

— Михаил, опомнись, — прикрикнула на него Мария, — подлечишься, а там подумаем, как будем жить дальше... Я не враг тебе, давай собирайся, — добавила она, заметив, как осмыслялось при ее словах лицо мужа.

— Скрытная стала наша Мария, очень скрытная, все в себе, в одиночку таит, — грустно заметила Ксения Николаевна, когда старшая дочь, кое-как приодев мужа, повезла его в лечебницу. — Боюсь я в ней этой скрытности, — продолжала мать, — не к добру она может привести...

Г Л А В А  VIII

В эти нелегкие для Марии дни, она старалась держать себя так, будто ничего не случилось в ее жизни. И это, к ее собственному удивлению, ей вполне удавалось. А давно ли огласка о запивающем муже представлялась Марии почти трагедией. Но вот произошло неизбежное, и, оказалось, ничего страшного...

У окружающих ее людей, чьим мнением она дорожила, вполне хватало деликатности и такта, чтобы не напоминать ей о случившемся... А если бы и напомнили, она сумела бы резко оборвать каждого — такую решимость она чувствовала в себе!

Что же касалось уважения к ней в цехе, то оно не только не поколебалось, а как будто даже возросло, чему, очевидно, способствовало ее неизменное спокойствие и ровная требовательность.

Мария испытывала в эти дни нечто похожее на чувство облегчения — ведь наконец отпала мучительно тяготившая ее необходимость во что бы то ни стало скрывать их семейное несчастье.

«Значит, что же — развод?» — с тоской спрашивала себя Мария, без конца переворачивая свои невеселые думы. — А что станется с Михаилом, не пропадет ли он совсем без моей поддержки, без семьи? Не знаю, пока ничего не знаю. Я потрясена и унижена до того, что неспособна ни на какое решение. Буду ждать, что покажет время».

Минула неделя, вторая, в доме ни разу не упоминалось имя Михаила, будто его никогда и не было с ними.

— Лопнуло мое терпение, мама, я ожесточилась! — сказала Мария однажды матери в ответ на ее осторожные намеки о том, что, дескать, не пора ли проведать Михаила в больнице... — Может, и пора, да видеть я его пока не могу. Опостылела мне роль утешительницы после его запоев... Как хочешь, так и суди меня!

— Что ты, Манечка, — всполошилась мать, — я не судья тебе. Разве я не понимаю...

В поблекших глазах матери дрожали слезинки, а набрякшие руки ее нервно теребили фартук. У Марии что-то дрогнуло в душе. За своим горем она не замечала переживаний матери.

— Ты вот что, мама, не очень-то горюй по всякому поводу, — ласково заговорила она. — Я, как ты знаешь, не тростинка, не сломаюсь. Очень даже могу постоять за себя. Надеюсь, ты не разуверилась во мне?

— Ну что ты. Дай-ка я тебя поцелую в темячко, хранительница ты моя!

— Поцелуй! — улыбаясь, разрешила Мария, взяв руку матери в свою. — Спасибо, мама, что ты живешь у меня, мне бы без тебя было трудно.

Ксения Николаевна просияла вся.

— И я так, грешница, думаю. Я тебе нужнее, чем Настеньке...

Поехать к мужу Мария принудила себя по истечении третьей недели. Все чувства ее молчали: ожесточение поприутихло, но и жалости к нему не было. Она знала одно: ему не в чем упрекнуть ее и не за что осудить: в том, что случилось с ним, виноват он один.

В полученном от него коротеньком письме: «Жив, здоров, верю, что вернусь отсюда человеком», — ни единой просьбы, ни малейшей жалобы.

— Ах, забубенная головушка! — проговорила Ксения Николаевна, выслушав прочитанное вслух дочерью письмо. — Кланяйся ему там от меня, скажи — соскучилась старая...

Они встретились в больничном коридоре, Мария протянула ему руку — единственное, на что она была способна сейчас, он понял и огорчился. Михаил выглядел таким же, как всегда, только разве чисто выбритое лицо его было моложавее, да во взгляде появилось что-то виновато-жалкое.

— Здравствуй, вот не ожидал! — поспешно-радостно заговорил он, но тут же поправился. — Нет, ожидал... ходил гулять чуть ли не до самого автобуса!

На нем была серая больничная пижама, растоптанные шлепанцы, что, по всей видимости, угнетало Михаила. Вокруг сновали больные, кто в халатах, кто в таких же, как он, пижамах, проявляли повышенный интерес к Марии.

— Давай отойдем вон туда в уголок, — предложил Михаил, показывая на двухместный диванчик. — Ну, рассказывай, как вы там, здоровы?

Мария передала ему сверток с едой, от которого он стал отказываться, но она настояла.

— Здоровы. Мама велела кланяться тебе и сказать, что скучает...

Глаза Михаила робко спросили: «А ты?» Но Мария не сочла нужным ответить. Лица больных, в большинстве своем тупые и вялые, начинали угнетать ее. «Ну и в компаньицу же ты попал!» — так и подмывало ее сказать мужу.

— Тебе нельзя снова выйти на улицу? — спросила она у него.

Михаил вспыхнул, вскочил с места.

— Извини, не догадался. Ты ступай, а я быстро оденусь.

У крыльца Мария столкнулась с человеком в белом халате, выглядывавшем из-под пальто. Она узнала в нем врача, который принимал мужа, поздоровалась.

— Доктор, пожалуйста, на несколько слов... Я о Михаиле Карпове, как он? Есть надежда?

В эту минуту появился на крыльце Михаил, но, увидев жену с лечащим врачом, остановился поодаль.

— Источники надежды вечны, — вполушутку, вполусерьез отвечал на вопрос доктор. — В данном случае пациент не из тяжелых. Знаете что, у меня имеется к вам предложение. Позвольте вашему мужу задержаться у нас месяцев на семь-восемь. Я намерен поручить ему одно дельце: наладить с персоналом лечебницы художественную самодеятельность.

— Как, работать здесь? — удивилась Мария.

— Да, работать и одновременно лечиться. Сочетание, уверяю вас, самое благое!

— А вы предлагали ему? — спросила она, кивнув в сторону Михаила.

— Пока нет. Собирался заручиться вашим согласием.

Мария медлила с ответом. Восемь месяцев пребывания в лечебнице наверняка означали потерю работы в клубе. Столько ждать его едва ли будут.

— Я согласна, доктор. Держите его сколько потребуется, — проговорила Мария. — Только вылечите!

Михаил внешне безучастно выслушал жену; поза его выражала покорность, вялую готовность на все. Это было что-то новое в нем, незнакомое, вызванное скорее всего действием лекарств!

«Впрочем, что же и требовать от него, — удрученно подумала Мария, — передо мною сейчас, увы, не совсем полноценный человек!..»

На улице было холодно, ветрено, голые кроны молоденьких тополей в больничном саду резко раскачивались вместе со стволами, и это почему-то наводило Марию на мысль о неустойчивой хрупкости всего живого на земле.

Стали прощаться. Мария поцеловала мужа, а он с благодарностью, как посторонний, долго тряс ей руку.

— Не скучай, лечись, — заговорила она, вытаскивая из сумочки карточку сына, привезенную по собственной инициативе.

Он схватил ее, прижал к губам. Мария равнодушно отвела глаза; затем, чуть помедлив, спросила, как повинность:

— Когда приезжать к тебе?

— Когда хочешь... Но лучше пиши мне. Мне тяжело видеть тебя здесь, в этой обстановке!..

На секунду Марии сделалось стыдно, что она приняла его за неполноценного человека, и он мог догадаться о том. Да, стыдно, но зато в ней вдруг вспыхнуло убеждение, что ничего страшного не случилось с Михаилом, раз ему по-прежнему доступны все понятия и чувства — такой человек не изжил себя!

«Ну, оступился, потерял ориентир на время, однако все поправимо... Я еще, собственно, не боролась за него как следует, не помогала ему. Надо действовать».

С пытливой внимательностью она вгляделась в лицо мужа; ни о какой ущербности не могло быть и речи, лицо грустное, одухотворено раздумьем, по-актерски выразительное — ей ли не знать его!

Мария порывисто прижалась своей щекой к щеке мужа, обняла за шею.

— Миша, выслушай меня и пойми! Рассматривай свое пребывание здесь как небольшой эпизод, пусть неприятный, но он пройдет, забудется. С завода лучше уйти, пусть ничто не напоминает тебе прошлое. Поставь себе цель поступить в настоящий театр. У тебя немало друзей по училищу, они поддержат тебя. У тебя же уйма наблюдений, пережитого и это при твоих-то данных! Ты обязательно добьешься признания, о котором мечтал еще студийцем. Вот о чем ты должен думать, к чему стремиться. Выше голову, Михаил Карпов!

«Выше голову и ты, Мария!» — могла бы сказать она и себе, рассказывая матери о своих планах для Михаила.

— Ну, слава богу, снова узнаю тебя, — выслушав дочь, проговорила Ксения Николаевна. — Коноводом ведь росла, без отца вся семья на тебе держалась. Да и давно ли ты квартиру выхлопотала, на инженера выучилась...

Зашли Василий с Настей узнать, как чувствует себя Михаил на излечении и можно ли к нему приехать.

— Тебе, Вася, можно. Непременно поезжай, поддержи его.

— Эх, давно бы ему обратиться к врачам! — заметил Василий...

И вот много лет спустя Мария вновь открывает высокую стеклянную дверь бывшего Мишиного театра.

То же фойе с натертым до блеска полом, портреты артистов на стене. А вон и прежний диванчик в простенке между окнами, на котором она не однажды сиживала. Едва она присела, как из-за неплотно прикрытых дверей зала стали слышны голоса артистов. Один из них отдаленно напоминал голос Михаила. У Марии комок подступил к горлу; она встала, прошлась по паркету, думая о превратностях жизни. Разве она могла представить когда-нибудь, что ее одержимый театром Миша собьется с пути, станет пьяницей?..

Режиссер сам узнал Марию («Симпатичную жену симпатичного студента», — как он говаривал в ту пору), приветливо поздоровался с ней, спросил:

— Чем могу служить?

Мария толково, без особых подробностей рассказала режиссеру, что ее привело к нему, попросила помощи и поддержки попавшему в беду Михаилу.

Василий, одетый на этот случай в мундир со Звездой Героя, вступив в разговор, сделал упор на фронтовые награды Михаила: себя не щадил человек, оттого, может быть, и сорвался...

— Да, да, не исключено! — согласился режиссер. — А я, признаться, частенько вспоминал Мишу Карпова... Думал, убит. С его способностями нельзя было затеряться. Что ж, передавайте ему поклон от старого педагога и скажите — жду! Пусть готовится к экзамену. Хорошему актеру, воспитаннику театра, место найдется!

Довольные своим походом в храм искусства, Мария с Василием, не откладывая, отправились к Михаилу сообщить новость, порадовать его.

Михаил жил теперь не в палате с больными, а в клубной части здания, в небольшом отгороженном закутке рядом со сценой. Ему было разрешено носить свою одежду.

К Новому году он возобновлял спектакль по пьесе А. Н. Островского, сам в нем играл роль богатого купца, и делал это с таким увлечением, что совершено забывал, где находится.

Весть о его возможном зачислении в театр была Михаилом принята сдержанно.

— А мы-то ликовали за тебя! — не удержался, попрекнул его Василий.

Мария промолчала. Лучше зная своего мужа, она уже догадывалась, в чем дело. Радоваться, в сущности, было еще нечему — зачисление актера в труппу совершенно не походило на устройство мастера или инженера на работу, которые предъявляли в отдел кадров диплом, характеристику и получали точный ответ, берут их или не берут. Михаилу предстояло иное. Недаром режиссер говорил о его подготовке к экзамену.

— Главное, Миша, верь в удачу! А не зачислят сразу в актеры, пойдешь рабочим сцены, ради будущей цели, — сказала ему Мария, когда Василий вышел посмотреть клуб. — Материально обойдемся, это не должно тебя останавливать. Кстати, мне запала в голову мысль о кандидатской диссертации... Одобряешь? Я уже советовалась с кем нужно.

Он взглянул на жену изумленно, почти восторженно, и его улыбка легко перепорхнула к ней. Несколько секунд, не произнося ни слова, они смотрели друг на друга.

— Ты удивительный человек, Маруся! Я бы сказал — настоящая дочь революционера. Спасибо тебе за все... Друг ты мой, моя спасительница. А в театр я поступлю!

Он взял ее руку, поднес к губам и вдруг спросил:

— Я не противен тебе? Ведь было, признайся?

— Давай не станем вспоминать, — попросила Мария, погасив улыбку. — Ты лучше скажи мне, как думаешь готовиться.

Михаил замялся, его укололо, что жена ушла от ответа.

— Очень просто, — наконец произнес он, — пройду все роли моего амплуа, которые ставятся там. Хорошо бы ты или Вася раздобыли мне программку...

— Раздобудем. Пошлю в театр Антонину Самохину, твою бывшую кружковку.

— Ну вот и хорошо, — заключил Михаил. — А в остальном мне остается, Марусенька, уповать на твой добрый гений!

Г Л А В А  IX

Имея на руках рецензию из редакции с общим положительным отзывом о повести: современность темы и знание автором материала, жизненная правдивость героев и прочие удачи при наличии отдельных стилистических погрешностей, некоторой вялости сюжета во второй части — недостатки, по замечанию самого рецензента, вполне исправимые при работе с редактором, — Настя не могла уразуметь двух вещей: почему в таком случае, несмотря на заключение рецензента, рукопись возвращалась ей на доработку, и на что она — автор — может рассчитывать в дальнейшем? Берут повесть в журнал или нет? В рецензии о том не упоминалось ни слова.

Бывалые однокурсники посоветовали Насте не замыкаться на одной редакции, выходить на вторую, третью...

Каково же было ее удивление, когда и в других редакциях повторилось то же самое: рукопись не отвергали, но и не брали. Было, правда, одно расхождение: последний рецензент отсылал автора попытать счастья в книжном издательстве.

Руководитель творческого семинара, ознакомившись с рецензиями, не разделил Настиного огорчения.

— Радоваться нужно, — заметил он. — Все отзывы обнадеживающие. Ну, не попала в план с первого захода — не беда. Это... я бы сказал, в порядке вещей. Вернитесь к рукописи, учтите все замечания, с которыми вы согласны, и представляйте ее в новом варианте.

Но ее не оставляли сомнения: выдержит ли она, и что будет дальше? Не ошиблась ли она в своем призвании?

Затем наступило озлобление на невидимку-рецензента, «отфутболившего» ее рукопись, а заодно и на заведенные порядки в редакциях. Утихали сомнения в своих способностях. Ведь, в сущности, ни один рецензент не поднял руку на повесть в целом.

«Просто началось мое ползание на брюхе... Ребята предупреждали верно. Но я устою, выдержу. Буду брать пример с Марии — как она держится в своем горе. И Вася меня поддержит... Да, я уязвима, бывает, даже очень. Но я еще по сравнению с другими быстро отхожу. Недаром «АА», человек проницательный, верит в стойкость моего характера!» — воспрянув духом, приходила к заключению Настя. Она надевала свое самое нарядное платье, ярче подкрашивала губы. Никто из посторонних не должен был не только знать, но даже догадываться о ее бессонных ночах.

Находились люди в заводоуправлении, бывшие однокашники по цеху, литкружковцы, не одобрявшие Настину учебу в Литературном институте то ли потому, что их терзало сомнение в ее таланте, то ли из зависти, как бы со временем она не вознеслась над ними слишком высоко!

К Настиной обиде, в числе подобных людей был и редактор многотиражки Владимир Ивлев, так, видно, и не простивший ей своего неразделенного чувства.

По Настиному мнению, это было, мало сказать, не по-мужски, а просто до дури смешно для ныне счастливого семьянина. Хватило бы одной необъективной заметки в ее адрес, за которую, однажды зайдя в редакцию, совершенно серьезно, как это умеет делать Василий, он благодарил Ивлева — невольного соучастника в построении их личного с Настей счастья, величая Владимира «бесценным и дорогим другом».

— Напрасно ты все же, Вася, гусей дразнишь... он с виду тихий, а мне ведь работать с ним, — укорила мужа Настя, хотя не могла без смеха вспомнить, как был смущен и растерян «бесценный друг»!

Муж протяжно свистнул.

— Пусть посмеет допустить против тебя какой-нибудь выпад... Гусаку можно и шею свернуть!

Выпадов редактор не допускал, но затаенная недоброжелательность к своей сотруднице иногда проскальзывала. Настя не придавала ей значения. Небольшой коллектив редакции, не считая редактора, состоял из приятных, не лишенных чувства юмора парней, весьма расположенных к ней, и Антонины.

Следующую ночь она отсыпалась, и все поднявшиеся накануне сомнения окончательно отступали. Больше того, являлось чувство благополучия в жизни, удачливости. Ей ли, оберегаемой и любимой мужем, родными, роптать на судьбу? И это на фоне овдовевших в войну сверстниц, часто с детьми на руках? Тревоги, хлопоты — все на голову бедной матери, а она — Настя — за спиной мужа и тетки Акулины давно позабыла, как открывается дверь в продуктовый магазин, и не ее забота, во что одеть сына.

— Везучая ты, Настена, днем с огнем поискать таких, как твой Вася. Вот сестре с замужеством не повезло, — частенько заводила любимый разговор тетка Акулина. — Ну, а у хороших родителей, известное дело, и сын в утешение! Чуть какая задачка потруднее — отбою нет нашему Ленечке: бегут, по телефону трезвонят... Объясни, подскажи! Им не под силу, а ему в самый раз!

Настя слушала довольная. Леня поступал по неписаным законам фронтовой выручки, внушенным ему отцом. Сын мог часами слушать отца о фронте, о товариществе.

Мать не обижалась. Мужчины, потому и тянет их друг к другу! Но и тетка Акулина, по ее наблюдениям, держалась ближе к Василию. «Простодушие его, наверно, подкупает!» — думала Настя, сама испытывая на себе благотворное влияние отзывчивой простодушности мужа.

Ей ничего не стоило в тот памятный вечер признаться ему:

— Вася, мне звонил Кирилл Иванович, просил принести экземпляр рукописи. Знаешь, очевидно, зря я грешила на его придирчивость...

— Сам звонил?

— Да.

— Конечно, зря! — воскликнул муж. — Ведь было время — он расхваливал твою повесть, значит, должен ее напечатать. Неси, обязательно неси в его журнал. Напечатает! Иначе будет большим свинством с его стороны...

Василий внимательно посмотрел на жену. Он знал — неустроенная рукопись была занесена над ней подобно дамоклову мечу, сколько бы Настя ни крепилась, ни внушала себе терпеливое благоразумие, опасность не уменьшалась, пока существовала угроза.

В доме стояла тишина, Леня и тетка Акулина уже спали. Супруги на цыпочках прошагали в кухню. Вечерние ужины вдвоем перед выходным днем (а сегодня как раз была суббота) вошли у них в привычку: обменяться скопившимися за неделю новостями, поговорить о Лене.

Сегодня вся беседа вертелась вокруг Настиной повести. Замечание мужа, что Кириллу Ивановичу просто нельзя будет не напечатать рукописи, сильно занимало ее. В конце концов, на черта им, двум семейным людям, сдались романы... а вот посодействовать ей он должен, обязан, наконец! По его же совету она переделывала рассказ в повесть.

— Знаешь, Вася, я все больше и больше проникаюсь твоим оптимизмом и верю, что настанет конец моим мучениям! — сказала Настя мужу.

Через десять дней Настя проделала тот же самый путь, что два с половиной года назад, когда впервые шла к Кириллу Ивановичу. Но тогда ей было куда проще встретиться с ним, в сущности, незнакомым человеком.

Все эти десять дней она внушала себе одно: не растеряться, не вспыхнуть, ничем не выдать своего былого чувства. Ну, было и прошло, мало ли с чем и с кем приходится сталкиваться человеку? Но на то он и человек: сохранить главное, а все ненужное, сбивающее с толку, уметь отмести! Сейчас самое важное устроить повесть в печать, разрубить узел, вокруг которого крутится вся ее жизнь.

— Здравствуйте, Кирилл Иванович! — проговорила Настя, смело протягивая руку.

Он сидел в очках, очки не шли ему — старили.

— Здравствуйте, здравствуйте, прошу садиться. Принесли?

— Принесла. Вот, — Настя вытащила из портфеля приготовленную рукопись, подала. — Тут есть кое-какие подклейки, но все вполне удобоваримо...

— Работали после замечаний?

— Да, не однажды.

— Хорошо, оставляйте. Буду читать я и члены редколлегии. Если не возникнет в оценке принципиальных разногласий — в июньском номере начнете печататься.

— Кирилл Иванович... Ой, правда?..

Он посмотрел на нее через очки каким-то неопределенным взглядом, чуть слышно хмыкнул. Насте показалось — осуждающе. И тут ей пришли на память обещанные белые кони. Где же они? Впрочем, он сейчас вне придирок, сама ведь обходила его стороной.

Наступила пауза. Она ждала какого-нибудь вопроса, он помалкивал, занимался своей трубкой. В кабинете все было, как прежде: большой письменный стол, заваленный рукописями, позади шкаф с книгами, знакомые темно-зеленые шторы на двух больших окнах. И стакан чаю на маленьком столике в углу.

Волжский водохлеб оставался верен себе!

— Ну, я пошла, Кирилл Иванович, всего доброго!

Он поднялся, протянул Насте руку.

— Звоните через месячишко, справляйтесь. До свидания!

— До свидания, Кирилл Иванович, — упавшим голосом отвечала она, уязвленная его вот таким сугубо официальным приемом.

«А может, уже все прошло?» — спускаясь по широким ступеням лестницы, с примесью горького разочарования думала Настя, одновременно кляня себя за это — радоваться бы нужно, а не переживать.

В трамвае Насте удалось переломить ход мыслей: дело сделано, рукопись сдана, остается свободно вздохнуть и ждать.

Кончался декабрь, до июня рукой подать, а там, может быть, вот так же в дороге, она увидит у кого-нибудь раскрытый журнал со своей напечатанной повестью...

По вагону трамвая гулял настой хвои от двух примостившихся на площадках елок с аккуратно подвязанными ветвями. Приближение Нового года с его елочными базарами на скверах уже вносило в город ощущение близкого праздника.

Сейчас первым делом Настя позвонит мужу — обрадует его. Позвонит не из редакции, пусть там пока ничего не знают. В многотиражке на Настино «здравствуйте» ответили несколько деревянно, без обычного воодушевления, но это не сразу дошло до нее. И лишь вешая шубу на вешалку, Настя невольно прислушалась к непривычной тишине в редакции.

— Что-нибудь случилось? — спросила она Тоню.

Антонина таинственно махнула головой в сторону приоткрытой двери редакторского кабинета.

Настя заглянула к Ивлеву, начиная проникаться каким-то неосознанным волнением. Он сидел один за своим столом и что-то читал, написанное от руки.

— Владимир Николаевич, у тебя дело ко мне?

— Да, войди, — раздалось в ответ. А когда Настя вошла, тихо попросил: — Пожалуйста, прикрой за собой дверь.

Худое, несколько удлиненное лицо его было непроницаемо-бесстрастным, и как показалось Насте, оскорбительно важным. Она прикрыла дверь и села напротив.

— Вот тут поступил ко мне один материал от рабочих инструментального цеха, — начал Ивлев, мельком взглянув на сотрудницу. — Материал, мягко говоря, компрометирующий... — как бы неохотно добавил он и приостановился.

Настя не шелохнулась. Ничего компрометирующего она не знала за собой, а тем более в инструментальном цехе. Пусть выкладывает дальше, что за материал и от кого, а не пугает своими паузами, до которых он большой охотник.

— Слушай дальше, — несколько раздражаясь Настиной выдержкой и внешней невозмутимостью, вновь заговорил Ивлев, — материал этот касается лично тебя, как коммуниста, ну и, разумеется, заведующего производственным отделом нашей заводской газеты. Перечислив ее титулы, он снова замолчал, уставившись на Настю своим ожидающим взглядом.

— Ты... серьезно? — спросила Настя, стараясь вложить как можно больше недоверия в одно это слово.

— Вполне. Выше сказанными словами о коммунисте и прочее, сама понимаешь, я не могу, не имею права бросаться...

— Но, прости, Владимир Николаевич, в чем моя вина?

— Ты давала рекомендацию в партию Кузнецовой? — спросил он и сам ответил: — Давала. И статью твою, полную восторженных эпитетов, мы опубликовали. А знаешь, какая недобрая слава о мастере Кузнецовой сложилась на участке у слесарей? Вот письмо за несколькими подписями, где сообщается черным по белому, каким так называемым принципом руководствуется мастер, распределяя сдельную работу... Хочешь получить выгодный наряд — позолоти руку. Конечно, не у каждого берет, а у проверенных, своих людей. А вот тут непосредственно тебя касается. Зачитываю:

«Рекомендует ее в партию близкая подруга. Они давно знакомы семьями, в праздники гостятся друг у друга. Две хрустальные вазы, поднесенные мастеру слесарями Петровым и Смирновым, красуются у Кузнецовой на буфете. Работник газеты т. Майорова, очевидно, видела их. Другие подношения были реализованы Кузнецовой, или, проще говоря, проданы. Она строит дачу, ей наличные требуются. Разве можно таких нечестных людей рекомендовать в партию?»

Ивлев дочитал, отодвинул письмо. На кончике его заостренного носа выступили росинки пота — признак наивысшего волнения.

«Так вот оно, то письмо с обещанными подробностями, о котором мне позвонила какая-то женщина в начале месяца. Да, в тот же день, что и Кирилл Иванович позвонил...» — первое, что подумала Настя, а вслух сказала:

— Не верю, ни одному слову не верю! — и поднялась со стула.

Ивлев поморщился.

— Верю — не верю, к сожалению, одни эмоции. Комиссия разберется, установит точные факты. Копию письма я должен передать в партком, в партбюро инструментального цеха. Таков порядок.

— Подожди, Владимир Николаевич, дай мне сроку полчаса. Я сбегаю к Клаве...

Он пожал своими костлявыми, узкими плечами.

— Время у тебя есть, пока наша Тоня размножит копии. Только прошу тебя...

— Ни о чем не проси... Слышишь, если не хочешь унизить меня! — она сказала ему это так, как бы не была женой другого, а по-прежнему Настей Воронцовой, к которой он когда-то был очень неравнодушен. Ивлев понял это, скептически усмехнулся, потом нахмурился и махнул рукой, отпуская ее.

Саша и Яков в соседней комнате встретили Настю молчанием. Антонина вышла из-за столика.

— Не расстраивайся, Настенька, ты же, по сути, ни при чем... Сядь, выпей водички.

— В голове не укладывается, Антоша, что вот так, ни за что ни про что могут оболгать честнейшего человека! Я-то Клаву знаю, мы с ней в эвакуации как сестры жили... А до войны она меня от болезни выхаживала. Ласковый, отзывчивый человек.

— И я не верю, хоть убейте меня, — горячо вступилась за Клаву Тоня. — Да и за что ее обвиняют? Две хрустальные вазы — эка невидаль!

— Позволь мне вмешаться, Анастасия, — заговорил Яков, упрямо наклоняя голову в пышной каштановой шевелюре. — И возразить поначалу Тоне. Не слушай ты ее, Кузнецова ей жениха присватывает, вот она и стоит за нее горой! Помолчи, помолчи, я знаю, что говорю, — прикрикнул он на Антонину. — А все твои определения Кузнецовой, Настя, извини меня, пустой звук! Ласковая, отзывчивая... Разве при этих похвальных качествах человек не может быть хапугой? Что же касается честности, то ее еще нужно проверить... Мой совет таков: взять рекомендацию обратно, ибо ты в данной ситуации... Поверь, так будет гораздо лучше во всех...

Настя поспешно перебила его:

— Нет, Яша, этого я никак не могу сделать! Спасибо за совет. Я ручалась за нее, как за самою себя. А уж если ошиблась... — она не договорила, схватилась за ящик письменного стола, выдвинула его и дрожащей рукой принялась искать заводской пропуск.

В главном коридоре завода было пусто, тепло, относительно тихо. Настя любила этот коридор в такие вот безлюдные часы, когда неторопливо возвращалась после очередного интервью с нужным человеком в цехе, обдумывая полученный материал, готовясь сразу сесть за стол и писать.

Главный коридор завода Настя преодолела сейчас с полным равнодушием к тому, что было вокруг. Ее занимало одно: как станут развиваться события дальше? Рабочих, написавших письмо, Настя не знала, но могла представить, что Клава со своей излишней прямотой, иногда граничащей с грубостью, ненароком обидела их чем-нибудь. А они в отместку сочинили на нее фальшивку...

В цехе у питьевого фонтанчика Настя сделала несколько глотков, затем обмыла лицо под его струей и вынула из сумочки носовой платок, пудреницу. Знакомые, бирюзового цвета глаза с зеленоватым отливом внимательно и строго посмотрели на нее из зеркальца.

«Ну, столичный автор толстого журнала, давай вникай, разбирайся в ситуации... Сама жизнь преподносит тебе сюжеты!»

Через минуту, разыскивая мастера на знакомом участке слесарей, где еще с ФЗУ начиналась ее рабочая карьера, Настя, слишком нарядная среди спецовок, поздоровалась с рабочими, не переставая пристально вглядываться и прикидывать про себя, кто же из них написал в редакцию.

Возвращающуюся от начальника цеха Клаву в знакомом плотно облегающем черном халате она заметила издали, но дожидаться не стала и пошла ей навстречу, подальше от любопытных глаз. Расплывшееся, полное добродушия лицо Клавы просияло, выставляя щербинку бокового зуба. На долю секунды Настя заколебалась: уж говорить ли, с чем пришла, — до чего жалко дуреху...

— Здравствуй, Настенька, рада видеть тебя! Руки не подаю — в тавоте.

— Здравствуй, мастер. Я к тебе по делу. Представляешь, заинтересовали меня твои две вазы на буфете, откуда они у тебя? — стремительно выпалила Настя, чувствуя, что краснеет.

Покраснела и Клава.

— Из магазина, откуда же еще! — пробормотала она.

«Плохо же ты научилась лгать!» — подумала Настя, но ничего не сказала.

Она постояла в растерянности, не зная, что предпринять дальше.

Но тут заговорила Клава:

— Ох, извини, совсем позабыла... Мне нужно к механику цеха зайти! — и, не попрощавшись, устремилась в глубь цеха.

На обратном пути Настя не шла, ее несли раздражение, досада. Куда, спрашивается, запропастились ее глаза, наблюдательность, умение распознавать характеры людей с одной-двух встреч, в чем она себя не однажды проверяла?.. Чтобы близкий человек под самым ее носом...

«Близкий-то, близкий, но ведь люди незаметно меняются!» — как будто шепнул ей кто-то посторонний, и Настя неожиданно вспомнила отношение тетки Акулины к Клаве, невзлюбившей ее с первого посещения.

— Завистливая уж очень. Так и рыскает своими хитрющими глазами, что купили, какое ты себе новое платье пошила.

Странно, Клавины небольшие карие глаза с лукавинкой, как привыкла считать Настя, могли казаться другим просто хитрыми!..

Вспомнилось ей и другое: двенадцатиметровая комната Клавы на троих. Впрочем, на заводе большинство семей жило не лучше.

Продав в деревеньке под Угличем избушку после смерти родителей, ту самую, где еще до войны гостила Настя, Клава, поплакав, выхлопотала себе участок от завода для строительства зимнего дома.

Сруб был возведен плотниками, все остальное тяпал сам Филипп по выходным дням и во время отпуска. Деньги, полученные за семейный кров, давно были израсходованы. Клава влезла в долги. Строительный материал приходилось покупать чуть ли не по дощечке. Экономили на еде, на одежде.

Насте все это было хорошо известно, и она, как могла, помогала подруге, вполне разделяя ее желание улучшить свои жилищные условия, хотя бы ради подрастающей Галки, которой приходилось спать на раскладушке и делать уроки за обеденным столом.

«И все же быстро ты, Клава, позабыла, как мы жили в бараках и потом, в войну!.. А что, если не обошлось без влияния мужа?..»

Но едва Настя мысленно задала себе этот вопрос, как тотчас отвергла его: Филипп до щепетильности честный человек!..

Филипп Клейстеров, капитан милиции, пожаловал к Майоровым сам в одиннадцатом часу вечера.

— Извините за позднее вторжение, но не мог не приехать.

— Ну, Филипп, ты меня удивляешь. Приехал, снимай шинель, проходи! — встретил его в передней Василий.

Появилась из своей комнаты Настя, взглянула на припозднившегося гостя, и чувство сострадания остро шевельнулось у нее в груди: никогда она не видела столь потерянным и жалким Клавину «коломенскую версту».

— Без ножа она меня зарезала, ребята! — заговорил Филипп, как только они закрылись втроем в кухне. — Работницы ей признались, Настя, после твоего ухода из цеха, что подали против нее материал в редакцию, собрав все улики... Улики! — сокрушенно повторил он, поочередно взглядывая на хозяев дома. — Мерзость какая!

— Ну, а Клава что? — сказала Настя после продолжительного молчания. Филипп потупился.

— Жалкое зрелище представляет из себя Клава... Вот послала меня просить у тебя прощения. У самой духу не хватает!

Василий, добрая душа, собрался провожать Филиппа до автобуса.

— Не в себе мужик, попробую разговорить его немного, — шепнул он жене, надевая пальто и шапку.

Настя промолчала с явным неодобрением. Она тоже оделась и вышла в палисадник, невольно представляя себе, как Клава ревет сейчас, наверное, в подушку... Хоть бы хватило ума Галку не посвящать в свои делишки!

На улице после вчерашней оттепели и снегопада тянуло градусам к пятнадцати. Светила луна, установилась та самая погода, когда сучья деревьев, ветки кустов, густо припорошенные липким снегом, а потом схваченные морозом, стояли в безветренной тишине будто в серебристо-белых чехлах, и Настя не могла наглядеться на них!..

Вспомнились городок, детство, первый пенал с зимним пейзажем на крышке: одинокая избушка в вечерний час с двумя еле освещенными оконцами, стог сена невдалеке в изгородке из кольев, утонувших в снегу. Тишина, покой, щемящее чувство обреченности и непонятная, странная власть этой аляповатой картинки на нее. Насте стало грустно и жалко себя. Чего стоило ей сегодня отвезти повидавшую горя рукопись к Кириллу Ивановичу и встретиться с ним! И не известно еще, чем все кончится. Члены редколлегии люди придирчивые, мнения могут разделиться, тогда, по суждению студентов, будет очень важно, хозяин ли у себя в журнале главный редактор? Да и захочет ли он употребить власть?

Хлопнул калиткой возвращающийся муж, увидел Настю, разглядел ее грустное лицо, обнял.

— У храброго воина Василия какая должна быть супружница? — с шутливой назидательностью спросил он. — Покумекай-ка!

— Под стать ему, — улыбаясь отвечала Настя.

— Молодчина!

Он сгреб ее в охапку, закружил, потом легонько толкнул в сугроб. Настя мягко плюхнулась на спину.

— Хорошо-то как! — мирно проговорила она.

Секунда — и пригоршни снега полетели за шиворот, залепили лицо Василия.

— Храброму супружнику от воительницы Анастасии, прими сдачи! — крикнула Настя, ловко увертываясь от его рук.

Г Л А В А  X

Невозможно было предугадать, что ожидало ее теперь впереди!.. Клава чувствовала сейчас только одно: случилось нечто ужасное, возможно, непоправимое. Ладно бы лишь на заводе, но и в личной жизни, судя по тому, как муж воспринял ее признание. Он вдруг стал неузнаваемо строгим, чужим, когда на его вопрос: «Брала ли она у рабочих деньги или все же не брала, ее оклеветали?» — она промямлила: «Предположим, да...»

— Что означает «предположим»? Ты же вымогала у своего брата рабочего, — неприязненно возразил Филипп.

Прикрикнув на Галку, чтобы девочка побыстрее управлялась со своими уроками да укладывалась спать, Клава легла поверх неразобранной постели, вся поглощенная мыслями о том, можно ли поправить дело и как.

«А что если обегать слесарей, написавших письмо в редакцию, и упросить их взять его обратно? Может, согласятся? — раздумывала она. — Нет, уже ничего не поправишь, поздно...» — поставила Клава точку под возникшей было надеждой, вспомнив Настин приход к ней в цех.

Ясно одно — никто ее теперь не пожалеет. Будь живы родители и не убит брат на фронте, они, наверное, пожалели бы, хотя потом им стало бы стыдно за нее. Уж такие они люди.

«Мы с Кинстинтином всю жизнь живем по-божески, ни разу не позарились на чужую копейку», — говаривала иногда мать, и это было истинной правдой.

Клава плотнее уткнулась в мокрую от слез подушку, не находя себе ни оправданий, ни спасения. Знала ведь, не могла не знать, чем могут обернуться принимаемые ею подачки, иногда пугалась последствий, решала — конец, но тут мысль о том, как она, не щадя ни сил, ни времени, вывела отстающий участок слесарей в передовые, сбивала все ее опасения...

Клава и сейчас подумала: «Ну, виновата, ну, бес попутал, но неужели моя самозабвенная работа в цехе не искупает мой проступок?»

Вернулся от Майоровых Филипп, шинель, как всегда, снял в коридоре, а шапку забыл. И эта неснятая шапка на его голове без слов сказала ей, что поход был неудачен. Да и на что, собственно, было надеяться, когда он, муж, и тот враждебно настроен к ней?

Заметив на столе прикрытый полотенцем ужин, Филипп, не произнося ни слова, рассеянно придвинул к себе тарелку с кашей, стал есть. Клава теряла терпение, такой жестокости она не ожидала от него.

— Что же мне теперь делать остается? — тихо произнесла она, приподнимаясь на локте. — Головой в прорубь или в петлю? — всхлипнув, добавила она. — Ты почему молчишь как истукан?

— Устал я, и мысли враскорячку, — прозвучал ответ.

Клава пристальнее взглянула на мужа и только сейчас заметила его посеревшее лицо с резко обозначенными морщинками около глаз, понуро опущенные плечи. Заметила и ужаснулась тому, как перевернуло его за несколько часов: «Господи, что же это я наделала?»

— Филипп, родной мой, прости меня, — привстав с постели, дрожа вся, цепляясь за его руки, плача, стала просить Клава. — Ничего подобного больше не повторится, дочерью нашей клянусь! Не отталкивай меня от себя...

Он не только не оттолкнул жену, а тронутый силой ее отчаяния — как бы сгоряча не натворила чего над собой! — помог ей снова лечь, укрыл одеялом.

— Ну, успокойся, успокойся, не казни себя. Что случилось, то случилось, переживем как-нибудь... Усни и ни о чем не думай. Я, видишь, не железный, мне трудно судить любимого человека, мне хочется пожалеть тебя... И я жалею, — заключил он с виноватой улыбкой.

Клава вскочила, повисла у мужа на шее.

— Господи, ушам своим не верю! — вскричала она, осыпая его лицо поцелуями. — Я ведь тебя тоже всегда-всегда жалею и люблю. Ты помни это, даже если очень сердит на меня... Однако как ты напугал меня поначалу, — произнесла она, слегка отстраняясь от него.

— А ты позабудь, будто и не было ничего. Позабудь, — спокойно посоветовал ей Филипп. И совсем как дочку стал снова укладывать в постель, поправил подушку, одеяло.

Клава легла, взяла его руку, положила под свою щеку. Шел уже первый час ночи. Филипп сидел рядом на стуле у кровати в ожидании, когда она затихнет и уснет. Он был растроган, потрясен объяснением с женой, с его той самой Клавой, которая, еще будучи невестой, хлопотала за непутевого милиционера перед начальством... Она тогда готова была всю вину взять на себя: и его самовольный уход с поста, и выстрел из нагана. Смелая, влюбленная девчонка, ей весь свет был не мил, раз было плохо ему!

Теперь попала в беду она, и как поступает он, слепой крот, живущий с ней рядом? Почему ничего не заметил раньше, не предостерег? А его поведение у Майоровых? Нет, он не сказал ничего лишнего против жены, и все же в самом его настрое не все было так, как следовало...

Филиппу захотелось закурить, разрядить напряжение. Он потихоньку потянул было свою руку из руки Клавы, но полусонная жена, проговорив: «Нет, нет, не уходи, мне плохо без тебя!» — не отпустила его. И Филипп продолжал сидеть, понемногу задремывая сам и испытывая чувство преданности к спящей рядом женщине, которой он был очень нужен и которая тоже нужна ему, просто необходима, даже вот такая, в которую легко многие могут бросить камень, многие, но не он!

Шел пятый день после того, что случилось с Клавой, когда Настя наконец могла в воскресный день вырваться к подруге, о которой беспрестанно думала, сначала недружелюбно, почти злобно, а потом с чувством сострадания и невольной жалости, какая иногда возникает к провинившемуся человеку от понимания того, как ему нелегко наедине со своим поступком... Да и Филипп мог обидеть ее, ведь он ушел тогда вечером отнюдь не в лучшем расположении духа.

«Блюститель закона, и вдруг в собственном доме близкий человек пойман за руку! Тут растеряешься и, не исключено, обозлишься», — думала Настя, всей душой сочувствуя и Филиппу. Да еще эта навязчивая Клавина ревность. Сама же Клава настаивала, чтобы Филипп учился по вечерам, получил высшее юридическое образование, и сама же за каждый вечер, проведенный мужем в читальне, устраивала ему сцены со слезами и упреками.

Это было унизительно для Филиппа, оскорбляло его, поначалу он возмущенно сердился, пробовал понять, откуда и чем навеяна Клавина беспричинная ревность, но, ничего не поняв, сдался, как человек добрый, а главное, любящий.

Дверь коммунальной квартиры Насте открыла Клава. Она была принаряжена, с прической, сделанной в парикмахерской, на лице оживление и даже веселость, чего уж никак не ожидала Настя.

Секунда замешательства, сковавшая обеих, была отмечена той и другой, но никто из них не подал вида.

— Ты одна, а где же Василий? — поздоровавшись, спросила Клава и крикнула мужу в глубь квартиры: — Филипп, помоги Настеньке раздеться!

Появился Филипп, тоже нарядный, в штатском выходном костюме. Настя невольно обратила внимание на его статную фигуру, интеллигентное лицо, совсем не похожее на то, с каким он предстал перед ними первый раз в барачном общежитии с кулечком бомбошек.

Выглянул из кухни сосед, Донат Александрович, протянул Насте руку.

— Да у вас праздник, что ли, какой? — с удивлением спросила она. — Вы все щеголями.

— Угадали, праздник. У моей Светочки день рождения. Милости прошу на скромный обед, — проговорил Донат Александрович.

— С удовольствием, но я без подарка. Добрый день, Светочка, поздравляю тебя. Считай, подарок за мною, — сказала Настя новорожденной.

— Спасибо. Но мне ничего не надо, — отвечала воспитанная девочка с пышными бантами на косах. — Лучше подарите Галке, она давно клянчит у родителей новую сумку.

Шустрая Галя, вынырнув откуда-то, была тут как тут.

— Не слушайте ее, тетя Настя, мне папа купит. А почему вы без Лени?

— Обойдешься на сей раз без кавалера, — ответил за Настю отец и, взяв гостью за локоть, с несколько таинственным видом повел ее в их комнату, плотно прикрыл дверь за собою.

— Должен тебе признаться, — начал он, усадив подругу жены на диван, а сам пристроившись возле стола, — у нас тоже есть причина попраздновать. Клава тебе ничего не намекала?

— Да мы с ней несколько дней не виделись...

Филипп приосанился, поправил галстук.

— Ты зришь перед собой, — торжественно начал он, — начальника паспортного стола районного отделения милиции! — и, сделав паузу, добавил: — Приказ о назначении подписан вчера.

Он замолчал в ожидании эффекта, но сам же не выдержал, просиял весь, подсел к Насте.

— Можешь угостить меня за хвастовство щелчком по носу!

— Нет, зачем же, я тоже довольна, — и протянула Филиппу руку. — С повышением тебя! Только жаль одного: напрасно ты забросил рисование...

— Самому жалко, да времени не имею. Вот отстрою дом, закончу институт, тогда все свои и ваши стены заклею рисунками! А пока для Галки иногда изображаю зверушек разных по природоведению. На днях пятерку с плюсом от учительницы заработал, — Филипп улыбнулся, слегка кося губы, отчего улыбка получилась застенчивой и, как всегда, добродушной.

— Клава очень убивается? — после молчания спросила Настя, но, вспомнив ее сегодняшний вид, поправилась: — Переживает... по поводу письма? Я собиралась, Филипп, просить тебя быть с нею помягче...

Филипп посмотрел на гостью, как показалось Насте, по-профессиональному цепко и испытующе.

— Да, очень, — твердо ответил он, отметая своей твердостью всякие колебания насчет жены. — И я тебе скажу, Настя: больше ничего подобного она никогда не допустит...

— Ну, все, все, я не сомневалась, — прервала его Настя, поспешно вставая и торопясь прервать неприятную сцену. — Пошли к Клане!

На кухне Клава была уже не одна, к удивлению Насти, появилась Антонина в ослепительно красном платье с большим воротником, красиво обрамляющим приоткрытую шею. Пшеничные волосы ее были ловко забраны в продолговатый пучок на затылке, на руках — серебристый маникюр.

— Ба, ба, а ты-то здесь какими ветрами? — поинтересовалась Настя.

— Попутными. По приглашению отца именинницы, — полушепотом отвечала Тоня.

Настя неодобрительно покосилась на Клаву.

«Свахой, стало быть, сделалась! Не зря Яков намекал... А они как сговорились обе, ни словечка мне...»

За столом Донат Александрович с подчеркнутой внимательностью ухаживал за Антониной, поддерживал незатухающий разговор о воспитании детей родителями. Света слушала отца с таким видом, будто речь шла о посторонней девочке.

Антонина, как женщина бездетная, в разговор не вмешивалась, а только расточала улыбки; она сидела рядом с Клавой, затмевая ее своей стойкой красотой, для которой, как видно, все испытания, даже войной, были нипочем...

Всю войну Антонина Самохина с Дарьей Степановной прожили безвыездно в Москве, уступив настоянию тетки никуда не трогаться с места.

— В родном доме стены помогают! А нас с тобой, уж поверь, нигде не ждут, только растеряем последнее барахлишко...

Антонина работала тогда секретарем-машинисткой в Наркомате военно-морского флота и, услышав от одного осведомленного человека, что столицы Гитлеру не видать, успокоилась окончательно.

А когда, позже в их полуопустевший дом на Басманной улице стали понемногу возвращаться из эвакуации пообносившиеся жильцы, Антонина не знала, как благодарить свою «тяжелую на подъем тетку».

А тут еще в один из весенних дней совершенно неожиданно объявился Александр Силыч, когда-то с позором изгнанный из дома, но уже не скульптором, а военным человеком, заканчивающим курсы комсостава. Молодцеватый, в форме лейтенанта, он выглядел независимым и помолодевшим.

Появился Александр Силыч не с пустыми руками: в карманах его шинели покоились кулечек с сахарным песком и банка консервированного мяса. Со скромным достоинством, не спуская с Дарьи Степановны слегка раскосых, желтоватых глаз, он выложил свои дары, которые, по его твердому понятию, она не могла не оценить!

Атака самой Антонины была продолжительнее и сложнее. Ему пришлось красноречиво поведать ей, что не сегодня-завтра он уходит на фронт и, кто знает, вернется ли он живым? А чувства к ней живы, просятся наружу. Да и легко ли ему будет воевать без письма от любимого существа, без надежды, что кто-то ждет его?..

Тетка Дарья утерла фартуком выступившие слезы, Антонина бросилась воину на шею: ведь как-никак он был ее первой любовью.

Через полтора месяца Антонина получила от Александра Силыча денежный аттестат с фронта и сразу несколько писем с дороги, задержавшихся в пути. Она не расставалась с ними, таскала их повсюду с собой в сумочке, гордо сознавая себя женой защитника Родины, и дай бог ей теперь только одного: дождаться Александра Силыча живого!

А судьба в лице Александра Силыча продолжала преподносить Антонине новые приятные сюрпризы: на фронте он нежданно-негаданно оказался в ансамбле песни и пляски; дремавший в нем без употребления баритон, которым он иногда напевал ей неаполитанские романсы, нашел свое куда более нужное применение. Дарья Степановна, услышав об этом, истово перекрестилась перед складной иконкой.

— Спасибо, господи! — поблагодарила она, а обратясь к Тоне, с уверенностью сказала: — Должен уцелеть наш кормилец. С песней это тебе не с ружьем на врага наскакивать!

Победное шествие советских войск по освобождаемой Европе открыло в далеком кормильце новые качества — от него стали приходить посылки: по почте, с оказией.

Давно опустевший вместительный сундук Дарьи Степановны быстро заполнялся отрезами, платьями, обувью. И вдруг все прекратилось: ни писем, ни посылок. «Убит шальной пулей на улице города, скорбим вместе с вами...» — пришло письмо из ансамбля. Отчаяние Антонины, по мнению тетки, не знало меры: проплакав весь свой послевоенный отпуск, она вышла на работу в положенный срок, но вид похудевшей, угрюмо-неразговорчивой племянницы разрывал сердце Дарьи Степановны.

— Ну, погоревала, поплакала и будет, — выговаривала она Тоне. — Глазоньки свои побереги, от слез и ослепнуть можно. Поблагодари муженька, что припас тебе кой-чего на жизнь, и успокойся. А я молебенку отслужу по убиенному воину Александру...

— Оставь меня одну, поди на кухню, — жалобно просила Тоня, пропуская мимо ушей слова тетки.

Дарья Степановна, сдерживая готовый вылиться наружу гнев, уходила, досадливо удивляясь несхожести их характеров! Однажды она на цыпочках подкралась к двери комнаты, встревоженная голосом племянницы, как будто разговаривающей с кем-то...

— Саша, здравствуй! Какое счастье, что ты вернулся...

«Батюшки мои, умом повредилась! — ужаснулась Дарья Степановна. — Пришла беда, открывай ворота... Мне одной с ней не справиться, нужно Сокольники поднимать, они все же свои люди!»

Вернувшаяся к тому времени из эвакуации Настя немедленно собралась навестить Антонину. С нею поехала и мать. Вид изменившейся падчерицы, еще недавно оживленно-веселой, поразил ее.

— В чем только душа держится, — шепнула она Дарье Степановне.

Настя попробовала разговорить Тоню.

— Пойми, была война, сколько овдовело женщин... Отчаяние — плохая утеха.

— А я и не хочу утешаться. Как вы не понимаете?.. Не хочу, — возразила Тоня ровным голосом, не меняя своей позы на тахте в углу.

— Да ты что... очень любила его? — помедлив, запинаясь, спросила Настя.

И тут к Антонине на какое-то время вернулась ее прежняя оживленность.

— Догадываюсь, о чем ты думаешь... Об истории с рестораном. А я давно забыла ее. Саша мой — хороший человек, он любил меня, заботился обо мне. И вы все должны... обязаны забыть тот случай! Он погиб на фронте... на фронте погиб, — выкрикнула Антонина и, зарыдав, упала лицом в подушку.

Настя подсела к ней, она была растрогана и смущена.

— Извини, Антоша, ты не совсем верно поняла меня насчет Александра Силыча. А утешиться тебе все же придется, и чем скорее, тем лучше. Не за то он сложил голову, чтобы ты заживо хоронила себя. Встряхнись, оглянись вокруг себя!

Антонина лежала все так же, и Настя вдруг заметила в ее спутанных светлых волосах безжизненные пряди седины...

Проторенная дорожка в Сокольники понадобилась Дарье Степановне еще раз в декабре месяце сорок седьмого года.

— Ой, головушка моя бесталанная, беду Тонюшке ненароком учинила, — запричитала она от самого порога.

В доме Майоровых уже не спали с шести утра, как, наверно, во всех домах России, ожидая важного правительственного сообщения по радио о денежной реформе: обмене старых денег, отмене карточной системы на продукты питания и промышленные товары.

Левитан зачитал его, а потом через небольшие промежутки читал снова и снова. Его ликующий голос, как в блистательные дни военных побед, гремел в динамиках, уличных громкоговорителях, собирая толпы народа, растекавшиеся потом к дверям и витринам магазинов, где за ночь, будто рукой доброго волшебника, было выставлено множество товаров, соблазнительной еды: различные сорта колбас, мяса, мучных и бакалейных изделий, прочно позабытых за годы войны.

В нетерпении ждали открытия банков, магазинов, волновались, верили и не верили, что вот сейчас, обменяв старые деньги на новые, можно будет подойти к любому прилавку и купить что хочется и сколько хочется, и так будет каждый день начиная с нынешнего морозного утра в Москве и по всей необъятной Родине!

— Дарья Степановна, что это с вами? — спросила Настя, выходя из-за стола. — В такое радостное утро не должно быть никакой беды. Раздевайтесь и погрейтесь чайком.

— То-то и оно... Для кого, может, и радостное, — неопределенно возразила женщина.

У Насти широко раскрылись глаза.

Дарья Степановна конфузливо кашлянула, как будто не решаясь говорить при всех, с чем пожаловала, и, вдруг всхлипнув, ткнулась Насте в плечо.

— Виноватая я. Тонюшка меня с глаз долой прогнала...

— Да за что? Говорите по порядку.

— Лежали, стало быть, в моем сундуке на самом дне костюм Александра Силыча да пальто коричневое, ратиновое... А тут соседи, смотрю, все на рынок тащат, тоже с войны кое-что привезли. Вещи, дескать, после реформы обесценятся, а деньги всегда деньги. Ну и я, не спросясь Тони, туда же за ними. Человека все равно нет, носить одежду некому. Ан, оказалось, прогадала! Тоня кричит и плачет, плачет и кричит, память, мол, об Александре Силыче истребила. За урон не попрекает, а вот далась ей эта память! Какая, толкую, память, когда он, как видно, даже не надевал их ни разочку, на войне-то... Вспыльчивая стала. Забудь, говорит, дорогу ко мне или я уйду...

— Ну, ну, держите себя в руках, Дарья Степановна, сделанного не вернуть.

— Не вернуть, Настенька.

Настя взглянула на часы.

— Ладно, тетя Даша, вытирайте слезы и покатили к вам улаживать конфликт, пока у меня время есть!

С этого утра Настя стала желанной гостьей на Басманной: Дарья Степановна не знала, куда усадить ее, чем потчевать. А Тоня уже и дня не могла прожить без того, чтобы хоть по телефону не поговорить с Настей.

Наконец, однажды она объявила ей о своем намерении вновь вернуться на завод, на сей раз, в редакцию, где требовалась машинистка.

— Я ездила, узнавала. Мне хочется быть к тебе поближе, — слегка смущенно призналась Тоня.

Длинные ресницы Антонины были полуопущены, у кончиков губ — по свежей морщинке, к которым Настя еще не могла привыкнуть, до того не шли они к ее красивому лицу.

— Что ж, оформляйся, если тебе так будет лучше, — ответила Тоне Настя.

Работа в многотиражке, где можно было показать все свои наряды, куда в иной день «валили косяком», по выражению самой Антонины, мастера, инженеры, начальники цехов, была как раз для нее.

Тоня теперь снова, как в бытность Федора Коптева, сидела за машинкой, будто за роялем, и порхающая улыбка с ямочками на порозовевших щеках не сходила с ее лица.

Все это было неприятно Насте, вызывало раздражение. А, наверно, зря: просто Антошка осталась Антошкой и быть иной не могла. Ну, случилось у нее несчастье, она поплакала, погоревала, а сейчас утешилась, и даже морщинки у губ разгладились.

Антонина постоянно делилась с ней своими личными планами, рассказала и об одном кавалере, которого она не прочь заарканить в спутники жизни! Тот, кого Тоня величала кавалером, был знаком Насте по работе. Она всегда охотно ходила к нему за материалом как по заданию редакции, так и по собственной инициативе, ибо этот человек умел толково и самокритично ответить па все ее вопросы и его не приходилось «тянуть за язык».

Донат Александрович Мохов, начальник автоматно-токарного цеха, овдовевший два года назад, был чуть ли не единственным из посетителей редакции, кто не откликался на Тонино кокетство: вежливо здоровался своим скрипучим голосом, кивал головой и отходил.

Тогда она сообразила вести себя иначе: разогнала всех бесперспективных поклонников и при Донате Александровиче держалась с чинной строгостью. Он заметил это и как будто оценил, стал подавать руку при встрече, осведомляться о здоровье.

У Доната Александровича была горячо обожаемая пятнадцатилетняя дочка, с которой он жил в одной коммунальной квартире с Клавой Кузнецовой. Последнее обстоятельство давало особенно большие надежды. Антонине требовалось немногое: одним глазком взглянуть на ту самую дочку, познакомиться, а там она сумеет подойти к ней, задарить подарками...

Женщины сидели за столом, когда в дверь деликатно постучали.

— Входи, Света! Знакомься, пожалуйста, и отпробуй пирога.

Высокая светловолосая девочка с двумя длинными косами по спине, совершенно непохожая на отца, вежливо поблагодарила за приглашение, но сесть к столу отказалась, спросив, где Галя.

«Русалка какая-то», — взволновалась Антонина и, сделав некоторое усилие над собой, спросила:

— А как ты, Света, учишься?

В ответ ни звука, только взгляд переместился в сторону и по лицу разлилось выражение неудовольствия.

— Ой, Света — неизменная отличница, — вынуждена была ответить за нее Клава после продолжительного, неловкого молчания.

Дочка оказалась под стать отцу — не из легких. И хорошо, что она быстро ушла — не маленькая, догадается о ее намерениях, а это пока совсем ни к чему! Тоня даже облегченно вздохнула, что не ускользнуло от приметливой Клавы.

— Завидный мужчина мой вдовый сосед, — как бы между прочим заговорила она. — Не пьющий, самостоятельный и собой недурен, А вот Света занозистая, не желает никакой мачехи. Все молодые бабенки для нее враги.

Антонина слушала ее, ушам своим не веря: собиралась всех перехитрить, а выставила себя как на ладони.

Хозяйка дома не спускала с гостьи лукаво-пристальных глаз, опершись локтями на стол и придвинув к ней свое, как находила Тоня, не по годам постаревшее лицо.

— Знаешь, Антоха, откровенно говоря, я тебя когда-то просто ненавидела. Ты догадываешься за кого, — неожиданно произнесла Клава. — Но то было давно, и жизнь вас рассудила. Не будем ворошить старое. Теперь ты вдова фронтовика и начнем плясать отсюда. Да, кстати, — Клава хитро улыбнулась, убрала руки со стола. — Ты, очевидно, думаешь, что первая вот так гостишь у меня? Не таращь глазищи, выскочат. Мы с Донатом Александровичем уже счет претенденткам потеряли.

Антонина мучительно вспыхнула, неловко отодвинула от себя чашку.

— Извини, мне пора...

— Стой, торопыга! Сосед когда-никогда, а все равно женится, как бы не стерегла его дочка. Тут загвоздка в другом: ему нужна для Светы женщина с покладистым характером, как у тебя. Для мужского вкуса ты тоже можешь соответствовать, к тому же не совсем чужая для Насти. Значит, родня у Доната Александровича будет хорошая? Стой-ка, слышу шаги. Никак пришел!

И Клава выскочила в прихожую. У Антонины мигом отхлынула кровь от щек, сбилось дыхание. Она поискала глазами зеркало, чтобы взглянуть на себя, не нашла его, с замиранием сердца прислушиваясь и узнавая голос за перегородкой.

Дверь в комнату приоткрылась, вошел он, за ним Клава.

— Вот, Донат Александрович, зазвала к себе Тоню показать свое житье-бытье. Вы вроде знакомы, но в домашней обстановке никогда не встречались. Посидите с нами, составьте нам компанию, а я подогрею чайник.

— Здравствуйте, Тоня, не знаю, как вас по батюшке величать. Ох, и устал же я сегодня на работе! Охотно посижу в обществе привлекательной женщины, отдохну.

Высокий, плечистый, Донат Александрович выглядел особенно мужественным в тесной комнате. Смуглое, худощавое лицо его освещалось небольшими голубовато-серыми глазами, которые твердо и испытующе остановились на Антонине.

Она внутренне подобралась вся, а вслух сказала:

— Очень рада, спасибо за комплимент, — она отодвинулась вместе со стулом чуть в сторону, чтобы дать ему возможность поставить свой стул рядом с нею, у стены.

— Ну о чем же мы станем говорить? — спросил он, усевшись, приглаживая рукой свои густые, очень неподатливые, черные волосы. — Встречаюсь с вами в редакции не первый год, а ничего не знаю про вас: как вы живете, с кем? Ну, а про меня-то вы, наверно, не раз печатали материал? Цех мой то хромает, то отстает.

— Печатала. Но ваш цех не напрасно называют трудным, — возразила Тоня, не дав ответить ему и торопясь перевести разговор на более интересную для нее тему. — Я про вас, Донат Александрович, тоже почти ничего не знаю.

Он улыбнулся.

— Почти! Это уже кое-что.

Вошла Клава с чайником в руках, посмотрела на своих гостей.

— Не скучали без меня?

— Не успели. Только-только собрались выяснить, кто есть кто? — отвечал Донат Александрович, как показалось Клаве, довольно заинтересованно.

Она поставила чайник на стол, взялась за посуду.

— А чего тут выяснять? Хотите я за вас обоих скажу? — со смелым вызовом спросила Клава. — И вы и она — люди одинокие, жизнь у вас не устроена. Вот вы и присмотритесь друг к другу...

«Да, сватовство ладится», — думала Настя, не понимая и не одобряя, зачем Клава затеяла все это.

— Кланя, я просто удивлена, — вызвав в удобный момент подругу в коридор, прямо начала Настя. — Возиться с Антошкой сейчас... До того ли тебе?..

Лицо Клавы сразу будто потухло.

— Верно подмечено, — уныло согласилась она. — Мне сейчас должно быть не до посторонних, а я, как видишь, в парикмахерской прически делаю и вообще живу!

— Да нет, поверь, наоборот все! — нетерпеливо перебила ее Настя. — Я совсем о другом. Просто мне кажется, поскольку я знаю Антошку, девочке будет трудно ужиться с ней...

— Уживутся. На этот счет не беспокойся, — возразила Клава. — У Светочки характерец дай боже, не ей, а мачехе придется плясать под ее дудку. Девчонка, не сомневаюсь, уже раскусила это, потому и не чинит отцу препятствий...

Настя недоверчиво выслушала Клавины доводы.

— И твоего соседа я не понимаю... Вроде серьезный человек, а женская привлекательность затмевает в нем отцовские чувства. Легкомысленная Антонина не годится в матери!

Отказавшись от чая, Настя засобиралась домой. Антонина, несмотря на уговоры хозяина дома, увязалась с нею.

— Настя, ты не в духе, и я догадываюсь почему, — начала она на улице, едва захлопнулась за ними дверь подъезда. — Ты считаешь меня неподходящей... Но почему, почему? В моих чувствах к Донату Александровичу можешь не сомневаться. Светочка мила мне, я ее полюбила. Я ее не только словом — взглядом не обижу! Знаешь, Донат Александрович собирается говорить с тобой, как с родственницей, он уважает тебя. Я умоляю тебя, не мешай мне, Настенька, а помоги!

— Каким образом, не понимаю?

— Ах, да понимаешь ты все! Одно твое неосторожное слово Донату Александровичу может все расстроить. А мне осточертело одиночество. Чем я хуже других женщин, хотя бы той же Клавы? Я хочу семью: мужа, детей. Разве я не заслужила это? Всю войну я прождала Александра Силыча, а теперь что? Из дома на завод, с завода домой. Тетка Дарья, на что старого закала, и та диву дается...

— А не раскаешься? — спросила Настя. — У Светы характер не сахар, да и Донат Александрович воли вам с теткой не даст.

— О чем ты, Настя? — голос Антонины прозвучал укором. — О какой воле...

Настя не ответила. Несколько шагов они молчали, направляясь к автозаводскому метро мимо домов-новостроек вперемежку с деревянными домиками, обреченными на снос.

Темнело, горели фонари, хотя еще не было и пяти часов. На улице многолюдно, как всегда в выходной. Много детей с родителями. Антонина загораживала лицо муфтой из серого каракуля, защищаясь от ветра. Насте он не мешал.

Посматривая боковым взглядом на свою спутницу, она все больше и больше проникалась к ней сочувствием. В самом деле, за кокетство строго судить женщину смешно, грех невелик.

«Тогда чего же я взъелась на Клаву? Доната Александровича и его дочку она знает лучше, чем я, несколько лет живет с ними бок о бок. Антонина, может быть, как раз в его вкусе. Да, пожалуй, нехорошо получилось с Клавой, не миновать мне виниться перед ней, — думала Настя, припоминая разобиженное лицо подруги. — А Антошку по-человечески жаль, ее преследует невезение. Сначала с Федором, затем со вторым мужем. Вернется сейчас домой, а там, кроме старой женщины, — никого...»

— Поехали к нам? — неожиданно предложила ей Настя.

— Не могу, — буркнула Антонина.

— Дуешься на меня, а зря. В свахи я не гожусь, да и не нужна она тебе. Он не откажется от тебя, чтобы ему ни говорили, ты его крепко зацепила! Знаешь, я уже склоняюсь к тому, что Клава верно рассудила, вы можете хорошо ужиться. Только не разрешай своей Дарье Степановне вмешиваться в ваши отношения! Ты по натуре отходчивая и доброта в тебе есть, к тому же, как я понимаю, тебе очень хочется быть замужней дамой... Верно? — улыбаясь, закончила Настя.

Они вошли в теплый, высокий вестибюль метро, залитый ярким светом.

— Ну, хочу, — отвечала Антонина, испытующе заглядывая Насте в лицо. — А ты не ошибаешься по поводу Доната Александровича... его склонности ко мне, нет?

Г Л А В А  XI

Сдав рукопись Кириллу Ивановичу, Настя зажила, как ей представлялось, чуть ли не по-обломовски: хорошо спала, плотно ела, не испытывала резких перепадов в настроении то ли потому, что на нее подействовало внушение мужа отбросить все тревоги за судьбу повести и вообще при любых обстоятельствах держать себя спокойнее, то ли просто сама по себе наступила уравновешенная полоса в ее жизни.

«А ведь так, очевидно, живет большинство людей! — иногда с завистью думала Настя. — В том числе и наша Мария. Миша поправляется, и она довольна, не терзает себя... Чем же я прогневила бога? Или кому что на роду написано?»

А на роду Анастасии было написано и немало хорошего! Василий, вот уж от кого не ожидала скрытности, неожиданно объявил ей в субботний вечер, что завтра они едут в автомагазин на Бакунинскую получать «Победу».

— Поступили машины, и подошла моя очередь. Недурной сюрприз я тебе преподнес, а? Али не веришь? — переспросил он.

— Не верю. Ты сочиняешь небылицы... Где же деньги взял?

— Тетка Акулина знает где... С ней рубль к рублю складывали. Основой послужили мои демобилизационные да твой гонорар за рассказы, ну и от получки оставалось кое-что. В итоге шашнадцать тысяч как одна копеечка! Шашнадцать! — повторил он, копируя своего полковника-сибиряка.

Утром из-за понукания и нетерпения Лени — поскорее насладиться созерцанием их собственной машины — они впятером, с теткой Акулиной и Митей, которого Мария отпустила с ними, прибыли к магазину до его открытия.

Беспокойные кучки машинников уже толкались на неширокой улице, почти запрудив ее. Майоровых тотчас обступили.

Пока Василий оформлял документы на машину, бегая то к директору магазина, то еще куда-то, Ленька, а за ним и Митя как пришитые хвостики сновали за ним.

Когда из склада, наконец, выкатилась голубовато-зеленого цвета «Победа», за рулем ее Настя увидела мужа, а рядом — восторженно-взволнованное личико сына. Митя, развалясь, сидел сзади, и лишь машина приостановилась, он открыл дверцу. Тетка Акулина, несмотря на свою полноту, с легкостью впорхнула внутрь, Настя за нею.

— Большая-то какая! — искренне удивилась она, как будто забыв, что уже не однажды ездила точно в такой же машине, только не ей принадлежавшей. — И часы, и радиоприемник, и мягкие кресла...

— И отопление, — разом подсказали оба мальчика. — Настоящий дом на колесах!

— Вот только цвет вроде какой-то неопределенный... Может быть, поищут получше, — неуверенно произнесла тетка Акулина, не столько потому, что ей, действительно, не нравился цвет машины, сколько опасаясь, что за шестнадцать-то тысяч они вдруг получают не самое лучшее!

Из ворот магазина выехали среди плотной толпы расступившихся по обе стороны зевак. Леня по-прежнему рядом с отцом, тетка Акулина с Настей сзади, обе присмиревшие, охваченные тревогой, сумеет ли Василий довезти их до дома?

Вокруг угрожающе плотно ехали машины: легковые, грузовики и не менее страшные, громоздкий трамваи на своих рельсах, на которые то и дело наезжал Василий...

Жизнь семьи, особенно по воскресным дням, с приобретением машины стала приятнее и разнообразней: ездили по музеям-усадьбам, навещали исторические места. Если ехала Ксения Николаевна, то брали и тетку Акулину. Не забывали Марию, Клаву с дочкой. Митя, как и Леня, был неизменным участником всех поездок; им было поручено следить за чистотой машины.

Василий вполне сносно водил машину, если не считать частых нарушений при обгоне транспорта.

— И куда торопишься? — сердилась Настя после очередного объяснения с работником оруда. — Смотри, схлопочешь прокол в талоне со своим упрямством.

— Ничего, — отвечал неунывающий Василий, — вывернулся, и в другой раз бог помилует!

— А это еще не известно! — раздраженно возражала Настя и, к неудовольствию мужа и сына с Митей, принималась командовать: «Сбавь скорость, покажи поворот», за что была прозвана ими «домашним инспектором».

На посторонний взгляд жизнь Насти, заключенная в тесные рамки — работа, институт, семья, могла показаться неинтересной, но ей жилось сейчас широко и виделось далеко.

Что стоило, например, пройтись по заводу и завернуть в тот или иной цех за материалом!

Приводился в порядок станочный парк, до предела изношенный еще за годы войны, одновременно перестилались старые полы из деревянных кубиков с будто утрамбованным наростом тавота, масел, эмульсии, уже не поддающимся никаким скребкам.

По новому полу из цветных плиток было приятно ходить. Следом за полами на комсомольских субботниках белили стены, красили окна, наводили порядок в подсобных помещениях. Через две недели цехи стали как будто просторнее, а потолки выше.

На оцинкованных столах контролеров появились веточки тополей в бутылках из-под молока с набухающими почками. С чьей-то легкой женской руки старые халаты заменялись новыми, собственного пошива, с белыми кантами по бортам и воротнику. А некоторые щеголихи станочницы завели обыкновение приходить на работу с бусами, брошками.

Настя в своем очерке, озаглавленном «На завод, как на праздник!», поспешила отметить это и высказала пожелание в адрес работников оранжереи не скупиться на цветы для цехов.

В институте Настя не пропускала ни единого семинара, ни одной лекции, исподволь готовясь к летним экзаменам.

Античная литература, русская, западноевропейская, исторический материализм и много других предметов читались опытными преподавателями, профессорами, а в их уникальной институтской библиотеке всегда можно было взять любую книгу, предусмотренную обширной программой.

Настя училась с чувством благодарности к знаменитым стенам, иногда чувствуя себя чуть ли не изнеженным цветком в роскошной теплице, которому оставалось только расти и цвести.

Редевшие год от года творческие семинары к четвертому курсу насчитывали по девяти-десяти человек. Это был проверенный костяк одержимых, которые, выходя после занятий из института и стайкой пересекая улицу Горького наперерез машинам в неположенном месте, могли не без оснований пошутить:

— Талантливых не давят! А за штрафом не постоим!

Из Настиных рассказов муж знал все ее студенческие новости, события. Краем уха были наслышаны о них и Ленька с теткой Акулиной, проявлявшей большой интерес к писателям-студентам.

Минул месяц, за ним второй со дня сдачи повести в журнал, но Настя, оберегая свой установившийся покой, воздерживалась справляться у Кирилла Ивановича, что слышно с рукописью? Она рассудила так: при надобности ее сами разыщут, а коли от ворот поворот — вышлют рукопись на домашний адрес с очередной рецензией.

Из редакции на работу Насте позвонила секретарша.

— Главный редактор ждет вас. Сегодня сможете? — спросила она.

— Передайте мои извинения, сегодня — нет, — из чисто женских соображений отказалась Настя, ибо была одета не для «большого выхода».

— Тогда завтра к двум. Устраивает вас?

— Буду! — коротко ответила Настя, добровольно обрекая себя почти на целые сутки ожидания. Но оно не тревожило ее на сей раз: зовут — уже хорошо, значит, зацепились. Никакие доработки, переделки в рукописи не могут испортить настроение. На собственном опыте Настя теперь знала, какой каторжный труд требовался для написания книги и ее продвижения в печать.

Жестокий закон искусства, требующий предельного напряжения, воспринимался ею в буквальном смысле собственной кожей, а она у нее, к великому счастью, оказалась на редкость прочной.

В редакции все двери перед Анастасией Воронцовой мгновенно раскрывались, пропуская ее без доклада к главному.

Он был не один. У его стола, утопая в мягком кресле, сидел с видом случайного посетителя, несколько развалясь, прославленный седой поэт — заместитель редактора журнала.

— Знакомьтесь, — представил их друг другу Кирилл Иванович.

— Приятно, Коля, когда в литературу вливаются новые имена!

— Да, несомненно! — пробасил заместитель.

Настя первая опустилась в кресло, за ней сели мужчины.

На носу Кирилла Ивановича, как и в прошлый раз, красовались очки, отчего глаза за стеклами казались несколько укрупненными, с красными паутинками.

— Как поживаете? — обратился он к Насте.

— Вроде ничего... — неопределенно протянула она.

— С сегодняшнего дня, считайте, хорошо! — бодро возразил главный редактор. — Я и вот Коля, — он показал на поэта, — прочитали вашу повесть от корки до корки. Написана она взволнованно, от нее веет свежестью. Герои ваши молоды, чисты и перед ними открывается дорога в будущее... Сделано это, я бы сказал, романтично.

Настя слушала.

— Если меня будут уверять, что писатель НН — высоконравственный человек, а герои его книг блудят и женятся по нескольку раз, то я, хоть оглуши меня самыми пылкими заклинаниями, не поверю! — продолжал Кирилл Иванович, и презрительная ухмылка несколько скривила его рот. — Душа книги — душа автора! — с подъемом заключил он и, как бы поставив точку после перечисленных достоинств книги, деловито обратился к автору, не вступила ли она в контакт с каким-нибудь издательством?

— Не вступила, Кирилл Иванович.

— Тогда мы заключаем с вами договор. Возражений нет?

Не успела Настя раскрыть рот, как он нажал в столе невидимую кнопку. Появилась миловидная полная женщина с бланками в руках. Уголком глаза Настя заглянула в бланки и, прочитав на одном из них «Договор», мысленно усмехнулась.

«До чего догадливая... А может, начальство все заранее предусмотрело?»

Благодарным, ликующим взглядом она наградила Кирилла Ивановича. Он принял ее благодарность как должное, не преминув напомнить:

— Про белых коней не забыли?

Настя вспыхнула.

— Не забыла!

— Ну то-то! — лукаво пригрозил он.

— Прошу вас, садитесь и приступайте к делу, — обратился Кирилл Иванович к секретарю, освобождая ей краешек стола от рукописей.

— До первого июня, надо думать, вполне хватит времени на редактуру? — спросил он у зама. Тот утвердительно кивнул.

— Вашим редактором, товарищ автор, будет... — Кирилл Иванович назвал фамилию. — Свяжитесь с ним по телефону. Да смотрите, не очень-то ему потворствуйте. Отстаивайте каждую фразу, каждое слово, если уверены в них. Редакторы иногда, к нашей беде, большие мастера выхолащивать все индивидуальное...

— Теперь, пожалуйста, распишитесь, — заполнив договор, попросила секретарь, любезно протягивая Насте перо.

Чуть дрогнувшей рукой она взяла ручку, а глаза ее невольно обратились к Кириллу Ивановичу.

— Пишите, пишите! — поощрил он Настю. — Кто знает, возможно, ваше факсимиле со временем разлетится по всей державе. Лично я сердечно желаю вам этого!

Г Л А В А  XII

Давным-давно приметили люди, что успех окрыляет человека, придает ему силы, уверенности в себе: все ему кажется возможным, достижимым! И вот эта издавна подмеченная истина начинала сейчас оказывать свое благотворное действие на Василия Майорова.

Зимнюю сессию в техникуме за четвертый курс он сдал на «отлично», но что больше всего радовало его самого — это почти материальная ощутимость приобретаемых знаний. Прочитав чертеж и вникнув в него, он мог теперь сразу видеть будущую деталь и профессионально судить о ее достоинствах и недостатках, если таковые имелись.

Секретарство тоже приносило ему немало хороших минут. Василию не нужно было вновь зарабатывать авторитет, его помнили с довоенных лет, еще неженатым парнем, членом бюро партячейки, помнили по добрым делам.

К прошлому авторитету Василия как бы приплюсовывались фронт и звание Героя Советского Союза. Тем обиднее была ему осечка Анастасии с рекомендацией в члены партии мастера Кузнецовой, а для их семьи попросту Клавы.

Через десять минут начиналось партбюро цеха, где должно было обсуждаться поступившее письмо рабочих о недостойном поведении мастера на производстве. Клавдия сидела сейчас у него с унылым, поблекшим лицом, и Василий, в душе осуждая ее, хотел, но не знал, как и чем можно помочь ей.

На бюро были вызваны авторы письма и слесари Петров и Смирнов — дарители ваз, и Настя со вторым рекомендателем.

— Да, дарили, но не в том смысле, как толкуется в письме, — смело опровергал Петров, человек атлетического сложения. — Мы с Клавдией Константиновной вместе учились в ФЗУ, вместе клопов в общежитии кормили, почему бы нам, старым друзьям, не отметить ее день рождения?

— Однако вы у нее не гостевали на именинах! — подала реплику женщина, чья подпись красовалась первой под письмом.

— Верно! — согласился Петров. — Но что из этого следует? Клавдии Константиновне не до гостей, она в долгах как в шелках... На выделенном ей заводом участке не первый год строит собственными силами дом. Мы со Смирновым могли бы догадаться и выходной-другой поработать с ее мужем! Слышь, Клава, летом жди, приедем на подмогу, а если нет, считай нас сукиными сынами. Вот, вслух заявляю! А то что же получается: в деревне всем миром избы друг другу ставят, а мы, рабочий класс, товарищу помочь не можем?

— Ближе к делу, — попросил секретарь. — Я хочу уточнить, в каком месяце у Клавдии Константиновны был день рождения?

— А нам все едино, когда... Вазы подвернулись видные, недорогие, из прессованного хрусталя, мы и поднесли...

Среди присутствующих поднялся неодобрительный шумок. Василий постучал карандашом о стол.

— Тише, товарищи!

Тогда присевший было Петров снова встал. Он вытянул перед собой руки.

— Вот они, глядите, высший разряд по слесарному делу заработали. Смирнов тоже далеко не из последних в работе. Так на кой ляд, спрашивается, нам нужна абы какая работенка, лишь бы деньгу побыстрее зашибить? Мы на сложных деталях выколачиваем на кусок хлеба с маслом. У нас гордость есть!

— Минуточку! — вмешался один из членов бюро, разбиравшийся в деле. — Мы подняли ваши наряды за несколько месяцев назад и должны сказать: они не совсем подтверждают ваши слова. Там разные детали числятся...

— Ну и разные! — уклончиво согласился Петров. — Не имеем привычки отказываться от любой работы.

Это было косвенное признание Клавиной вины. Настя бросила взгляд на подругу, сидящую напротив, и окончательно поняла, что вместе с изменившейся внешностью изменилась и душа Клавы, раз она не устрашилась обмануть годами проверенное между ними доверие.

Конечно, когда-нибудь отболит, потеряет свою остроту разразившаяся над ними катастрофа, но едва ли забудется...

«Есть и моя немалая доля вины в этой беде, и я здесь обязательно скажу о том...» — подумала Настя, как бы заново растревоженная тем, что случилось с подругой.

Решение партбюро цеха было таким, как предвидел Василий: постановление предыдущего партбюро о принятии кандидатом в члены партии Кузнецовой отменялось. За проявленный ею недобросовестный метод работы в коллективе она из мастеров переводилась в рабочие на три месяца. О товарищах, давших ей рекомендации, было решено сообщить в партийные организации, где они состоят на учете.

— Да, вот так-то, Клавдия Константиновна! — как бы подытожил Василий, когда они втроем остались в бюро.

— Простите меня... — начала Клава и чуть было не сказала «друзья», но воздержалась. — Прости ты, Настя, и ты, Вася!

— Э-э-э, бог простит! — отшутился Василий, чувствуя неловкость положения.

Клава опустила глаза. Полное лицо ее выглядело воспаленным, с багровыми пятнами, губы нервно дрожали.

— Не выдумывай хныкать, слышишь! — сердито одернула ее Настя. — Теперь все страшное у тебя позади, а впредь, не сомневаюсь, будешь умнее!

— Буду умнее, обязательно буду! И покажу, как умеет работать мастер Кузнецова...

— Вот и отлично. А сейчас, извини, я тороплюсь в партком. Попутчица тебе только до проходной.

— Нагоняй за меня выслушивать, да?

— Да, уж ничего не попишешь, придется потерпеть, — смиренно проговорила Настя.

Секретарь парткома Петр Осипович Колычев, в недавнем прошлом ведущий инженер одного из цехов завода, два года проработавший за рубежом на Дальнем Востоке, уравновешенный человек с большими серо-голубоватыми глазами, встретил Анастасию улыбкой, поднимаясь из-за стола.

— Присаживайся, рассказывай, пропесочили?

Отношения секретаря парткома и сотрудника многотиражки несколько выходили за рамки обычных деловых отношений.

Старший по возрасту, Петр Осипович знал Настю литкружковкой, часто печатавшейся в заводской газете. Увлечение литературой, как он понимал, оказалось стойким; человек не разбрасываясь шел к своей цели, и это ему нравилось в Насте.

— Значит, пропесочили? — повторил Петр Осипович, что-то соображая про себя. — Оно и следовало. А у меня минут пять до твоего прихода был Ивлев, растерянный, перепуганный. Приходил разведать, соответствуешь ли ты в настоящее время занимаемому месту в редакции в идеологическом смысле, если так оплошала с рекомендацией... Да и подружка у тебя с пятном.

— Вы серьезно, Петр Осипович?

— Серьезнее некуда. У вас на работе трения с ним?

— Да нет, вроде бы не замечала.

— А я уловил какую-то занозу в нем против тебя. Во-первых, спешит опередить события, а во-вторых, сгущает краски... От ошибок никто не застрахован—так я намекнул ему. Надеюсь, он достаточно умный человек?

— Вы спрашиваете или утверждаете?

— Спрашиваю.

— В уме не откажешь Ивлеву, и работник он знающий.

— Ну, тогда просто перестраховщик... Ты вот что, поговори-ка с ним сама, вызови его на откровенность. А то начнет еще строчить кляузы в райком партии. Мне тебя в обиду давать не хочется — причины не нахожу!

— Спасибо, Петр Осипович.

— А вот по поводу твоего очерка о Кузнецовой придется напечатать... — он помедлил, — не опровержение, нет, а нечто вроде разъяснения. Так, мол, и так, коммунисты правды не боятся. Ты сама и напиши поубедительнее. У тебя должно получиться.

Из приемной парткома Настя позвонила в редакцию — там ли Ивлев? Он сам взял трубку.

— Владимир Николаевич, я из парткома. Ты можешь подождать меня?

— Могу. Давай поднимайся.

«Ба, ба, до чего же мы встревожены!» — отметила про себя Настя, взглянув в лицо Ивлева.

— Сядем, Володенька! — проговорила она, иногда позволяя себе называть так Ивлева. Его заметно покоробило такое обращение, от удивления он заморгал своими бесцветными ресницами.

— У тебя заноза против меня, а за что? — прямо спросила Настя и, не дожидаясь ответа, посоветовала: — Вытащи ее, а место смажь йодом. Я никогда не подавала тебе надежды быть твоей женой! Ни-ког-да! Согласен? Только откровенно...

— Ну, не подавала.

— Тогда за что же ты выискиваешь случаи мстить мне?

— Насчет мести — неправда, — стал защищаться Ивлев. — Ну, был единственный раз с заметкой, взыграла ревность... После Федора Коптева предпочесть Васю Майорова!

— Замолчи, не тебе судить, а то оплеуху заработаешь!

— Ладно, молчу. Но если пошло на откровенность, представь, вот чую и чую, что ты его не любишь. То есть любишь, но не совсем... Не избежать Васе Майорову крушения... Предчувствие меня такое донимает!

— Не каркай, ворон! — крикнула Настя, вскочив со стула, и выбежала из кабинета редактора, изо всех сил хлопнув дверью.

«Уж не подслушал ли он мои разговоры с Кириллом Ивановичем по телефону? Да нет, быть того не может. Просто догадывается...»

Г Л А В А  XIII

Удар, настигающий человека в пору его благополучного существования, переживается им с особой остротой и болью. Такой удар нежданно-негаданно нанес Насте редактор, назначенный Кириллом Ивановичем. Прочитав принятую к печати рукопись, он выставил целую обойму замечаний, которые почти отвергали повесть в существующем виде, и требовал коренной переделки. Основная претензия редактора относилась к одной из главных героинь, которую он упорно величал отрицательной вопреки Настиным возражениям.

— Не отрицательная, а с отдельными недостатками. Зачем вы утрируете?.. Да и чего, собственно, вы хотите от нее?

— Перевоспитания, — ответил он единым словом.

— Зачем?

— Да вы что? Какой пример для молодежи! Дело происходит в большом здоровом коллективе на столичном заводе... Неужели такой большой коллектив не в силах справиться с молоденькой работницей.

— Значит, не в силах. Возможно, за этот отрезок времени, который охватывает моя повесть, — смягчила свое отрицание Настя.

— Не понимаю, не понимаю...

— Тут и понимать нечего. Пример для молодежи как раз имеется: не все еще у нас в жизни гладко, живут и процветают, к сожалению, эгоисты, рвачи подобно моей Тамаре...

Редактор осуждающе уставился на автора.

— Вы говорите так, будто не заглядывали в передовые статьи наших центральных газет. Там черным по белому сказано, какие в настоящее время предъявляются требования к литературе!

Настя смешалась, она действительно не читала передовиц, но редактор мог приврать или, не исключено, истолковать их слишком прямолинейно.

— Настоящая литература, я имею в виду ее художественную ценность, — начала Настя, — живет не год и не два, бывает, даже не десятилетие... Тогда каков будет ваш совет в этом случае?

— Ах, перестаньте, не до советов! Вы представляете, что получится, если мы рискнем напечатать вашу повесть в теперешнем виде? Да наш журнал просто прикроют!

— А вот и нет! Кирилл Иванович совершенно другого мнения...

— Узнаю стиль работы Кирилла Ивановича! А вот насчет договора с вами меня почему-то не предупредили. Ну да ладно, давайте сделаем так: вы выполните те из моих замечаний, с которыми согласны, остальным не придадите значения. Хорошо?

— Нет, не хорошо, — не согласилась Настя и пояснила почему: — Знаете, как говорится, написанное пером не вырубишь топором! Работать над рукописью в принципе я согласна, но напишите заключение заново, пусть будет все ясно между нами...

Редактор, человек уже немолодой и изрядно растолстевший, с небольшими залысинами на лбу, что-то прикинув про себя, пошел в наступление.

— Я вам добра желаю, а вы идете на конфликт! Не верю я в ваше обещание работать, не хочется вам снова сидеть за столом... Написано и с плеч долой! — с подковыркой закончил он.

Настя вспыхнула. Резкие слова отповеди уже готовы были сорваться с ее губ, но она удержала их, вовремя вспомнив, что в ее планы совершенно не входила ссора с редактором.

Насте стало страшно. Происходило какое-то непонятное, необъяснимое недоразумение, о чем даже дома рассказать будет стыдно! Где же логика? То пели ей дифирамбы, то вдруг повесть отдана на растерзание этому увертливому человеку! Что же будет дальше? Кто защитит ее? Рано, видно, она поспешила подвести итоги своим мучениям...

«Но отчего, в самом деле, не предупредили моего редактора, что вещь уже принята к печати?»

— Аркадий Петрович, — вновь заговорила Настя, увидев, что редактор начинает застегивать портфель, а рукопись, испещренная его пометками, и заключение остаются лежать на столе. — Может, все-таки мы договоримся с вами?

Аркадий Петрович и бровью не повел.

— Далось вам это заключение! Главное, сделать хорошую книгу, вот о чем я пекусь! — назидательно заключил он.

— Вернется Кирилл Иванович из депутатской поездки, я вынуждена буду говорить с ним!

Редактор как будто только и ждал этого, он заулыбался, все лицо его словно залоснилось.

— Пожалуйста, хоть сегодня, он уже, кстати, дома. Только не ручаюсь, до вас ли ему будет... — многозначительно добавил он.

Настя стала медленно краснеть. В последних словах редактора ей почудился скрытый намек на что-то... Неужели на сугубо личные отношения с главным редактором, о которых, она надеялась, не знали в редакции, а тем более у него дома?

Помедлив какое-то время, оба встали. Ни Аркадий Петрович, ни она не ощутили желания протянуть друг другу руку. Простились сухим кивком головы.

Редактор вышел первым. Настя, растерянная, зачем-то села снова.

Секретарь приоткрыла дверь в кабинет.

— Побеседовали? — спросила она и, поняв по виду Насти, что беседа была не из приятных, подошла к ней. Миловидное лицо ее выражало сочувствие. — Зарезал?

— Зарезал...

— Не горюйте, Кирилл Иванович все может поставить на свое место. За десять лет работы с шефом я достаточно изучила его. Но сегодня... — она замолчала, не докончив фразы.

Настя настороженно спросила:

— Однако он дома, приехал? Аркадий Петрович говорил об этом как-то странно, с ухмылкой.

— Да, дома, — подтвердила секретарь. — А ухмыляться ему еще рано. Я сегодня отвозила Кириллу Ивановичу некоторые документы на подпись: завтра, послезавтра он будет на работе.

— Кирилл Иванович болен? И серьезно? — вырвалось у Насти, как она сама поняла, с излишней взволнованностью, но у нее уже не было сил остановиться. — Нет, вы, пожалуйста, скажите мне, что с ним?

— Скажу, коли настаиваете. Он не то что болен, а у него неприятности по работе... Да вы что, не читали наш последний журнал?

— Не читала еще, но он у меня есть.

— Там повесть одна напечатана по настоянию Кирилла Ивановича. Вещь смелая, без экивоков. И это кое-кому показалось клеветой на современность... Теперь будут разбираться, почему мы опубликовали ее. Надолго закрутится карусель!.. Учтите, моя дорогая, я проболталась вам в порядке исключения, — поспешила предупредить ее секретарь.

— Я понимаю, — сказала Настя упавшим голосом. Вот уж чего она никак не ожидала, чтобы у Кирилла Ивановича могли быть неприятности на работе!

Дома Настя сидела на сундуке свекрови, пригорюнившись, по-старушечьи сложив на коленях руки, когда Василий, просматривая газеты, мимоходом спросил, что с ней.

— У Кирилла Ивановича неприятности на работе, — тихо сказала она.

Тут только до Василия дошло, что сегодня Настя должна была впервые встретиться с редактором. Он пересел к ней, потребовал:

— Рассказывай!

Настя, не поднимаясь, дотянулась до письменного стола, взяла заключение, молча подала мужу. Василий сразу понял: радостные вещи сообщаются не так. Читая, он не мог воздержаться от восклицаний:

— Да уж твою ли рукопись он читал? Нет, я сам пойду к Кириллу Ивановичу и буду просить тебе другого редактора! — вскипев, заявил Василий.

— У Кирилла Ивановича неприятности, — монотонно напомнила Настя.

— Ничего, выпутается. Не такой он человек!

— Вот ты и посоветуй ему выпутаться! — съязвила Настя. — А он в редакции сегодня не был. Переживает... И мой редактор не зря так осмелел.

Василий с его оптимизмом на сей раз задумался, покачал головой.

— Жаль мне Кирилла Ивановича, хороший мужик, а пакостников вокруг немало, — выговорил он, как бы рассуждая вслух.

Настя затаенно молчала. Муж, сам того не зная, коснулся слишком больного места. Ей, мало сказать, было жалко Кирилла Ивановича, она готова была, если бы было можно, бежать к нему, чтобы утешать его, и говорить и говорить о своей любви... Просто наваждение какое-то, до чего ей не хватало сейчас этого человека!

Она поторопилась посмотреть в лицо Василия по-юношески румяное, голубоглазое, внушая себе, что перед нею не просто муж, а отец ее Леньки.

Как плохо, как тяжело ей, что не перед кем излить свою душу. Вот если бы Василий был не муж, а посторонний человек, он бы все понял, посочувствовал и... рассудил! Какой, в сущности, ограниченный круг людей окружает ее! Не умеет она выбирать себе друзей! Разве прямолинейной и в чем-то ограниченной Клаве Кузнецовой выложишь свои запутанные, грешные мысли про Кирилла Ивановича? Как он исподволь, незаметно вошел в ее жизнь — человек сильный и одновременно слабый, но наверняка исключительный по своему душевному складу и внешнему обаянию.

Настя не спала всю ночь. Мысли ее с предельной ясностью листали то одни, то другие страницы собственной жизни, извлекая, казалось бы, давно забытые подробности: слова, целые фразы, жесты.

Невезучий она, несчастный человек! Полоса невезения началась с Федора Коптева, с первого неразделенного чувства молоденькой девушки, и вот теперь запоздавшая встреча с Кириллом Ивановичем...

«А суть моей жизни? Годы и годы одержимой тяги к перу... Наконец книга написана, и что же? Появляется некий Аркадий Петрович с карандашом, черкает направо, налево. Он сотрудник, штатный редактор, он облечен властью над автором...»

Под утро Настя дошла до того, что разбудила мужа, жалобно попросила:

— Разговори меня, успокой!

— Душенька моя, выбросила бы ты все из головы, — терпеливо начал он, пугаясь ее вопрошающих глаз, осунувшегося лица. — Все устроится, и ты потом будешь сожалеть, что понапрасну изводила себя. Вникни-ка в эту мысль!

Он принялся гладить ей волосы, приговаривая, как маленькой:

— Усни, душенька, усни... у тебя все будет хорошо! Меня со счетов не сбрасывай, я всегда с тобой рядом.

Неделя, разделяющая Настю от встречи с Кириллом Ивановичем и редактором, назначенная им через секретаря, тянулась для нее бесконечно долго. Уже одно то, что главный редактор собирался выслушать обе стороны, вселяло в Настю тревогу.

— Новости есть? — доверительно спросила она секретаря.

— Пока все тоже. Но Кирилл Иванович без боя не сдастся.

Кирилл Иванович выглядел строгим, подтянутым и, к удивлению Насти, еще более моложавым, чем всегда. Аркадий Петрович появление своей подопечной встретил улыбкой до ушей, суетливо принимаясь двигать кресло.

— Ну что ж, приступим, — начал главный и попросил редактора в нескольких словах высказать свои претензии к автору.

— В нескольких словах будет затруднительно, — выразил неудовольствие Аркадий Петрович.

— А вы преодолейте затруднения, — прозвучало в ответ.

Оценив шутку чуть заметной улыбкой, редактор заговорил о производственных моментах повести, недостаточно выпукло выписанных, по его мнению.

— Подкрепите примером, — потребовал Кирилл Иванович и, обращаясь к Насте, спросил: — Рукопись при вас? Дайте ее.

Редактор утомительно долго перелистывал страницы, пока не набрел на одно место, которое, как она помнила, нравилось Кириллу Ивановичу. Путаясь в словах, безо всякого выражения Аркадий Петрович зачитал несколько абзацев вслух. Жалко и отчужденно прозвучали они для Насти, а по лицу Кирилла Ивановича ничего нельзя было понять. Он сидел замкнутый, недоступный.

«Сильные мира сего имеют свойство быстро забывать то, что им невыгодно помнить...» — пришли Насте на память слова, где-то вычитанные ею.

Кирилл Иванович неожиданно оживился, взглянув на ручные часы:

— Хана, братцы, время мое истекло. Я должен ехать на секретариат правления Союза писателей... Подведем итоги!

Настя и редактор при этих словах невольно обменялись недоуменными взглядами — поговорили, называется!

— Значит, так, — продолжал главный редактор, — над производственными кусками поработать никогда не вредно, хотя отрывок, зачитанный тобой, — он посмотрел на Аркадия Петровича, — кстати, весьма неплох. Но... — минута паузы, несколько набежавших морщинок на чело, затем быстрый взгляд в сторону Насти, — но вся ваша повесть создана на материале одного завода. Прогуляйтесь-ка на другой! Наверняка привезете что-нибудь новенькое для украшения книги. Да вот хотя бы на родственный волжский завод! Мы оформим творческую командировку...

— Однако уже начало апреля, Кирилл Иванович... — проговорила Настя, не спуская с него упорного взгляда.

— В мае поедете, — ответил он, не понимая или попросту отметая скрытый Настин намек на сроки. Назначенный им самим же июнь для печати, стало быть, отдалялся на неопределенное время. И все это по милости редактора, сидящего перед ней в позе довольного собой человека.

— Никуда я не поеду! — сорвалась Настя. — Благодарю за предложение... Мой отпуск запланирован на август, во-первых... И, во-вторых, сама затея с командировкой представляется мне ненужной!

— Нет, нужной! Напрасно брыкаетесь, сударыня. Для пользы дела на конец света поскачешь. А август твой при тебе останется для работы с редактором. Претензий у него, как видишь, мало, так что до конца года повесть выйдет в свет.

И не дав ничего сказать Насте, Кирилл Иванович спросил ее:

— Герой жив, здоров?

— Спасибо, в здравии.

— Кланяйся ему и скажи — в гости нагряну!

Широким жестом Кирилл Иванович протянул Насте руку, не спуская с нее пристального взгляда своих цыганских, черных глаз. — Извини, спешу. Заходи в любое время, ты знаешь, я всегда рад видеть тебя! — со значением добавил он.

Аркадий Петрович поднялся следом за Настей, раскрыл перед нею дверь кабинета, затем успел встать сбоку и в почтительном, несколько театральном поклоне склонил голову.

Настя не прошла — прошествовала мимо.

...Через час, два, а может быть, и того быстрее она непременно строго спросит себя: «С ума рехнулась, сударыня? Поманил мизинцем, и ты растаяла...»

Но это потом. А сейчас она вся излучала счастье и совсем, как влюбленная девочка, бережно несла свою правую руку, хранящую его крепкое и нежное прикосновение.

— Люди добрые, не осуждайте меня, не моя вина, что мать-природа обделила меня стойкостью характера, предпочтя старшую сестру!..

Г Л А В А  XIV

Конечно, Михаил возвращался не из командировки и даже не из санатория, и все же к его приезду Марии нужно было подготовиться. Все мысли, все разговоры в семье Карповых были теперь о предстоящей встрече.

С возращением Михаила из лечебницы связывались большие надежды. Правда, практичная Мария не забывала, что еще предстоят разные хлопоты, волнения по его устройству в театр, возможно, даже неудача, все равно ничто не могло идти в сравнение с тем злом, от которого муж, наконец, избавился!

Василий, покупая себе, купил и свояку в подарок трикотажный тренировочный костюм для домашнего обихода. Ксения Николаевна еще с зимы берегла особый сорт изюма, с которым собиралась испечь пирог в долгожданный день. Митя лепил фигурки действующих лиц из «Грозы». Особенно удалась ему Кабаниха и он в тайне предвкушал, как отец обязательно похвалит его! Отцу нравилось, когда у него, помимо школьных дел, появлялись и другие увлечения.

Стояла солнечная весна, та самая любимая Мариина пора еще со времени жизни в городке. Букет сирени на столе мог поправить ей настроение, снять усталость. Она не помнила, с чего так повелось, скорее всего с первого Мишиного букета, преподнесенного провинциальной барышне и очень изумившего ее в ту пору — ведь местные парни в городке не имели обычая дарить девушкам цветы, а тем более сирень, росшую чуть ли не в каждом палисаднике.

Мария задумалась: опять Миша, опять он... Да и как же иначе, если больше половины лучших лет жизни связаны с ним!

Она сидела за столом у раскрытого окна, на всякий случай проглядывая сохранившиеся за неделю газеты — завтра ей предстояло провести занятия в политкружке.

Из неухоженного, густо заросшего сада возле дома то и дело раздавалась коротенькая трель соловья, словно он, как всякий серьезный вокалист, репетировал перед выступлением, проверяя и настраивая свой голос, и это вызывало у Марии невольную улыбку.

Как хороша была умиротворенная сопричастность с тем, что окружало ее: полурасцветшая сирень в вазе, кусты в саду, несколько берез и запахи, запахи!

«И так из года в год, тысячелетиями: весна, лето, осень, зима, а человек, сознавая свою недолговечность, тем не менее живет, беспокоится, мечтает», — думала Мария, вдруг вспомнив, что сегодня она из своей черной шевелюры вырвала несколько седых волосков.

Хлопнула калитка в саду, не иначе как возвращались от Майоровых Ксения Николаевна с Митей, ходившие узнать, когда Настя едет в командировку.

— Мама, вы?

— Это я, Маруся, — прозвучало в ответ.

Марии показалось, что она ослышалась, ей потребовалось выглянуть в окно.

На тропинке к дому с узелком в руках стоял Михаил.

— Принимаешь, не выгонишь?

— Заходи, — оторопело произнесла она.

— Понимаешь, осточертело: и лица больных, и бездарные сотрудники на сцене! Вспылил, плюнул, и, как видишь, я перед тобой! Но ты в затруднении? — переждав, осторожно спросил Михаил, оглядываясь по сторонам. — Ты не представляешь, как я соскучился... А Митя где?

Марии не терпелось сказать: «Не нравится мне твой непутевый приезд... Мы готовились иначе встретить тебя...»

Однако она переборола себя.

— Здравствуй, коли приехал. А как же твое лечение?

— Не беспокойся, в порядке. Я, собственно, давно подлежал выписке, если бы не кружок. К тому же летний сезон в театрах на носу. Буду сейчас пробовать поступить, не ожидая осени. Или пан, или пропал...

Марии не понравились и оживление Михаила, и его присказка. Уж не выпил ли? Он понял, что ее беспокоило, рассмеялся хорошим, давно позабытым смехом.

— Не тянет. Отрезало. У тебя не должно быть никаких сомнений на этот счет. Поверь!

Она верила, старалась верить и все-таки ничего не могла поделать с собой, все время жила в напряженном ожидании, зорко приглядывалась к мужу.

С его устройством в театр дело затягивалось, это-то больше всего и пугало Марию. А тут еще выяснилось, что Михаил не успел пройти все роли своего амплуа для экзамена, и он говорил ей это, как казалось Марии, спокойно...

— Мама, ты слышишь? — вбежав к матери на кухню, возбужденно заговорила она. — То ли он не понимает моего состояния, то ли не придает ему значения?! Он лечился много месяцев, у него нервы железные, а я? Я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать. Кажется, должен бы соображать, что копейки не зарабатывает...

Ксения Николаевна усадила дочь на табуретку, сама села напротив. Протяжный вздох вырвался из ее груди.

— Нужно потерпеть, Мария. Он и сам, чай, не рад... А не съездить ли тебе в тот театр?

— Я звонила, да все без толку. Из жалости туда не берут, необходимы творческие данные. Впрочем, отказа пока нет.

— Стало быть, жди. Скрепись. Без работы не останется. На доске объявлений сколько висит: «Требуется, требуется...»

— Ну, посмотрим, — неопределенно заключила Мария. — Завтра-послезавтра должно проясниться.

Через день к Марии в цех позвонил Михаил.

— Я тут у проходной. Ты имеешь возможность выйти ко мне на минутку? — спросил он.

— Что-нибудь очень неотложное?

— Ну, как тебе объяснить... И да и нет.

— Жди, — коротко отозвалась Мария.

«Не знает для чего, а зовет. Вот психология незанятого человека!» —думала она, торопливо шагая по длинному коридору.

Раскрасневшийся, с потным лбом, в поношенном плаще и выгоревшей шляпе, невысокого роста человек стоял у колонны пустынного в этот час вестибюля, конфузливо посматривая на спускающуюся с крутых бетонных ступенек жену в аккуратнейшем темно-синем халате и белоснежной кофточке, и чувствовал себя подавленно.

Мария стремительно подошла к нему, чмокнула в щеку.

Жалкий вид Михаила неприятно поразил ее.

«Как это я могла допустить такое? Воображаю, что о нем могли подумать в театре! Сегодня же буду просить у Насти денег взаймы и срочно приодену его!»

— Рада видеть тебя, дорогой. Есть новости? — охваченная чувством сострадания к мужу, участливо заговорила она.

Лицо Михаила сделалось еще более растерянным и жалким.

— Новости мои неутешительные, Марусенька, — отозвался он, переминаясь с ноги на ногу. — Обещали порекомендовать мою кандидатуру в областной театр вместо одного актера, которого берут сюда, в Москву. На замену так сказать... — пояснил он, силясь улыбнуться.

— Обещали или рекомендуют? Улавливаешь разницу? — со своей обычной прямотой начала было Мария, но остановилась. Областной театр никак не устраивал их, значит, и говорить не стоило. — А обещал почти... — после продолжительной паузы, не удержавшись, осуждающе произнесла она, имея в виду знакомого режиссера по училищу. — Ладно, Миша, не горюй, проживем. А сейчас извини, у меня дела.

Она было уже пошла обратно, но внезапно остановилась.

— Не горюй, говорю, Миша! Тебе пока не везет, зато ко мне фортуна более благосклонна... Дома расскажу, — многозначительно добавила Мария, блеснув глазами, и самоуверенно, с подчеркнутым чувством собственной значимости, как представилось Михаилу, стала подниматься по широченной лестнице.

Она возвращалась туда, где ее ждал отныне отдельный кабинет в цехе со стеклянными перегородками и дощечкой на двери: «Начальник технической части инструментального цеха М. Д. Карпова».

Подслушанный где-то Марией афоризм о том, что если человек сам выбирает себе профессию, то он может и ошибиться, а вот когда профессия выбирает человека, тогда всякие ошибки исключены, очень подходил к ней.

Профессия слесаря-инструментальщика всю жизнь владела ею, не говоря уже о том, что она кормила ее, давала определенный вес в обществе. Весь пройденный ею в цехе путь был залогом твердой уверенности, что ей будет нетрудно справиться с новой работой в первую очередь еще и потому, что она досконально знала как возможности исполнителей, так и желания тех, для кого предназначались новые приборы.

Изготовить мерительный инструмент для подшипников с ужесточенными допусками было для конструктора делом почетным и лестным, и оно очень украшало жизнь Марии. Внедрение готового прибора в производство требовало от нее особого напряжения. Она должна была быть предельно деловой, неуступчивой, уметь постоять за себя и за свое дело. И она стояла, часто ловя себя на том, что в мужском обществе ведет себя на равных.

Повышение ее по должности, о котором она лишь намекнула Михаилу, решив отработать в новом качестве хотя бы один день, а потом уже и объявить дома, было крупной удачей, вполне вознаграждающей ее за все неудачи мужа.

Кроме резко возросшего оклада, у Марии несравнимо расширялось поле служебной деятельности, что было ей по душе: более полусотни человек поступали в ее распоряжение.

Михаил спокойно воспринял назначение Марии на должность начальника технической части цеха.

— Давно пора, — заявил он. — Ты далеко пошагаешь, Маруся, в тебе еще дремлют неразбуженные способности. Поверь слову. Бери, Митя, пример с нашей мамы. Ну, теперь мы заживем без долгов! — закончил он, прикинув в уме их месячный расход и новый оклад жены.

Это соображение, как в скором времени поняла Мария, очень повлияло на его стремление поступить на работу. Целые дни он стал проводить в гамаке под березами, почитывая свои и соседские книги. Если Ксения Николаевна напоминала зятю о том, что он сегодня вроде бы собирался ехать куда-то по поводу работы, он, не отрываясь от романа, отвечал:

— Завтра, мамаша, вы перепутали.

Но наступало завтра — и повторялось то же самое. Марии он жаловался на мертвый сезон в театрах, выехавших на гастроли, просил подождать

— Неделей раньше, неделей позже, — говорил он, разводя руками, стараясь не встречаться с ее взглядом. — Устроюсь!

— Должен устроиться, — подтверждала Мария лишь только для того, чтобы сказать ему что-то.

Про себя она осуждала мужа, не понимая, что же происходило с ним. Перед соседями хотя бы постыдился за свое безделье. Веди она дневник, как Настя, она наверняка написала бы в нем, что уважение ее к мужу убывает с каждым днем, все чувства глохнут...

— Миша, ты не болен, как ты чувствуешь себя? — осторожно спросила его как-то Мария.

Он мгновенно понял ее, густо покраснел.

— Честное слово, Маруся, дай мне срок дней десять, и ты не увидишь меня дома. Я тебе говорю так твердо потому, что недели две назад. случайно встретил своего бывшего командира части и он обещал посодействовать мне. Артистом не устроит, это не по его линии, а вот заведовать где-нибудь клубом при военной организации порекомендует. Ты не возражаешь?

В подмосковном военном санатории имелся клуб, но не было заведующего, который мог бы совмещать административную часть работы с художественной самодеятельностью. Условия были хорошие: заведующему клубом полагалась комната в благоустроенном доме, трехразовое питание с сотрудниками санатория.

Мария не возражала, и Михаил дал согласие.

— Что ни делается, все к лучшему, Марусенька, — говорил он ей на прощание. — Не буду тебе надоедать. Лето и выходные дни Митя может проводить у меня, и ты не забывай ко мне дорогу, привози Василия, Настю.

— Не беспокойся, на машине к тебе станем прикатывать, — отвечала Мария, обнимая мужа. — У нас в Сокольниках чудесно, а у тебя там райский уголок на Москве-реке. Умели аристократы выбирать места! Ну, не скучай, работай, покажи, на что ты способен.

Так все мечты о театре, известности кончились раз и навсегда. Мария тихо вздохнула: бог с ними, лишь бы не повторялись его срывы.

Михаил, судя по его поведению, тоже не очень тужил о том. Он был польщен пришедшим за ним и его вещами санаторным грузовиком, услужливым шофером и тем, как все родные, все жильцы дома провожали его.

— Не за тридевять земель уезжаю, — улыбаясь, довольный, говорил он, сидя в кабине. — Да и по телефону всегда меня вызвать можно, я справлялся у начальства. Настя, счастливой тебе командировки!

— Спасибо, Миша, это ты мне хорошо пожелал...

Мария смотрела на чисто выбритое, свежее, но уже тронутое по щекам продольными морщинами лицо мужа, на его усыпанные сединой поредевшие волосы и припоминала того смугло-румяного Мишу, практиканта-студента, будущего артиста, олицетворение красоты и образованности для всех барышень городка, и ей становилось жаль мужа, жаль прожитых с ним лет и обидно за него, что он так быстро, не по годам, сдал, словно что-то незаметно подменили в нем, и теперь на него уже нельзя больше положиться, как бывало...

Грузовик тронулся.

— Держись там, Миша, помни о нас! — крикнула ему вслед Мария.

Г Л А В А  XV

Поезд в город на Волге отходил с памятного Насте по эвакуации Казанского вокзала. Только тогда состав был подан с окружной дороги, уже сплошь забитый вагонами со станками, а люди, ехавшие при них, размещались кое-где. Сейчас у нее был билет в мягкий вагон и вместо наскоро собранного узелка фибровый чемодан, украшенный блестящими пряжками.

Соседка по купе, а это была Антонина, теперь Мохова, чуть ли не в один день оформившая свой отпуск и ехавшая вместе с ней к мужу, который вторую неделю был в командировке в том же городе и на том же заводе, куда направлялась Настя, вертелась, устраивая свои вещи, без умолку болтала, чувствуя себя чуть ли не именинницей за удачно пришедшую в голову мысль организовать себе эту поездку, тем более что Донат Александрович, судя по последнему телефонному звонку, задерживался там на неопределенное время.

— Получит мою телеграмму и — бац, подкатывает его женушка, беги встречай ее!

Василий стоял на перроне у полуопущенного окна в числе других провожающих и, улыбаясь, перечислял полученные наказы: следить за Леней, навестить с Марией Михаила, делая при этом не более шестидесяти километров в час, ну и не забыть просьбу Антонины: позванивать к ним домой, а в случае необходимости оказать посильную помощь Дарье Степановне и Светочке.

Поезд мягко тронулся, Василий сделал несколько шагов за окном.

— Симпатичный все же твой муж, Настя, как я посмотрю... Оставлять такого одного, хотя бы на месяц, знаешь, рискованно! — вдруг ляпнула Тоня.

— Каждый судит со своей колокольни, — не без колкости отвечала ей Настя. — То-то ты мчишься к своему...

— Да, честно говоря, боюсь. Мужик тоже видный, деловой. А молоденьких солдатских вдов нет числа, прилипнет какая-нибудь... Ладно, давай переодеваться подорожному.

Закрыв дверь, Антонина вытащила из чемодана шелковый халат с павлинами, Настя — пижаму.

— Я у тебя не видела такую... Новая? Небесный цвет — находка для блондинки, и домашние туфельки на каблуках! Послушай, не откажи мне дать адрес твоей портнихи.

— Откажу.

— Но почему, почему?

— По очень простой причине. Моя портниха — родная сестра, а она человек занятой, как ты знаешь. К тому же собирается писать кандидатскую диссертацию.

— Да, да, извини. И когда только она успевает?!

Не прошло и получаса, как Тоня, с удовольствием напившись чаю и удобно устроившись на диване, делилась с Настей всеми подробностями удачно законченного обмена комнат, позволившего им съехаться всем вместе в отдельной квартире, где она навела уют по своему вкусу, чем очень угодила Донату Александровичу.

— Признаюсь тебе, Настя, он души во мне не чает, — хвастливо откровенничала Тоня. — И со Светочкой у меня отношения сложились лучше нельзя! А тетя Даша ей вроде бабушки. Напрасно ты опасалась, что у нас не получится семьи. Получилась, и очень даже крепкая! Это тебе и Донат Александрович всегда подтвердит...

— Я рада за тебя, Антоша, за всех рада, — отвечала Настя нашедшей наконец свое счастье Антонине. — Мама тоже очень довольна за тебя!

Донат Александрович встречал женщин на вокзале мало того что с двумя букетами цветов, но и с приятным известием об отдельном номере в той же гостинице, где у Насти была заказана бронь.

Радостно взвизгнув, Тоня повисла на шее мужа и, целуя его, приговаривала:

— Ну и душка ты у меня, ну и душка! Я просто не нахожу других слов... Настя, можешь и ты поцеловать его, разрешаю!

— Спасибо, — с улыбкой отказалась Настя, ограничившись рукопожатием, уже чувствуя себя несколько озабоченной тем, как сложится ее первая творческая командировка, принесет ли она ожидаемые Кириллом Ивановичем результаты.

Разложив вещи в своем номере, Настя опустила в сумочку два оставшихся с дороги апельсина и вышла на улицу поздороваться с Волгой, с городом. Прошлась по центру, застроенному особняками самарских миллионеров. За центром потянулись деревянные постройки людей победнее, но с амбицией, что ни дом, то явные потуги на красивость: стеклянные башенки на покатых крышах, вычурные колонны под балконами с разноцветными стеклами, где распивали чаи купцы второй и третьей гильдии.

К Волге Настя спустилась по наклонной улице, выложенной большими плоскими серыми камнями, по которым ездили еще купеческие пролетки на дутых шинах. Берег реки-труженицы был заставлен пароходами, катерами, лодками. На пристани многолюдно: кто с чемоданами, кто так, бойко торговали галантерейные и продуктовые палатки.

Пароходные гудки низки, басовиты, их не спутаешь ни с паровозными, ни с заводскими. Они почему-то всегда бередят Насте душу: хочется сесть и отправиться в путешествие. Обратно домой, если будет позволять время, она обязательно поплывет по реке!

К своему бывшему заводу Настя поехала на трамвае, а когда, проделав длинный путь, сошла, то не узнала ни заводоуправления — нового четырехэтажного здания, — ни переоборудованных цехов, в ее время стоявших на голом месте, где зло хозяйничал волжский ветер, перекатывая клубы пыли с песком.

Сейчас цехи были уютно припрятаны в кусты сирени, жасмина.

В завкоме Настя застала председателя, бывшего москвича. Он узнал ее, выскочил из-за стола:

— Землячка пожаловала! — долго тряс руку гостьи, а усадив на стул, начал расспрашивать про общих знакомых, хотя раньше они, помнится, даже не здоровались друг с другом.

Когда Настя сказала, с какой целью она приехала сюда, председатель завкома, еще более оживившись, обещал ей создать все условия для сбора материала.

— Будьте уверены, с пустыми руками мы вас не отпустим. Есть у нас одна техническая новинка — на всю страну скоро прогремим! — заверил он Настю.

Получив разовый пропуск на завод, она направилась знакомым путем к ремонтно-механическому цеху.

Кончался седьмой час вечера, работала вторая смена с широко распахнутыми окнами в сад. Из приоткрытой двустворчатой двери цеха тянуло привычным шумом: стучали молотки по металлу, заливались станки. Памятный верстак с тисками стоял все там же, слева от двери. За ним трудились два молодых паренька. Настя подошла к слесарям, поздоровалась, спросила, как работается.

— А вы кем будете?

— Сначала войны ваш верстачок обживала...

— Ну-у-у, из мастеровых, значит?

— Да, работали тут с подругой... — проговорила Настя.

Свое время на заводе Настя распределила так, будто она работала одновременно на нескольких должностях.

По утрам с начальниками цехов, минута в минуту, она шла в директорский кабинет на сводку. Появлялся директор, здоровался, и сводка по выполнению плана по цехам за прошедший день начиналась — точная, сжатая. Директорский голос с добродушной хрипотцой временами приобретал металлические потки, и тогда в кабинете устанавливалась напряженная тишина.

Доставалось чаще всего кузнице и сборочному цеху во главе с бывшим фронтовиком, обладателем трех Орденов Славы, которому Настя почему-то сочувствовала и вполне разделяла его просьбу «подкинуть людей».

— Ну нету, Иван Сазонович, поверь, нету! Мне, начальнику кадров, скоро делать будет нечего... — неизменно отвечал кадровик.

— Пришлите хотя бы практикантов!

— А вот это перспективнее!..

Потом Настя отправлялась по цехам в облюбованные ею бригады. Председатель завкома говорил правду: без материала она не уедет. Его хватит и на вторую, уже задуманную книгу.

Вечер отдавался общественным мероприятиям: заседаниям парткома, комитета комсомола. Удивительно, но факт, здесь все воспринималось острее, выпуклее, нежели дома, на московском заводе, с примелькавшейся массой знакомых людей.

Предусмотрительно прозорлив был Кирилл Иванович, пославший ее «прогуляться»! Он напомнил о себе ночным звонком в гостиницу.

— Разбудил, поди? — весело спросил он, будто сообщал какую-то приятную новость.

— Да, уже заснула. Устаю за день.

— Пишешь или по заводу бегаешь?

Настя промолчала. Ей не понравилось «по заводу бегаешь»...

— Не бегаю, а собираю материал, — поправила она его.

— Не по грибы поехала... «собираю»! — раздалось в ответ. — В материале жить надо.

Настя стеснительно примолкла.

— Ну, чего язык прикусила? — гремело в трубке. — Плюнь на старого ворчуна и пошли его к чертям собачьим, ибо ты теперь вполне можешь обходиться без меня. Я горжусь твоей книгой и недавно, к слову пришлось, рассказал о ней в ЦК. Заинтересовались тобой. Вот напечатаешься и сразу выйдешь в персоны!

— А Аркадий Петрович не станет чинить препоны?

— Кто еще такой? Фу ты... Аркашка! Нашла кого вспоминать. Пусть попробует.

Настя взглянула на часы, они показывали половину третьего.

— Вы что, Кирилл Иванович, с банкета откуда вернулись или просто в хорошем расположении духа?

— Пьян, думаешь? Нет, маковой росинки во рту не держал, а настроение подходящее. Насчет персоны я тебе брякнул — ерунда. Писать хорошо надо — вот наиглавнейшее, а как тебя оценят и оценят ли — все суета... Ну, всего, досыпай. Рад, что потолковал с тобой. Надумаю — нагряну!

И гудки в трубке.

Настя только сейчас заметила, что стоит босая на паркете, а шлепанцы остались на коврике у кровати.

«И для чего, спрашивается, поднял среди ночи, что было уж так необходимо сказать? Да — нагряну... Ой — нет! Напрасно я не сообразила раньше... тут его родина. В депутаты выдвинули. Памятник когда-нибудь поставят. Приедет или не приедет? — гадала Настя, уже лежа под одеялом и с трудом согреваясь. Днем была жарища, ночью — холодно. — Нагрянет — могу собрать чемодан, только и видел он меня. Не достану билета, на товарном поезде до дома доберусь, как во время войны ездили!»

Утром по дороге на завод Настя, как всегда, купила в киоске местную газету, в трамвае развернула ее.

«В наш город вчера прибыл прославленный земляк, писатель...» — прочитала Настя в растерянности. Значит, не из Москвы звонил, а здесь уже где-то, рядом! Не исключено, в «Национале» остановился...

Не раздумывая, протолкавшись к выходу, Настя сошла на первой же остановке и пешком вернулась в номер. По телефону она справилась, живет ли в гостинице московский писатель...

«Не числится!» — ответили ей.

Тогда она позвонила в местное отделение Союза писателей.

— Как же, прибыл! Первый визит нам нанес. А на воскресенье всем отделением пригласил к себе в гости, Кирилл Иванович, когда приезжает, живет по обыкновению на даче обкома партии.

— Спасибо, — поблагодарила Настя и с облегчением

положила трубку. Отпадало самое страшное — он не рядом, а где-то за городом, где имеет возможность созерцать свою любимую Волгу в любой час дня и ночи.

«Нет, так не годится! — с негодованием отвергла свои страхи Настя. — Ну приехал, ну позвонил, хотя не признался откуда, чтобы, наверно, не вспугнуть меня... Жили же мы с ним в одном городе, и ничего... Он делает свое дело, я — свое».

Настя посмотрела на часы. Сводка на сей раз у директора пройдет без нее, да и в бригады она попадает нескладно — к обеденному перерыву...

«И какого черта сама себя наказала... испуганная лань!»

Она вскочила, бросила мимолетный взгляд в зеркало и решительно захлопнула за собой дверь номера. Если повезет быстро поймать такси, еще все поправимо, а день сегодня на заводе обещал быть интересным!

Записная Настина книжка пополнялась день ото дня. Свободными вечерами она корпела над нею: переписывала и дополняла. Напрасно тогда Антонина пробовала достучаться к ней, говоря, что из-под двери виден свет и пусть она пустит ее на минутку.

— Не сердись, занята! — кричала ей Настя.

До конца командировки оставалась неделя. За Кириллом Ивановичем она могла следить по газете: там побывал, тех навестил.

Потом появилась его фотография: в соломенной шляпе набекрень, глаза прищурены от солнца, идет по бескрайним колхозным полям в белой, набитой ветром рубашке. За его спиной угадывается Волга.

Чем дольше Анастасия смотрела снимок, тем больше ее разбирала зависть: лето на дворе, до волжских просторов рукой подать, а она только и была за городом один-единственный раз, на массовке с заводом, и то неудачно — не успели выехать, зарядил дождь.

Энергичный стук в дверь застал Настю врасплох. Антонина стучала не так. Крикнув: «Да, да!» — она встала из-за стола, повернула ключ в замке.

Кирилл Иванович в элегантнейшем белом костюме, особенно оттеняющем его загорелое лицо и руки, стоял на пороге.

— Здравствуй, затворница. Не ждала? — он хохотнул. — За тобой прискакал, айда купаться!

— Здравствуйте, Кирилл Иванович, не ждала. Благодарю за приглашение, но принять его не могу.

— Это почему же еще?

— Дела! — она показала на заваленный бумагами стол.

Он только усмехнулся.

— Подождут...

— Да, но у меня другие планы, — продолжала отговариваться Настя. Он не слушал.

— Поплаваем, помыряем всласть!

— Как, как? — переспросила Настя.

— По-мы-ря-ем, глухая тетеря, — по слогам повторил он. — Истинный волжанин иначе не скажет!

— Но вам-то зачем?

— Толкуй с тетерей! Давай поторапливайся.

— Я не то что мырять, я плавать не умею, честное слово!

— Ну, освежишься. Жить у Волги и не окунуться... Цыганские глаза Кирилла Ивановича выражали, мало сказать, укор — презрение! Настя заколебалась.

— Ладно, но с условием: туда и обратно!

В коридоре на них наткнулась Тоня с утюгом в руках, приостановилась, сделала большие глаза. У Насти появилась надежда изменить ход событий.

— Кирилл Иванович, минуточку, познакомьтесь...

Кирилл Иванович, будто не слыша, шел дальше.

— Познакомьтесь, говорю, это моя родственница, — пришлось добавить Анастасии.

— Здравствуйте, очень приятно, — вежливо отрекомендовался Кирилл Иванович.

Настя обратилась к Антонине.

— Мы собрались купаться, ты не располагаешь временем поехать с нами?

— Когда, прямо сейчас?

— Ну да, бери купальник, мужу оставь записку.

— Извините, Анастасия Дмитриевна, у меня в машине всего одно место.

У Насти от досады чуть не вырвалось: «Тогда пусть едет она!»

В машине сидел шофер за рулем, больше никого не было.

— По дороге захватим секретаря с женой, — буркнул Кирилл Иванович на вопрос: где же люди? Затем, молча указав пальцем на спину шофера, стал рассказывать ей, с какими интересными, колоритными людьми ему удалось повстречаться здесь.

— Прямо на бумагу просятся. Для начала буду писать очерк в «Правду», уже начал отстукивать...

«Деловит!» — подумала Настя, завистливо косясь на него.

Кирилл Иванович жил один в целом особняке с затейливой башенкой, куда на выходные дни приезжали отдыхать работники обкома. Они вышли на открытую площадку, огороженную перилами, и Настя сразу попала в окружение неоглядных далей раскинувшихся полей, лугов, зубцов леса, среди которых, сияя, неторопливо проносила свои воды Волга.

— Ну то-то! — пробубнил довольный Кирилл Иванович, заметив произведенное впечатление. — А кто-то ехать сюда не хотел...

Он обнял ее и, повернув к себе, заглянул в глаза.

— Ты понимаешь, что ты значишь для меня? — тихо спросил Кирилл Иванович.

Она хотела сказать ему: «Отпустите меня!» — а вместо этого у нее почему-то получилось:

— Понимаю!.. — и дрожали ресницы от его близкого взгляда.

Он был прекрасен сейчас, с загорелым лицом, слегка растрепанными волосами. Она все-таки сделала движение плечом, пытаясь высвободиться от него, и Кирилл Иванович разжал объятия, чтобы взять ее голову в свои руки. Теперь их лица были совсем рядом. Он нежно, чуть смущенно улыбался ей, и эта его улыбка тотчас передалась Насте...

На следующий день к вечеру Антонина увидела в окно гостиницы подъехавшую машину, шофера с чемоданом у багажника, не позволяющего Кириллу Ивановичу взять его, Настю с целой охапкой тюльпанов в руках. От прислуги гостиницы Антонина уже знала, что для приезжего знатного москвича был заказан у них по телефону люкс. Она выбежала из номера, сгорая от любопытства. Тоня помнила произведения Кирилла Ивановича еще по школе и удивлялась, почему он так молодо выглядит, хотя давно уже знаменит.

«Везет Насте! Никак влюбился в нее... Ну пусть поразвлечется немного; до мужа далеко, до бога высоко!» — благодушно рассудила Антонина, не сводя глаз с лестницы.

Шофер с чемоданом поднимался первым, Кирилл Иванович с Настей шли сзади. Он поддерживал спутницу под руку и что-то говорил ей. У них был вид счастливых людей.

— Долго же вы купались! — не отвечая на Настино «здравствуй», запела Антонина, загораживая им дорогу.

— Да, задержались, — спокойно проговорила Настя и стала отделять из своего букета несколько тюльпанов.

— Бери, дарю!

— Спасибо. Ой, какие крупные, все на подбор!

В комнате Настю ожидало письмо от мужа; известия были недельной давности: все живы, здоровы, считают дни до ее возвращения. Леня заканчивает учебный год на неизменные пятерки.

Зашел Кирилл Иванович, увидел письмо, спросил, сделав видимое усилие над собой:

— Порядок?

— Да, все здоровы, — поспешила подтвердить она, пряча письмо в ящик стола.

— А я заказал ужин на двоих. Посидим у меня, не возражаешь?

Кирилл Иванович подошел к ней, притянул к себе.

— Хочешь верь — хочешь нет, боюсь уйти от тебя на минуту... А ну, как вернусь, а моей Настюхи и след простыл...

Она натянуто улыбнулась, но лица не отвела, и он читал по нему, она знала, как по раскрытой книге.

Кирилл Иванович разжал руки. Глаза его вспыхнули, расширились.

— Стоило тебе получить от него письмо, и тебя словно подменили... Вот уж поистине: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она!»...

— Ну и напрасно, — миролюбиво возразила Настя, — если ты разделяешь точку зрения Пушкина, тогда жди, когда я привыкну к тебе... А впрочем... — она не договорила, смешалась, слегка зарозовела от того, что собиралась сказать.

Кирилл Иванович нахмурился.

— А впрочем, — подхватил он, — я ничего не обещала, и вообще меня уже грызет раскаяние. Верно? Или почти верно?

Он ждал ответа.

— Нет, неверно. Просто у меня такое ощущение, будто я блуждаю в потемках...

— Вот тебе раз! Так обопрись на мою руку.

— С удовольствием... Чтобы пойти поужинать с тобой! — проговорила Настя, стараясь все превратить в шутку. — Выйди, пожалуйста, мне нужно переодеться.

Он направился было к двери, но вернулся, опустился в кресло, вытянул свои длинные ноги с таким видом, словно собирался засесть здесь надолго. Настя запротестовала.

— Нет, выслушай меня! — упрямо потребовал Кирилл Иванович. — Я тебя за язык тянуть не буду, а свое выскажу. Сядь!

Она покорно села на свободный стул у стола, вдруг вспомнив, как сидела два года назад на поваленном дереве в лесу, и у него тогда было такое же взволнованное лицо...

— Так вот... я споткнулся о тебя, как о камень. Вчера с радостью думал, что отныне между нами все ясно. Ан нет... Не виню тебя, понимаю, почему ты мечешься, и все же должен сказать тебе: сын будет жить с нами, он привыкнет ко мне, поверь слову... Герой рук на себя накладывать не станет. А вот я, — он запнулся, — я очень запросто могу свихнуться... Ты догадываешься, что я имею в виду? — строго спросил Кирилл Иванович, не спуская с Насти глаз. — Очевидно, слыхала в редакции, что я там вишу на волоске? — тихо добавил он.

Побледневшее лицо его выглядело страдальческим.

— Слыхала, — так же тихо призналась она.

— Я не пугаю тебя, — продолжал он, — меня пока еще свалить трудно... Или, может, тебя останавливает то, что я могу быть уже не тем всесильным Кириллом Ивановичем?

— Представь, я совсем позабыла про разные слухи... Да и какое это имеет значение?..

Кирилл Иванович неестественно кашлянул, точно осадил ком в горле, вскочил на ноги.

— Ну, спасибо, дружок, утешила. Рука — не рука, а мизинец твой, считаю, в моих ладонях... Ладно, я пошел. Не задерживайся!

Настя, как сидела, так и осталась сидеть. Жесткие прямодушные слова Кирилла Ивановича о сыне и муже больно хлестнули по самолюбию, в них ей послышалась правда. А раз так — к чему усложнять положение? Видно, судьба! Встретились два человека и никак не могут разминуться...

Г Л А В А  XVI

Неожиданный на сей раз звонок мужа из Москвы вернул Настю, уже собравшуюся ехать на завод. Предчувствие беды сжало сердце. Она схватила трубку. Погасший голос Василия зазвучал рядом.

— Настя, ты можешь немедленно вылететь самолетом? — спросил он без предисловий. — У Лени пошла кровь горлом.

Настя вскрикнула:

— Когда?

— Сегодня, в пятом часу утра. Держи себя в руках, слышишь! Он все время зовет тебя...

— Но неделю назад Леня был здоров. Ты писал мне...

— Писал... Я не уследил. Он недомогал, однако много занимался.

Будь Настя верующая, она, ни минуты не колеблясь, подумала бы, что внезапная болезнь сына послана ей — матери — в наказание!.. Она так и сказала Кириллу Ивановичу, единственному человеку, которому она могла сказать это. Он гневно вспыхнул.

— Опомнись, Анастасия, не смей! А Леню мы спасем. Я сию минуту буду звонить врачам и вылечу с тобой вместе. Собирайся!

Она затолкала в чемодан свои вещи и стала ждать. Перед отъездом на аэродром Кирилл Иванович вновь соединился с Москвой, и Настя говорила с Василием. Сыну стало лучше, кровь остановлена, и он вне опасности. Положив трубку, Настя разрыдалась. Антонина успокаивала ее, Кирилл Иванович не произносил ни слова: трехчасовое молчание с коротенькими «да» и «нет» пугало его куда больше, чем слезы!

В машине по дороге на аэродром, увидев Настю несколько успокоенной, он заговорил с ней о Лене.

— Можешь рассчитывать при надобности на мою помощь! Твой миловидный застенчивый сын, приезжавший ко мне с отцом, оставил о себе самые приятные впечатления, а теперь стал дорог и мил мне вдвойне!.. И все же, ты извини меня, но так нельзя! — Кирилл Иванович сделал паузу. — Материнский эгоизм в тебе решительно преобладает над всеми другими чувствами...

Уловив, вероятно, Настино внутреннее сопротивление, он поспешно добавил:

— Но с этим, видно, ничего нельзя поделать, такова уж ты есть!

Настя молчала: ей не хотелось ни соглашаться, ни отрицать. В самолете она постаралась совершенно отключиться от того, что происходило в салоне, — так ей было легче готовить себя к тому, с чем предстояло встретиться...

И все же она не могла не понимать, как тяжела сейчас Кириллу Ивановичу ее отчужденность. И это в то время, когда ее власть над ним, она знала, возросла до таких размеров, что ей ничего не стоило, вольно или невольно, нарушить его душевное равновесие!

Настя была благодарна Кириллу Ивановичу за быстрый отъезд, телефонные звонки вне очереди — без него она бы пропала! Но его соседство тяготило ее, хотя бы уже потому, что оно уводило ее от мыслей о сыне.

Кирилл Иванович много курил, иногда что-то записывал в блокноте или, откинув голову на кресле, принимался о чем-то размышлять, как Насте казалось, совершенно далеком от нее... Тогда и она забывала о его присутствии и была уже вся в Москве с неотступно преследующим ее видением больного Лени на высоких белых подушках...

Вся Настина жизнь теперь, особенно послевоенная, высвечивалась для нее счастливыми светлыми красками по сравнению с тем, что ожидало ее впереди. Но Василий прав, нужно держаться: быть терпеливой и деятельной, и не менее важно, если Леня подавлен, вдохнуть в него жажду бороться за жизнь.

Свидание матери с сыном произошло в больнице. Леня встретил мать улыбкой — слабой, болезненной, так непохожей на его былую улыбку.

— Мама, здравствуй, уже приехала! — полушепотом, как требовал того врач, произнес Леня, с усилием приподнимая и протягивая к ней свою до прозрачности побелевшую руку.

Муж твердил Насте дорогой:

— Будь готова не показать виду, как перевернула его болезнь, ни словом, ни взглядом. Понимаешь меня?

Настя взяла руку сына и с нежностью пожала ее.

— Я не приехала, я прилетела самолетом, Ленечка!

— А я заболел, мама... Но ты не волнуйся, мне выставили отметки. Я отличник!

— Спасибо, Ленечка! Мы обязательно вылечим тебя, теперь есть надежные лекарства! Только вот что... ты папе обещал не унывать и мне пообещай! Но не говори, а моргни глазками. Мне разрешили повидаться с тобой пока две минуты. Скоро все изменится к лучшему, сказал мне твой врач. Ты очень верь в это!

— Леня держится молодцом, — вмешался в разговор отец. — Для него примером служат мои фронтовые товарищи...

— Ты, папа, ты! — просияв, прошептал Леня.

— Ну хотя бы и я...

Они не сразу отъехали от больницы. Настя просила мужа:

— Подожди! — и, сжавшись в комок, сидела сзади. Здесь, у больничных ворот, она была в нескольких шагах от сына, и это приносило ей какое-то облегчение.

— Как жить дальше будем? — прервал затянувшееся молчание Василий, с состраданием взглядывая на жену.

— Ты о чем?

— А о том... тебе необходимо увольняться с работы! Госэкзамены, книга — не вытянуть. Ну и Леню поднимать на ноги... — договорил он, и сам испугался беспощадной точности своего выражения.

Настя ответила ему далеким, ушедшим в себя взглядом, и тут он только разглядел, как запали ее уставшие, измученные глаза, осунулись щеки.

— Поехали. Не хватало еще и тебе свалиться. — Он тронул машину.

Дома было полно народу: мать с Марией и Михаилом, Клава с мужем.

— Ну, как Леня? — спросила за всех Мария и, обняв сестру, усадила ее на диван. — Главное, Настенька, помни, ты не одна, поможем, достанем, что нужно, и Ленечка будет здоровым мальчиком. Честно говоря, зная твою ранимость, мы больше боимся за тебя...

Раздался телефонный звонок, к аппарату подошла Акулина.

— Третий раз звонит, — почтительно сообщила она про Кирилла Ивановича.

Василий взял у нее трубку, поздоровался, рассказал, как обстоят дела с сыном.

— Настя, Кирилл Иванович предлагает нам перевести Леню в другую больницу. Твое мнение?

— Скажи, что пока его все равно нельзя трогать, а там посмотрим.

— Он зовет тебя к телефону на два слова!

— Слушаю вас, Кирилл Иванович.

— Дорогая моя, я не нахожу себе места... Но не обо мне речь. Собери свои силы, садись за повесть и, пожалуйста, чтобы к сроку лежала у меня на столе в редакции! Ни дня без дела, запомни!

— Хорошо, постараюсь к сроку, — вяло пообещала Настя.

В четыре часа утра Настю будто толкнул кто-то невидимый: она приподнялась, прислушалась, потом, быстро сунув ноги в тапочки, пошла в Ленину комнату.

Неразобранная постель его, заботливо прибранная руками тетки Акулины, белела у стены.

«Мальчик мой родной, как тебе там? Уж не хуже ли? Это ты разбудил меня?..» Сердце Насти застучало в самом горле, боль отдавала в виски. Боясь шелохнуться, она вцепилась в спинку стула, сдавленно крикнула.

— Вася, Вася!

Вбежала тетка Акулина, за нею муж.

— Что с тобой, зачем ты встала?

— Вася, звони, прошу тебя, в больницу звони... Лене, наверное, плохо...

— Да откуда ты знаешь?

— Знаю... Он зовет нас! Позвони дежурному врачу, и давай поедем.

Тетка Акулина с заспанным лицом в длинной холщовой рубашке неистово перекрестилась.

— Святой боже, помоги ангельскому отроку, спаси его!

— Акулина, ты же сиделка, а паникуешь! — прикрикнул на нее Василий. Настя плакала, твердя одно и то же:

— Звони, скорее звони!

Трубку взяла нянечка, а на вопрос, где дежурный врач, сказала, что он у больного.

— У кого? — заражаясь Настиным страхом, спросил Василий.

Начались длинные пререкания: няня не хотела ни называть фамилии больного, ни тем более звать врача к телефону.

Настя вырвала у мужа трубку.

— Няня милая, вы же сама, не сомневаюсь, мама... Вчера к вам положили нашего сына Леню Майорова. Я чувствую, я знаю, мне сейчас необходимо быть возле него... Попросите у доктора разрешения от моего имени, мы подъедем!

— Морока мне с вами, звонят среди ночи... — раздалось в трубке. — Ну, ладно, ждите у телефона, попробую подняться наверх.

— Иди, Вася, в гараж, выводи машину. Немедленно! — приказала Настя мужу, передав трубку тетке Акулине, а сама трясущимися руками стала надевать на себя платье, туфли.

Дежурный врач подошел к аппарату.

— Не волнуйтесь, — спокойно сказал он Насте. — У вашего сына никаких осложнений. Все идет нормально. Он проснулся и немного разнервничался, и я был у него. Если вам не спится, я, в порядке исключения, разрешаю навестить его.

— Доктор, спасибо! Спасибо, доктор!

Настя причесалась у зеркала, затем, помедлив с секунду, подкрасила губы. Волнение ее улеглось. Она ехала бороться за жизнь сына, значит, должна предстать перед ним в полном обладании всеми своими душевными силами, с мудрой уверенностью за благополучный исход. Мужа она заставила надеть выходной костюм со Звездой Героя.

— Верно, Настя, а я бы век не додумался! — отвечал Василий, окончательно уверовав с этой минуты, что жена способна быть надежным, стойким помощником в самой горькой беде.

Г Л А В А  XVII

Василий Майоров, как и все счастливые мужья, к каковым он причислял себя, всегда и во всем верил Насте, верил главным образом еще и потому, что они никогда и ничего не скрывали друг от друга — так повелось у них с первых дней их совместной жизни. Он никогда не имел привычки рыться в ящиках жениного стола, читать ее дневники, письма. А тут взял и распечатал письмо от Кирилла Ивановича.

Насти не было дома, и Василий целый вечер один на один оставался с тем, что неожиданно узнал из него... Для Василия было полной неожиданностью любовное письмо Кирилла Ивановича к его жене, и тем больнее оно ударило его...

Он, правда, знал об их встречах в командировке, но ему и в голову не приходило, во что могли перерасти, как ему казалось, их сугубо деловые отношения. Страх сковал Василия... Ведь если Настя по-настоящему полюбила другого человека, она не станет отрицать этого, не такой она человек!

Вчитавшись в письмо, он понял свою ошибку — послание было прощальное, не сладко приходилось Кириллу Ивановичу! Но все же он уже имел на Настю какие-то права, иначе не писал бы так...

«Поскорее бы объясниться с ней, услышать из ее уст первое слово! — в нетерпении думал Василий и уговаривал сам себя: — Только не горячись, не руби сплеча... Взвесь все и будь благороден в отношении к ней! Сам, простофиля, находился под влиянием Кирилла Ивановича — могуч человек, интересен!..»

Василий открыл Насте дверь, сунул скомканное письмо.

— Прости, думал деловое... А тут сугубо личное!

Она взглянула на письмо, потом на мужа, и ее пронзила жалость к нему за сходство с сыном — в лице ни кровинки, одни глаза живые.

— Кто тебя просил вскрывать его, кто? — вскрикнула она, скидывая пальто с плеч.

Не говоря ни слова, он прошел за ней в комнату, как будто ожидая чего-то. Настя не понимала чего? Потом поняла: он хотел, чтобы она сию минуту, при нем прочитала письмо. Но она не могла и жалобно попросила:

— Выйди, пожалуйста, оставь меня одну!

Судорога не то боли, не то гнева прошла по лицу мужа. Он хотел возразить, заупрямиться, как показалось Насте, но, пересилив себя, тихо прикрыл дверь. Дрожащими руками она стала расправлять скомканное письмо на столе. Ничего хорошего оно не предвещало ей после того, как неделю назад, с замиранием сердца, она прочитала в «Литературной газете» злую, беспощадную статью, написанную рукой старейшего писателя о Кирилле Ивановиче.

...Редактор журнала, автор с именем, утратил политическое чутье, напечатал в журнале, как выяснилось, вопреки протестам членов редколлегии сугубо аполитичную вещь, в которой дан искаженный образ советского человека, труженика и борца, заставив силой своего авторитета, окриком замолчать трезвые голоса на этот счет. «К лицу ли подобное поведение человеку, носящему высокое звание писателя, главному редактору одного из заслуженных художественных журналов?» — заканчивалась статья вопросом.

Это, очевидно, был конец карьеры Кирилла Ивановича и жесточайший удар по его самолюбию. Писательского таланта у него, разумеется, не могла отнять ни одна разгромная статья. Но хватит ли у него силы воли пережить все это?

Первым Настиным побуждением было желание увидеться с Кириллом Ивановичем, разговорить его, успокоить. Она верила — он не лгал, не преувеличивал, когда недавно, перехватив ее у Литературного института и отослав своего Васю прогуляться, уже ни на что не надеясь, грустно говорил о том, что он гибнет без нее, теряет почву под ногами.

— Не осуждай меня, если, не дай бог, придется тебе услышать обо мне плохое... Вот о чем я горячо прошу тебя! — сказал он Насте на прощание.

Она тогда не придала значения его словам, может быть, потому, что у нее самой слишком нехорошо было на душе. А надо бы, очень бы надо!

Письмо от Кирилла Ивановича было недлинным, на твердом голубоватом листе бумаги.

«Дорогая моя! — размашисто писал он. — Вчера без твоего согласия навестил Леньку в санатории. Проезжал мимо и не удержался. Он обрадовался мне, мы с ним погуляли по лесу, поговорили, как мужчина с мужчиной. Разумный человек растет, много в нем от тебя: разрез глаз, улыбка, умение слушать собеседника.

Любовь моя, моя надежда! Да, да, надежда, ибо нельзя одному человеку так исступленно тосковать о другом, не имея впереди ни згинки просвета... Мне плохо без тебя, я упал. Но ты продолжай верить в меня, и я встану. До свидания. Всегда твой, всегда с тобой.

Кирилл».

Настя прочитала письмо раз, другой. Чувства ее будто оцепенели. Она понимала сейчас только одно: до чего нелепо и глупо все получилось! Кириллу Ивановичу не нужно было писать письмо, а мужу распечатывать его!.. Василий ходил в столовой и, судя по кашлю тетки Акулины, притаившейся за ширмами, курил папиросу за папиросой.

Настя ждала, предвидя тяжелое объяснение. И чем дольше не заходил к ней муж, тем быстрее возвращалась к ней уверенность.

«Пусть будет что будет, — думала она, — с Кириллом Ивановичем, с мужем, со мною, наконец... Главное в Лене! А он поправляется и с того года должен снова пойти в школу, жить, как все его сверстники. Вот в чем мое спасение, смысл моей жизни, и я ни при каких обстоятельствах не утрачу его!»

Она представила сына в пальто, серой кепочке, миловидного, белокурого, с разрумянившимися щеками, гуляющего в хвойном лесу по знакомым тропинкам, неизменно выводящим к Москве-реке. Тихо, сухо, воздух прозрачен, Ленечка дышит им, и воздух целебно овевает его слабые легкие...

— Можно? — вполголоса спросил за дверью муж.

— Да.

Василий смотрел куда-то мимо Настиной головы, все такой же бледный, с измученным отчужденным лицом.

— Ты любишь его?.. Ответь честно, прошу тебя! — заговорил он.

Это был самый трудный вопрос для нее. Когда-то там, в командировке, она уже была готова остаться с Кириллом Ивановичем, но болезнь сына все перевернула в ее душе.

— Хоть убей, не знаю... — упавшим голосом проговорила Настя, ощущая на своих губах какую-то дурную лживую улыбку, так не вязавшуюся с тем, что ожидал от нее муж.

— Тогда как же понять «моя надежда» и прочие нежности? — не скрывая своего пренебрежения к жене, густо покраснев, произнес Василий.

Она подавленно молчала. Потом заговорила:

— Не знаю как... — и тотчас добавила: — Ну что толковать о прошлом? Его не вернуть...

Он вскочил, достал папиросу и незакуренную сунул в рот.

— За кого ты меня принимаешь, скажи? Разве я похож на человека, способного заедать чужой век? Мало же ты знаешь меня... Лгунья! — почти выкрикнул он ей в лицо. — Решим так: или ты немедленно, завтра же уходишь к нему или... Впрочем, решай, как считаешь нужным... Я не гоню тебя. О Лене ты подумала?

— Это жестоко, Василий! И не кричи, — Настя всхлипнула, закрыла лицо руками. — А уходить я никуда не собираюсь...

— Та-а-к...

Он закурил, сделал несколько глубоких затяжек, обжигая пальцы, но, как видно, не замечая этого. Страдальчески сморщась, Настя следила за ним, чувствуя себя в полной власти мужа и не зная, что сказать еще, что сделать.

— Ладно, — пробормотал он, гася окурок, — пора расходиться. Время покажет...

Он ушел спать в Ленину комнату и с этого вечера как бы перестал замечать жену, разговаривать с нею. Настя положила про себя терпеть и ничего не предпринимать первой.

И лишь однажды ночью, когда телефонный звонок разбудил их, и Василий, взяв трубку, не услышал ответа на свое «слушаю», он обратился к жене:

— Иди, вероятно, звонит тот, кто всегда с тобой вместе! Да аппарат забери на кухню, не мешай нам с Акулиной досыпать.

— Алло! — сказала в телефон Настя, закрывая кухонную дверь.

— Настюха моя, извини за беспокойство... Есть новость... меня сняли с редакторского кресла, чтобы впредь не прыгал выше головы и не позволял себе политической близорукости! Так записано в решении. А я не согласен с ним, и оно меня не напугало. Допишу роман на свободе. Об одном скорблю: не успел напечатать тебя. Аркашка теперь зарежет твою рукопись, он такой... Да ты слушаешь?

— Слушаю. Вы меня словно обухом по голове хватили...

— Еще неизвестно кто кого! Соображаешь? Алло, алло, когда ты будешь в институте? Я хочу повидаться с тобой...

Настя положила трубку, у нее и в самом деле голова раскалывалась от накатившейся боли. Рушились все ее надежды увидеть в скором времени повесть напечатанной. Сколько труда, переживаний — и все напрасно!

«Ну и не везучая ты женщина, Настасья Воронцова, ни в деловом, ни в личном... Разведется со мной муж, возьму девичью фамилию, и заживем мы вдвоем с Ленечкой, родным моим мальчишечкой!..»

Настя уронила голову на стол, на сложенные крестом руки. Лучше бы поплакать, но слез не было. За что бьет и бьет ее жизнь? И близких не щадит... Неужели за те несколько часов, проведенных на берегу Волги в особняке с башенкой? Одной страшной болезни сына с избытком хватило бы!

Пройдет когда-нибудь, должна пройти ее полоса невезения! А сейчас она ничего не знает, ничего не может решить, что делать, как жить дальше. Тяжело, горько и пусто в ее изболевшейся душе.

Молчание — вопреки народной поговорке — не всегда золото, и Анастасия с Василием испытывали это сейчас на себе в полной мере. Будь сын дома, они, вероятно, скорее бы вышли из затянувшегося тупика.

Приезжая навестить Леню в подмосковный санаторий, отец с матерью старались не подавать мальчику никакого повода для тревожных раздумий. Но едва они садились в машину, как оба угрюмо замолкали.

Тетка Акулина, по ее собственному выражению, извелась вся, глядя на их молчанку.

— Да какая такая кошка пробежала промеж вами? — спрашивала она иногда Настю, боясь подступиться к Василию. Она догадывалась, что «потерпевшая сторона» он, и лучше его не трогать. — Ну, поругались бы, покричали вдоволь, и делу конец. Мало чего не случается в семейной жизни!

— Помалкивай, тетка Акулина! — просила Настя.

— И мне помалкивать? — взрывалась она. — Ну, дела! Без Ленечки тоска загрызает, а тут еще словом не с кем перемолвиться...

— Тогда читай.

— Читарица-то из меня никудышняя.

И все-таки она надевала очки, брала газету, сообразив, что о прочитанном и непонятом ею можно говорить с тем же Василием сколько душе угодно. И она спрашивала его о «холодной войне», о железном занавесе, просила растолковать ей речи зарубежных государственных деятелей, искренне дивясь и негодуя, как часто у них слова расходятся с делом, в сердцах сравнивая их с некой Дарьей Благуновской, известной в городке под прозвищами Трепло и Мели Емеля, которую понаслышке знала и Настя.

Их разговор из кухни доносился до Насти глухо, иногда отвлекал ее от занятий, и тогда она начинала прислушиваться к знакомым интонациям голоса Василия, вникать в них и думать, думать...

Никто из посторонних не знал и даже не догадывался, если не считать тетки Акулины, что происходило в семейной жизни четы Майоровых. Как ни дружны были между собой сестры, всегда готовые прийти на помощь друг другу и в большом и в малом, но все же у Насти не хватало духу рассказать Марии или даже намекнуть ей о своем увлечении Кириллом Ивановичем и о его некстати присланном на домашний адрес письме. Происходило это скорее всего потому, что сама старшая сестра была до щепетильности сдержанна в своих личных откровениях.

Вот матери Настя, очевидно, могла бы открыться, но она боялась ее волновать; хватало бедной неурядиц в семье Марии.

«Когда прояснится у нас с Васей, тогда и скажу...» — думала Настя, подразумевая под словом «прояснится» развод. Однако в глубине души она не верила в развод, и не только потому, что муж очень любил сына, но продолжал любить и ее... Так выходило по Настиным приметам.

«Переболит у него — и все наладится. Слишком крепко мы связаны друг с другом. Я подожду...» — рассуждала про себя Настя.

Василий оставлял ей записки или звонил по телефону, сообщая, когда ему предстояло задержаться после работы и где именно. То же самое делала и она с особой тщательностью, боясь подать ему повод для ревности. Впрочем, его и не существовало. Разделавшись с журналом, Кирилл Иванович уехал в Прибалтику в Дом творчества заканчивать свою новую книгу, о чем Василий мог узнать из «Литературной газеты». К тому же сейчас, когда сын уже не первый месяц томился в санатории, Василию было бы стыдно, насколько он знает ее, думать дурно о ней...

Соскучившийся Ленечка бежал к ним из-за ограды санатория со всех ног и обнимал сразу обоих, сближая головы и целуя. В этот миг они с особой трогательностью чувствовали свою нерасторжимость, как потом признаются один другому...

Заключая плотное тельце сына в свои руки, испытывая жгучее желание потискать его, впрок насладиться прикосновением шелковистых щек, Настя старалась утолить в эти часы нестерпимую тоску по сыну, сожалея и раскаиваясь, что редко, лишь по случаю, целовала его, придерживаясь традиционной в их семье сухости в обращении друг с другом...

Что-то, вероятно, нужно будет пересмотреть и в их отношениях с Василием, не сейчас, а потом, если они помирятся! Его запавшие щеки, землистый цвет лица Настя принимала на свой счет. В цехе Василия Майорова спрашивали:

— Что с тобой, Никифорович, очень ты с виду сдал?

— Работаю, учусь, к тому же сынишка болен, — угрюмо отвечал он всем в одном варианте.

Ночами он с тревогой прислушивался через стенку к ее простудному кашлю и уже вот-вот готов был войти к ней, заговорить... Но всякий раз воспоминания о письме: «Любовь моя, моя надежда!»— опрокидывали его намерения. Он вдавливался лицом в подушку, боясь выдать себя стоном, сдавленным криком...

Наметившиеся перемены в работе Василия резко переломили его настроение. События эти, он знал, не могли не понравиться Насте. Справившись по телефону, на месте ли она, он зашел за ней к концу работы в редакцию «отоваренный» в буфете: Антонине преподнес плитку шоколада и, как всегда, комплимент ее неувядаемой внешности, дружески поздоровался с сотрудниками, заглянул к Ивлеву.

— Собирайся, Настенька! — сказал он жене, впервые за два месяца прямо глядя ей в глаза, чуть-чуть смущенный и чем-то обрадованный.

Жаркий румянец хлынул к щекам Насти, она не могла оторвать глаз от Василия, а руки делали свое дело, убирали со стола бумаги в ящик. В трамвае он поделился с нею новостью: подбивают на должность главного механика автоматно-токарного цеха.

— Ну и к какому же решению ты пришел?

Он ответил вопросом:

— Хочу услышать твое мнение: соглашаться или не соглашаться? Имей в виду — с зарплатой выгадываю.

— Да, но интересна ли тебе сама работа? Насколько я знаю, автоматно-токарный — трудный цех, часто хромает с планом...

— Ничего, подлечим его хромоту... Работа там, безусловно, беспокойная, зато и возможности немалые: улучшай, рационализируй... А ты по-родственному будешь поддерживать меня в газете. Идет?

Настя улыбнулась.

— Идет!

Открыв дверь хозяевам, как про себя называла тетка Акулина Настю с Василием, она сразу заметила перемену в их отношениях, повеселела, забегала, будто молоденькая, собирая на стол.

— Ленечке в санаторий коржиков напекла. В воскресенье поедете, захватите. Да и меня вместе с коржиками. Соскучилась...

— Обязательно захватим. Давно бы сказала. Знаешь поговорку: дитя не плачет — мать не разумеет! — отвечал ей Василий. — А нам дашь своей кулинарии отпробовать?

— К чаю получите.

Перед сном, одевшись потеплее, обувшись в валенки, Настя с мужем вышли прогуляться в парк.

Стоял конец ноября, зима легла уже плотно с чувствительными морозцами по вечерам.

В парке на редко протоптанных тропинках ни души. Идти приходилось гуськом. Василий упорно вел Настю все дальше и дальше. Ей не стоило труда догадаться куда — к той самой скамейке, теперь уж, конечно, другой, но стоящей на том же месте, где когда-то плакала она, уткнувшись в его пиджак.

Здесь, у куста черемухи, готовящейся тогда зацвести, и начался счет их времени. Василий перчаткой смел с запорошенной скамейки снег, предложил:

— Присядешь? Ты не озябла? — заботливо спросил он, заглядывая Насте в лицо.

— Нет, мне хорошо.

— А знаешь, тебе идет платок. Личико, как у девчурки...

Настя вздохнула. Сдала она за эти полгода, сама видит: похудела, подурнела. А кто долго не встречал ее, спрашивают, уж не болела ли она. Настя сидела, Василий стоял, и она догадывалась — маялся, не зная, с чего начать разговор. Тогда и она встала, прижалась щекой к его щеке, обняв за шею.

— Давай, дорогой мой, ни о чем не станем говорить... Налетело на нас испытание и прошло. Мы уцелели. Ты никому не говорил о нашей размолвке?

— Никому.

— И я нет. Я верила...

— Ах, Настя, Настя! — произнес он таким тоном, словно что-то усмирял в себе. — Пошли-ка домой. Одно тебе скажу: мы не юнцы зеленые и не можем позволить себе за здорово живешь разрушать семью... Прирос я к тебе! Люблю!

Чернобровое лицо Василия с низко приспущенной на лоб шапкой-ушанкой казалось Насте в вечернем полумраке сурово-строгим, решительным. Таким оно, вероятно, бывало на фронте перед атакой, и Настя с невольным уважением смотрела на мужа и слушала его, испытывая чувство нежной благодарности за доброту к себе и незлопамятность.

Нет, не ошиблась она тогда здесь, у черемухи, в годы юности — и спасибо за то судьбе!

Г Л А В А  XVIII

Василий Никифорович Майоров принял автоматно-токарный цех от бывшего механика, уходящего на дневную учебу, в воскресенье. Конец месяца, наверстывали план, потому и работали в выходной.

После инструментального, относительно тихого цеха здесь нужна была привычка, хотя механик, закрывшись в своей стеклянной конторке, имел весьма сносные условия. Но на первых порах Василий не собирался засиживаться на месте.

Как ни отрадно было у него на душе: в работе повышение, с женой наладилось, Ленечка чувствует себя уже лучше, — и все же к концу рабочего дня его словно зажала в тиски тоска по родному инструментальному цеху, где был знаком каждый уголок и почти каждый рабочий знал его и уважал.

Позвонила Настя из редакции, спросила, как дела.

— Вживаюсь! — ответил он и приободрился. Конечно, вживается, а дальше все пойдет без ненужных эмоций.

Начальник его нового цеха, Донат Александрович, мало сказать, был знаком Василию по заседаниям парткома и другим заводским мероприятиям, но доводился с некоторых пор даже чуть сродни. Его вечно ругали за недовыполнение плана, к чему все уже, и он сам в том числе, привыкли, но держался он не робко, умел постоять за себя. Это нравилось в нем Василию, вселяло надежду, что с таким начальником можно будет работать смело, всегда рассчитывая на поддержку.

Запастись обещанием руководства — дело хорошее, но без собственной разворотливости, как считал Василий, едва ли сдвинешь воз. Вот почему первый месяц конторка механика почти пустовала, и понапрасну надрывался в ней телефон. Василий был неуловим, проводя большую часть времени у ремонтников.

— Братцы! — взывал он к слесарям, — простите за прямоту, однако на вас не всегда можно положиться... Давайте договоримся, братцы, — без халтурки, на рабочую совесть!

— Напрасно цепляешься, у нас в ажуре, — отстаивали свою честь ремонтники.

Тогда Василий не поленился собственноручно разобрать при них станок и наглядно продемонстрировать «ажур»: где гайка недовинчена, а где и вовсе без прокладки, — прижал братцев, пообещав пока не выносить сор из избы.

Затем он постарался избежать бесхозности в ремонте, требуя поименный список слесарей всех смен. Такое правило не являлось для ремонтников новшеством, но, к сожалению, давно не выполнялось ими.

А вскоре Василий взялся за перо, — написал в многотиражку статью, в которой ставил вопрос о гарантии ремонта станков на определенный жесткий срок. «Я подчеркиваю — жесткий!» — писал он.

Статья шла по производственному отделу, и Настя напечатала ее в порядке дискуссии.

Братцы-ремонтники стали относиться с опаской к своему клиенту, а их начальник на совещании у директора выразил механику нечто вроде благодарности за помощь в его работе.

— А вы без шуточек! — сердито одернул начальника цеха директор. — Давно бы вам следовало подтянуть своих кустарей-одиночек.

Не полагаясь на одни свои знания, приобретаемые в техникуме, Василий стал постоянным читателем обширной технической заводской библиотеки, где всегда можно было достать любые новинки и которую, будь он директором, обязал бы посещать весь технический персонал. Он не жаловался на недостаток времени, а ужимал его как мог, не расставаясь с журналами по пути на завод и обратно.

На работу он уезжал к восьми пятнадцати, раньше жены. В десятом часу, направляясь за материалом в цехи, Настя завела обыкновение забегать к мужу, посмотреть, что делается у него.

Василий поджидал ее в конторке, озабоченный, оживленный, в коричневой куртке на «молниях», затем вел по цеху.

Побывав как-то с делегацией инженеров и механиков у своих соседей-автозаводцев, Василий уехал от них с твердым намерением сделать то же самое, что сделали они: ввести в цехе кассетный метод перевозки и хранения деталей.

По предварительным подсчетам Василия выходило, что простои из-за отсутствия поковок могут сократиться при таком методе до пяти процентов, а вместо сорока четырех транспортных рабочих в цехе потребуется всего двенадцать водителей электропогрузчиков.

Начальник цеха, выслушав механика, захотел сам съездить к автозаводцам, взглянуть, как там у них, на что Василий ответил ему просьбой сделать это побыстрее, не тянуть. На следующий день после визита к соседям начальник цеха связался с конструкторским бюро завода по поводу чертежей на кассеты: звонил туда много раз, ходил, писал необходимые бумаги.

— А вам, Василий Никифорович, как получим чертежи, я поручаю контроль за изготовлением кассет в механомонтажном цехе. Пробивайте там, торопите. Вы умеете!

Василию в мыслях уже виделись ровные ряды станков, просматривающиеся от одного конца цеха до другого, — хоть беги по дорожке с закрытыми глазами, ни на что не наткнешься! В цехе ничего лишнего: светло, просторно. При таких условиях и работается человеку лучше, и дышать легче. Созданный Василием в воображении цех настолько завладел им, что он каждый раз стал испытывать чувство, похожее на разочарование, когда спускался в теперешний, с загроможденными проходами и снующими по ним электрокарами.

В ожидании перемен он и жену временно перестал приглашать к себе. Зная все неотложные нужды Василия в цехе, Настя часто спрашивала у него, делают ли кассеты.

— Да, приступили. Первую партию скоро сдадут.

— Представляю, Вася, сколько будет у тебя последователей на заводе!

— И не говори. То ли равнодушие, то ли слепота иногда заедают нас. Давно бы пора...

Через три недели первая партия кассет была готова. Их хватило всего на один участок полуавтоматов, где особенно часто случались простои из-за недостатка поковок. Механик цеха принял решение обеспечить кассетами в первую очередь именно этот участок, который возглавлял его старый знакомый, мастер Выборнов. Рано облысевший, в очках, мастер был очень подвижен, сыпал шутками и станочниц на отделение подбирал бойких, спорых на работу.

О наладчиках говорить не приходилось: Выборнов сам доводил их до высшей кондиции, учил, не жалея сил, передавал свой опыт.

Отделение мастера Выборнова, несмотря на вынужденные иногда простои станков, не сходило с доски Почета. Внедрение кассетного метода доставки поковок на его участке он считал большой честью для себя.

Едва Василий отпер свою конторку, как к нему подошел Выборнов, поздоровался, спросил, находясь в явно приподнятом настроении:

— Начнем, Василий Никифорович?

— Начнем, я распоряжусь сейчас.

Мастер торжественно пожал механику руку:

— От меня лично и от всего отделения — благодарим! — и добавил: — Ну, отныне мы заживем в чистоте и порядке.

Василий по-хозяйски прошелся по цеху, вглядываясь в каждую пару станков, завернул к кое-кому из станочниц, спросил, как работается при кассетах.

— Забота о поковках с плеч долой, знай себе точи, — отвечали работницы. — Теперь у нас и выработка повысится, дело стоящее!

На участке прессов и шлифовальных станков Василий невольно ускорил шаг. Работали тут одни женщины, и как правило пожилые. Особой квалификации от них не требовалось: ставь под пресс кольцо — вынимай. На шлифовальных несколько посложнее. За день-деньской накланяешься изрядно: ящик с кольцами на полу, станина на уровне груди. Нагнись — выпрямись, а норма обработки пятнадцать тысяч колец за смену.

— Трудно? — спросил он как-то у одной станочницы.

— Еще бы! Покланяйся-ка сам целую смену. Поясница-то не железная...

— Повремените, мамаша, придумаем что-нибудь, — пообещал ей тогда Василий.

И вот она окликнула его сегодня:

— Товарищ механик, минуточку... Ну как, есть у нас надежда на облегчение труда? Про вас в цехе хорошо говорят, вы все можете... — докончила она, искательно глядя Василию в глаза.

— Ну, до всего еще далеко! — смущенно возразил Василий, останавливаясь около пресса. — Знаете что, дайте-ка мне поработать за вас, присмотреться...

— С удовольствием. Только вам не мешало бы халат надеть, — и она вытащила из тумбочки халат своей сменщицы.

Василий покорно облачился в него и, к удивлению станочниц на прессах, проработал до обеденного перерыва.

— Ну как, ничем не осенило вас? — с усмешкой поинтересовалась одна из женщин, что была помоложе.

— Пока ничем, но обязательно осенит! — весело отвечал Василий, вытирая ветошью руки.

В конторке он присел за стол, съел приготовленные теткой Акулиной бутерброды с колбасой, запил газировкой из графина.

С этими трудоемкими, изнуряющими прессами ему уже было ясно одно: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе! Пусть не станочницы наклоняются к кольцам, а кольца сами поднимаются к ним! Кольца должны подниматься прямо с ящиком, в котором лежат. Опорожнится один ящик, станочник при помощи нажатия кнопки или рукоятки, что ли, поднимает другой — наполненный.

Придвинув к себе лист расчетной карты, Василий на обратной стороне ее набросал приблизительный чертеж подъемника.

Разумеется, не лишним будет сделать сначала небольшой макет из жести, а изготовить его поручить пожилому неразговорчивому слесарю, имеющему обыкновение всегда отнекиваться поначалу: то невозможно сделать, другое... Поворчав изрядно, он все-таки включался в работу и делал ее виртуозно.

Г Л А В А  XIX

Юбилейный день, круглая дата всегда почему-то воспринимается человеком с особым чувством: пройден какой-то рубеж, что-то осталось позади — и радостно, и грустно!

Насте было только грустно в годовщину заключения договора с журналом. Рукопись ей вернули, но позолотили пилюлю: выплатили двадцать пять процентов, причитающихся по договору.

Деньги было решено истратить весной на ремонт машины и дать Клаве взаймы. А повесть, по совету Василия, Настя отнесла в издательство «Молодая гвардия», не испытывая при этом никаких эмоций. Вручила секретарю и ушла, даже не справившись, когда можно будет позвонить.

Кирилл Иванович пообещал Насте взять книгу под свою опеку.

— Важно, чтобы она попала умному редактору, а не дубарю, — сказал он.

— А разве бывают такие? — с подковыркой спросила Настя.

Разговор происходил по телефону.

— Ты это брось! — прикрикнул на нее Кирилл Иванович. — Вся наша держава на умных людях держится...

Серенький декабрьский день к полудню выдал солнце, да такое, что закапала с крыш капель. Настя, получив десять дней на экзамены, сидела дома, сводила концы с концами по истории средних веков, с ужасом убеждаясь в своей слабости, сколько готовилась, а в голове сумбур!

И то сказать: два года читались лекции и ни одного хотя бы зачета — сразу экзамены!

Профессор, судя по другим группам, был беспощаден, записных отличников отсылал, не приняв экзамена, на остальных в изобилии сыпались двойки, в лучшем случае — тройки. Просто хорошего ответа ему было мало — подавай записи его лекций, да чтобы аккуратно: день в день! Одних дат требовалось вызубрить на память далеко за сотню.

Студенты изворачивались как могли: дважды подсунули экзаменатору одни и те же тетради — сошло благополучно! На третий раз засек, раскричался, побежал жаловаться в учебную часть.

— Вот и суди по внешности, — уныло рассуждали пострадавшие. — На вид благодушный толстый дед с бородкой клинышком, розовыми щечками... Ошиблась мать-природа или замаскировалась!

Настя ехала в институт в раздраженном состоянии духа — ну что в самом деле, не на учителей истории готовятся! Когда понадобятся исторические данные, найдут, где справиться, на то книги есть!

«Будет заваливать, выскажу свои соображения профессору в лицо и потребую удовлетворительную отметку. Взрослые люди, а ведем себя цыплятами!..» — думала Настя, стараясь настроить себя потверже.

На втором этаже в небольшой комнате у лестницы, с окном во двор, где, наверное, когда-то помещалась гувернантка господ Яковлевых, профессор принимал экзамены. На лицах ожидающих своей очереди студентов напряженная взволнованность. Экзаменатор по-прежнему верен себе. Только что выскочила, как из парилки, литсотрудница журнала «Пионер» с непривычной тройкой среди вечных пятерок! Ее успокаивали:

— Плюнь, Наташа, главное, сдала!

Когда Настя вошла, перламутровые глаза профессора по-отечески уставились на нее.

— О чем же спросить вас? Ну, сообразно вашей наружности, — он несколько помедлил, — расскажите-ка про французского короля, окрещенного подданными Красивым. Охарактеризуйте его эпоху, методы правления. Второй вопрос касается Англии... Записали?

— Записала. Позвольте, профессор, сразу отвечать.

Он удивился, но не возразил. Настя «плавала», и основательно, все даты перепутались в голове, и только наводящие вопросы экзаменатора спасли ее.

«Ой, мама, неужели все же засыплет?..»

— Я должен огорчить вас... отвечали на троечку, — подвел итоги профессор, придвигая к себе ведомость. — Впрочем, хотите заработать четверку, тогда еще два вопроса.

— Нет, нет, спасибо за трояк! — Настя поспешила протянуть свою зачетную книжку, еще не веря, что свалила гору с плеч. — Ставьте, профессор!

За дверью Анастасию поздравляли, удивлялись, почему так быстро отделалась...

А Настя думала: «Потому... потому что у меня печальный юбилейный день сегодня. Хоть в чем-то мне должно было повезти сегодня?»

Из учебной части Настя дозвонилась Василию.

— А я, честно говоря, и не сомневался, — отвечал тот. — Да тебе разве скажешь?..

— Напрасно не сомневался, — возразила ему Настя и положила трубку с дурным осадком на душе.

Почему-то ей, видите ли, нельзя сказать! С подтекстом фразочка! Она вздохнула, думая о том, что что-то разладилось в их жизни, ну да не стоит обращать внимания!

Настя задержалась у одного из окон коридора с широченным подоконником, устремив взгляд в прилегающий к дому сад, где возвышался над снегом памятник Герцену: усталый, немолодой человек «с того берега», государственный преступник по документам официальной России — великий сын ее! Горько, наверное, было ему, уходя из жизни, сознавать, что дети его остаются без Родины, которой он столько лет служил верой и правдивым словом!

От институтских ворот на глазах Насти отделилась чья-то высокая фигура в волчьей дохе, и сердце ее стало падать... Она еще не могла поверить, но ясно видела: он, Кирилл Иванович! Да и многие студенты, заметив его, начали собираться у окон кучками, чтобы посмотреть на своего любимого писателя и даже кумира для некоторых, особенно после того как его сняли с его поста.

— Откуда вы взялись? Вот не ожидала, — проговорила Настя, протягивая сразу обе руки Кириллу Ивановичу.

— Прилетел из Риги. По своим и твоим делам. Два часа тебя по телефонам разыскиваю. Тетка Акулина явилась из магазина, объяснила, где ты. Собирайся! Без разговоров — в издательство. Умный редактор прочитал твою книгу, желает встретиться. Я представлю тебя. Помнишь, сегодня какой день?

Настя кивнула.

— Твой покорный слуга заставил судьбу повторить его вновь... Выйдешь массовым тиражом...

За рулем сидел все тот же Вася. Настя не успела выразить удивление, как Кирилл Иванович захохотал.

— С государственной службы, понимаешь, переманил к частнику! Не может же близорукий литератор обходиться без собственного выезда! Чего доброго, опять не туда заедет...

— Вы веселый какой!

— Причин нет унывать. Сидел на простокваше, работал, не разгибаясь, на сон три часа урывал. Дал почитать друзьям, хвалят! Сам вижу — за дело хвалят. А ты как тут, — он снова хохотнул, — без меня обходилась? Соскучилась небось по мне? Глаза выдают... Да, Ленька говорил тебе, что мы с ним в переписке состоим? Не-ет? Ну, над этим следует подумать... Имей в виду, к Новому году приготовлен тебе подарок — словарь Даля в четырех томах. Вещь литератору необходимая. Вышлю. Сегодня в полночь я улетаю. Боюсь из рабочего настроения выпасть. Тебе можно иногда звякнуть? Герой не озвереет?

— Смутно у меня на душе стало, нехорошо...

— Ерунда, пройдет. У человека, особенно творческого, неиссякаемый запас сил. А знаешь почему? Я объясню тебе: у нас есть куда спрятаться от беды, дурного настроения, чем заслониться. Нырнул в работу и... готово! Главное, суметь нырнуть.

— Мырнуть, Кирилл Иванович...

— Мырнуть — то в реку. Не путай! Тормози, Васятка, приехали.

Будущий редактор понравился Насте с первого взгляда.

— Мы с Кириллом Ивановичем единомышленники. Ваша повесть пришлась мне по душе за то, что вы не приукрашиваете действительности. Отрицательную героиню ни в коем случае не нужно перевоспитывать. Оставьте ее как есть. Только перестраховщик, не видящий дальше своего носа, может посоветовать такое! Литература — сила, она вечна, ее нельзя укладывать в прокрустово ложе газетных передовиц.

От редактора они с Кириллом Ивановичем вышли вместе и завернули к главному.

— Идем, познакомлю, чтобы не обижали без меня!

— Когда-нибудь, запомни, — сказал Кирилл Иванович главному редактору, прощаясь с ним, — литературные критики спасибо мне скажут за Анастасию Воронцову!

На улице у подъезда Настя наотрез отказалась от предложения довезти ее до дома, и Кирилл Иванович не настаивал. Веселости его как не бывало: лицо пасмурное, но все так же неотразимо привлекательное для нее. Время словно не имело власти над ним. Настя отвела взгляд. Ей теперь надолго хватит сегодняшних событий для воспоминаний и раздумий...

— Извини за назойливость, — заговорил Кирилл Иванович, — но я считал своим долгом толкнуть твою книгу, потому и побеспокоил тебя! Давай-ка рученьку и постарайся быть хоть ты счастливой!

— Почему «хоть я», Кирилл Иванович? — с беспокойством перебила его Настя, вдруг понимая, как нелегко и непросто, очевидно, живется ему сейчас, лишенному привычного положения и всего, что связано с ним.

— Ну, оговорился, а ты, репей колючий, цепляешься! Слушай лучше мое напутствие... Обязательно устрой свою жизнь разумно: большую часть времени посвящай новой книге. Торопись работать. Истинный писатель должен непрерывно трудиться. Помни, я слежу за тобой!

— Спасибо, Кирилл Иванович!

— Из спасибо шубу не сошьешь! — многозначительно возразил он, и в цыганских глазах его блеснул огонек. — Ладно, Настюха, до лучших времен! — И, подсаживаясь к шоферу, приказал: — Раскочегаривай коня, двигаем дальше!

Г Л А В А  XX

Первого марта Насте позвонил из издательства редактор, спросил, сможет ли она после женского праздника, не с утра, а со второй половины дня, бывать в редакции?

— Смогу, а что — уже?

— Да, ваша рукопись в плане. Замечаний, как вы знаете, у меня немного, предполагаю уложиться с редактурой дня в четыре. Итак, жду вас!

Настя положила трубку в радостном смятении, еще не совсем веря тому, что услыхала. «Неужели повезло, наконец? — спрашивала она себя, как всегда в волнении принимаясь растирать виски пальцами. — И мой редактор не просто кто-нибудь, а один из первых редакторов Михаила Шолохова!»

— Настенька, тебе звонил кто-то важный? — сгорая от любопытства, проворковала Антонина, склоняясь над ней. — Поделись с нами.

— Да, Антонина Родионовна, дождалась, зовут в издательство работать над рукописью.

— Повтори, повтори! — раздался голос Ивлева из кабинета, и он с шумом появился на пороге.

Настя повторила.

— Ребята! — воскликнул он, — слыхали, что творится в нашем маленьком коллективе? Большие события назревают... Какие будут предложения?

Литсотрудники переглянулись. Яков стал медленно приподниматься со стула, вперев в Настю сияющие глаза.

— Качать автора! — рявкнул он, закатывая для чего-то рукава.

Не успела Настя ойкнуть, как мужчины схватили ее и, заголосив «ура», трижды подбросили вверх.

Антонина стояла поодаль, вздымая и опуская в такт руки.

Приспуская Настю на пол, Яков любезно осведомился:

— Хватит автору или, может, добавить?

— Хватит, друзья, хватит!

— Ну, то-то! А теперь беги к своей половине и обрадуй его!

«Да, вот так-то... Еще утром не знала, не ведала, какое меня ожидает известие. И вдруг... — думала Настя, шагая по главному коридору в цех. — Оно, положим, не вдруг, раз рукопись уже была принята. Закончилась, значит, полоса моего невезения — здравствуй, удача! А ребята-то в редакции как довольны за меня, даже Ивлев!»

Когда Настя вернулась от мужа, в редакции было пусто. Выставленный на середину стул с приколотой на спинку запиской привлек ее внимание.

«По твою душу, Анастасия, звонил секретарь парткома, просил зайти», — сообщал Ивлев.

В партком по вызову она всегда ходила с холодком в груди, не то от страха, не то от волнения. Многотиражка у всех на глазах, и в первую очередь у парткома, — очень неприятно будет, если в ее статье или очерке обнаружится какая-нибудь ошибка, досадное недоразумение...

Петр Осипович встретил Анастасию широким жестом.

— Садись. Слышал от редактора про твои успехи, очень рад за тебя! А у меня к тебе предложение: выступи на торжественном заседании, поздравь наших женщин с праздником. Скажи недлинно, но душевно. Корреспондент с телевидения обещал приехать — завод-то наш, сама знаешь, на всю державу гремит!

— Знаю, Петр Осипович, как не знать! Я выступлю, постараюсь...

— Значит, договорились? Сынок поправляется?

— Спасибо, поправляется. Только вот скучает он там без нас. Навещаем его каждый выходной.

— Двенадцатый ему?

— Да, должен был пойти в шестой класс, — отвечала Настя, сразу утратив свое было вспыхнувшее оживление.

— Мальчонка еще, — сочувственно заметил секретарь парткома. — А со скукой при желании можно справиться, — произнес он как бы между прочим. — Занять Леню интересными делами.

Нагнувшись при этих словах, Петр Осипович извлек из-под стола довольно внушительный по размеру плоский фанерный ящик с набором инструментов, раскрыл его.

— О-о-о! — восхищаясь, протянула Настя.

— Бери, бери, по заказу в цехе ширпотреба сделали. Очень пригодится мальчишке.

Дома тетка Акулина долго любовалась подарком, качала головой.

— Надо же, чужой человек, и как додумался! Сам, наверно, бездетный?

Услыхав от Насти, что у секретаря парткома семья, назидательно заметила:

— Семейный семейному рознь, матушка!

С чем Настя не стала спорить, рассматривая вместе с Акулиной аккуратно сделанные по детской руке инструменты: молоток, пилу и прочее.

«Но где же Леня употребит все это, вот вопрос? Как бы не расстроить его таким подношением...» — пригорюнившись, думала она.

Вернувшийся из техникума Василий утешил Настю.

— Поговори с завхозом, найдется же у него какая-нибудь кладовочка! А мы захватим дощечек, гвоздей, и пусть сделает... Ну хотя бы тетке Акулине скамеечку под ноги. Вещица нужная и ему по силенкам.

Леня, как всегда, встретил родителей за воротами санатория, бросаясь к обрызганной из мартовских луж машине.

— Мама, и ты, папа, попросите у главврача разрешения взять меня домой на праздник! Ну, пожалуйста...

— А разве можно?

— Можно. Он одну тетеньку отпускает.

Главный врач просьбу отца выслушал сочувственно, но брать Леню сейчас не посоветовал.

— Погода тяжелая. Кругом кашляют, гриппуют.

— Сынуля, — сказал Василий Лене, — праздник женский, день рабочий, перетерпим! А пока строгай, пили... Раскрой-ка подарок от одного хорошего человека!

Леня раскрыл ящик, и у Насти что-то сжало в горле, когда она увидела, какой радостью вспыхнули глаза сына, а все личико залилось румянцем.

— Кто же этот хороший человек, мама? — не отрывая взгляда от инструментов, через минуту спросил он.

— Наш секретарь парткома, Ленечка... Ну, играй, радуйся. И мне, сынок, выпала радость, месяца через три-четыре я подарю тебе свою книжку!

Леня ладошкой коснулся маминой руки,

— Книжка будет с картинками?

— Пока не знаю. Разве для тебя попросить?..

— Попроси, мама, — проговорил он без особого, как заметила Настя, воодушевления, снедаемый желанием поскорее опробовать в деле инструменты.

Лене нашелся верстак, фартук, и, что важнее всего, местный плотник охотно согласился заняться на досуге с мальчуганом.

— Я и тебе непременно сделаю скамеечку! — пообещал Леня матери, явно ожидая на сей раз отъезда родителей.

— Ну, будь здоров, милый, — целуя на прощание сына, проговорила Настя, впервые с легкой душой направляясь к машине. Она всегда очень боялась его глаз в последнюю минуту... вот-вот разревется...

Седьмого марта Настя поехала на работу при параде: в темно-синем костюме, с прической, сделанной в парикмахерской.

Увидев жену, Василий восхищенно развел руками.

— В Колонном зале тебе выступать, а не в заводском клубе, — проговорил он. — И выступишь, поверь слову... Пожалуй-ка пальчик, — и надел жене перстенек с изумрудом в честь наступающего праздника.

В шестом часу вечера Дворец культуры встречал посетителей. На сцене, уставленной цветами, уже было все готово, а в прилегающей рядом комнате хлопотала буфетчица, накрывая стол для банкета.

Настя с замирающим сердцем выглядывала через щелку занавеса в заполняющийся зал. Тут и разыскал ее корреспондент с телевидения.

— Часть вашего выступления пойдет по телевидению, — сказал он Насте. — Поэтому попрошу говорить разборчиво, внятно, держаться непринужденно. Вы кем здесь работаете и давно?

— Давненько. С первых дней строительства завода. Сначала слесарем-инструментальщиком, а последние четыре года сотрудником многотиражки.

Корреспондент выслушал Настю, не спуская с нее изучающего взгляда, и разразился комплиментом:

— С удовольствием покажу вас крупным планом и за дела ваши и внешние данные!

— Спасибо! — поблагодарила его Настя, невольно подумав: «Двое хвалили меня сегодня, а кто же будет третий?»

Секретарь парткома не просто предоставил Насте слово, он назвал ее заводской писательницей, и зал щедро отозвался аплодисментами.

Подождав тишины несколько мгновений, Настя уверенно начала:

— Дорогие подруги, милые женщины! — еще не различая от волнения лиц в зале, но уже чувствуя, что скажет так, как репетировала дома.

На банкете после торжественного заседания, выпив две рюмки красного вина и слегка опьянев от них, Настя вдруг вспомнила Леню. Воспоминания эти были совсем ни к чему сейчас, но их, как видно, навеяла фанерная полочка, выпиленная лобзиком и преподнесенная ей одним из пионеров, приветствовавших со сцены женщин...

Дома тетка Акулина поджидала их, находясь в большом оживлении.

— Ну, матушка моя, и напугалась я поначалу! Включила телевизор, и вдруг ты говоришь, рукой вот так делаешь... Сижу, боюсь пошевелиться, ничего не понимаю, пока не объявили, что это ты на заводе выступала. Правда, что ли, ты?

— Объявили же, и сама меня признала, — улыбаясь, ответила Настя.

На кухне, улучив минуту, тетка Акулина сунула ей записочку.

— Телефон тут нацарапала. Уж очень просил тебя позвонить Кирилл Иванович, стало быть. Сказывает, по телевизору смотрел. Намекнул, чтобы без героя, без Василия, значит, передала...

Настя вспыхнула, беря из рук тетки Акулины бумажку. «Ну что за эгоист?.. Мало ему письма на дом, столько перепортившего нам крови, так не постеснялся тетку Акулину вмешать!»

Настя легла спать с твердым намерением проснуться среди ночи и позвонить Кириллу Ивановичу. Он мог поднимать ее звонком с постели, и она поднимет, хотя бы ради того, чтобы высказать ему свое неудовольствие.

До часу ночи Настя ворочалась в постели, обуреваемая разными мыслями, сначала о Ленечке, о своей книге, будет ли она хорошо принята критикой, и наконец о Кирилле Ивановиче. Думает сейчас, наверно, о ней на своем Рижском побережье, ждет звонка, поэтому и она никак не может заснуть.

Если рассуждать по справедливости, то его и пожалеть можно: тоскует по журналу, лишился привычного положения. Пожалеть — да, но держаться лучше подальше. Не имеет она в себе стойкости против него, затаившись, все еще продолжает тлеть невытравленное к нему чувство... Или она ошибается? Оставь он ее в покое, и все бы давно забылось?.. Настя встала, плотно закрыла дверь спальни.

Голос Кирилла Ивановича, казалось, не умещался в трубке.

— Настюха моя, здравствуй! Вот обрадовала... Я сижу, работаю, да дело идет туго. Увидел тебя по телевизору, растосковался. До чего ты трогательно мила была, когда улыбалась! Как поживаешь?

— Можно сказать, хорошо, если бы не Леня... Да, Кирилл Иванович, я просила не звонить домой...

— Виноват, но у меня неотложное дело к тебе. Уведомление от Союза писателей получила насчет совещания молодых писателей в этом месяце?

— Нет, ничего не получала.

— Ну, неважно, я договорюсь, будешь в моем семинаре. Только завтра же отвези два экземпляра рукописи в Союз и оформись официально. Делегаты совещания освобождаются от работы. Поняла?

— Поняла.

— Ничего ты не поняла! Увидимся на днях, и пусть твой герой не впадает в амбицию, а пусть привыкает... Допишу книгу, получу премию и отобью тебя с Ленькой. Мы по письмам большие приятели с ним стали. Издалека круги делаю, соображаешь?

Настя не ответила, ей послышались шаги в столовой.

— Мне пора, пора! — поспешно проговорила она, опуская трубку, в то же время следя за дверью.

Дверь не открывалась, а раздался звонок телефонистки:

— Пять минут говорили с Дубултами.

— Да, говорила, — подтвердила Настя в полный голос.

Ей показался унизительным свой испуг. В конце концов, без Кирилла Ивановича едва ли была бы у нее книга, а теперь вот еще совещание молодых писателей!.. Без него, получается, пока что ни шагу!

Отобьет он ее, не отобьет — на воде вилами писано. Да и что значит отобьет, если она не пожелает?

Г Л А В А  XXI

На открытии совещания молодых писателей в президиуме было много почетных гостей, среди которых Настя с особым чувством радостного узнавания увидела Кирилла Ивановича.

В белом, крупной вязки свитере, явно прибалтийского происхождения, он выглядел помолодевшим. Но она рассмотрела и другое: за последние два месяца на его гордо приподнятой сановитой голове седина от висков поднялась выше.

В перерыве Кирилл Иванович разыскал Настю, взял ее под руку, повел представлять друзьям. Так они вдвоем, в окружении других писателей, попали в кинохронику.

За оживлением и веселостью Кирилла Ивановича Настя угадывала какую-то внутреннюю озабоченность, и это тревожило ее, однако расспросить, что с ним, не выдавалось случая.

После торжественного открытия был объявлен трехчасовой перерыв, после чего делегаты должны были приступить к работе уже в своих семинарах. Настя ждала приглашения Кирилла Ивановича отобедать где-нибудь вместе, поговорить на досуге, но он, сославшись на дела, поспешно уехал куда-то со своим неразлучным Васей.

«Домой скорее всего затребовали, вот и все его дела!» — прокомментировала обиженная Настя, направляясь по улице Правды на поиски кафе или столовой: домой, в Сокольники, ехать было далековато. С неба сыпали и сыпали опоздавшие выпасть за зиму снежинки, тотчас поглощаемые чуть потеплевшим асфальтом, и Насте было тягостно смотреть на это.

Ей и своя жизнь стала представляться сейчас не совсем удавшейся. Сколько понаехало со всех уголков страны пишущей братии, и среди них затерялась она, тоже безвестная, уже в годах, только-только пристроившая свою первую книгу. А ведь те, с кем знакомил ее Кирилл Иванович, да и он сам заявили о себе как о литераторах рано, одни сразу прочно обосновались на Парнасе, другие позднее, и голоса их не замолкают до сих пор.

«Пожалуй, всем нам, здесь собравшимся, за редким исключением, суждено, сколько бы мы ни тужились, быть безликой посредственностью, утешать себя тем, что большая литература нуждается и в нас... Так-то вот, Анастасия Воронцова, лучше без иллюзий!..»

Уплетая в столовой незамысловатый обед, подсушивая на ногах забрызганные чулки около отопительной батареи, Настя не заметила, как мысли ее приняли другой оборот.

«Без иллюзий так без иллюзий, нашла о чем горевать! Важно делать свое дело с полной отдачей сил. А о чем рассказать, найдется, ничего не выдумывая и не гоняя по творческим командировкам... О своем собрате — рабочем человеке, которому подвластно все превозмочь и все вынести! Ведь как ни крути, а вне литературы нет мне жизни... Тут и муки мои, и великая радость!»

К началу семинара Настя вбежала минута в минуту, торопливо скинув в раздевалке шубу, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы. Плюхнулась на свободный стул, кивком головы поздоровалась с теми, кто посмотрел на нее. Кирилл Иванович восседал в середине П-образного стола, а по бокам его расположился синклит из трех писателей — докладчиков по творчеству каждого делегата.

Первым разбирали автора из Чкалова. Настя читала его повесть, напечатанную в областном издательстве, где работал сам автор, кстати, уже член местного отделения Союза писателей. Объемистая книга под названием «В степи» была издана превосходно, на отличной бумаге. Докладчик, разложив повесть по косточкам и кое-что процитировав из нее, сделал вывод неутешительный. С выходом книги в свет проявили-де спешку, повесть сырая, как бы намеченная пунктиром, но... издательство молодое, недавно созданное, сурово спрашивать с него нельзя!

Делегаты, поглядывая друг на друга, помалкивали, не спешили брать слово, даже после того, как Кирилл Иванович назвал две-три фамилии, приглашая высказаться. Тогда, сама не ожидая от себя подобной прыти, поднялась Настя.

— Я не согласна с уважаемым докладчиком, — решительно начала она. — Спрашивать с издательства можно и нужно, и я постараюсь доказать почему. Наш выпускник Литературного института, — продолжала она, — в позапрошлом году приехал на жительство в ту область, где издана разбираемая повесть, и, заметьте, насиделся на нечищеной картошке с семьей, пока не сходил к секретарю обкома партии... Ему не хватало места в плане, чтобы переиздать небольшую книжечку, удостоенную Государственной премии... А для местных авторов, в первую очередь самих издателей, щедро отпускалось листов по двадцать на брата. Вот вам издательство, молодое, да раннее!

Раздался дружный смех, пришлось выждать, пока он смолкнет.

— Что же касается повести «В степи», — заговорила вновь Настя, — то мое мнение таково: вещь в целом есть, но требует улучшения. Лично бы я ужала ее в первую очередь за счет диалогов, иногда не несущих никакой нагрузки, и желательно, чтобы каждая птичка пела своим голосом! Впрочем, должна признать, отдельные диалоги в повести на зависть хороши, прямо выхвачены из жизни! Тут есть у меня на бумажке конкретные замечания, возникшие при чтении, — добавила Настя.

Кирилл Иванович, довольный, озирался по сторонам, любуясь произведенным эффектом, он не терпел вялых, приглаженных заседаний и про себя благодарил Настю за подсыпанный перчик. Смела, отточила критические зубки, расшевелила молчальников!

После Настиного выступления языки развязались, заговорило одновременно несколько человек, перебивая друг друга.

— Друзья мои, не все скопом, давайте по очереди, — прикрикнул Кирилл Иванович на оживившихся делегатов.

Автор повести — невысокий плотный парень с широким добродушным, слегка красноватым лицом — не замедлил обратиться к Насте с просьбой:

— Нельзя ли мне получить ваши пометки в личную собственность?

— Берите, буду рада, коли пригодятся. Почерк у меня разборчивый!

По книге Анастасии Воронцовой докладывала женщина-писательница. Она начала с того, что стала читать свою рецензию.

«Воронцова написала хорошую книгу», — едва прочитала она первую строчку, как в комнате поднялся одобрительный шумок перезнакомившихся между собой делегатов. Затем в рецензии следовало изложение содержания повести с похвальными комментариями и заключением: книга отредактирована, сдана в печать.

— Можно слово? — попросил один из делегатов-москвичей, обращаясь к Кириллу Ивановичу.

— Да, прошу.

— Я не критик и буду высказывать мнение всего-навсего рядового читателя... Ну, скажем, немного разбирающегося в литературе, — издалека повел свою речь делегат. — Честное слово, — он осклабился, — все-таки зря раздавать такие эпитеты: хорошая книга и прочее!.. Книга у автора первая, и это чувствуется. Нет меры в описании производственных процессов, хочется пропустить страницу-другую. И на мой взгляд, необоснованно где-то в середине повести врывается герой, у которого потом завяжется роман. Читатель не подготовлен к его появлению, а надо бы. Да и по стилю требовательной рукой редактора не мешало бы пройтись.

Он принялся зачитывать отрывки из повести в подтверждение своих слов — сбивчиво, невнятно. Его перебили один раз, второй.

— Попал пальцем в небо, это здорово!

— В его исполнении плохо... Он любого классика угробит!

— Тогда я умолкаю! — обидчиво произнес делегат, и, к Настиному удовольствию, его не стали уговаривать.

Кто-то подвел итог не без торжествующих ноток в голосе, как послышалось Насте:

— Итак — мнения разделились!

«Возражать или не стоит?» — думала Настя, неприятно удивленная неожиданной критикой. После работы с умным редактором она была склонна верить, что книга ей удалась. А о производственных страницах повести похвально отзывался сам руководитель семинара — Кирилл Иванович!

«Интересно, скажет он это?»

— Вот так-то, Анастасия Воронцова, на широкую арену выходишь со своим трудом, на всю страну! — заговорил он, должно быть не замечая или не придавая тому значения, что при всех обращается к ней на «ты». — А глаза у всех разные... И к этому писатель должен быть обязательно готовым!

Настя вспыхнула, с досадой подумала: «Ох, и проницателен, чертушка!»

— Но я уверен, — продолжал Кирилл Иванович, — книга найдет своего читателя и будет иметь успех, с чем я заранее поздравляю ее сочинителя.

— Спасибо, большое спасибо! — поблагодарила Кирилла Ивановича Настя, в глубине души с трудом сдерживая обиду.

Получилось все же так, будто выступавший делегат со своей критикой остался правым, раз никто не дал ему отповеди!

Кирилл Иванович поймал Настю после окончания семинара — поджидал ее на улице у всех на виду, в полураспахнутом коричневом пальто, в нахлобученной на лоб пыжиковой шапке.

— Смотрю в окно — оделась, а не выходишь и не выходишь... Поехали, Настя, мы с тобой еще не виделись как следует. Кирилл Иванович взялся за дверцу. Настя шагнула в сторону.

— Не могу. Десятый час, мне домой пора!

— Да ты уж не обиделась ли на меня? — спросил Кирилл Иванович, внимательно приглядываясь к Насте. — Послушай, это из рук вон!..

— Да нет, Кирилл Иванович, я просто спешу, честное слово!

— Ну, как знаешь, — устало обронил он и полез в машину на заднее сиденье, не закрывая за собой дверцу.

И это немое приглашение почему-то убедительнее слов подействовало на Настю.

— Хорошо, довезите меня до дома!

Он тотчас нашел ее руку, взял в свою, поцеловал.

— Спасибо, милая. А у меня на душе сегодня муторно. Отвык, понимаешь, устраивать свои книги, унижаться. Бывало, секретарь отвезет рукопись, с каким договорюсь издательством, и готово. А теперь... — он помедлил. — Здесь план загружен, там перегружен. Щелчок за щелчком получаю по носу... Обещали прочитать в одном месте — надо ждать! Опальный тип я!

Они ехали в Сокольники, шофер хорошо знал дорогу. Только сейчас она попросила остановить машину подальше от дома. Он остановил у поворота, выключил зажигание. Настя не двигалась с места, не торопилась уходить, растревоженная необычным признанием Кирилла Ивановича.

— Выйди на момент, Василий, недогадливый какой...

— Пожалела? — через секунду спросил Кирилл Иванович Настю, занося ей руку на плечи. — Ну, от тебя я все приму! — договорил он, нежно целуя ее глаза, щеки. — Не повезло нам с тобой, дружок, есть в том доля и твоей вины. Ты не думай, я не корю тебя! Об одном прошу, сохрани свое чувство ко мне, потерпи малость. У меня есть надежда, а главное, есть основание вернуть все потерянное, без чего мне уже трудно жить... а может быть, даже и работать дальше! — тихо договорил он, отстраняясь от Насти. — Это, сама понимаешь, самое страшное для меня! Вот какой я откровенный с тобой сегодня, — усмехнулся он над самим собой.

Настя молчала, напуганная, сбитая с толку, не зная, что сказать, что сделать. До чего неожиданно изменились их роли! Она привыкла рассчитывать на его покровительство, а тут надо его утешать.

— Не думай ничего плохого, Кирилл Иванович, дорогой мой человек, а пожалуйста верь в удачу, — наконец заговорила она, сама чувствуя неубедительность своих слов. — Роман твой, вне всяких сомнений, напечатают, он будет награжден премией — ты правильно говорил мне недавно! А я твой друг, всегда друг... — голос Насти дрогнул, сорвался.

Кирилл Иванович благодарно притянул Настю к себе, поцеловал в губы на прощание.

— Будь здорова, будь счастлива. Помни, я радуюсь за тебя! — проговорил он и свистнул шоферу.

А когда Настя вышла из машины и отошла на несколько шагов, Кирилл Иванович крикнул ей вдогонку;

— Не послать ли шофера довести тебя до дома?

— Спасибо, здесь близко, — отказалась она.

Завернув за угол, Настя остановилась, прислушиваясь, как разворачивалась машина, прислушивалась с таким чувством, будто Кирилл Иванович, уезжая сейчас, навсегда уходил из ее жизни... «Может, и навсегда, кто знает?..» — неожиданно подумала Настя, еще не отдавая себе отчета, откуда вдруг повеяло на нее таким холодом... Уж не потому ли, что у нее все впереди: первая книга, первые читатели... И ни одного седого волоска в голове!

Направляясь к калитке своего палисадника, Настя заметила землю, припорошенную очень белым, неизвестно когда успевшим выпасть снежком, слабо мерцавшим под луной. Воздух был пахуч, легок, с уже ясно уловимыми запахами весны.

«Наступает моя тридцать пятая весна в жизни — это немало и еще немного! Я на пороге радостных больших перемен. Выпущу книгу, дождусь отпуска — и прощай газета! Вплотную займусь второй книгой. Ее нужно написать быстрее, лучше. Будущие герои уже снятся мне по ночам как живые, очень близкие люди!..»

В окнах их низкого флигелька горел яркий свет, там ее ждали муж за чертежами, фотография смеющегося Ленечки над тахтой, их родного, бесценного мальчика!

Г Л А В А  XXII

Весна тысяча девятьсот пятьдесят второго года выдалась ранней: ни затяжного таяния снега, ни хмурых слякотных дней.

В начале апреля южный ветерок быстро подсушил землю, а прошумевший однажды в ночи благодатный дождь промыл до глянца каждую перезимовавшую веточку на кустах и деревьях, которым вновь предстояло зеленеть и цвести.

Настя стала выходить на работу пораньше, чтобы было время пройтись до метро пешком через парк, надышаться невесомой прозрачностью утреннего воздуха, посмотреть, как пробиваются на бугорках ростки молодой травы, наливаются скрытой силой почки и деловито хлопочут вернувшиеся домой птицы, подновляя свои гнезда.

В метро Настя по обыкновению читала захваченную из почтового ящика «Правду». Подвальная статья «Молодые голоса» на третьей странице за подписью известного критика жарко толкнула ее сердце. Ожидание, тревога, подспудное предчувствие радости затопили Настю в те доли секунды, пока она удобнее складывала газету.

Статья, судя по ее начальным строчкам, посвящалась «литературному урожаю», новым именам, заявившим о себе на совещании молодых писателей. Два столбца отводилось разбору ее книги. Тон статьи был спокойно-доброжелательный, но без скидки на дебют, ибо критик полагал, что с «Анастасии Воронцовой можно спрашивать по большому счету».

Когда Настя приехала на завод, там уже многие знали про статью в «Правде» — внутренний телефон работал с полной нагрузкой, всем требовалась Анастасия Воронцова, чтобы поздравить, пожелать ей дальнейших успехов.

Принесли телеграмму-«молнию» от Кирилла Ивановича: «Рад, всегда верил, верю в дальнейшее. Дружески жму руку. Кирилл».

Такую телеграмму можно было показать кому угодно. Саша с Яшей затянули восторженно: «О-о-о!» Ивлев высказался определеннее:

— Хорошо быть обаятельной женщиной!

— Еще как хорошо-то, Володичка! — дразня его, согласилась Настя.

— А где же голос мужа среди прочих голосов? — спросила у Насти Антонина.

— Замотался, надо думать, не успел заглянуть в газету. Я сама к нему схожу.

Василий попался жене на лестнице по пути в главный коридор.

— Послушай, а я к тебе, мне сказали... — возбужденно заговорил он, останавливаясь.

— Правильно сказали! Бери, читай, — проговорила Настя, протягивая мужу газету.

Прислонясь к перилам лестницы, они стояли на виду у всего цеха, и это не только не мешало им, наоборот, помогало лучше понять и всей душой насладиться тем, чего они наконец достигли... Ведь путь рабочего автора в литературу начинался именно отсюда — из цехов!

— Знаешь, Вася, плохо мне будет без завода... Я, наверно, исхитрюсь работать и писать. С институтом, считай, кончено — госэкзамены в июне. А без завода я, как без большого друга!

— Ладно, там посмотрим, — проговорил муж.

Из автоматно-токарного цеха Настя направила свои быстролетящие стопы в инструментальный цех повидаться с Клавой. Подругу Настя нашла в застекленной конторке, склоненной над рабочими картами. Клава уже была восстановлена в своей прежней должности и ради такого случая вместо старого промасленного халата сшила себе новый, темно-синий сатиновый, с «молниями» на карманах и белым воротничком.

— Привет, привет! — бодро провозгласила Настя, открывая дверь. — Я не помешала?

— Заходи, не помешала, — ответила, поднимаясь, Клава, шурша своим новым халатом. Она выдвинула из-под стола особую табуретку, которую держала для посетителей «с чистыми посадочными задами».

— Ну что, пришла за поздравлениями? Садись. От всей души рада за тебя! И от Филиппа прими поздравления, передавал по телефону и, между прочим, интересовался, будет ли семья Майоровых отмечать это событие?

— Должны отметить, — отозвалась Настя, хотя еще не думала об этом. — В субботу вечером устраивает вас? Ну, а как ваши дела подвигаются?

— Понемногу. Филипп настилает полы. Ну да что о нас толковать, давай о тебе! Как представлю — голова аж кружится... По всей стране сейчас читают про Воронцову, а ты — вот она, рядом! Книга-то скоро появится? Меня вопросами одолели...

— Не знаю точно, должна вроде скоро.

— Редко видимся мы, Настенька, так и отвыкнуть друг от друга можно, — в голосе Клавы послышался укор. — Конечно, я понимаю, ты человек занятой... — добавила она, вскидывая на подругу свои блестящие ореховые глаза.

— Поздно спохватилась, — улыбнулась Настя, — теперь уже не отвыкнем. Диплом получу, и я вольный казак! К тому же — учти — в новой книге ты одна из моих героинь.

— Отрицательная? — после паузы осторожно спросила Клава.

— Не мели. Положительная.

— Надеюсь, имя-то хоть переменила?

— А это уж не твоя забота учить автора, отмеченного в центральной прессе! Поняла? Ну, кланяйся своим, а в субботу ждем.

В седьмом часу вечера, когда Настя с Василием пришли домой, дверь им открыла Мария.

— А у нас еще радость! — объявила она сестре. — Маме пришло письмо из городка с известием, что отцу ставят памятник, на том самом месте, где он был растерзан кулаками... Второго мая — в день его гибели — открытие памятника. — Мария помолчала. — Представляешь, какое событие? А для мамы?

— Манечка, — заговорила растревоженная неожиданной вестью Настя, — я думаю, нам всем непременно нужно быть на открытии памятника. Вы с Мишей сможете? Отправимся на машине. Такое не часто случается! Господи, я реву...

— Мы с мамой тоже наплакались. Дождался, наконец, Дмитрий Михайлович Воронцов доброй памяти от сограждан!..

На семейном совете было решено посетить родную деревню отца с матерью, прежде чем ехать в городок.

К деревне подъезжали на второй скорости, Ксения Николаевна, узнавая родные места, вскрикивала, всплескивала руками, просила зятя ехать потише. Ее заплаканное, разгоревшееся от волнения лицо будто помолодело. Дочери перестали узнавать свою всегда сдержанную, спокойно-уравновешенную мать.

Полуопустевшая деревенька с кое-где заколоченными избами встретила приезжих безлюдной улицей, заросшей травой, на которой вольготно паслась белоснежная коза с двумя козлятами.

Ксения Николаевна вылезла из машины первая, быстро пошла вперед. Трехоконная изба с чисто вымытыми стеклами, украшенная резными наличниками, с крылечком на боку и выкрашенная по широченным бревнам масляной краской цвета слоновой кости, заставила женщин остановиться. Изба тятеньки, как Ксения Николаевна звала своего отца, предстала перед нею в завидной неприкосновенности, точно такой же, какой она жила в памяти, и сразу вернула ее на много-много лет назад!

Растерянность, изумление, чувство радости выступили на лице Ксении Николаевны. В последний раз она была здесь с годовалой Манечкой — целую вечность назад — румяной черноволосой женщиной с тяжелым пучком на голове. Тятенька подвез ее тогда с железнодорожной станции на своей подводе прямо к крыльцу — городскую гостью с желтым баулом и большим горем: муж ее томился в тюрьме!

Бывший родительский кров принадлежал теперь приезжей продавщице сельпо, как узнал у местной жительницы Василий, и был на замке. Ксении Николаевне оставалось осмотреть его только снаружи.

— Матушка, а ты из каких сама будешь, тутошная, что ли? — приблизившись к Ксении Николаевне, спросила ее старушка, пытливо взглядывая из-под кустистых седых бровей.

— Здешняя, Воронцова.

— Батюшки, Михайла Воронцова дочь? Помню его, помню, годков на шесть постарше меня был.

— Нет, я жена его сына Дмитрия.

— Погодь, погодь... Уж не Миколая ли, моего соседа, дочь?

— Его, бабушка. А вы Зинаида Петровна?

— Верно. Зинаида Щебенкова я! Сиротой век доживаю, мир меня содержит, колхоз наш. А твоих сродственников всех поименно могу перечислить, хорошие люди, совестливые! Дмитрия-то, поговаривали, за революцию в городе порешили супостаты... Ох, куда же запропастились мои козочки? Дунька, Дунька!

И старушка поковыляла прочь.

— Мама, ты знаешь ее? — спросила Настя.

— Еще бы... В один день с ее Клавой в церкви венчались. Времени-то сколько утекло, господи!

Избы свекра Ксении Николаевны не было, от нее сохранился один фундамент. Но молодые тополя и совсем юные — сыновья и внуки тех, старых, выросшие около прогнивших корней, обрамляли участок на прежних рубежах, где когда-то жили, вели хозяйство поколение за поколением крестьян Воронцовых.

Ксения Николаевна медленно обошла участок, сломала на память ветку тополя, затем с помощью Насти завязала в носовой платок горсть родной земли, которую намеревалась высыпать у памятника мужу в городке...

Четырехгранный из гранита памятник с высеченной на нем надписью — кому и от кого — возвышался невдалеке от дома, где раньше жили Воронцовы, а теперь в нем размещалось одно из городских учреждений.

На торжество собрались чуть ли не все жители городка, среди которых Ксения Николаевна, Мария и даже Настя узнавали знакомые лица. К семье Воронцова уважительно подходили, здоровались, называли себя. Нашлись соратники отца, его товарищи, а кое-кто приехал по приглашению из Москвы и Калинина, бывшей Твери.

Председатель горсовета держал слово.

— Дмитрий Михайлович Воронцов был в числе тех первых в городе революционеров, кто ценой свободы своей, а Дмитрий Михайлович пять долгих лет отсидел в царской тюрьме, принес в город светлое учение Ленина, создал многочисленную по тем временам подпольную организацию большевиков и наладил выпуск листовок в нашей типографии. Некоторые из листовок как дорогая реликвия хранятся в местном музее. Трагически оборванная жизнь товарища Воронцова продолжается по сей день в наших делах и мыслях.

Ксения Николаевна, повязанная черным кашемировым платком, стояла среди дочерей, чуть побледневшая, веря и не веря тому, что происходило на ее глазах. Памятник ее мужу, который привез ее, молодую жену, из деревни в город, где стал рабочим колодочной фабрики и приобщился к революционной работе. И вот вспоминают его, как жил, как боролся! Громко разносится усиленное микрофоном его позабытое имя... Даже ею уже редко произносимое: Митя, Митя, Дмитрий Михайлович!

«Здравствуй, я пришла к тебе туда, где в последний раз мы видели друг друга! Много лет я живу без тебя на белом свете и вот стою у твоего памятника уже старой женщиной, но ты все равно узнал бы меня, свою родную Ксюшу, как ты величал меня в редких весточках, когда я бедовала в городке «женой каторжника»... Таково было мое тогдашнее прозвище!

Но я терпела и все могла перенести в надежде свидеться с тобой! Ты это хорошо знаешь, Митя. А не стало тебя, и я растерялась... Прости меня, мой родной, мой самый дорогой человек! Не о себе заботилась, о наших с тобой дочерях, чтобы вырастить их, поднять на ноги. По мере своих слабых сил я помогала им, и они выросли одна другой лучше, я думаю, потому, что дочери многое взяли у своего отца, у тебя, Митя!

Если бы тебе было дано хоть минуту, хоть секундочку посмотреть сейчас на них, на свою старшую и младшенькую, — мысленно продолжала свой разговор с мужем Ксения Николаевна, — ты бы ни за что не упрекнул меня, Митя! Я знаю это, сердцем чувствую!..»

Побледневшее лицо Марии было гордо замкнутым, отрешенным. У Насти в глазах переливались слезы. Смутные воспоминания, оживая, тревожили ее...

Заиграл духовой оркестр, к подножию памятника полетели цветы, букеты сирени. Встав на колени, в наступившей тишине положили свои привезенные розы и вдова с дочерьми.

«Прощай, Митя, я будто повидалась с тобой... Я ездила с нашей семьей поклониться родине. Дочерям давно хотелось побывать в деревеньке, где мы родились, работали по крестьянству и где ты высватал меня! Теперь они знают свое родное гнездо. Наша Настя стала писательницей, и ей это, как она говорит, очень пригодится...»

Настя смотрела на памятник отцу, на их бывший дом грустно-задумчивая, слегка удрученная, впервые как бы наяву прикоснувшись здесь и там, в деревеньке, к быстротечной человеческой жизни, ее тленности, думая о том, что ранимо-слабые, но такие удивительно выносливые, все вмещающие в себя человеческие сердца, умирая, оставляют в наследство благословенную любовь к земле всем идущим за ними следом...

Но и, кроме преемственности поколений, было еще одно утешение даровано людям: память народная и остающиеся после человека дела, иногда на много лет переживающие его самого!

РАДОСТЬ УЗНАВАНИЯ НОВОГО

Вера Щербакова относится к писателям, которые удивительно последовательны и верны своей теме, своему герою. Первая ее повесть, «Девушки», посвящена молодым рабочим одного из московских заводов, в ней показано столкновение людей, по-разному понимающих смысл и цели жизни, пути их достижения. На страницах ее отражены сложные проблемы взаимоотношений личности и коллектива, формирования характера советского молодого человека.

Живым и многоликим представлен автором рабочий коллектив. Героини ее живут в заводском общежитии. И профессия, и работа у всех одна, а люди они разные, подчас противоположные по своим характерам, взглядам, поведению. И заслуга писательницы, как отмечалось в критике, в том, что она сумела убедительно передать своеобычность характеров своих действующих лиц.

Вот скромная, настойчивая, трудолюбивая и предельно честная Варя, озорная, взбалмошная, острая на язык Сима, до крайности застенчивая, подавленная горем Ирина, фантазерка и выдумщица Лизочка... И рядом с ними комсомолка и тоже станочница Тамара Комарова. Она, можно сказать, выделяется среди остальных отнюдь не добрыми качествами. Ей свойственны ложь и своекорыстие, двоедушие и карьеризм, то есть такие качества, которые позволяют ее считать человеком безнравственным, бездуховным. Шаг за шагом Вера Щербакова показывает, как складывается этот отрицательный тип в жизни.

Тамара Комарова, испугавшись трудностей, сбежала из колхоза в город. Здесь, приютившись у сестры-маникюрши, она нагляделась на расфранченных модниц, пробудивших у нее зависть к «красивой жизни». Так у девушки невысокой культуры, лишенной прочных нравственных устоев, сложился ложный идеал жизни — красивая прическа, нарядные туфли и платья, муж с большим заработком. В соответствии с этим «идеалом» она и решила любыми средствами «выбиться в люди». И несомненной заслугой автора является изображение этого «начинающего» карьериста, своекорыстного человека, для которого нет ничего выше и дороже своего «я», своих собственных узких интересов и целей.

В «Девушках» показано стремление молодых рабочих жить и работать по-коммунистически. Героини повести борются не только за перевыполнение производственных заданий, за овладение культурой, знаниями, но и за торжество коммунистической морали в быту, в личной жизни.

Вторая повесть Веры Щербаковой, «Чужая слава», тоже посвящена рабочей молодежи столицы. В ней повествуется о заводских комсомольцах, членах одной из первых бригад коммунистического труда. С хорошим знанием жизни писательница показывает труд и быт своих героев, их интересы и увлечения, огорчения и радости, поражения и победы.

В «Чужой славе» мы знакомимся, можно сказать, с позором одной из первых бригад коммунистического труда, не оправдавшей на деле этого незаслуженно возложенного на нее почетного звания. Именно «возложенного», потому что на предприятии к такому важному делу отнеслись формально. Критическая направленность авторского замысла и придала остроту и актуальность сюжетному развитию произведения.

Если в «Девушках» и «Чужой славе» повествуется о действительности пятидесятых — начала шестидесятых годов, то роман «На земле московской» своим содержанием охватывает военное время и первые послевоенные годы.

В этом произведении переплетаются два основных плана: самоотверженный труд и суровый быт славных русских девушек и женщин — заводских работниц. Они, заменив ушедших на фронт мужчин, встали за их станки, овладели за короткий срок мастерством и, творчески, с невиданным энтузиазмом работая по две смены, нередко под бомбежками, давали по две-три, а то и более довоенных норм. Так жили и работали труженики военного тыла, снабжая фронт всем необходимым.

Вера Щербакова правдиво воспроизвела памятные многим картины жизни военной Москвы, тихого подмосковного старинного городка, в котором живет семья Кати Ермоловой, и большого московского завода. Вместе с героями романа переживаем мы и первый день войны, и тревожные октябрьские дни сорок первого, когда к стенам столицы подошел враг, горечь потерь и радость первых успехов на фронте, а значит, и в тылу, и наконец День Победы. Взволнованно показана действительность военного тыла, когда завод, на котором работают герои, как и вся Москва, превратился в грозную крепость. В то время рабочие трудились не жалея сил и вместе с тем готовились с оружием в руках встретить врага. Окопы, стальные ежи, окна, заваленные мешками с песком. После смены работницы обучались военному делу и даже штыковому бою, строили оборонительные сооружения за городом, страдали и гибли от вражеских воздушных налетов.

В сценах, воссоздающих трудовые будни людей, оказавшихся перед лицом сурового испытания, все отдававших для победы, проявляются замечательные типические качества характера русских женщин. Такими характерами наделены героини во многом автобиографического романа Веры Щербаковой, на что указывают не только посвящение: «Незабвенной памяти моей матери Аграфены Егоровны посвящаю», — но и многие страницы, написанные с особой душевной взволнованностью, как может написать человек только о самом дорогом и близком.

Судьба накрепко связала Веру Щербакову с землей московской и как писателя, и как человека. Родилась она в подмосковном городе Талдоме, известном с давних времен своими мастерами, как говорят, на все руки... Семья была большая, многодетная. Рано умер отец-кормилец. Однако дружная семья Щербаковых стойко переносила все горести и лишения, выпавшие на ее долю.

Еще в школе Щербакова полюбила литературу, стала писать стихи и, по ее словам, решила тогда, что это и есть ее призвание. В 1930 году, закончив семилетку, она переехала в Москву, к сестре, муж которой учился в театральном училище. Нескончаемые разговоры об искусстве, литературе, частые посещения театров — все это еще более укрепило ее увлечение литературой, поэзией.

Школьницей Щербакова писала заметки в «Пионерскую правду», а в Москве стала внештатным сотрудником этой славной пионерской газеты. Она познакомилась с интересными людьми. В наших беседах вспоминала писательница о своем знакомстве с Н. К. Крупской, об участии во встрече Алексея Максимовича Горького, приехавшего из Италии, о его выступлении в Политехническом музее. В редакции она познакомилась с известными поэтами Александром Жаровым, Иосифом Уткиным, Михаилом Светловым и многими другими.

Можно сказать, решающую роль в ее судьбе сыграл один из популярнейших советских поэтов, близкий друг В. И. Ленина, певец Октября Демьян Бедный. Следуя примеру многих начинающих литераторов, которые посылают свои литературные опыты на отзыв маститым, Щербакова решила обратиться к Демьяну Бедному за советом и помощью. Однако зная по опыту работы в редакции, что известные поэты не часто отвечают на письма молодых, она с детской непосредственностью задумала заинтересовать своего учителя. В письме к нему, как рассказывала писательница, она просила прочитать ее стихи и ответить, получаются они или нет, а за это изъявила готовность тоже помочь ему — прийти и убраться в кабинете, вымыть полы. Не прошло и недели, как пришел ответ. Письмо это не только укрепило в девушке веру в свои литературные способности, но и решило, можно сказать, всю дальнейшую ее судьбу. Она послушалась любимого поэта, встала на биржу труда для подростков (в те годы были еще такие учреждения), откуда вскоре ее направили в ФЗУ учебного комбината тогда еще строящегося Первого московского подшипникового завода. Там она овладела профессией токаря, вместе со всеми участвовала в строительстве заводских корпусов, а потом пришла в автоматно-токарный цех, работала станочницей, позже наладчицей. Это было в 1933 году.

На всю жизнь Вера Щербакова полюбила завод, его замечательных людей, его цехи, станки, запахи металла, масла. «Удивительно, — рассказывала с нескрываемым волнением она, — сколько лет прошло, я уже почетный ветеран завода, а стоит мне вновь приехать туда, как это девичье чувство восхищения, изумления снова при мне! И это мне очень помогает в работе».

На заводе стала выходить многотиражная газета, а при редакции был создан литературный кружок, участницей которого и была комсомолка Вера Щербакова. На полосах газеты «За советский подшипник» появились ее заметки, зарисовки, рассказы.

В то время она серьезно взялась за прозу. Несмотря на тяжелую трехсменную работу в цехе, неприспособленный для литературных занятий быт в заводском общежитии, она старалась писать почти ежедневно, вела дневник, куда заносила все, казавшееся ей интересным, все увиденное и услышанное.

В 1934 году, получив от завода направление, Вера Щербакова поступила в только что открывшийся по инициативе А. М. Горького Литературный институт (тогда он был вечерним Литературным университетом). Три года она совмещала работу на заводе и учебу, а на четвертом курсе вместе с другими студентами была переведена на открывшееся дневное отделение. Училась Щербакова с такими ставшими впоследствии известными литераторами, как Сергей Васильев, Константин Симонов, Александр Филатов, Александр Чаковский, Виктор Авдеев...

«Институту я обязана многим, — как-то призналась она, — творческим ростом и образованием». И мне как одному из нынешних преподавателей этого института, посвятившему почти четверть века работе в нем, многое видится в словах благодарности дому Герцена на Тверском бульваре.

Однако судьба ее круто повернулась в те годы. После окончания института она с мужем уехала на Дальний Восток, где работала литсотрудником в краевой газете, корреспондентом радиовещания. Работа, семья. Но и там она не порывала с литературной жизнью, участвовала в литературном объединении Владивостока.

Война застала Веру Щербакову в Москве. Здесь она стала участником и свидетелем героической обороны столицы. Затем — опять Дальний Восток. А в 1947 году, вернувшись окончательно с семьей в Москву, она вновь восстановила свои связи с родным заводом и с новой энергией принялась за литературную работу. Заметим, что она привезла с собой первый вариант романа «На земле московской», который писала в годы войны.

Привязанность к заводу, к его людям, знание характеров и судеб многих рабочих, и прежде всего работниц, естественно, побудили ее обратиться к теме рабочего класса.

В 1957 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла первая ее повесть «Девушки», затем спустя несколько лет появились сборник рассказов «Мама» и повесть «Чужая слава», а в 1976 году увидел свет роман «На земле московской», удостоенный премии Всесоюзного конкурса ВЦСПС и Союза писателей СССР на лучшее произведение художественной прозы о современном советском рабочем классе.

Замечу, что писательница Вера Щербакова — почетный ветеран Московского шарикоподшипникового завода — не только черпала и черпает вдохновение и жизненный материал для своего творчества в этом большом и славном своими делами рабочем коллективе, но ее заводские товарищи всегда были и остаются сегодня первыми читателями и строгими, беспристрастными судьями ее произведений. И прежние повести, и роман «На земле московской» обсуждались на заводских читательских конференциях. Многие читатели узнавали себя в образах героев романа. И все это не только является для нее важным стимулом в тяжелом писательском труде, но и повышает требовательность к себе, к своему творчеству, поднимает чувство ответственности за ту художественную правду, которую несут читателям ее книги.

Вера Щербакова, обладая знанием жизни людей заводского труда, свободно владеет повествовательной манерой. Ее героини любят и ненавидят, страдают и радуются, ищут и находят решения маленьких и больших вопросов, мучащих их, а главное — верят и побеждают. Пишет она скупым, но точным и емким языком, лишенным какой-либо вычурности и красивостей.

В романе «На земле московской» много героев. В своем движении они создают весьма сложное сюжетное строение. Однако несмотря на многосюжетность романа, все события, происходящие с действующими лицами, как в фокусе, сходятся на образе главной героини Кати Ермоловой.

На первых страницах книги героиня расстается с мужем, старшим лейтенантом Андреем Савиным, и вместе с маленькой дочкой отправляется на лето в Москву, погостить у бабушки. Автор достаточно убедительно передает сложную гамму ее чувств и переживаний в момент, казалось бы, недолгой разлуки. Затем происходит встреча ее с бабушкой Аграфеной Егоровной и братом Славой, с заводскими подругами, соседями по дому, с родным подмосковным городком, где прошло ее детство, где она училась в школе, откуда пошла на Московский шарикоподшипниковый завод, на котором после ФЗУ работала токарем. Несколько счастливых дней, полных воспоминаний о детстве и юности...

«И вот все перепутала, все перечеркнула война! Ни о какой поездке, ни о каком отпуске для Андрея не может быть и речи. Бабушка радуется одному, что Катя с ребенком вместе с ней!

А как сложится судьба Андрея, да и их тоже, в годину испытаний — кто знает?

Через городишко второй месяц гнали эвакуированный скот, шли и ехали на подводах угрюмые беженцы с жалким скарбом. А однажды к вечеру из военкомата на главную площадь пришло мужчин двести, с котомками на плечах, собираясь переночевать прямо здесь, на улице, вокруг городской трибуны».

Так просто, незамысловато повествует автор о переломном этапе в жизни своих героев, о том, как война резко изменила течение жизни города и судьбы его жителей.

Катя Ермолова, отклонив предложение мужа вернуться на Дальний Восток и поселиться в глубине Сибири, куда эвакуировались семьи военнослужащих, решает идти на свой завод, в трудное для Родины время внести свою лепту в дело борьбы с ненавистным врагом. Об этом она пишет мужу:

«Пойми, Андрей, я не имею права и не могу стоять в стороне. На родном «Шарике» в цехах пустуют станки, некому работать на них, а я пусть не ахти какой высокой квалификации, но дело свое знаю». Всего лишь несколько строк письма героини, а как много в них сказано. В них проявились черты ее натуры — и любовь к мужу, и скромность, и любовь к Родине, и сознание своего гражданского долга, желание быть полезной общему делу, и потребность общественной активности. В немногом — многое! Экономность, лаконизм, емкость содержания — таково одно из качеств романа Щербаковой.

Вместе с дочкой и бабушкой Екатерина Ермолова поселяется у подруги Нины в заводском общежитии в Москве и приходит в токарный цех, из которого ушла три года назад, когда вышла замуж за Андрея. «В цехе она почувствовала себя новичком: шум ее оглушал, разболелась голова, и она едва выполняла сменную норму. Вечером Катя вместе с девушками из конторы поднялась в технический кабинет на уроки Лизы Вагановой. Тетя Лиза объясняла кинематику станков. Уроки мастера, желание приносить как можно больше пользы помогают ей быстрее освоиться и набрать мастерства. И вот она с каждым днем все больше перевыполняет норму, вызывает на соревнование Нину, которая работала с прохладцей и слыла отстающим токарем в цехе.

От эпизода к эпизоду раскрывается и обогащается новыми качествами характер Екатерины Ермоловой, любящей матери, верной жены, передового рабочего-энтузиаста.

Она овладевает техникой и становится многостаночницей. Завод для нее не просто место работы, а родной дом. Тяжело переживает она, когда в октябре сорок первого в цехах появились минеры. И какая радость охватывает ее душу, когда инженер цеха Данила Седов призвал рабочих оставаться за своими станками.

Автор показывает любовь героини к труду, к станкам, которые ей представляются живыми, хотя и неуклюжими существами: «Эта неуклюжесть делает их в глазах Кати чуточку смешными, точно живыми существами! Стучат суппорты, отпихиваясь, сжимают поковку кулачки, — гляди, за смену наточат не один десяток зеркально ровных, хоть любуйся в них, словно отполированных колец, по которым побегут и побегут потом неуемные шарики».

Поэтизация машин, труда, его результатов многое говорит нам о характере молодой работницы, о ее интересах, привязанностях, обстоятельствах жизни.

Вместе со всеми Катя занимается военным делом, провожает своих товарищей на фронт, принимает участие в судьбе своей подруги Нины Поляковой. И та под ее влиянием меняется, начинает серьезнее относиться к жизни, к труду, а затем успешно работает на двух станках.

Видим мы, как у Кати все сильнее становится чувство коллективизма, крепнет сознание долга, личной гражданской ответственности за свое дело, за товарищей, за весь завод. Наконец, сбывается и давняя мечта, она поступает в институт. У нее пробуждается тяга к творчеству, и она, став крупным специалистом на заводе, вместе с начальником цеха, старым опытным инженером, совершенствует организацию труда, находит способ обновить станки-«бракоделы», вносит дух новаторства в рабочий коллектив цеха.

А какие возвышенные чувства любви и верности проявляются у героини к своему мужу, офицеру-фронтовику, как заботливо и нежно относится она к маленькой дочери, к старой бабушке, какую чуткость, внимание проявляет к Нине Поляковой, Даниле Седову, мастеру Елизавете Вагановой, начальнику цеха Николаю Николаевичу Квашенникову. Благодаря своей энергии, благородству души и внутреннему такту она буквально пробуждает Квашенникова к активной творческой деятельности.

Екатерина Ермолова, сильная, волевая женщина, гордо скрывает свои переживания, горе, тоску, неудачи. Вместе с тем она способна разделить горе и радость товарищей, вовремя прийти к ним с добрым словом, советом, с участием и помощью. В ее образе запечатлены многие типические качества народного характера русской женщины-труженицы, с честью выдержавшей, казалось бы, непосильные испытания войны.

Самобытный характер русской женщины старшего поколения, хранительницы добрых традиций, запечатлен в образе бабушки Аграфены Егоровны Ермоловой. Чуткое материнское сердце и щедрая душа, природный ум и житейская мудрость, справедливость и непоколебимость духа, патриотические чувства проявляются во всем ее поведении, в отношениях с окружающим миром, с людьми, в умении безошибочно увидеть и отделить добро от зла, правду от несправедливости.

Автор романа с сочувствием поведала о нелегкой трудовой жизни этой старой женщины, о трудной доле, которая согнула ее плечи, но не сломила твердости духа. Мы узнаем не только о том, как прошла ее жизнь, но как она воспитала своих внуков, развивая у них самые добрые качества: трудолюбие, уважение к людям, любовь к родной земле. И эти воспитанные ею качества проявляются в характерах и делах и Екатерины Ермоловой, и ее брата Славика.

В романе показано, как традиционно по-русски она провожает дорогого ей внука Славу в армию, стремится внести и свой посильный вклад в дело защиты Отечества, шьет плащ-палатки для фронтовиков, берет на себя все домашние заботы, когда Катя идет на завод. Трогательны сцены романа, в которых видишь, как Аграфена Егоровна теряет зрение, как она прощается с родным городком, где прошла ее жизнь, посещает кладбище, на котором похоронены муж, сын и невестка, как ведет она себя, оказавшись в мире старых, издавна знакомых ей вещей, спутников ее жизни. Безыскусно и верно написана эта сцена, где воспроизведена ее неторопливая напевная речь, полная душевности, благородства, народной житейской мудрости.

Роман Веры Щербаковой «На земле московской» — правдивая книга о жизни военного тыла, о трудовом героизме и необыкновенной стойкости русских советских женщин-работниц, раскрывает удивительный мир светлых эмоций, очищающих душу, пробуждающих высокие и благородные чувства и стремления. Надолго остаются в памяти и суровый колорит военного времени со многими его приметами, и характеры героев с их простыми и сложными судьбами.

На страницах книги органично сочетаются картины труда и быта рабочих, лаконично написанные пейзажи Москвы и Подмосковья, технические эпизоды и лирические сцены, жизнь шумного токарного цеха и тихого домика с курами и коровой бабушки Аграфены Егоровны в старинном подмосковном городишке, и все это правдиво воссоздает атмосферу военных лет.

В романе гармонично сочетаются эпос и лирика, страницы, проникнутые юмором (история с трубой бани, которую обыватели решили убрать, боясь, что вражеские самолеты примут баню за важный военный объект и станут их бомбить), и драматические ситуации (гибель токаря Тони от осколка вражеской бомбы на строительстве оборонительных сооружений). Нельзя не отметить и активной авторской позиции, которая еще более четко проявилась в этом произведении Веры Щербаковой. Писательница обо всем повествует не как сторонний, холодный наблюдатель, а проникновенно, заинтересованно. Ей близки и дороги участники событий, о которых она рассказывает. Видимо, поэтому все содержание ее произведений проникнуто большим и искренним чувством любви к людям, привязанности к родной земле московской, духом оптимизма, веры в необоримость высоких нравственных и духовных сил нашего рабочего класса.

Каждому из нас жизнь подносит самые разные сюрпризы, большие и маленькие. Так случилось и со мной, когда я заканчивал писать этот очерк. Неожиданно позвонили из одного московского издательства и попросили прочитать рукопись. Помнится, я спросил только об объеме, и когда мне сказали, что это сравнительно небольшая рукопись, дал согласие. Вскоре пришел пакет, открыв который, к удивлению своему, обнаружил новый роман Веры Щербаковой «Февраль — кривые дороги».

«Удивительно, — подумал я, — почему рукопись попала именно ко мне? Кто мог знать, что я пишу об этой писательнице? Чудеса!..» Но тут же, посмеявшись над своим наивным удивлением, сказал себе, что в наше время даже дети в чудеса не верят. Очевидно, автор романа просила издательство дать ее на рецензию тем-то и тем-то, среди которых была названа и моя фамилия. В издательской практике нередко в таких случаях прислушиваются к голосу писателя. Выбор пал на меня. Это уже чистая случайность. И надо сказать, что мне не пришлось жалеть о потраченном на чтение времени. Роман оказался интересным, написанным все в той же суховатой повествовательной манере Веры Щербаковой, В нем продолжалась, точнее, развивалась тема ее прежних произведений.

Если в повестях «Девушки», «Чужая слава», в романе «На земле московской» показаны жизнь и труд заводской молодежи Москвы, преимущественно девушек и женщин, в период Великой Отечественной и в пятидесятые — начало шестидесятых годов, то в первой части романа «Февраль — кривые дороги» повествуется о жизни молодежи в 20 — 30-х годах. В то время формировалось новое поколение рабочего класса, на плечи которого впоследствии легли все тяготы военных и послевоенных лет. На его страницах представлен путь девушки из маленького подмосковного городка к самостоятельной жизни.

С героиней романа Настенькой Воронцовой мы знакомимся в роковой для нее день. Восставшие кулаки на глазах ребенка зверски убивают ее отца, комиссара, зампредволисполкома. Расстаемся с ней в пору вступления ее в зрелость, когда она становится комсомолкой, учащейся ФЗУ на Московском шарикоподшипниковом заводе. Пройдя через суровые испытания, пережив горечь и разочарование первой неудачной любви, она многое поняла в жизни, узнала истинную цену людям, дружбе, товариществу.

На первых страницах представлены картины быта маленького подмосковного городка времен нэпа. Сурово рисует Вера Щербакова нелегкую жизнь вдовы комиссара Воронцова, Ксении Николаевны, оставшейся после гибели мужа, в прошлом профессионального революционера, с двумя дочерьми, драматические перипетии ее судьбы, полной невзгод и лишений. Но не Ксения Воронцова и не ее старшая дочь Мария, а маленькая Настенька, формирование ее характера, сознания, воли, гражданских чувств, взглядов на мир, на людей находится в центре авторского внимания.

Мы видим ее в школе и дома. Чувства читателя не могут не тронуть ни ее наивные раздумья над жизнью, девичьи мечты о будущем, ни первые робкие литературные опыты, увлечение общественными делами. Вместе с героиней мы переживаем ее горе, когда несправедливо она была не принята в комсомол. После школы Настенька расстается с родным городком и едет к сестре в Москву, где пытается поступить в техникум. Но и здесь ее постигает неудача, которая подводит к пониманию того, что жизнь есть борьба. И вот, наконец, новый этап в ее биографии, она становится ученицей ФЗУ.

Большую часть первой книги романа занимает история жизни героини в Москве. Настя живет в дружной семье своей сестры Марии. Сердечные отношения, атмосфера душевного взаимопонимания, заботы и чуткости, которая царит в семье Карповых, способствуют развитию добрых нравственных качеств у девушки, помогают ей преодолевать неудачи, укрепляют веру в собственные силы и способности. Настя, оказавшись в коллективе учащихся ФЗУ, будущих столичных рабочих, легко находит свое место в нем, обретает друзей, успешно овладевает специальностью. Удачно, на мой взгляд, показано, как героиня постигает свою будущую профессию слесаря, преодолевая усталость, втягивается в работу, результаты которой приносят ей истинную радость.

Вместе с тем все серьезней становится ее увлечение литературой. Сомнения в своих способностях и возможностях сменяются радостью удач. И это не только способствует проникновению в ее характер, многогранно представленный в романе, но и дает возможность увидеть его эволюцию.

Заметим, что автор не обходит острые сюжетные коллизии и социально-психологические проблемы, такие, например, как мечта и действительность, желание и долг, честность и выгодная ложь и другие. И все это находит отражение не в публицистических отступлениях, а в живых и чаще всего объемных картинах, в действии, в художественном воплощении. Подкупает и психологический анализ, к которому прибегает автор повести при изображении героини, попадающей в самые различные ситуации и обстоятельства, вступающей в разные отношения с окружающими, будь то общественные или личные, интимные.

Сложные отношения Насти с Федором Коптевым, рождение первого робкого девичьего чувства, радость первой любви и горечь разочарования, переживания от измены Федора, который променял скромную и добрую любящую девушку на красивую, но духовно пустую Антонину и «благополучный» мещанский быт, отношения с любящим ее журналистом Володей Ивлевым, радостная победа в клубе ФОСПа, неприятности от анонимного наговора и многие другие ситуации позволили автору проявить разные грани характера своей героини, дать возможность нам увидеть их в живом развитии, созревании, движении.

В результате складывается живой многогранный образ девушки, богатой духовно, скромной и гордой, простой и наивной, покоряющей своей честностью и искренностью, высокими нравственными устоями, устремленностью к большим общественно значимым целям.

Интересны образы второго плана: матери Насти Ксении Николаевны, ее второго мужа Родиона Гавриловича Самохина, сестры Марии и ее мужа Михаила, бригадира Федора Коптева, милиционера Филиппа Клейстерова, бывшей купчихи тетки Дарьи и Антонины Самохиной, журналиста Володи Ивлева. Каждый из них, хотя и в разной степени, но наделен своими неповторимыми индивидуальными чертами характера, своей судьбой, каждый отражает свое время и вместе с тем удачно выполняет служебную роль в повествовании, помогая читателю глубже проникнуть в характер, во внутренний мир главной героини.

Иначе написана вторая часть романа В. Щербаковой. В ней на смену хроникальности событий приходит более сложное по композиции повествование, построенное на переплетении различных приемов ретроспекции. Здесь Настя Воронцова, по мужу Майорова, предстает перед читателем уже тридцатилетней женщиной, матерью школьника Лени. Недавно еще она работала слесарем-инструментальщиком, напарницей Клавы Кузнецовой, и о них по заводу шла добрая слава. Теперь же Настя — журналист, сотрудник заводской многотиражки, студентка вечернего отделения Литературного института.

Небольшой экскурс в прошлое воссоздает сцены Настиного замужества. Ее избранник — «простой», на поверхностный взгляд Настиных подружек по общежитию, рабочий парень Василий Майоров далеко не прост. Уважаемый человек в цехе как за свое мастерство, так и за общественные дела, этот человек наделен завидной душевной добротой. К тому же и в литературе он разбирается, в чем с радостью убеждается Настя, а убедившись, начинает прислушиваться к его советам и замечаниям.

На фронте Василий был танкистом, получил звание Героя Советского Союза. Однако едва демобилизовавшись, он спешит в свой цех, к своему рабочему месту, отказавшись от предложения занять кресло начальника отдела кадров завода.

Тяжелое испытание войной позади. Возвращается с фронта и муж Марии — Михаил Карпов. Живы и здоровы мать Насти, ее подруга Клава и ее муж Филипп. И в личной жизни Майоровых, казалось бы, наступают счастливые дни.

Настя и в войну не оставляла занятий литературой: писала не только заметки в заводскую многотиражку, но и рассказы. В Литературном институте Настя одна из первых. Будучи студенткой, она знакомится при содействии руководителя творческого семинара с редактором толстого журнала, Кириллом Ивановичем, встреча с которым сыграла заметную роль в ее дальнейшей судьбе.

Интересен образ Кирилла Ивановича — талантливого человека, известного писателя. Не сразу замечает Настя, как ее уважение к нему, иногда граничащее с восхищением, перерастает в любовь, чему немало способствует и яркое чувство самого Кирилла Ивановича. И тут я не могу не отметить серьезную удачу автора. Психологически верно, интересно, нигде не сфальшивив, а главное, немногословно Вера Щербакова проводит эту сложную любовную сюжетную линию.

Семейное счастье Майоровых под ударом. С интересом ожидаешь, как же героиня выйдет из такого весьма сложного положения. Ведь мы знаем Анастасию Воронцову еще по первой части как человека цельного, по-своему одаренного, а главное, очень искреннего, прямого и честного.

Находясь в творческой командировке от журнала, в который приняли ее повесть, вдали от мужа и сына, Настя уже вот-вот готова навсегда остаться с Кириллом Ивановичем. Но звонок Василия из Москвы, сообщение о внезапной тяжелой болезни сына все перевернули. И дальше идут страницы, которые читаешь с какой-то щемящей жалостью к молодой женщине, впервые по-настоящему полюбившей. Но нет, Настя — женщина нашей формации: здоровье сына ей дороже всего на свете. И она отказывается от предложения Кирилла Ивановича.

Да и Василию Майорову трудно отказать в симпатии, в большой человеческой доброте, а главное, он тоже любит и сына и Настю. Замечу, что образ сына Леньки написан весьма выразительно, как, впрочем, психологически тонко и убедительно решен весь семейный конфликт.

О том, как Настя работает в газете, учится в институте, пишет книгу, затем пытается ее напечатать, следует сказать особо. На этих страницах романа отчетливо чувствуется отпечаток автобиографичности. И может быть, потому они написаны так взволнованно и читаются с особым увлечением.

Рисуя картины труда, рассказывая о встречающихся трудностях на пути своих героев, Вера Щербакова подчиняет все это главной задаче — созданию индивидуально-типических характеров советских людей. И, надо сказать, это ей во многом удается. Ее герои имеют свое лицо, свой образ мыслей, свой характер.

Щербакова написала произведение интересное и нужное, которое несомненно принесет радость читателю. Это радость встречи со светлым миром героини, узнавания того, с чем, может быть, читатель не раз встречался в жизни, но проходил мимо, не обращая внимания.

Естественно, в своем отзыве на рукопись я высказался за ее издание. Зная упорный, настойчивый, волевой характер Веры Щербаковой, был уверен, что она сначала вспыхнет, познакомившись с критической частью отзыва, затем остынет, хорошо подумает и вновь примется за работу над «своим детищем», как она любит выражаться, и постарается сделать его более совершенным и по содержанию, и по форме. В этом отношении писательница Щербакова — человек удивительного характера. Она любит литературу, любит тяжелый, изнуряющий духовно и физически труд литератора и готова совершенствовать, оттачивать, «шлифовать» свое произведение до изнеможения.

Она много читает, хорошо знает и классику, и современность, особо выделяя произведения о рабочем классе. Не случайно любимыми ее писателями всегда были А. М. Горький, Ф. Гладков, А. Малышкин, В. Кочетов и другие. И в этом проявляется характер, воспитанный и закаленный в заводской среде, характер человека твердой рабочей закваски, и в то же время не чуждый романтике, устремленности в будущее.

Роман «Февраль — кривые дороги» — это цельное, законченное произведение. И завершенность придает ему удачно использованный прием обрамления. Начало первой части книги ознаменовано картиной убийства восставшими кулаками отца Насти, комиссара Воронцова, а в финале дана картина открытия ему памятника в маленьком городке, где он жил и боролся.

Роман «Февраль — кривые дороги» написан интересно, правдиво. Искренность, непосредственность повествования, доверительность авторской интонации усиливают его убедительность и художественную достоверность.

Юрий ПУХОВ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Вера Щербакова
Февраль — кривые дороги

Часть первая

Г Л А В А  I

Г Л А В А  II

Г Л А В А  III

Г Л А В А  IV

Г Л А В А  V

Г Л А В А  VI

Г Л А В А  VII

Г Л А В А  VIII

Г Л А В А  IX

Г Л А В А  X

Г Л А В А  XI

Г Л А В А  XII

Г Л А В А  XIII

Г Л А В А  XIV

Г Л А В А  XV

Г Л А В А  XVI

Г Л А В А  XVII

Г Л А В А  XVIII

Г Л А В А  XIX

Г Л А В А  XX

Г Л А В А  XXI

Г Л А В А  XXII

Г Л А В А  XXIII

Г Л А В А  XXIV

Г Л А В А  XXV

Г Л А В А  XXVI

Г Л А В А  XXVII

Г Л А В А  XXVIII

Г Л А В А  XXIX

Г Л А В А  XXX

Г Л А В А  XXXI

Г Л А В А  XXXII

Г Л А В А  XXXIII

Г Л А В А  XXXIV

Г Л А В А  XXXV

Часть вторая

Г Л А В А  I

Г Л А В А  II

Г Л А В А  III

Г Л А В А  IV

Г Л А В А  V

Г Л А В А  VI

Г Л А В А  VII

Г Л А В А  VIII

Г Л А В А  IX

Г Л А В А  X

Г Л А В А  XI

Г Л А В А  XII

Г Л А В А  XIII

Г Л А В А  XIV

Г Л А В А  XV

Г Л А В А  XVI

Г Л А В А  XVII

Г Л А В А  XVIII

Г Л А В А  XIX

Г Л А В А  XX

Г Л А В А  XXI

Г Л А В А  XXII

РАДОСТЬ УЗНАВАНИЯ НОВОГО