Поль-Лу Сулицер

Деньги

Посвящается моему отцу, сыновьям Джеймс-Роберту и Жак-Эдуарду,

дочерям Оливии и Джой,

внучке Анне-Терезе,

а также Аннабель

Делать деньги –

это тоже искусство,

страсть, не связанная с предметом,

постоянный поиск недосягаемого…

Это ироничный и сдержанно-отчаянный танец перед лицом Времени.

П.-Л. СУЛИЦЕР

Часть первая

Безудержное радостное возбуждение…

1

Полагаю, что история эта началась двадцать третьего ноября примерно в одиннадцать тридцать утра в моем лондонском доме на Олд-Квин-стрит, прилегающей к Сент-Джеймсскому парку. Почему бы и нет? Именно в тот день все и произошло. Быть может, не ровно в одиннадцать тридцать, а с одиннадцати тридцати и продолжалось в течение следующих пяти или шести часов.

Двадцать третьего ноября 1969 года около одиннадцати тридцати утра ко мне заявился полицейский из Скотланд-Ярда и уселся напротив. Все еще помню рисунок твидового пиджака, который был на нем в тот день. Лет сорока, с лицом рыжего шотландца и густой вьющейся шевелюрой, разделенной слева прямым пробором и зачесанной на правую сторону в стиле Огилви или Уоттса. Он пристально смотрит на грузчиков.

— Вы выезжаете?

— Скорее выезжает мебель. У меня забирают все, что куплено в кредит. Не успел рассчитаться.

Телефонный звонок. Снимаю трубку, и это снова банк: они получили второй чек и считают такую ситуацию просто недопустимой. Они интересуются, что я намерен делать, когда смогу приехать к ним, желательно чем скорее, тем лучше, и знаю ли я вообще, что такое протест векселя в неплатеже? «Приехать к вам как можно скорее?.. Когда?.. Через час». Кладу трубку и снова чувствую на себе задумчивый взгляд карих глаз полицейского. Он, разумеется, все слышал и догадался, кто мне звонит и по какой причине, но делал вид, что это его не касается.

— Вот что я предлагаю, — говорит он. — Хорошо бы вспомнить шаг за шагом, чем вы занимались той ночью. Разумеется, вы не обязаны этого делать. Но так мы сэкономим время и вы быстрее освободитесь.

Встаю, чувствуя тяжесть в ногах.

— Ладно, давайте начнем.

Грузчики хорошо потрудились, но все еще таскают мебель: они начали с третьего этажа, который успели полностью освободить, перешли на второй, очистив и его. Теперь они взялись за первый и выносят оттуда буквально все, даже рисунок, выполненный пером и тушью, с изображенным на нем домом в Сен-Тропе.

— Вам сколько лет?

— Двадцать один. Двадцать один год два месяца и две недели.

— Как давно вы арендуете этот дом?

— Два с половиной месяца.

— Ваша позавчерашняя вечеринка — первая в таком роде?

Я смотрю на рисунок, проплывающий мимо меня в руках грузчика.

Мы на лестничном пролете между первым и вторым этажом. Поднимаемся наверх. Оглядываюсь назад, чтобы в последний раз взглянуть на рисунок, но рабочий уже на улице у грузовика с мебелью.

— Не первая, но уж точно последняя.

— Вы что-то отмечали?

Я оборачиваюсь и смотрю на него в упор:

— Мое разорение.

Мы по-прежнему на лестнице, ведущей на второй этаж.

— Я находился внизу, в гостиной, — продолжаю я. — Видел, как она поднималась по лестнице. Как раз в этом месте она обернулась, взглянула на меня, махнула рукой и пошла дальше по ступенькам вверх.

— Ничего странного в выражении лица?

— Нет.

— Людей было много?

— Приглашенных — около пятидесяти человек. Пришло втрое больше. Настоящий дурдом.

— В котором часу это произошло?

— Где-то около трех ночи.

Мы уже на лестничной площадке второго этажа. Стоим. Я снова обращаюсь к нему:

— После того как она поднялась наверх, прошло минут тридцать или сорок. Все это время я оставался внизу. Хотел подняться к ней, однако пробиться сквозь толпу гостей было не так просто: все окликали меня, хотели поболтать и не отпускали.

— Но в конце концов вы поднялись наверх…

Мы на лестнице, ведущей на третий этаж.

— Да, поднялся.

Внезапная вспышка в памяти: все та же лестница (сейчас без ковровой дорожки она кажется голой) предстает заполненной возбужденной толпой, ордой, кучей людишек, цепляющихся за меня на ступеньках и кричащих вслед: «С разорением, Франц!» Это длится какую-то секунду, быть может, меньше. Сразу же после этого лестница снова становится такой, какая она есть на самом деле: безмолвно тихой и звеняще пустой.

— Откуда вы знали, что она на третьем этаже в этой части дома?

— Только у нее и у меня был ключ от спальни, которую я запер перед вечеринкой.

— Вы поссорились?

— Да нет, разве что самую малость.

— Знали ли вы, что она принимает наркотики?

Площадка третьего этажа.

— Знал.

Мы проходим через холл и приближаемся к открытой двери спальни, которая была заперта в ту ночь. Вторая вспышка в памяти, и на сей раз к внезапно появившейся картинке добавляется звук: я переношусь на тридцать два часа назад и вижу себя перед этой же дверью, тщетно пытающимся ее отворить.

— А вы сами? Я о наркотиках.

— Нет, нет, никогда.

Я стою на пороге и никак не решаюсь переступить его. Просто не могу, чувствую, как скручивает живот и к горлу подступает ком.

— Открыть дверь я не смог, она заперла ее изнутри и оставила ключ в замке.

— Вы постучали в дверь?

— Постучал, но все эти идиоты с лестницы тут же тоже принялись стучать, полагая, что это игра и…

— И всего лишь ссора влюбленных, — добавляет полицейский с невозмутимым выражением лица.

Надо признаться, я заранее продумал каждое свое слово, но совсем другое дело — сказать нужные слова.

— Они подняли вокруг меня такой тарарам, что, даже если бы она кричала изнутри, я бы не услышал.

— И тогда вы решили пробраться в спальню с другой стороны.

С меня градом катится пот. Дурное самочувствие усиливается с каждой секундой.

— Я вышел во двор и влез в ванную комнату через оконную фрамугу.

Видя, что я застыл на месте, полицейский мягко отстраняет меня рукой и переступает порог. Он проходит через спальню, поворачивает направо, чтобы попасть в ванную, затем исчезает из вида. До меня доносится его голос:

— Та самая фрамуга?

— Другой нет.

Прислоняюсь лбом к дверной коробке и буквально обливаюсь потом. Снова голос полицейского:

— Зачем вам понадобилась эта спешная акробатика? Ведь вы могли сломать себе шею. Может, ей просто хотелось побыть одной, подуться какое-то время. Она намекала вам на самоубийство?

— Нет.

Слышу, как он открывает фрамугу, взбирается к приоткрытой щели в окне, затем спускается вниз.

— Но ведь вы понимали, что она может попытаться наложить на себя руки, учитывая ее взвинченное состояние из-за вашей ссоры? Плюс наркотик и наверняка выпитый алкоголь.

— Понимал.

Он раздвигает двери встроенных шкафов.

— Однако вам понадобилось почти сорок минут, прежде чем вы начали беспокоиться о ней?

Будто подстегнутый этим несправедливым упреком и всем, что скрывалось за ним, а также из-за вновь обострившегося чувства вины, которое никуда не исчезало, я делаю несколько шагов, все еще отделяющих меня от ванной, и вхожу туда. И снова, уже третья, вспышка в памяти, подобная багряному зареву; на сей раз к картинке и звукам добавляются запахи. Это удушливый запах разбрызганной повсюду крови. Она на стенах, ванне, мраморной раковине и даже матовом стекле фрамуги. Видимо, перед тем, как повеситься, она в припадке безумия резала бритвой руки, лодыжки, живот, грудь.

Я еле успеваю добежать до туалета, прежде чем меня стошнило.

Часа два спустя, примерно в половине первого, я стою у входа в банк на Чарльз-II-стрит. Это отсюда вчера и все утро сегодня звонили клерки юридического отдела. Я вхожу в вестибюль, но в самый последний момент разворачиваюсь и направляюсь к выходу. Когда я пересекаю Сент-Джеймсскую площадь, вновь моросит холодный дождь, который сопровождает меня на всем пути по Пэлл-Мэлл и в Грин-парке. Он прекращается на какое-то время на площади Гайд-Парк-Корнер, но вновь нагоняет меня, когда я выхожу на станции метро «Найтсбридж», чтобы взглянуть на план города. Я не ошибся, это прямо по Бромптон-роуд, затем еще около трех миль по Олд-Бромптон-роуд.

Несмотря на усталость и дождь, который льет как из ведра, ходьба пошла мне на пользу. Тошнота прошла. Более того, в эти минуты на меня нахлынула какая-то необъяснимая и одновременно необычайно сильная волна; еще миг назад я был на пределе сил, раздавлен, побежден и вдруг чувствую себя нырнувшим в воду пловцом, который, оттолкнувшись от дна, всплывает на поверхность с непонятно откуда взявшейся дикой силой. Это глубоко внутри меня, некая ярость, даже буйное веселье, непреодолимое чувство собственной неуязвимости. Ничего общего с моим возрастом, с двадцать одним годом двумя месяцами и двумя неделями, это нечто более мощное и постоянное. Это новое, родившееся во мне ощущение не покидает меня весь день, оно будет возвращаться спустя время, в последующие месяцы и годы. А сейчас даже моя походка становится другой: несмотря на дождь и сорок часов без сна, я будто парю в воздухе, двигаясь своим танцующим шагом, и даже дышится мне легче обычного.

Я танцую, и мой танец в полной мере соответствует моей фамилии.

Я пришел на Бромптонское кладбище чуть раньше трех часов. Ее семья, сбившаяся в плотную группу под черными зонтами, уже на месте. Я не осмеливаюсь подойти к ним и прячусь как могу под каким-то навесом на столбиках склепа. Я весь промок и продрог до костей. Мое убежище примерно в ста метрах от могилы, и мне хорошо видно, как привозят гроб и опускают его в яму. После этого начинается неторопливая церемония прощания. Проходит около двадцати минут, прежде чем толпа родственников и друзей расходится. Я жду, когда опустеет аллея, чтобы наконец подойти к месту захоронения.

Я стою у могилы не более двух-трех минут. По-прежнему льет дождь. На душе скверно и больно, но неожиданно вновь накатывает волна ярости, почти упоения, которая посетила меня какое-то время назад на Олд-Бромптон-роуд, и еще много раз потом я буду испытывать это ощущение.

В нескольких метрах впереди меня пожилой мужчина выходит за ворота кладбища и собирается сесть за руль «воксхолла». Подхожу к нему:

— Я живу в районе Сент-Джеймсского парка. Вы не могли бы меня подбросить?

Вначале он отрицательно качает головой, но затем переводит взгляд на только что покинутое кладбище. После этого он пристально смотрит на меня, оценивая мой столь промокший вид, что он не заметил бы и слез на лице.

— Кто-то из вашей семьи?

— Знакомая девушка.

— Сколько ей было?

— Девятнадцать. Ей исполнилось бы девятнадцать лет через три недели.

Он кивает головой.

— У меня здесь жена.

Он принимает решение и открывает дверь автомобиля.

— Вы сказали «Сент-Джеймсский парк»?

Он высаживает меня у часовни гвардейцев, и, хотя за время пути нами не было произнесено ни слова, на прощание мы обмениваемся рукопожатием, словно нас связало тайное взаимопонимание. Дом на Олд-Квин-стрит пуст, с пола гостиных убрали ковровое покрытие, и сейчас здесь стоит необычайно мрачный гул. На вощеном дубовом паркете белеет конверт. Его просунули через специальную щель в выкрашенной в кроваво-красный цвет двери. В нем записка из нескольких слов на немецком языке, из которых следует, что меня ждут в ресторане отеля Dorchester с поручением от Мартина Яла и моего дяди Джанкарло. Фамилия пригласившего меня человека Морф.

— Я Альфред Морф, приехал из Цюриха.

Он чуть выше меня, что ничуть не странно, учитывая мой рост, который никак не назовешь гигантским; у него острый подбородок, слегка раскосые глаза, выпирающие скулы и щеки, запавшие так глубоко, что он мог бы посоревноваться со скелетом. Он окидывает меня с ног до головы оценивающим взглядом. Да, я действительно совершенно мокрый: чтобы добраться до отеля Dorchester на Парк-Лейн, я второй раз за день пешком пересек Сент-Джеймсский парк и Грин-парк; теперь, когда я буду проходить мимо Букингемского дворца, гвардейцы точно не спустят с меня глаз.

— Вы промокли, — говорит Морф, поджав губы.

— Так вы, ко всему, еще и наблюдательны? Это пот.

Под ошеломленным взглядом официанта опускаюсь в кресло. Вскоре вокруг меня образуется мокрое пятно, а от моей одежды поднимается пар, как от быка, которого только что загнали в хлев. С улыбкой поворачиваюсь к официанту:

— Не обращайте внимания, любезный: другие тоже на подходе, я обогнал их еще в Ирландии. Принесите-ка мне шампанского, и поживей!

Смотрю на Морфа. Чтобы невзлюбить этого типа, много не надо. И я уже начинаю испытывать к нему неприязнь.

— Я, — обращается он ко мне, — уполномоченный представитель банка Мартина Яла со штаб-квартирами в Цюрихе и Женеве. Ваш дядя — один из наших главных клиентов. Он поручил мне урегулировать ваши проблемы.

— Мой дядя — мошенник.

Мокрое пятно у моих ног увеличивается, расплывается и вот-вот, как прилив, охватит туфли «Шарль Журдан» на ногах зрелой дамы в норковом манто. Я любезно улыбаюсь ей, хотя она буквально испепеляет меня взглядом. Морф продолжает:

— Президент нашего банка господин Мартин Ял…

Я все еще улыбаюсь даме:

— Еще один мошенник, и похлеще, чем первый. И это далеко не самое плохое, что о нем можно сказать…

— Какой стыд, — возмущается дама в норковом манто.

Я одобрительно поддерживаю ее:

— И я так считаю!

— …Господин Мартин Ял во имя старой дружбы с вашим отцом готов еще раз, последний, прийти вам на помощь. В соответствии с волей вашего отца около трех месяцев назад, в ваш двадцать первый день рождения, вы получили сумму в сто три тысячи фунтов стерлингов — остаток его состояния. У вас…

— И шесть пенсов. Сто три тысячи и шесть пенсов.

В эту минуту я так сильно дрожу от холода, что едва не роняю фужер с шампанским. Делаю несколько глотков. Меня снова подташнивает. Одновременно во мне глухими толчками закипает ярость. Я обращаюсь к повернувшейся ко мне спиной даме в норке:

— Этот господин и мой дядя обокрали меня. Милая леди, я бедный сирота, у которого отняли все…

— …За два с половиной месяца вы растранжирили эти деньги, у вас нет даже шиллинга. Более того, проведенное нами расследование показало, что вы наделали кучу долгов на сумму около четырнадцати тысяч фунтов стерлингов.

— И шесть пенсов.

— Мне поручено рассчитаться с вашими кредиторами, если их долговые требования имеют юридическую силу. Я также должен вручить вам десять тысяч фунтов стерлингов, при условии что вы покинете Европу в течение шести часов. И мне приказано лично сопровождать вас вплоть до посадки на самолет.

Внезапно я уже не в Лондоне с его дождливым и холодным ноябрьским вечером и не в ресторане отеля Dorchester с видом на газоны Гайд-парка. Я в Сен-Тропе, в нашем доме в поместье «Капилла», и это август. Пляж Пампелон почти пуст, за исключением трех совершенно обнаженных девушек, которые смеются, поглядывая на моего отца. А он, сидя на корточках рядом со мной, озабочен не столько видом обнаженных девушек, сколько тем, как завести двигатель моего красного «феррари» мощностью в пол-лошадиной силы и длиной в полтора метра. Мне восемь лет, и я сижу в этом детском автомобиле. Чуть дрожащий от зноя воздух наполнен слегка маслянистым и одновременно пьянящим запахом земляничника и ладанника, и мне хочется кричать от счастья.

Ставлю бокал на стол. Я все еще дрожу от холода.

— А если откажусь?

— Тогда придется отвечать за чеки без покрытия. За те, что вы выписали ювелиру в пассаже «Берлингтон-Аркейд» и антиквару с Кенсингтон-Мэлл. Банк согласился подождать до завтрашнего утра. Завтра после десяти часов они подадут в суд.

Перевожу взгляд на спину дамы в норке:

— И вдобавок ко всему они хотят отправить меня в тюрьму. Что вы скажете об этом?

— Прекратите, молодой человек! — вмешивается в разговор шестидесятилетний спутник дамы.

— У вас нет выбора, — говорит Морф.

— А выбрать место ссылки я имею право?

— Главное, чтобы вы покинули Европу в течение шести часов начиная с этой минуты. Куда вы хотели бы отправиться?

Ресторан понемногу заполняется людьми. Взгляды посетителей скользят по мне и мокрому пятну на ковре. Я все больше и больше ощущаю себя промокшей собакой, и мне кажется, что от меня исходит запах псины. Бездомной псины. Мой взгляд останавливается на лежащем на соседнем столике рекламном буклете. Меня поражает название и фотография на нем. И будто выбрал Аляску или Патагонию, я отвечаю Альфреду Морфу:

— В Момбасу, в Кению.

Я почти уверен, что Кения расположена в Африке. Во всяком случае, еще недавно она там находилась, вероятно, по другую сторону Сахары, где после последнего оазиса следует свернуть налево, или что-то в таком роде. И это, собственно, все, что мне о ней известно. Что касается Момбасы, то, как бы смешно ни было, название это я уже где-то встречал, возможно на киноафише, но не более того. Проявив вкрадчивую медлительность казначея, Морф незаметно исчезает. Я опорожнил бокал с шампанским и еще больше дрожу от холода и внутреннего озноба. «Я не доберусь до Кении живым. Умру по дороге, упав с верблюда, забытый караваном, который скроется за гребнем дюны». Ясно вижу, как удаляется вереница верблюдов: видимо, шампанское оказывает пагубное влияние на мой пустой желудок.

Возвращается Морф:

— Рейс авиакомпании British Airways из Лондона в Найроби, в Кению. Отправление через три с половиной часа. В аэропорту Найроби гарантирована пересадка на Момбасу. Я забронировал место, билет мы выкупим в аэропорту. Поехали, нас ждет такси.

Он рассчитывается с официантом за выпитое мною шампанское и минеральную воду, к которой я не прикоснулся, и вот он уже у выхода, тогда как я еще не сдвинулся с места. У двери, чувствуя, что я не следую за ним, он останавливается и, не поворачиваясь, ждет меня. Ладно, теперь все ясно: я ненавижу этого типа.

Едва такси двигается с места, чтобы направиться в Хитроу, как Морф меняет решение:

— Вы не можете путешествовать в таком виде: вас просто не пустят в самолет.

Короче говоря, его не беспокоит, что в своем костюме из чесаной шерсти, сшитом на заказ, я сегодня рискую заработать воспаление легких, а в Африке — приступ удушья. Нет, он опасается, что мой вид может не понравиться сотрудникам British Airways и по этой причине они могут отказать мне в своих услугах. Не обращая на меня никакого внимания, он приказывает таксисту ехать на Оксфорд-стрит-уэст и остановиться у станции метро «Бонд-стрит». Двадцать минут спустя мы выходим из Michael Barrie и Lilley & Skinner. На мне новая обувь и одежда, вплоть до нижнего белья, причем мы подобрали все самое легкое из того, что у них было.

— Альфред, как я вам нравлюсь? Ну скажите же, Альфред, что я нравлюсь вам.

Он даже не смотрит в мою сторону. Мне действительно хочется набить ему морду. Быть может, от этого мне стало бы теплее. Мы снова в такси, которое мчит нас мимо Мраморной арки к Кенсингтону в направлении аэропорта Хитроу. Время на часах около шести, на сияющий под дождем Лондон уже ложатся сумерки. Я покидаю этот город не по своей воле, так и не поняв, что произошло и что происходит. Чувствуя неожиданный прилив угнетающего отчаяния, я откидываю голову на спинку сиденья, закрываю глаза и засовываю руки в карманы пиджака. Я понимаю, что еще немного — и моя жизнь полностью изменится, что завтра я проснусь совсем не таким, каким был два дня назад, и это, разумеется, не просто изменение пути, а полная перемена жизни и новые возможности. То ли от выпитого шампанского, то ли от усталости — не знаю, что хуже, — у меня начинает кружиться голова.

— Распишитесь вот здесь, пожалуйста.

Он пододвигает ко мне темно-рыжий кожаный атташе-кейс с разложенными на нем бумагами.

— Расписка, — объясняет он. — Я должен передать вам десять тысяч фунтов и отчитаться перед господином Мартином Ялом. И еще одна формальность: сегодня, двадцать третьего ноября 1969 года, истекает срок завещательного отказа, установленного вашим отцом. С этого дня…

Я почти не слушаю его, чувствуя ужасную слабость из-за подступающей тошноты, и безуспешно пытаюсь открыть глаза.

— …вы можете рассчитывать только на себя. Вот ваш чек на десять тысяч фунтов стерлингов. Будьте осторожны — он на предъявителя. Подпишите здесь и здесь.

В какие-то невероятно малые доли секунды я осознаю, что попал в жестокую ловушку, которая только что захлопнулась за мной. Возможно, я придумал это уже потом, когда узнал всю правду, но факт тот, что я подписал все его бумаги.

Аэропорт.

— Может, вы хотите перекусить или выпить чего-нибудь горячего?

Теперь он беспокоится обо мне. При этом он по-прежнему холоден. На нем костюм из магазина готовой одежды, но хуже всего то, что у него вид завсегдатая этих магазинов; он носит грубые кожаные туфли из разряда тех, которые покупают потому, что они долго служат; у него часы на цепочке, и время от времени он поглядывает на них, будто не доверяет настенным часам в зале.

Я не ответил на его вопрос. Он ведет меня к стойке компании British Airways, где покупает билет Лондон — Момбаса, расплачиваясь картой Diners Club. «Да, в одну сторону». Вместо того чтобы передать билет мне, Морф оставляет его у себя, и мы направляемся к входу в чистую зону аэропорта, предназначенную только для авиапассажиров. Я пользуюсь этим моментом, чтобы улизнуть. Растворяюсь в толпе, прячась за группой пакистанцев в чалмах. Захожу в цветочный магазин и обращаюсь к молодой продавщице, у которой голубые глупые глаза, плоская грудь и большие красные руки прачки:

— Вы можете доставить цветы? Белые розы, это для девушки.

Пишу имя и адрес, и это вызывает у нее настоящий шок.

— Бромптонское кладбище?

— Тридцать четвертый ряд западного сектора. Ее похоронили сегодня утром.

— Карточку с подписью не надо, просто белые розы.

Я подписываю чек и отдаю его продавщице.

— Десять тысяч фунтов. Я хочу сказать: белых роз на десять тысяч фунтов. И вот еще шесть пенсов. У вас будет достаточно времени убедиться в том, что чек настоящий. Много времени. Что касается монеты, то она тоже настоящая, гарантирую вам это.

Когда я получаю от нее долгожданную квитанцию, появляется Альфред Морф, это растерянное и запыхавшееся ничтожество. Я говорю ему:

— Пойдемте же, мой любезный Альфред.

Он ошеломлен, дважды поворачивается в сторону цветочного магазина, возможно, задаваясь вопросом, что можно сделать и есть ли у него хоть малейшая возможность как-то вернуть деньги. Теперь уже я должен тащить его за руку. Мы подходим к стойке регистрации. Здесь он предъявляет наши билеты: мой — в Кению и свой — до Цюриха. Мы входим бок о бок в чистую зону. Я направляюсь к книжному киоску. Мне повезло: я нахожу замечательную книгу Карен Бликсен «Из Африки», которую еще не успел прочесть. Беру книгу и прошу Морфа:

— Не могли бы вы, любезнейший, заплатить за книжку. Вы ведь знаете: я на мели. У меня больше нет даже шести пенсов.

Спустя час с небольшим мой самолет, пробивая толщу облаков, взмывает в небо. Я начинаю читать. Я чувствую голод, сильный зверский голод, которого не испытывал уже несколько дней, и это похоже на возрождение, на то, что после месяцев и даже лет безумия все начинает налаживаться. Уже восемь часов и десять или двадцать минут. Я открываю книгу и несколько раз перечитываю первые строки:

«Я владела фермой в Африке, у подножия нагорья Нгонг. Поблизости, всего в двадцати пяти милях к северу, проходил экватор. Сама ферма располагалась на высоте двух тысяч метров над уровнем моря…»

Выходит, что африканская ферма Карен Бликсен находилась в Кении. В Кении. Я тщетно ищу карту, о покупке которой должен был позаботиться в аэропорту. Где, черт возьми, находится Момбаса по отношению к Нгонгу, о котором говорится в книге?

Самолет уже набрал высоту, шум моторов заметно убавился, а расположенные впереди ряды кресел вернулись в горизонтальное положение. В голове — бесцветная пустота, немного похожая на слабый свет, заполнивший этот безликий салон. Мои мысли возвращаются к цветам. К белым розам, к горе белых роз. Килиманджаро? Не знаю.

Рука скользит в пустой карман.

И это как удар по самолюбию. Никогда, больше никогда. Ничто не заставит меня смириться с этим. Моя рука будто сжимает что-то твердое и горячее, нежное и в то же время ужасное.

Я чувствую, как губы шепотом зовут его.

Я слышу, как мой голос произносит это заветное слово:

«Деньги!»

Я никогда не имел дело с деньгами. Меня это не беспокоило. Но только что все изменилось. Бесповоротно.

Я ношу яркую и звучную фамилию, которая ассоциируется с танцем. Во всяком случае, так я это воспринимаю, и в моем представлении этот танец всегда сопровождается почти варварской музыкой, по меньшей мере дикой, яростной, очень веселой и танцевальной. И поспешный отъезд в тот ноябрьский вечер из Лондона к африканскому солнцу стал для меня началом этого танца.

Моя фамилия Симбалли.

2

В аэропорту Момбасы я сажусь в желтый автобус, до предела набитый пассажирами с багажом, прибывшими рейсом East African Airlines.

Мы выезжаем на основательно разбитую дорогу, всю в выбоинах и с изъеденным дождями асфальтом. Я ожидал изнурительной жары, но стоит комфортная погода. Правда, липкий воздух наполнен самыми разнообразными и далеко не всегда приятными запахами. Разумеется, люди вокруг меня в большинстве своем черные, но среди пассажиров я вижу и лица посветлее, как мне кажется, индийцев, еще двух арабов и европейца. Пытаюсь поймать взгляд последнего и, когда мы встречаемся глазами, посылаю ему приветливую улыбку. Но он отворачивается, не обращая на меня никакого внимания. Автобус останавливается, и все выходят. «Конечная», — объявляет водитель, обращаясь только ко мне, замечая, что я не пошевеливаюсь. Я тоже выхожу.

Почти полдень, двадцать четвертое ноября. Ожидая пересадки на рейс в Найроби, я не покидал здания аэропорта и почти все время читал книгу Карен Бликсен. Словом, Кении я не знал. Ничего особенного я не увидел и по дороге в Момбасу, разве что окруженную земельными участками деревню с круглыми хижинами под белой штукатуркой и коническими соломенными крышами, с одетыми в основном в розовое женщинами, юбки которых напоминали мне банные полотенца, с синими тюрбанами на голове, с плоскими, но не уродливыми носами и, к моему великому сожалению, не с обнаженной грудью.

Выйдя из желтого автобуса, я впервые лицом к лицу встретился со страной, в которую сам напросился. Передо мной заполненная магазинами и лавками оживленная главная улица, которая, как я вскоре узнаю, называется Килиндини-роуд. Это главная артерия старого города. Все, что у меня есть, — на мне; нет ни чемодана, ни, что особенно неприятно, зубной щетки.

«Пришло время делать деньги». Дикое упоение, посетившее меня на Олд-Бромптон-роуд, никуда не пропало. Чем быстрее и выше мы поднимаемся, тем ниже падаем. Интересно, кто это сказал? Быть может, я. В моем случае подъем должен быть стремительным: я на мели. Кстати, какая валюта в Кении? Жемчуг? Карманные зеркальца или дорожные чеки? Мое внимание привлекает вывеска отделения банка Barclays. Подхожу и внимательно изучаю обменный курс. Теперь я знаю, что деньги придется делать в кенийских шиллингах; один шиллинг оценивается в семьдесят французских сантимов, за английский фунт дают восемнадцать с половиной шиллингов, за доллар — семь шиллингов.

Однако все это на хлеб не намажешь.

Я слоняюсь по Килиндини-роуд, внимательно вглядываясь во внутренний полумрак лавок, завешанных индийскими коврами, в глаза женщин с блестящими волосами, явно готовых отдать себя за материальное вознаграждение. Наконец я нахожу то, что искал: он примерно моего возраста и роста, может, чуть пониже, и ему, как и мне, еще предстоит проявить себя. Это самое меньшее, что можно о нем сказать.

— Дорогой друг, — обращаюсь я к нему. — Я специально прибыл из Лондона ближайшим рейсом, чтобы дать вам возможность заключить сделку века. Эти прекрасные часы могут стать вашими. Нет, это не сон, это правда, они могут стать вашими в обмен на шестьсот долларов, хотя я отдал за них вдвое больше в магазине «Бушерон» в Париже. Позвоните им прямо сейчас и убедитесь, что я говорю правду.

Он ничего не знает о «Бушероне», это очевидно, и, более того, ему, похоже, наплевать на него. Главное в другом: в глубине его больших влажных глаз прыгают веселые искорки.

— И заметьте, друг мой, среди всех этих магазинов я выбрал именно вас. Любовь с первого взгляда.

Я попал в точку. Широко улыбаюсь ему, он отвечает мне тем же. Начинаю смеяться, он делает то же самое. Еще немного — и можно похлопать друг друга по плечу. Друзья не разлей вода.

— Ну послушайте, — снова начинаю я. — Это в самом деле очень хорошее дельце, такое вряд ли еще подвернется, не упустите свой шанс. И раз вы так настаиваете на покупке, я уступаю их за пятьсот пятьдесят.

Его смех переходит в неудержимый хохот. Он отступает от порога, приглашая меня зайти в лавку: такого веселого клиента, как я, непозволительно держать у входа. Через десять минут он уже в курсе всех подробностей моего положения и отъезда из Лондона: я сыграл на откровенности и будущих товарищеских отношениях.

Он угощает меня чаем с липкими пирожными, политыми сахарной глазурью, а в это время мои часы переходят из рук в руки. Их внимательно осматривают отец, дяди, родные и двоюродные братья, призванные для окончательной экспертизы.

— Сто долларов.

— Четыреста пятьдесят.

Мы снова хохочем и пьем чай. Часы пошли по второму кругу.

— Сто двадцать долларов.

— Четыреста.

— Сто тридцать.

— Триста восемьдесят четыре и семнадцать центов.

Мне действительно весело, и на том спасибо. Однако три четверти часа спустя, вдоволь насмеявшись и выпив шесть чашек чая, мы с Чандрой приходим к соглашению: сто семьдесят пять долларов плюс бритва с тремя новыми лезвиями, из которых лишь одно действительно новое, плюс полотняные белые трусы в стиле индийская армия на купании, плюс зубная щетка, а также карта Кении. Тем временем Чандра, ставший моим другом, почти братом, обнимает меня за плечи, а я на всякий случай слежу, чтобы он случайно не залез в мой карман (я ошибался: при более близком знакомстве Чандра окажется на удивление совестливым и порядочным человеком). Он советует мне остановиться в отеле Castle, расположенном прямо за двумя огромными бетонными бивнями слонов, символизирующими въезд и выезд с Килиндини-роуд. Это здание в псевдовикторианском стиле с испано-мавританским балконом и турецким туалетом в конце коридора. Комната обходится мне в двенадцать шиллингов (почти два доллара), и после посещения единственного душа, открытого для постояльцев отеля, я ложусь на кровать и разворачиваю карту Кении, чтобы наконец увидеть, что собой представляет эта страна. По правде говоря, не ахти что, по крайней мере на бумаге. В лучшем случае своеобразную воронку, конец которой упирается в Индийский океан. Если стать спиной к океану, то на востоке находится Сомали, на севере — Эфиопия, на западе — Уганда и озеро Виктория, а Танзания — на юго-западе. Я ищу гору Килиманджаро с ее заснеженными вершинами и леопардом. Не нахожу. Обнаруживаю только гору Кения, которая возвышается на пять тысяч двести метров. Неужели Килиманджаро украли?

Наконец случайно нахожу ее в соседней Танзании. По мне, Килиманджаро поменяли местами, для меня она всегда была в Кении.

Я чувствую себя совсем одиноким и оторванным от мира в полном смысле этого слова. Таракан крылышком слегка касается моего лица, когда я лежу на этой сомнительной чистоты постели в номере с шумным вентилятором, издающим астматические вздохи.

Однако приступ хандры длится недолго. Сказывается влияние Олд-Бромптон-роуд и той силы, которую я там обрел. У меня сто семьдесят пять долларов, мне двадцать один год два месяца и две недели. Во всяком случае, у меня есть на что продержаться полтора месяца, даже если в конце концов придется стать похожим на Робинзона Крузо, но не в пятницу, а накануне. Я уверен: что-то должно подвернуться раньше. Не знаю что: я никогда не работал и за всю жизнь не заработал ни сантима, меня выпихивали парижские лицеи, препровождая в провинциальные учебные заведения, потом швейцарские колледжи и закрытые частные школы Великобритании. Франц Симбалли — душа компании и заводила вечеринок в Лондоне и Париже, на швейцарских горнолыжных курортах и в самых модных местах на Лазурном берегу, непутевый гуляка, способный за два с половиной месяца промотать сто семнадцать тысяч фунтов стерлингов, — не был большим умником, и он этого не отрицал.

Но на свет появился или вот-вот появится другой Симбалли. Пришло время делать деньги.

Я даю себе неделю. И действительно, мне потребуется семь дней, чтобы встретиться с Йоахимом.

Йоахим внимательно разглядывает меня с высоты чуть больше метра восьмидесяти пяти своими маленькими слоновыми глазами, которые выглядят как дыры на лице, способном навести страх на племя масаев. Он обращается ко мне:

— Ты думал, мне нужны твои деньги?

Я смеюсь.

— В какой-то мере.

Йоахим хмурится, не понимая, затем, к моему удивлению, краснеет, как девушка. Он отрицательно качает головой.

— Да нет, мне нравятся женщины.

— Мне тоже.

Йоахим португалец. Уже скоро я узнаю, что около пяти лет он провел в Мозамбике, а до того жил в Анголе, где носил военную форму, пока не ушел из армии, а точнее, добавляет он застенчивым шепотом, дезертировал. У него действительно страшная физиономия, которой можно испугаться даже днем, а еще больше ночью, помятый и изогнутый кверху нос в форме полуострова, на рябых щеках — две похожие на шрамы глубокие морщины. Его настоящее имя, по крайней мере под которым он известен в Кении, Йоахим Феррейра да Силва, и далее следует еще четырнадцать или пятнадцать разных имен и фамилий.

— Ты знал футболиста Эйсебио?

— Никогда не слышал.

— Он был лучшим в мире игроком, посильнее Пеле. А о Пеле ты слышал?

— Смутно.

— Эйсебио играл намного лучше, чем Пеле.

— Да ладно.

— Не веришь? Какого черта ты мне не веришь!

Я не вижу причины злить Йоахима по такому поводу. Мы повстречались с португальцем в здании аэропорта, расскажу, как это случилось. То был седьмой день моего пребывания в Момбасе; все предшествующие дни я изучал город пешком. Город — это громко сказано: два эстуария, длинные узкие бухты с выступающими далеко в море мысами, а между ними на несколько метров над водой возвышается полуостров, на котором арабы и персы, охотившиеся за рабами, а затем португальцы построили форты, мечети и храмы. В северо-восточной части находится старая арабская гавань с парусниками — арабскими дау, в южной — забитый грузовыми судами современный порт Килиндини. Именно здесь берет начало железная дорога, снабжающая Найроби и Уганду. С материком Момбасу соединяет платная автодорога. Если отправиться по ней на север, то она приведет к огромному чудному пляжу, вдоль которого выстроились роскошные современные отели. Здесь же можно увидеть особняк Джомо Кениаты. С фасадом этого дома вскоре мне придется познакомиться поближе по весьма печальному поводу.

Это то, что касается общего декора.

Для того чтобы обойти весь город, много времени не надо. Современный порт? Любой арабский или индийский экспедитор знает о нем в сотни раз больше, чем я смогу прочесть. Торговля? Чем? И вдобавок ко всему я абсолютно убежден, что терпеливое восхождение наверх, отнимающее у человека двадцать или тридцать лет жизни, не для меня. Понятно, что пришла пора делать деньги, но понятно и то, что делать их надо быстро. Это, конечно, большие амбиции, но мне плевать.

Более того, у меня в руках появился козырь, даже если я этого еще не понял, и Йоахим раскрывает мне его суть. Впервые я увидел его на террасе отеля Castle. Его лицо безработного убийцы не заметить было просто невозможно. На следующий день я вновь встретился с ним, затем еще дважды сутки спустя, а потом мне довольно часто приходилось видеть его во время скитаний по городу, хотя он со смущением девственницы старался избегать меня. Его застенчивость сильно удивляет меня и даже вводит в заблуждение. Мне кажется, что он добивается меня, и это никак не радует. Еще немного — и я врезал бы ему по морде. Сдерживало меня только природное добродушие и страх, что он не останется в долгу и сотрет меня в порошок.

— Я действительно ходил за вами, — говорит он, переваливаясь с ноги на ногу, словно медведь-шатун. — Но лишь потому, что у меня к вам предложение.

Он стесняется своего вида, хотя за мощной мускулатурой Кинг-Конга скрывается доброе сердце прыщавого школьника: он занимается организацией и проведением сафари.

— Но это не сафари класса люкс. Им занимаются в основном немецкие туристы, иногда шведы или датчане, бывают и англичане, которые торопятся, как в аэропорту: им подавай буйвола за время пересадки между рейсами.

Йоахим говорит по-английски или по меньшей мере пытается говорить. У него ужасный акцент, и слова он подбирает с большим трудом. Мы лучше понимаем друг друга, когда переходим на невообразимую тарабарщину из французских, итальянских и английских слов, приправленных испанскими.

— Сколько ты с них берешь?

— Десять тысяч шиллингов.

Семь тысяч французских франков.

— А я тебе зачем?

Йоахим объясняет, что я молод и весьма привлекателен (это и мое мнение), владею, помимо французского и итальянского, которые здесь нужны примерно так же, как коньки, английским и немецким языками. «Когда я обращаюсь к немецким туристам, — жалуется Йоахим, — они шарахаются от меня. И они меня не понимают». Йоахим предлагает мне две тысячи шиллингов за каждого приведенного мной клиента. Мы сходимся на трех. В знак дружбы мы пьем кока-колу: Йоахим не употребляет алкоголь, поскольку дал обет Фатимской Божьей Матери. Сбитый этим с толку, я вопросительно смотрю на него, но он серьезен, как папа римский. Сам я обычно пью только шампанское, не скажу, что много, но раз его нет, так нет. В моей голове выстраиваются самые невероятные комбинации: предположим, я нахожу два и почему бы не четыре или пять клиентов в неделю, а это уже пятнадцать тысяч шиллингов. Однако для этого потребуется нанять других Йоахимов, поскольку первому уже со всем не управиться, но этих будущих Йоахимов теперь нанимаю я, и с них я буду иметь не по три тысячи, а, скажем, по шесть тысяч шиллингов за клиента. И если у меня будет тридцать клиентов в неделю, то все кенийские джунгли будут заполнены сотнями тысяч, даже миллионами немецких туристов, и я легко смогу достичь шестисот шестидесяти девяти тысяч четырехсот двадцати четырех шиллингов в месяц (и это минимум!), а затем расширить бизнес в соседние страны и даже в Сенегал…

Но уже скоро на смену моим фантастическим планам приходит трезвый расчет. Правда в том, что прибывающие самолетом туристы мечтают о пляжах на побережье Индийского океана, экзотике, Момбасе как стародавнем центре работорговли, Момбасе, в котором побывал некий Стэнли в поисках знаменитого Ливингстона. Они не мечтают о сафари, разве что самую малость. Рынок, как сказали бы экономисты, до смешного узок. Уже через несколько дней я убеждаюсь в этом, когда охочусь за вновь прибывшими туристами, встречая их у трапа самолета и следуя за ними по пятам, когда они бестолково блуждают по улочкам и покупают ужасные сувениры, вырезанные из дерева, и подделки масайского оружия…

И все же.

Размышляя над тем, что мне поведал Йоахим, я начинаю улавливать суть идеи. Действительно, мое преимущество в том, что я белый, могу общаться с туристами на их языке, внушаю доверие, однако не настолько, чтобы продавать им ненужное сафари. А надо ли вообще им что-то продавать?

Я возвращаюсь к своему индийскому другу Чандре, которому продал часы. С тех пор как мы впервые встретились, я несколько раз заходил в его лавку, и мы стали почти друзьями, тем более что он успел продать мои часы с выгодой, о размере которой скромно умалчивает. Его ответы на мои вопросы подтверждают мою изначальную идею.

Наступил момент, чтобы делать деньги?

Ну что ж, я знаю как.

Мой первый клиент — немец из Южной Германии, насколько помню, откуда-то из-под Мюнхена, юрист или врач, во всяком случае, человек свободной профессии. После моих первых слов он пристально смотрит на меня:

— Где вы изучали немецкий язык?

— Моя мать — австрийка.

Нет, сафари его не интересует: он не охотник. Гид и переводчик ему тоже не нужны. «Если мне понадобится женщина, я предпочитаю выбрать ее сам». Я поднимаю руки в знак капитуляции:

— Нет, речь вовсе не об этом. Просто хотел вам кое-что предложить: вы ведь собираетесь менять деньги. Скажем, к примеру, сто долларов. В ближайшем обменном пункте за сто долларов вам дадут семьсот шиллингов — это официальный курс. Я могу дать вам семьсот пятьдесят. Вы выигрываете пятьдесят шиллингов, а это почти тридцать немецких марок. На двухстах долларах — сто шиллингов, или шестьдесят марок. На тысяче долларов — уже пятьсот шиллингов, или триста марок.

У него голубые глаза, я морочу ему голову своей болтовней, и под натиском молодого задора голубые глаза немца становятся добрее и задумчивее, но в них все же читается некоторое сомнение:

— И в чем фокус?

Я смеюсь:

— Никаких фокусов. Семьсот пятьдесят шиллингов за сто долларов, и все. И никаких полицейских.

— Ein moment.

Он направляется в пункт обмена и на очень приличном английском языке справляется о курсе валют. Через некоторое время он возвращается, все еще в некоторой нерешительности.

— И ваши шиллинги, конечно же, настоящие?

— Если хотите, можете проверить в банке.

Он решается и меняет четыреста долларов. Я подзываю стоящего в стороне Чандру, который достает из сумки три тысячи шиллингов не очень новыми купюрами и тщательно пересчитывает их. Я специально настаивал на том, чтобы Чандра подобрал не совсем новые банкноты, полагая, что свежие казначейские билеты могут вызвать подозрение. Разумеется, банкноты настоящие, ибо я вовсе не заинтересован в том, чтобы сотрудники Центрального банка Кении обратили внимание на мои валютные операции.

Мы расстаемся с мюнхенцем, и Чандра, как мы договаривались, выплачивает мне комиссионные — двести шиллингов, или двадцать восемь долларов. На черном рынке доллар покупают не по семь шиллингов, а чуть меньше восьми с половиной. И по этой цене он легко находит покупателя: большая индийская диаспора Момбасы и Найроби готовится завершить свой первый исход, начатый в 1968 году, когда тысячи азиатов, в основном индийцы, вернулись в страну предков в результате мер, предпринятых правительством Кениаты, стремившимся выдавить их с ключевых позиций, которые они занимали в торговле. Для Чандры и его земляков покупка долларов по цене восемь с половиной и даже девять или десять шиллингов была единственным способом реализовать приобретенное имущество и сохранить накопленные средства в преддверии отъезда, который мог произойти раньше предполагаемого срока.

Вот на этой разнице курсов и повышенном спросе на доллары я и решил делать деньги, причем очень быстро.

Мне играло на руку новое явление, которое сами индийцы не до конца осознали: внезапный рост числа туристов из Европы в целом и из Германии в частности. Действовать надо было живо, ибо рано или поздно у меня могли появиться проблемы с кенийскими властями, которым вряд ли понравились бы мои финансовые операции, хотя на тот момент они не были противозаконными.

Чандра расплывается в широкой улыбке: даже за вычетом моей комиссии четыреста долларов обошлись ему в три тысячи двести шиллингов вместо трех тысяч четырехсот. Он готов все повторить и свести меня со своими товарищами. Я предупреждаю его:

— При одном условии: все вы будете иметь дело только со мной.

Он клянется чьей-то жизнью. Надеюсь, не моей.

— И вот еще что, Чандра: об этом деле никому ни слова. Тогда сможешь и дальше покупать у меня доллары по льготной цене, то есть по восемь шиллингов вместо восьми с половиной.

Это значит, что всем, кроме него, я буду продавать доллары по восемь с половиной шиллингов, в то время как мне они будут обходиться по семь с половиной. То есть я буду иметь шиллинг с каждого доллара. Но для этого надо найти других мюнхенцев. Два следующих дня я не покидаю аэропорт. После многих часов, потраченных впустую, мне наконец удается сорвать крупный куш: это тоже немцы, и их трое. Они прилетели с женами, которые считают меня душкой. Я обмениваю им две тысячи двести пятьдесят долларов. Половина долларов куплена все тем же Чандрой, другая перепродана торговцу с Килиндини-роуд. Моя чистая прибыль — тысяча шестьсот восемьдесят семь шиллингов. Двести десять долларов. Около восьмисот девяноста двух французских франков.

Я чертовски доволен собой.

Вот и все! Получилось. Впервые в жизни мною заработаны деньги, и я делаю странное открытие, которое поражает меня и приносит огромную радость: это просто! Удивительно просто! Что-то произошло: у меня появилась идея, и эта идея превратилась в звонкую монету. И тем не менее в этой идее не было ничего необычного, да и прибыль была не столь высокой. Но я уверен, что это только начало, и нисколько не сомневаюсь в этом, причем я далек от того, чтобы представить себе те сотни миллионов, что поджидают меня в конце пути, который я называю и всегда буду называть своим танцем.

В моей возбужденной голове неожиданно возникает нелепая идея. Вернувшись в Момбасу, я покупаю две одинаковые открытки с изображением шакала. Одну я отправляю своему дяде Джанкарло Симбалли в Лугано, на Рива Джокондо Альбертолли; вторую — Его Банкирскому Величеству Мартину Ялу, президенту и председателю правления одноименного частного банка, у которого много достижений (кроме нравственных), в Женеву, на набережную имени генерала Гизана. На открытках одинаковый текст: «Как видите, я не забываю вас». Мальчишеская выходка? Это точно. Во всяком случае, без каких-либо последствий. По крайней мере, я так считал. И продолжал считать, пока в один из дней не получил некое убийственное по содержанию письмо.

Тем временем я нашел клиента для Йоахима, точнее сказать двух, так как это молодая пара из Цюриха. Их зовут Ганс и Эрика. Он работает в почтовой администрации или что-то вроде того, а она — в области электроники, по меньшей мере инженером. Они очаровательны и очень любят друг друга. Йоахима молодые люди предупредили: «Мы в самом деле не хотим никого убивать, давайте просто попутешествуем и посмотрим страну».

Увидев Йоахима, они поначалу опешили от его вида. Теперь же, покоренные добрым нравом большого ручного медведя, они отлично с ним ладят. Из Момбасы мы вчетвером направляемся к северу, в сторону Малинди и Ламу, следуя по побережью, вдоль которого тянулась полоса цветущих коралловых рифов, разрезающих сказочно спокойные и прозрачные лагуны. Ганс и Эрика купаются голышом, вскоре и я следую их примеру. Только Йоахим не желает присутствовать на спектакле в исполнении обнаженной швейцарки и, что-то возмущенно ворча себе под нос, отходит в сторону. Вечером, стоя на коленях возле походной койки, он молится перед статуэткой Фатимской Божьей Матери и просит прощения за нас бесстыжих, открывающих свою наготу.

После Ламу, который находится в ста километрах от эфиопской границы, Йоахим направляет свой старый «ленд-ровер» на запад. Мы возвращаемся назад, сделав крюк во внутреннюю часть страны. Прежде чем отправиться на плато Масаи-Мара, мы разбиваем палатки на берегу Таны. Никаких джунглей, в лучшем случае заросли гигантских папоротников, вереска, бамбука, обвитых лианами. Вокруг сплошная саванна с зонтичными акациями со странной ажурной листвой, реже — баобабы и молочаи. Здесь довольно много разных зверей, и Йоахим то и дело тычет в их сторону своим толстым волосатым пальцем; он был охотником, и даже, рассказывали, очень хорошим охотником, но теперь это занятие ему не по душе, и я вижу, что он доволен нашей поездкой, когда нет надобности убивать животных.

Мы поднимаемся выше и попадаем в Национальный парк Цаво, где нам предстоит провести два дня. Такой Кению я увидел впервые, и от этого вида у меня перехватило дыхание: небо здесь никогда не бывает голубым, оно скорее сияющего белого цвета, по нему непрестанно плывут караваны розовых и золотистых облаков; почва — ржаво-охристая или фиолетовая, местами ярко-красная после дождя, когда распускаются цветы кактусов; невероятно красивы пылающие закаты, чудесны и рассветы, когда в тишине утреннего тумана, точно призраки, появляются стада буйволов. Где бы я потом ни находился, чем бы ни занимался, эти две ночи, которые мы провели в Цаво, навсегда останутся в моей памяти как образ настоящей Кении.

В тот вечер за ужином, поедая подстреленных Йоахимом перепелок и цесарок, мы говорим о Швейцарии. Ганс и Эрика принимают меня тоже за швейцарца, но я разуверяю их:

— По национальности я француз. Родился в Сен-Тропе.

Они с удовольствием рассказывают о том, что прошлым летом побывали в Сен-Тропе, загорали на пляже Пампелон и купались в море голышом.

— Дом, где я родился, находится рядом с этим пляжем. Или находился.

Еще немного — и молодые люди вспомнят дом, на который, быть может, не обратили внимания. Они мило предаются воспоминаниям в надежде найти его образ: «Большое белое здание? Или тот дом с башнями, похожий на замок?» — «Нет, наш стоит ближе к воде. А перед домом каменная стена, во дворе пальмы». Вновь нахлынули воспоминания. Почему в моей памяти так ясно, так отчетливо сохранился этот дом, где я провел лишь раннее детство и куда не возвращался после смерти отца?

— Сколько вам было лет, когда он умер?

— Восемь.

— Симбалли — это итальянская фамилия, не так ли?

— Мой отец родом из Тичино — не из швейцарского кантона, а из того, что по другую сторону границы. Еще несколько сотен метров — и он родился бы швейцарцем.

Йоахим берет гитару и своими толстыми пальцами ласково, даже как-то нежно начинает перебирать струны.

— А когда не стало вашей матери?

— Она умерла от рака, когда мне было одиннадцать. Не где-нибудь, а в Париже, на улице Глясьер.[1]

Само название улицы было бы нелепым, не будь оно трагически точным. Снова в памяти всплывают картинки из прошлого. И это последние месяцы той агонии, того адского круга, той безумной и отвратительной сарабанды в исполнении дяди Джанкарло, действующего, я это знаю, по указке Мартина Яла. Он осаждает постель умирающей, призывая врачей сделать все, чтобы продлить ее жизнь (и страдания тоже), не из любви к ней, а лишь для того, чтобы она протянула еще какое-то время и подписала нужные документы. Разумеется, моя лютая ненависть к дяде и Мартину Ялу возникла не в последние дни. Она появилась как-то неосознанно, пустив ростки в те самые весенние дни 1960 года, а потом зрела все последующие годы. Я до боли ненавижу этих господ и порой не могу понять эту ненависть, толкнувшую меня наотрез отказаться от их услуг, обучения, денег и превратившуюся в болезненную одержимость.

— Его отец был очень богат, — роняет Йоахим скрипучим голосом, указывая на меня подбородком. — Father very rich…[2]

Йоахим улыбается мне, и в его взгляде сквозит поразительная теплота искренней дружбы. Он кивает головой.

— Very rich. А потом все.

Он начинает петь свое любимое фаду A Micas das Violetas. Ганс и Эрика прижимаются друг к другу, а я рассматриваю созвездие Южный Крест.

Каждый турист, будь то немец или кто-то другой, но чаще всего немец, меняет по прибытии около восьмисот долларов. Я зарабатываю около восьмисот шиллингов, или чуть более ста долларов, на одном туристе. Расчет нехитрый и по-детски простой: через две недели после того, как у меня появилось золотое дно, я смог отказаться от услуг Чандры как партнера, предоставляющего денежные средства, поскольку пускаю в оборот собственные шиллинги, полученные от продажи долларов индийским торговцам. Через двенадцать дней — точно помню дату, ибо она знаменует собой конец третьей недели моего пребывания в Момбасе, — я в состоянии четырежды за день собрать по шесть тысяч шиллингов, необходимых для покупки долларов у четырех туристов, прибывающих одним рейсом. Четыреста двадцать долларов чистой прибыли за два часа работы. Не то чтобы каждый день на меня сыпалась манна небесная, но тот день, по правде говоря, должен быть отмечен белым камнем как этап в ходе проведения моих валютных операций.

Одно несомненно: я зарабатываю себе на жизнь. И даже больше. Двадцать второго декабря, за два дня до Рождества, я покидаю отель Castle с его шумным вентилятором, следами раздавленных комаров на стенах, общим душем с устойчивым запахом мочи в конце коридора и переезжаю в отель White Sands, расположенный неподалеку от резиденции Джомо Кениаты. Передо мной чудесный белый пляж и коралловое великолепие Индийского океана. Почти через месяц после моего приезда в Момбасу я начинаю чувствовать себя как дома. Двадцать третьего декабря приходит письмо. На конверте без орфографических ошибок указана моя фамилия с двумя буквами «л» и заглавной «с», и еще: «Момбаса, Кения». Я никогда не узнаю, каким чудом кенийская почта смогла доставить его — быть может, потому, что в этом городе с населением в двести с небольшим тысяч жителей европейцев, особенно не британцев, не так много.

Открывая конверт, я обращаю внимание на то, что письмо было отправлено из Парижа одиннадцать дней назад, двенадцатого декабря, в четырнадцать пятнадцать с почтового отделения на улице Бетховена в шестнадцатом округе. В конверте только лист бумаги без водяных знаков размером 21х27 сантиметров. Текст напечатан на машинке:

«В момент прекращения срока действия завещательного отказа вы получили около миллиона французских франков как остаток наследства вашего отца. На самом деле наследство составляло от пятидесяти до шестидесяти миллионов долларов, которые путем обмана были у вас похищены».

Подпись отсутствует.

3

Рождественскую ночь я провел «на конференции» с сомалийкой. У нее шикарная грудь, а изгибу ее бедер и энергии позавидовал бы Ниагарский водопад. Она нежна, улыбчива, полна добрых намерений, но при этом начисто лишена предприимчивости.

Йоахима это возмутило: он хотел, чтобы я отправился вместе с ним на полуночную мессу. С каждым днем португалец удивляет меня все больше: этот бывший наемник, однажды признавшийся, что сжег несколько деревень в разных местах Мозамбика, Анголы и Конго, не думая при этом про женщин и детей в горящих хижинах, этот бывший душегуб был на редкость ревностным католиком, носил четки в нагрудном кармане рубашки и пел Gloria in Excelsis Deo[3] в хоре с катехуменами из племени кикуйю. Любопытства ради, как-то вечером я решил к нему заглянуть, чтобы посмотреть, где он живет, и ужаснулся: на самом краю африканского гетто (в отличие от европейской, арабской или индийской среды обитания) я увидел жалкую хижину из хвороста и глины, крытую пальмовыми ветками. Из мебели — заправленная кровать, стол, деревянная скамейка и металлический ящик с множеством навесных замков и с надписями, закрашенными черной краской, должно быть, еще армейскими. На стене из высушенного ила — шесть гравюр с изображением базилики Фатимской Божьей Матери, фотография с надписью того самого Эйсебио в футбольной форме и еще несколько пожелтевших от времени снимков, сделанных, судя по тротуарной плитке, в Лиссабоне. На них юный Йоахим, лицо которого уже отмечено печатью уродства, запечатлен в обществе женщины в черном платье.

— Почему ты не вернулся в Португалию?

Он не знает, что ответить. Вероятно, на то было много причин, а значит, однозначного ответа на вопрос быть не может: это и положение дезертира, и страх снова встретиться с семьей, и боязнь вернуться домой более бедным, чем был раньше. Сыграла свою роль и глубоко укоренившаяся привязанность к Африке. К Йоахиму я испытываю чувство дружбы, и мне немного его жаль.

Операции с иностранной валютой развиваются успешнее, чем я ожидал. Во время новогодних каникул в страну буквально хлынул поток туристов из Европы. Они прибывают целыми самолетами, и не только регулярными, но и чартерными рейсами. Туристические компании типа Kuoni нанимают все больше и больше самолетов. Двадцать шестого декабря, через тридцать два дня после моего приезда в Кению, я устанавливаю новый рекорд: семь клиентов за один день и шестьсот девяносто долларов прибыли. Двое туристов соблазняются туром фото-сафари с Йоахимом в качестве гида, и португалец настаивает, чтобы я получил от него комиссионные, что приносит мне более девятисот долларов дохода за день.

Помню, как, вернувшись в свой номер в White Sands, я разложил заработанные купюры на кровати и, опьяненный успехом, недоверчиво смотрю на них завороженным взглядом.

Иду к зеркалу в ванной. Да нет, я в порядке! Возвращаюсь к кровати и с ходу ныряю в выложенные ковром купюры. И это прыжок ангела…

Время делать деньги. «Make money». И они приходят.

В последующие дни общая обстановка не меняется. Как говорится, ситуация на фондовом рынке находится под влиянием зимних отпусков. Около полудня следующего дня после шести обменных операций на общую сумму в двадцать девять тысяч шиллингов, когда у меня заканчиваются кенийские деньги, я вынужден вновь обратиться к Чандре, который с восторженной готовностью приходит на помощь.

Тридцать первого декабря я делаю себе новогодний подарок: белый костюм, туфли, чемодан и прочие вещи. Эти дополнительные расходы не мешают моему капиталу впервые превысить отметку в десять тысяч долларов, что составляет около пятидесяти тысяч французских франков.

Конечно же, я предполагал, что в последующие дни поток туристов, собирающихся возвращаться в свою Баварию, родные Мекленбург и Вюртемберг, спадет. И все же для меня это был тяжелый удар: вместо десяти, а то и двенадцати клиентов в день я сразу опускаюсь до одного или двух. И то, когда нахожу их. Бывало, по три дня подряд мне не удавалось подцепить ни одного. Подумывая было привлечь к делу Чандру, горевшего желанием работать со мной, я вынужден об этом забыть, по крайней мере на некоторое время. Я просто в ярости и, чтобы как-то успокоить нервы, вызываю на «пленарное заседание» сомалийку. Для большей надежности советую привлечь к встрече ее младшую сестру, «лекторские» способности которой моя знакомая оценивала весьма высоко. Они утверждают, что сестренке около тринадцати лет. Хотел бы верить, но, по мне, она выглядит на все восемнадцать. Однако точно то, что у нее действительно талант к таким «заседаниям».

И вот в тот январский день, когда мы втроем весело резвимся под душем, раздается громкий стук в дверь. Я догадываюсь, что так громко стучать своими большими волосатыми кулачищами может только португалец. Я кричу ему:

— Я сейчас, Йоахим!

У меня под рукой полотенце, которое я обертываю вокруг головы, дабы подразнить стыдливого Йоахима. Иду к двери, строя из себя шута перед застывшими по стойке смирно голыми сомалийками, отворяю ее и оказываюсь нос к носу с незнакомым кенийцем. У него стриженные ежиком седые волосы и спрятанные за стеклами очков морщинистые глаза. Я тут же узнаю, что он комиссар полиции, которому поручено меня арестовать.

Он осматривает меня сверху вниз.

— Вы совсем голый.

— Я принимаю душ.

Сомалийки, крадучись на цыпочках, возвращаются в ванную. Доносившийся оттуда звук воды затихает. Полицейский смотрит в сторону ванной, затем переводит взгляд на меня. Тут я вспомнил его. Йоахим рассказал мне об этом человеке. Я отворачиваюсь и, пытаясь сохранить собственное достоинство, надеваю шорты-бермуды.

— За что?

— Что за что?

— За что арестовываете?

— За нарушение валютного законодательства.

По сути, он должен подождать, пока я оденусь, а уже затем уводить. Вместо этого он бесцеремонно проходит в номер, направляется к ванной и несколькими словами на суахили выгоняет оттуда девиц. Сомалийки, как две черные молнии сотрясая воздух своими грудями и бедрами, что будоражит меня, спешно задают стрекача. Полицейский закрывает за ними дверь, и я начинаю догадываться, чего он от меня хочет. Присаживаюсь на стул. Это тот самый человек, о котором мне рассказывал Йоахим, а точнее, от которого он меня предостерегал. Зовут его, скажем, Вамаи. Он плохо выглядит: маленького роста, тощий на вид, у него пепельный цвет лица и пергаментная кожа, белки его черных, как жемчужины, глаз красные, словно залиты кровью.

— Я часто видел вас, мистер Симбалли. Я часто видел вас в Момбасе.

— Уверен, что я вам понравился.

У него полное отсутствие чувства юмора. Он вообще не смеется. Средний доход кенийца составляет от пятнадцати до двадцати долларов в месяц. Мне кажется, что комиссар полиции должен зарабатывать в восемь или десять раз больше. Хорошо. Я готов договориться за сто долларов. Может, даже за сто пятьдесят.

— Вы попали в плохую историю, — продолжает Вамаи. — Очень плохую.

Йоахим предупреждал меня: Вамаи в сговоре с судьей, они заодно. Лучше заплатить им напрямую, чем полагаться на правосудие. Хорошо, я пойду на триста долларов, по сто пятьдесят каждому. Любезно спрашиваю:

— Что же я должен сделать, чтобы выпутаться из этой истории?

— Могу похлопотать за вас, — отвечает Вамаи.

Для себя я решил начать торги с двадцати пяти долларов: пятьдесят на двоих, оптовая цена. Двадцать пять? А почему не двадцать? В этом случае я смогу поднять ставку в переговорах, которые, как полагаю, будут долгими.

— Разумеется, — продолжает Вамаи, — предстоят расходы.

Я отвечаю ему извиняющейся улыбкой человека, который хотел бы, но не может…

— Вы знаете, я очень ограничен в средствах. Даже не знаю, как заплатить за номер…

Он понимающе кивает головой.

— Пять тысяч долларов, мистер Симбалли. Вы ежемесячно будете платить такую сумму, и никаких проблем.

В ответ я посылаю его по матери.

И он арестовывает меня.

До последней секунды я думал, что он блефует, просто пытается меня запугать. Я поверил ему, когда в сопровождении двух полицейских он выводит меня в вестибюль White Sands. Здесь, проходя мимо портье, я не могу сдержаться, чтобы не подурачиться:

— Вот только провожу этих джентльменов и тотчас вернусь.

Я еще больше поверил в серьезность его намерений, когда он заталкивает меня на заднее сиденье «лендровера» и, уже в наручниках, я оказываюсь между двумя сбирами. У меня закрадывается сомнение относительно законности его действий после того, как в полицейском участке он помещает меня в вонючую общую камеру, где находится с полдюжины человек, которые говорят исключительно на суахили и которых приводит в некоторое смятение странное появление в их компании белого человека. (Впрочем, меня тоже.)

Я совсем перестаю ему верить, когда меня сажают в странного вида воронок, который уже пару раз попадался мне на глаза на улицах Момбасы. Это обычный грузовик, на платформе которого установлена железная клеть, открывающаяся только сзади. Вдоль платформы к полу приварен стальной брус, к которому крепятся цепи от железных браслетов на ногах и руках моих и моих спутников. В клети нас около двадцати человек, и мы медленно, будто на прогулке, едем по городу. Хотя для жителей Момбасы наблюдать такое зрелище не впервой, но оно всегда привлекает внимание; они привычно наблюдают за медленно проезжающим мимо воронком с заключенными внутри. Но, думается, им впервые приходится видеть в клетке европейца в идиотских белых бермудах с розовыми и голубыми пальмами.

Разумеется, никогда до этого мне не приходилось сидеть на цепи, да еще и в запертой клетке. Мне невыносимо тяжело, хуже некуда. В какое-то мгновение меня охватывает ужас, безумная ярость зверя, попавшего в капкан. Будь Вамаи передо мной, я, наверное, задушил бы его. Меня мутит, хочется кричать во все горло, биться, чтобы освободиться от цепей. К счастью, это длится недолго и мне удается взять себя в руки. «Взгляни на себя, Симбалли, взгляни на себя со стороны. В кого ты превратился?» Мне удается присесть на край деревянной скамьи. И вот моя голова лежит на коленях, зубы впиваются в руку. Вскоре мне легчает. Я поднимаю голову, когда воронок, резко повернув, выезжает на Килиндини-роуд. Мы едем вдоль улицы с маленькими магазинами и лавками, где я знаю каждого владельца. Мимо проплывает вереница блестящих от пота испуганных лиц с обращенными ко мне бессмысленными взглядами, как у провожающих на платформе железнодорожного вокзала во время отбытия поезда. Мы проезжаем мимо отеля Castle, ныряем под бетонные бивни слонов, и тут я вижу молодую женщину: это европейка с каштановыми волосами, стройная, яркая, с красивыми зелеными глазами, выразительным, чуть насмешливым ртом. Наши взгляды встречаются, фиксируются и уже не могут оторваться друг от друга. Непроизвольно, больше из гордости, я выпрямляюсь, поднимаю в знак приветствия закованные в браслеты руки и улыбаюсь. Не будь цепей, я приветствовал бы ее как боксер, победивший в бою. Пока наш грузовик после короткого замедления хода снова набирает скорость, я пригибаюсь, насколько могу, чтобы не потерять ее из виду, долго не спускаю с нее глаз и замечаю, что она тоже наклоняет голову, чтобы лучше меня видеть. И еще я успеваю рассмотреть ее улыбку. Я не знаю, кто она, и никогда не видел ее раньше. И в ее поведении ничто не говорит о том, что она меня знает. Поворот дороги окончательно разлучает нас, и воронок продолжает свой путь к северу.

И вот суд. Я жду тщательного рассмотрения дела. Думаю об адвокате, консуле, вмешательстве моего ублюдочного дяди или в крайнем случае — и это хуже всего — Его Банкирского Величества Мартина Яла. Все-таки это лучше, чем загреметь на двадцать лет за решетку. Как-то так…

Трехэтажное здание суда имеет внутренний двор, обнесенный галереей в португальском стиле. Наш воронок въезжает во двор. С оковами на ногах нас выталкивают из грузовика, подгоняя пинками под зад всех, кроме меня — настолько я им симпатичен. Я в самом деле начинаю понимать, что ко мне особое внимание: уже вскоре меня отцепляют от других арестантов и в цепях препровождают в маленькую комнату на втором этаже, где за столом сидит толстый и потный, как расплавленная свеча, индиец.

— Вы нарушили валютное законодательство. Это очень серьезный проступок.

Не успел я произнести: «Послушайте» и «Я требую адвоката», как он вручает моим конвоирам бумагу, которую, по-видимому, подписал до начала нашей с ним интересной беседы. Меня подхватывают под мышки и выволакивают на улицу. Так и не успев ничего понять, я снова оказываюсь в клетке, и вскоре после того, как ее заполняют другие заключенные, воронок начинает катиться по дороге на север.

Мы проезжаем мимо роскошных пляжных отелей, среди которых мой White Sands, мимо резиденции Джомо Кениаты. Проехав около тридцати километров в северном направлении, мы добираемся до тюрьмы. Когда мы с Йоахимом и швейцарской парой совершали тур в Малинди и Ламу, у меня была возможность взглянуть на нее со стороны. Никаких неизгладимых впечатлений она не оставила: в туристическом плане ради нее делать крюк не стоит. Теперь моему взору предстает своеобразный лагерь с капитальными барачными постройками, окруженный бамбуковой оградой с натянутой колючей проволокой. Это одноэтажные строения из бетонных блоков с плоской крышей и стенами, которые забыли оштукатурить и уж тем более покрасить. Распространяя удушливое зловоние, из отверстий в стене через решетки с металлической сеткой вытекает поток нечистот.

Сквозь полумрак, который царит в раскаленных от жары бараках, видны обращенные к свету мокрые от пота грязные лица. В какой-то миг я представил себе, что нахожусь взаперти среди этих несчастных, и у меня тут же перехватило дыхание от отвращения и страха. Я облегченно вздыхаю, когда меня уводят в сторону от барака. Мне кажется, что я спасен. Ковыляю по неровной тропе на ногах с кровоточащими следами от железных браслетов: на мне только бермуды, гавайская рубашка и вьетнамки.

Я спотыкаюсь, но мне уже как-то безразлично, куда меня ведут. Это продолжается до той минуты, пока я не замечаю железную решетку.

Она слегка приподнята над землей и заперта на висячий замок. И вот ее открывают специально для меня. В яму спускают лестницу — на деле старый деревянный брус с неровно прибитыми поперечинами.

— Down.[4]

Спускаюсь вниз и вижу шесть человек, которые теснятся в вырытой в земле круглой яме глубиной почти в пять метров и шириной в два. На дне ямы хлюпает отвратное месиво с тошнотворным запахом, происхождение которого не вызывает сомнения. Мои ноги погружаются по щиколотку в нечистоты, я почти плачу от подкатывающей к горлу тошноты, меня трясет, я не раз спотыкаюсь, пока наконец в этом мраке не нахожу себе место и не прижимаюсь спиной к стене. Вверху над моей головой захлопывается решетка, и полицейские уходят. Из-за мрака я поначалу различаю вокруг себя лишь тени. Затем начинаю присматриваться к сокамерникам, которые тоже пристально смотрят на меня. Четверо из них наблюдают за мной с удивлением, даже с легкой ухмылкой; двое других награждают меня презрительным взглядом. Эти последние невероятно огромны, и кажется, что еще немного — и своей головой они достанут до решетки; у них одинаково выбритые выше лба черепа, а оставшиеся волосы скрыты под какой-то красной сеткой, на шее — разноцветные ожерелья; они невозмутимы, величественны, недвижимы в своей звериной гордости. Это масаи.

И они отвратительно воняют.

Остальные четверо — кикуйю. У них страшные рожи грабителей с большой дороги. Потом я узнал, что они простые браконьеры, виновные в отстреле животных на территории заповедника. Но в те минуты они пугают меня гораздо больше, чем масаи: их подозрительные перешептывания на суахили, их дерзкие взгляды и наглые усмешки не дают мне покоя. Я решаю сменить место, снова шлепаю ногами по грязной жиже, и от этого смрадный запах только усиливается. Пересекаю нейтральную территорию в середине ямы и буквально проскальзываю между двумя туземцами. Я чувствую себя полузащитником под охраной игроков второй линии обороны. Масаи не видят меня в упор. Проходит час, сгущаются сумерки, и вместе с ними растет мой страх. От первых укусов я вздрагиваю, от следующих чувствую сильное жжение. В наступившей темноте я обнаруживаю, что на моих стопах и голенях буквально кишат коричневые гусеницы, которые заживо пожирают мою плоть. Я, словно обезумевший, топаю ногами, танцую на месте. Кикуйю умирают со смеху, а масаи не обращают на меня абсолютно никакого внимания, точно я невидимка или нахожусь от них за десять тысяч километров. Так пройдет вся ночь.

Утром нас будят. На завтрак — мясо с синими прожилками и запахом тухлятины. К нему противно прикасаться. Около семи часов утра, судя по солнцу, после долгого ожидания нас всех: и меня, и моих сотоварищей по яме, и десятки других заключенных — сажают в пять или шесть обычных грузовиков. Мы возвращаемся в Момбасу. Однако моя проснувшаяся было надежда увидеть судью, комиссара или бог весть знает кого, чтобы обратиться с просьбой, быстро улетучивается. И вот мы высаживаемся из грузовиков. Раздаются команды, и мне становится ясно, чего от меня хотят: я должен ремонтировать дорогу, заделывать на ней выбоины, и для этого нужно таскать камни, много камней, столько, что можно, мне кажется, построить целый город. И дорога, которую я имею честь ремонтировать, проходит рядом с резиденцией Джомо Кениаты — президента Кении.

Это какой-то дьявольский снобизм.

Ближе к полудню появляется Йоахим. У него обеспокоенный вид, он не решается приблизиться и подает мне какие-то знаки, которые трудно понять. Видимо, это означает, что он заботится обо мне. Мы обедаем прямо на обочине дороги под палящими лучами солнца. Естественно, я уже еле держусь на ногах или почти еле держусь. Меня качает от усталости, уже целые сутки я не держал ничего во рту, не спал, провел ночь в сражении с гадкими гусеницами и в ожидании разбойного нападения со стороны сокамерников. Всякий раз, когда я думаю о предстоящей ночи, которая неизбежно будет похожа на предыдущую, я близок к обмороку.

Где-то около трех часов неподалеку от нас останавливается небольшой «остин». Из него выходит полицейский Вамаи.

— Вы согласны, Симбалли?

Желание ударить его. Даже больше: размозжить ему голову камнями, а потом топтать его труп ногами.

— Но не на пять тысяч.

Он разворачивается, всем своим видом показывая, что возвращается в машину. Чувствую, как подступает ком к горлу. Я должен его окликнуть! Еще миг — и я сделаю это. Но он останавливается, потом возвращается:

— Скажем, три тысячи.

У меня ватные ноги, жжение в спине, кружится голова, в глазах на секунду все темнеет. Нет уж, последнее слово будет не за кенийским полицейским. Не торопясь переношу камень из одной кучи в другую, отхожу назад и любуюсь выполненной работой. Делаю так, чтобы он заметил мою забаву.

— Пятьсот. Больше дать не могу, вы это знаете.

— Две тысячи.

— Полторы.

— Две тысячи.

Уже восемь часов, как мы на этой чертовой дороге, и она, по правде говоря, успела мне опротиветь. Я вспоминаю четырех кикуйю, их наглые ухмылки в помойной яме, их пронзающие меня жгучие взгляды, не говоря уже об остальном, не менее омерзительном. Вспоминаю гусениц и после этого вступаю с ним в последнюю схватку:

— Согласен на две тысячи. Но вы дадите мне расписку.

Для него это удар, и он вопросительно смотрит на меня. Я с достоинством объясняю:

— Расписку, в которой вы подтверждаете, что получили от меня деньги. Это для налогового инспектора.

Он не верит своим ушам и задается вопросом, сумасшедший ли я или просто смеюсь над ним.

— Я никогда этого не сделаю, — наконец отвечает он.

— Тогда тысяча.

Пусть делится с судьей как хочет. Я не стану вмешиваться, обещаю.

Вижу по глазам, что сейчас он уступит, и самое трудное для меня в эту минуту — сдержаться, чтобы не прикончить его лопатой. Он спасает свое достоинство:

— Тысяча двести.

Я опираюсь на лопату. От всего этого хочется заплакать. Я отвечаю:

— Согласен.

— Я сделал все, что мог, — говорит мне Йоахим. — Ты же знаешь, что я на мели. К тому же они меня здесь еле терпят. Я предупредил Чандру. Один из его двоюродных братьев — двоюродный брат зятя дяди двоюродного брата судьи, который вынес тебе приговор. Вообще-то они должны были продержать тебя за решеткой неделю. Ты был приговорен к лишению свободы сроком на неделю.

Уже двадцать минут, как я нахожусь в своем номере в отеле White Sands. Как я и ожидал, номер обыскали сверху донизу. Безуспешно, ибо у меня здесь не было ни шиллинга. Свои деньги я держу в банке, немного — на счете, остальные — в индивидуальном банковском сейфе.

— Чандра похлопотал. Он сделал подарок двоюродному брату, и срок лишения свободы сократили до одного дня, который ты и провел за решеткой.

— И вот я на свободе. Спасибо, Йоахим.

— Это все Чандра.

— Его я тоже отблагодарю.

Меня освободили два часа назад. Перед отъездом я решил узнать, в чем обвинялись мои сокамерники. Кикуйю посадили за браконьерство. Что до масаи, с которыми я чувствовал себя в безопасности, то они обвинялись в убийстве. Парни вырезали индийскую семью, расчленив тела на куски с поразительной жестокостью. У меня действительно есть нюх. Я также узнал, для чего служат ямы: в них сажают осужденных на короткий срок, таких как я, а также совершивших тяжкие преступления для ожидания исполнения наказания, таких как масаи. Странная по своему составу компания. Но я уже далек от всего этого. А как иначе, если надо платить налог в тысячу двести долларов. Его, кстати, я оплатил вечером того же дня. На следующий день я возобновляю то, что называю своей работой в аэропорту. Итог — два клиента. Еще один итог: я понял, что случившееся меня не унизило. Повезло? Нет, это действительно произошло со мной. Случившееся лишь закалило меня, избавило от слабости и показало мне наглую и холодную враждебность, о существовании которой я до этого не подозревал. Спад, что последовал сразу за новогодними праздниками, постепенно прекратился; бизнес возобновился. В январе мой доход за вычетом всех расходов приближается к отметке в десять тысяч долларов. Затем, в феврале, он превышает этот рубеж и вдвое увеличивается в марте, когда моя чистая прибыль составляет двадцать пять тысяч долларов, и это несмотря на то, что я продолжаю платить полицейскому и судье тысячу двести долларов и взял в помощники Чандру — он обходится мне в две тысячи долларов в месяц. Он делит свое время между валютными операциями и своей лавкой, куда я привожу клиентов с условием, что Чандра предоставляет им скидку в двадцать пять процентов на все, что они покупают. Разработанная мной к середине марта система комиссионных отчислений распространяется на все торговые точки, владельцы которых согласны выплачивать мне комиссию, и этих точек становится все больше и больше.

Сильная сторона моей системы в том, что, получая двадцать пять процентов от продажной цены, я также беру двадцать процентов от покупной цены (эту вторую комиссию мне напрямую выплачивает покупатель), и, несмотря на двойное отчисление, турист еще и выигрывает. С моей системой он платит за статуэтку, оружие, бивни слона или носорога, любые украшения на тридцать-сорок процентов меньше, нежели он заплатил бы, если бы совершал свою покупку самостоятельно. Короче говоря, я благодетель.

Доход от дополнительной деятельности: на первых порах от полутора до двух тысяч долларов, затем около пятнадцати тысяч в месяц к концу моего пребывания в Кении.

В конце апреля, во время непродолжительной поездки в Найроби, где с помощью двоюродного брата Чандры создается филиал моего обменного бизнеса (который в скором времени станет таким же прибыльным, как и первый), я покупаю в кредит четыре «мини-мока» — маленьких джипа с открытым верхом, которые производит компания British Leyland. Я намерен организовать их прокат в Момбасе. Йоахим, которого сафари, по-видимому, кормит все меньше, соглашается заняться новым бизнесом. Надо признать, что, кроме оружия и умения пользоваться им, автомеханика — одна из редких областей наряду с литургией, где он кое-что понимал. Три недели спустя успех проката автомобилей доказывает, что я был прав. Я решаю расширить начатый бизнес и заказываю еще четыре автомобиля. В общей сложности в конце моего пребывания в Кении Йоахим будет руководить парком из шестнадцати автомобилей.

Цифра, которую стоит принять во внимание: в мае все виды деятельности, вместе взятые, за вычетом расходов принесли прибыль около шестидесяти тысяч долларов. Я помню, как двадцать первого апреля мой капитал превысил рубеж в сто тысяч долларов. Я нахожусь в Кении без малого пять месяцев.

К тому же я нашел молодую женщину с зелеными глазами, которая улыбнулась мне вслед, как овернец Брассенсу, когда меня в бермудах везли в воронке.

Она говорит, что ей двадцать четыре года и она приехала в Момбасу в начале января, по сути, накануне моего ареста. Ее зовут Сара Кайл, и она работает администратором в отеле White Sands. Что касается ее роста, то мы подходим друг другу при условии, что она не будет носить слишком высокие каблуки. Она тоже говорит по-французски.

— Я училась в Школе гостиничного менеджмента Лозанны.

Когда ее зеленые глаза смотрят на меня, я всегда вижу в них веселые искорки, будто я самый большой чудак, который встретился на ее пути, и она только и ждет, чтобы я рассмешил ее до слез.

— Я такой смешной?

— С вами весело. Вы очень забавный.

Это немного задевает меня. Я говорю:

— Уже неплохо.

— Что вы делали в той клетке?

— Я представил себя канарейкой и решил спрятаться от кошки.

— Судебная ошибка.

— Это точно.

— Впервые вижу судебную ошибку в бермудах.

У нее треугольное лицо, голова слегка откинута назад, острый взгляд полуприщуренных глаз; она оценивающе смотрит на меня, и я чувствую себя неловко, словно пятнадцатилетний мальчишка. Я не знаю, как подкатить к ней, чтобы затащить ее в постель. Она не идет навстречу. Седьмого января, на следующий день после моего освобождения, я пригласил ее на ужин, однако она отказалась. Днем спустя (как мне кажется, случайно) я встречаюсь с ней в коридоре, ведущем в мой номер. Она заходит ко мне, чтобы, по ее словам, убедиться, все ли в порядке в номере. Она проверяет работу душа, ванны, сливного бачка унитаза, розеток и выключателей, кондиционера, смотрит, как закрываются выдвижные ящики и застекленная дверь на балкон. Я говорю:

— Вся проблема в постели. Она очень жесткая.

Она раздевается и голая растягивается на кровати, скрестив стройные ноги и закинув руки за каштановый затылок. Она делает несколько движений бедрами, как бы доказывая, что пружины матраса в полном порядке. Я говорю:

— Это просто потрясающе! Еще утром он был жестким. Вы позволите?

— Прошу вас, — отвечает она.

Я тоже раздеваюсь, и скоро мы уже вдвоем проверяем жесткость матраса. Один час, два часа, и наконец она заявляет:

— Я была уверена, что у нас все самое качественное.

На что я отвечаю:

— Я тоже.

Только за июль я заработал семьдесят восемь тысяч долларов. Мое представительство в Найроби показывает высокую эффективность работы. Но июль — это прежде всего начало золотой поры — насыщенного и короткого периода моей жизни, связанного с золотом.

Я познакомился с Хаяттом в конце апреля во время поездки в Найроби. Та встреча не произвела на меня особого впечатления, и о ней я бы вскорости забыл, если бы две недели спустя тот же Хаятт не появился в Момбасе.

— Как работают джипы?

Это он продал мне автомобили. Мы сидим в баре White Sands, но, желая поговорить со мной с глазу на глаз, он уводит меня на пляж, где, проявляя толстокожую бесчувственность, резвится целый выводок голландцев с красной, как у вареных раков, кожей.

— Я слышал о вас, — говорит Хаятт.

Вопросительно смотрю на него.

— От индийца, который представляет ваши интересы в Найроби, и от его земляков из Момбасы — тех, что прозвали вас Маленьким Шефом.

И он перечисляет их имена. Хаятт говорит, что впечатлен моим быстрым успехом и считает, что мы должны работать вместе. Он как раз ищет партнера.

— Речь идет о золоте.

— Почему я?

— Потому, что эта работа для двоих. Вы сможете вложить деньги в дело.

— А почему не вы?

— Разве кто-то сказал, что я не буду вкладывать деньги? Буду. К тому же индийцы вам доверяют.

Все происходит довольно быстро. Короче говоря, все ждали только меня. Менее чем через две недели после того, как оговорены основные условия сделки, мы с Хаяттом проводим нашу первую операцию. Все относительно просто: поступающее из Южной Африки золото продается индийцам из Калькутты или Бомбея, которые прибывают морем и ждут нас на условной границе территориальных вод. Почему индийцам (иногда их заменяют английскими евреями: настоящее имя Хаятта — не Хаятт, я совершенно случайно узнаю об этом позже)? А потому, что ввоз золота на территорию Индийского Союза если не запрещен, то по крайней мере строго регламентирован, и это притом, что сами индийцы издавна обожают золотые украшения. Если принимать во внимание численность населения Индии, то рынок золота здесь просто огромный.

Детали операции почти классические: золото, разумеется контрабандным путем, прибывает в виде слитков через Родезию, Замбию и Танзанию. В Момбасе его качество вначале проверяет эксперт, признанный всеми сторонами сделки, в нашем случае еврей из Амстердама, имеющий двойное британско-израильское гражданство и курсирующий с этой целью между Тель-Авивом и Найроби. После оценки качества золото переплавляется, чтобы превратиться в опоры мачт, якоря, якорные цепи и даже кнехты. Эксперту выплачивается два процента от суммы сделки, от восьми до десяти процентов — литейщику. Остается осуществить самую щекотливую и, быть может, самую опасную часть операции: в открытом море обменять золото на доллары, поступающие из Бомбея или Калькутты. Явиться к покупателю с грузом желтого металла, с открытой душой и с губами бантиком очень рискованно, особенно среди ночи. Обычно в таких случаях предусматривают сложную систему обмена заложниками, делят банкноты на две части и передают их в два этапа — словом, много разных перипетий, которые абсолютно меня не радуют и приведут к тому, что я не стану задерживаться в этом незаконном и весьма необычном для меня бизнесе. Что касается Хаятта, то он был в своей тарелке. Кажется, что ощущение опасности только улучшает его настроение. А чтобы расслабиться, он литрами поглощает виски. Он всегда готов быть заложником — ответственная роль, на которую я вряд ли согласился бы.

Он будет выполнять эту роль каждый раз и всегда напиваться до такой степени, что от него не будет никакого толку. Даже если бы ему угрожали пушкой, он, возможно, сам засунул бы свою голову в жерло и пел бы маршевую песню британской армии «Долог путь до Типперери». Пять раз мне с большим трудом приходилось буквально вырывать его из объятий временных тюремщиков — настолько он успевал к ним привязаться.

Я провел всего пять операций. Первую — в конце мая, три — в июне, последнюю — в июле. Прибыль от каждой из них — чуть более тридцати пяти процентов. В первый раз я вложил тридцать тысяч долларов. Для пробы. Попробовал. В следующие операции я поставил на карту почти весь свой капитал. Только в последней, июльской, операции прибыль составила около восьмидесяти пяти тысяч долларов при ставке в двести сорок тысяч.

В Кении я уже семь с половиной месяцев.

Через канал, про который мне рассказывает Хаятт между двумя пьянками (сам он пользуется услугами банка, расположенного на острове в территориальных водах Танзании с любопытным и говорящим названием Мафия), я перевожу почти все свои активы в гонконгский банк — Hong Kong and Shangai Bank. Триста сорок пять тысяч долларов. К этому следует добавить то, что я держу при себе что-то вроде карманных денег. Хаятт, которому в порыве наивного тщеславия я как-то называю эту сумму, впечатлен. Я тоже. Удивлена и Сара, хотя не хочет этого признавать. Полагаю, что пришел мой час. Седьмого июля, сообщив Саре, Йоахиму, Чандре, Хаятту и прочим знакомым, агентам и друзьям из Момбасы и Найроби, что на несколько дней уезжаю на Сейшельские острова, чтобы подобрать земельный участок для инвестиций, я и в самом деле пересекаю танзанийскую границу. Быть может, это бесполезные и несколько смешные меры предосторожности с моей стороны, но я хочу, чтобы никто не знал, что я собираюсь делать на самом деле. Я не могу сесть на самолет в Найроби на глазах у менял, работающих на меня в аэропорту Эмбакаси, потому как это слишком бросалось бы в глаза.

Я применяю план, который вынашивал не один день.

На самолет я все-таки сажусь, но в Дар-эс-Саламе. Рейс в Каир, из Каира в Рим, из Рима в Ниццу. Я заплатил за билет наличными и наличными же расплачиваюсь за машину, которую арендую в аэропорту Ниццы. У меня с собой около двадцати пяти тысяч долларов.

Вечером девятого июля я подъезжаю к Сен-Тропе.

4

Отец мой умер двадцать восьмого августа 1956 года. Я родился девятого сентября 1948 года. Когда его не стало, мне было без малого восемь лет.

Моего отца звали Андреа Симбалли, он родился в Кампионе. Это итальянский город, который находится не в самой Италии, а в крошечном анклаве на швейцарской территории. Я побывал там и открыл для себя тихий городок без богатой истории, где мирно уживаются игровые залы небольшого казино и барочная церковь в честь Санта-Марии деи Гирли. Если подняться по небольшому, в несколько ступеней, крыльцу церкви, то, куда бы ты ни посмотрел, видишь Швейцарию; и еще перед тобой Лугано со своим озером. И все-таки ты в Италии и подчиняешься итальянским законам. Ближайшая швейцарская деревня под названием Биссон находится в трех километрах отсюда, по другую сторону моста-дамбы, которого еще не было, когда родился отец, и который сегодня выдерживает одновременно железнодорожный путь и участок автострады. Родись отец на три километра дальше, все было бы иначе, и ничего или почти ничего не случилось бы. Возможно, он остался бы жив.

Семья отца — небогатая, но финансово обеспеченная — из Флоренции и, как мне кажется, с ломбардскими корнями. В основном это торговцы, один или два учителя, два или три адвоката. Одним словом, обычная семья. Дом в Кампионе купил дед незадолго до Первой мировой войны, чтобы, не выезжая из страны, спрятаться от австрийских пушек и отсидеться в тени швейцарского нейтралитета. В этом доме в 1919 году родился отец. Был он, надо признать, поразительно одаренным человеком: отец получил диплом инженера и ученую степень лиценциата в области права. Он едва успел закончить обучение, как его отправили в Ливию и Триполитанию, где отец получил ранение и попал в плен. В начале 1946 года он возвращается в Италию после почти годичного пребывания в Канаде и Соединенных Штатах Америки. Оттуда отец привозит идею, на которой, по его мнению, можно сделать состояние. Речь идет о сделках с недвижимостью: покупке, обустройстве и сдаче в аренду земельных участков для размещения мобильных домов и жилых автофургонов, как это организовано на североамериканском континенте. Один недостаток: в то время претворить в жизнь такую идею можно было только в Соединенных Штатах, в меньшей степени — в Канаде. У отца небольшой семейный капитал. Он готов им рискнуть и, соответственно, обращается к итальянским властям за разрешением на вывоз своих средств. Для родившегося в Швейцарии или Германии такая просьба — простая формальность. В Италии или во Франции — странах якобы либеральной демократии — такая заявка, поступившая от неизвестного просителя, вызывает у чиновников лишь усмешку.

В просьбе отказали. То был окончательный отказ.

Я подождал наступления ночи в Сен-Максиме, на другой стороне залива, и только в десять часов сел за руль автомобиля. Не въезжая в Сен-Тропе, сворачиваю вправо к Раматюэлю, затем беру влево и через лабиринт улочек выезжаю на дорогу, ведущую к пляжу Пампелон. Сам себе удивляюсь, с какой легкостью мне удается справиться со всей этой дорожной неразберихой. В последние годы, в промежутке между двумя провальными курсами обучения, я не раз возвращался в Сен-Тропе, но ни разу не заглядывал в «Капиллу». Что-то мешало этому. Вилла была не моя, и у меня не было желания увидеть изменившийся дом моего детства в руках нового хозяина.

В каком-то месте окольной дороги пересекаю мостик через ручей. Сразу за ним — правый поворот и прямая аллея с соснами слева и виноградниками справа. Останавливаю машину у перекрестка. За тринадцать лет здесь много всего построено, хотя, быть может, память обманывает меня, представляя это место более пустынным в прошлом.

Заглушаю мотор и погружаюсь в полную тишину. Стоит тихая, спокойная ночь, напоенная еще более насыщенными ароматами, чем в моих детских воспоминаниях. Первый крутой подъем, за ним тропинка, которую я нахожу без труда, будто бегал по ней еще вчера. В шестистах метрах отсюда море и пляж, значит, дом немного левее, если он все еще там. Низкие заросли душистого земляничника. Тропинка уже не бежит в гору, напротив, она устремляется вниз, к пляжу. Что-то меня беспокоит: если мне снова не изменяет память, отсюда я должен видеть дом и его огни. Даже через ветви олеандровых деревьев. Но я ничего не вижу. Никаких огней, никаких звуков.

Еще двести метров, и внезапно в темноте я ощущаю его присутствие. Я чувствую его, как чувствуют ночью тело рядом лежащей женщины.

Дом безлюден.

Менее чем через неделю после отказа со стороны итальянских властей отец отправляется в Лугано. Там он знакомится с Мартином Ялом — швейцарским банкиром, чуть старше его по возрасту. Банкир приехал в швейцарский кантон Тичино из Цюриха, чтобы открыть представительство частного банка, основанного еще его дедом. У банка две штаб-квартиры: одна — в Цюрихе, вторая — в Женеве. Отец и Мартин Ял понравились друг другу. Вероятно, отец был достаточно убедителен, поскольку Мартин Ял соглашается помочь ему: предлагает найти способ перевести итальянский капитал отца в Швейцарию либо предоставить ему свои финансовые средства. Во всяком случае, они начинают работать вместе. Более того, Мартин Ял становится банкиром, пайщиком, акционером созданной отцом компании, а также ее управляющим и доверенным лицом.

Это холдинговая компания, то есть компания с ограниченной ответственностью, специально созданная для контроля и управления группой других компаний такого же рода деятельности, работающих по всему миру. И Мартин будет официально руководить холдинговой компанией в силу трастового договора (английское слово trust в переводе означает доверие) и таким образом превратится в доверенное лицо. Мартин Ял становится тем единственным человеком, который знает действительного владельца, создателя и руководителя холдинга.

Отцу никак нельзя без этой тайны. Он в определенном смысле обманул итальянские налоговые органы. И это притом, что использованные для создания компании деньги были его собственными и с них он заплатил налоги итальянскому государству. Но ему запретили использовать их по своему усмотрению, он не подчинился, и в этом была его вина. Он мог бы разориться на скачках, обклеить деньгами стены дома в Кампионе, но никак не вывозить их из страны, разве что для создания компании Dupont de Nemours или General Motors. Будь он президентом — председателем правления транснациональной корпорации либо человеком, близким к влиятельным кругам, то, вероятно, смог бы договориться с небожителями.

Отцу нужна эта тайна, и он сжился с ней. Впоследствии, по прошествии ряда лет, он уже не может повернуть вспять. Трудно заявиться в итальянские налоговые органы и сказать: я обманул вас, простите, и давайте забудем. Чем придется за это заплатить? И еще: возможно ли официально перевести на родину созданную мною империю? Тем более что в то время отец переехал во Францию, где женился на молодой австрийской еврейке, с которой познакомился у Яла. Она приносит ему официальное состояние в виде собственности и авуаров, с которых он платит налоги. В числе собственности, помимо двух строительных предприятий, акций различных компаний, домов, включая парижский дом на улице Помп, где он легально проживает, — тридцать гектаров земли и дом на юго-восточном побережье Франции, в Сен-Тропе.

Основная деятельность холдинга — строительство недвижимости и высокодоходные инвестиции: коттеджные поселки, покупка земли и, следовательно, недвижимого имущества в целом. Все сопровождается крупными инвестициями в акционерный капитал во всем мире, в строительные компании и предприятия по производству строительных материалов. Кто-то сказал мне однажды: «Что по-настоящему поражало в вашем отце, так это способность работать над новой идеей: вначале он присматривался к ней, пытаясь обнаружить небольшой просвет, щель, чтобы с удивительной быстротой погрузиться в нее, а затем расширить и развить. Просто он думал быстрее, чем кто-либо из его окружения. Едва другие начинали понимать, что он строит, как он уже увлекался чем-то другим. Есть два способа добиться успеха: терпение и молниеносная скорость исполнения замыслов. Твой отец относился к тем, кто любил скорость».

Так прошло десять лет, с 1946 по 1956 год. За это время основная идея отца показала свою состоятельность. Но он не удовлетворен и бросается от одного дела к другому. Я хорошо помню последние месяцы нашей короткой совместной жизни, его поездки в Латинскую Америку и тот кусок металла, который он однажды мне показал: «Этот металл почти не применяется в промышленности. Но придет день, когда он станет самым востребованным. И тогда я, нет, мы с тобой окажемся в числе тех немногих людей во всем мире, которые будут контролировать его поступление на рынок…»

Я многого не знаю, но мне точно известно, что холдинг был зарегистрирован как акционерная компания открытого типа на Кюрасао, острове Нидерландских Антил. Холдинг, перед тем как внезапно исчезнуть в сентябре 1956 года, владел полным пакетом акций других компаний со штаб-квартирами в Неваде, Гонконге, Лихтенштейне, которые в свою очередь владели ценными бумагами третьей категории компаний, зарегистрированных в США, Аргентине, Люксембурге, Франции…

То была сказочная пирамида во главе с холдингом Кюрасао, который сам находился под управлением скромной дочерней компании частного банка Мартина Яла.

В августе 1956 года все указывает на то, что пирамида эта отлита из чистого золота.

Я в трех метрах от дома и по-прежнему ничего не вижу. Слева — низкое строение гаражей и хозяйственных помещений, а также небольшой навес, под которым стоял мой красный «феррари» с моторчиком в половину лошадиной силы. Все двери закрыты на цепь с висячим замком. Что внутри — не видно.

Передо мной сам дом. В нем двенадцать или четырнадцать комнат, точно не помню. Это подковообразное строение, фасадом обращенное к морю. В нескольких метрах от меня — входная двустворчатая дверь. Я подхожу и стучу в дверной молоток. Удары глухим эхом отдаются в ночной тишине. Проходит несколько минут — никакого отклика.

Решаю включить карманный фонарь, который купил в Сен-Максиме: его луч освещает высокую изгородь из олеандров справа от меня; кустарники заросли, и у меня появляется ощущение, что я попал в заброшенный сад.

Кто купил дом после того, как его выставили на продажу?

Я обхожу здание, вдыхая полной грудью запах моря. Передо мной сад с пальмами, агавами, бугенвиллеями, юкками, олеандрами, неопалимыми купинами и плотными рядами гортензии. Бассейн должен быть слева, а внизу — трехметровая каменная стена с железной решетчатой калиткой и лестница, по которой мы спускались к пляжу и понтону. Я разворачиваюсь и поднимаюсь по ступенькам, ведущим к сердцу подковы, к этому полупатио, где мы ужинали вечерами под шелест крыльев ночных бабочек. Все шесть застекленных дверей террасы тоже заперты, и, когда луч фонаря освещает фасад, опущенные жалюзи, черепичный фриз под крышей дома, у меня появляется уверенность, что эти наружные двери и эти ставни не открывались годами. Но возможно ли, чтобы в июле, в разгар летнего сезона, когда в Сен-Тропе царит оживленная курортная жизнь и каждый квадратный метр на вес золота, «Капилла» оставалась пустой и нисколько не изменившейся?

Решаю воспользоваться одной из своих детских лазеек: забираюсь на крышу высокого сарая и оттуда, цепляясь за черепицу крыши дома, продвигаюсь к маленькому окошку, через которое дневной свет попадает на чердак. Крючок створки поддается легко, как и раньше, и минуту спустя я уже на втором этаже. Постепенно меня охватывает смутное волнение и неуловимое чувство незримого присутствия. Однако я ручаюсь, что дом пуст. И в то же время… Слева — зияющая пустота галереи, ведущей в огромную гостиную, справа — спальни. Моя спальня находилась в конце галереи, и из ее окон было видно море. Спальня родителей располагалась в другом крыле дома, так что каждое утро, как только я просыпался, мы, стоя на своих балконах, которые разделяли восемь или девять метров патио, разговаривали с мамой и она мне улыбалась.

Я останавливаюсь в нерешительности. Что-то привлекает меня внизу. Спускаюсь по лестнице ступенька за ступенькой и чувствую, как погружаюсь в такое знакомое и в то же время неизвестное пространство. Меня охватывает непреодолимое влечение, я чувствую его и в то же время не совсем понимаю. Луч фонарика непроизвольно останавливается на двери комнаты в левом крыле, на одной линии со спальней родителей. Она слегка приоткрыта. Снова воспоминания: мы с отцом на пляже, прошло несколько минут после отъезда посетителя. Три красивые голые девушки смеются, поглядывая на моего отца. Он что-то говорит им своим низким голосом с легким акцентом, который проявлялся у него, когда он разговаривал по-французски. Мы покидаем пляж, поднимаемся по лестнице, пересекаем сад. Красный «феррари» стоит в патио в окружении шезлонгов. Я забираюсь в машину. Мимо проходит отец, взъерошивая на ходу мои волосы, и направляется в левое крыло дома. Там находится его кабинет. В доме мы с ним одни. Мать куда-то ушла, а слуги — Паскаль с женой — отправились за покупками. В кабинете отец с кем-то разговаривает по телефону. Он говорит по-немецки. Я пытаюсь завести «феррари», но безуспешно. Глухой удар и сдавленный крик. Не успев сообразить, что произошло, бегу на крик, вбегаю в кабинет и вижу лежащего на полу отца. У него багровое лицо и широко открытые глаза. Он ползет ко мне, протягивает руку, пытается что-то сказать. Я кричу и, поскольку в доме больше никого нет, бросаюсь поначалу на кухню, а оттуда мчусь к пляжу. Три голые девушки в ста метрах от меня, а я продолжаю бежать по пляжу с мокрым твердым песком, и, когда мы вчетвером возвращаемся в дом, отец уже мертв. Он лежит навзничь с открытым ртом, а в его руке — обсидиановая фигурка Будды цвета черного гагата. У Будды голый живот внушительных размеров, поднятые кверху руки с растопыренными пальцами, его голова слегка наклонена к плечу, глаза полузакрыты, а смеющееся лицо выражает непостижимый восторг.

Я толкаю дверь и, следуя за лучом фонарика, вхожу в кабинет. И это потрясение. Тот же ковер, и кажется, что я вижу складки в том месте, где отец упал, а потом полз, подминая ворс ковра своим телом. Телефон, по которому звонил отец за миг до своей смерти, на прежнем месте. Все на своих местах, как тринадцать лет назад, все целое, невредимое, все такое знакомое. Время остановилось, когда мне было восемь лет. Я прислоняюсь к закрытой двери, прижимаюсь к ней головой и впервые за тринадцать лет плачу в темноте, которую пробивает луч фонарика, наткнувшийся на обсидиановую фигурку Будды на углу письменного стола. И Будда улыбается мне своей непроницаемой улыбкой безграничного блаженства.

Отец умер двадцать восьмого августа 1956 года от сердечного приступа в кабинете своего дома в Сен-Тропе во время разговора по телефону с каким-то человеком, и эта незримая личность так никогда и не объявится. Отцу было тридцать семь лет.

В августе 1956 года, согласно завещанию отца, я становлюсь его единственным наследником. Теоретически я должен был вступить во владение холдингом Кюрасао по меньшей мере как держатель акций на предъявителя, которые предоставляют право собственности на холдинг. Однако на этот счет воля отца в завещании оказалась неожиданной: он назначил двух получателей завещательного отказа — Мартина Яла и моего дядю Джанкарло. Завещательный отказ распространяется на все авуары, официальные активы во Франции, Швейцарии и холдинг, как это определено в договоре о доверительном управлении.

Теоретически.

На деле я вступаю в права владения пакетом акций на предъявителя. Я видел их, мне их показывали, и, когда мне исполнился двадцать один год, я их даже получил. Но они уже ничего не стоили, даже бумага, на которой они были напечатаны. Пришло время объяснить мне, что состояние отца с самого начала строилось с непозволительной поспешностью: «Твой отец, говорил мне Его Банкирское Величество Мартин Ял, был исключительным человеком, настоящим творческим гением. Но как любая проходка тоннеля предполагает его укрепление по мере продвижения, так и создание предприятия предполагает его разумное управление. Несмотря на мои настойчивые и горячие просьбы, твой отец никогда не хотел заниматься установкой укреплений. И однажды все рухнуло. Я сожалею, но этот крах мог стать причиной сердечного приступа, который унес его в могилу…»

Так объясняет Его Банкирское Величество. И подчеркивает: «Несмотря на мои настойчивые и горячие просьбы». Вряд ли в мире еще найдется человек, которого бы я так ненавидел. Даже больше, чем дядю Джанкарло, которого всегда считал дураком.

Что касается активов отца во Франции, то, как мне объяснят, они полностью пошли на возмещение потерь. Тому есть документальные подтверждения, и получатели завещательного отказа, разумеется, готовы предоставить все бумаги любому специалисту в случае беспочвенного подозрения их в недобросовестности. «Франц, мы с твоим дядей заботились о тебе, внимательно за тобой следили и, откровенно говоря, баловали, быть может, даже слишком. Тебе двадцать один год, и по французским законам ты уже совершеннолетний. Учитывая дружбу и привязанность к твоему отцу, мы решили, несмотря на его ошибки, выделить тебе из наших собственных средств капитал, который позволит тебе самому пробиться в жизни вопреки весьма плачевным успехам в учебе».

Я взял протянутый мне чек и уехал, на сей раз в Англию, в Лондон, где жила та (ныне покойная) девушка и где, как я думал, мне будет не так одиноко. Я уехал в смутное для себя время, полусумасшедшим от ненависти к этим двум господам. Я даже был более чем полусумасшедшим: за два месяца и две недели я с губительным неистовством потратил эти деньги.

Я сижу в черном кожаном кресле с высокой спинкой в кабинете отца. Будда обращен ко мне спиной. Я разворачиваю его, и мы смотрим друг на друга, хотя у него и полузакрытые глаза. Из нагрудного кармана рубашки я достаю анонимное письмо, которое получил в Момбасе за два дня до Рождества. Перечитываю его в тысячный раз:

«В момент прекращения срока действия завещательного отказа вы получили около миллиона французских франков как остаток наследства вашего отца. На самом деле наследство составляло от пятидесяти до шестидесяти миллионов долларов, которые путем обмана были у вас похищены».

Для Мартина Яла и дяди Джанкарло мой отец умер в августе 1956 года в этом самом кабинете; он умер от сердечного приступа и разорившимся до такой степени, что нужно было продать совершенно все, включая этот дом с кабинетом. И тем не менее из любви к моему отцу Его Банкирское Величество и дядюшка Джанкарло оплатили мою молодость, избаловали меня (точнее, испортили, и, как я теперь понимаю, это было сделано не по доброте душевной) и даже к моему совершеннолетию щедро одарили меня из собственных средств, как награждают приданым девицу на выданье.

Это их объяснение.

И оно лживое, я в этом уверен.

В следующие три часа я обыскиваю каждый уголок дома в надежде, что отец оставил мне, и только мне одному какой-нибудь след, знак. Если он с того света отправил мне извещение о посылке, то спрятать ее он мог только в этом доме, и нигде больше. Он любил «Капиллу» и не променял бы его ни на что на свете. И это должно было меня насторожить: даже в самые худшие дни отец, несомненно, нашел бы способ спасти этот дом. Но он ничего не сделал. Мне стало все понятно.

Я покидаю дом с первыми лучами солнца. И забираю с собой, точнее краду, восторженного Будду.

В девять часов я уже в Каннах, где останавливаюсь в отеле Carlton. Принимаю душ и начинаю звонить по телефону. Почти через час мне удается связаться с нотариусом.

— Меня интересует имение в коммуне Сен-Тропе, недалеко от пляжа Пампелон-Таити. Называется «Капилла».

— Имение не продается.

— Я готов обсудить любую цену.

— Простите, мсье. О продаже не может быть и речи.

— Но мне сказали, что там давно никто не живет.

Молчание.

— Вас, должно быть, неправильно информировали, мсье.

Голос вежливый, но твердый, с легким провансальским акцентом.

— Могу я хотя бы встретиться с владельцем? Мне просто необходимо поговорить с ним напрямую по личным причинам.

Пытаюсь, не называя себя, пробить эту стену. Напрасно.

— Это тоже невозможно, мсье.

Этот нотариус — скала. Поблагодарив его, я кладу трубку и еще какое-то время понуро смотрю на аппарат. А если бы я предложил деньги? Если информацию невозможно получить бесплатно, то ее, как правило, покупают. Однако я убежден, что и здесь меня ждала бы неудача. Какое-то время меня не покидает досада. Что за тайна? Кто мог купить «Капиллу» только ради того, чтобы сохранить ее нетронутой, такой, какой она была тринадцать лет назад, двадцать восьмого августа, в день смерти отца?

Конечно же, это не мой дядя Джанкарло, у которого сентиментальности не больше, чем у мраморной статуи, и к тому же он ненавидел своего слишком талантливого брата.

Мартин Ял? Смешно.

Однако, по словам нотариуса, «лицо, владеющее имущественными правами» на момент покупки имения, согласилось на значительные финансовые издержки. Даже тринадцать лет назад тридцать гектаров земли в Сен-Тропе имели высокую цену, особенно с домом с пятнадцатью комнатами, бассейном, надворными постройками и частным понтоном. Выходит, что покупатель был человеком небедным. Он и сегодня настолько состоятельный, что не нуждается в этом мертвом капитале. Этот таинственный владелец богат.

Во второй половине дня я покидаю Канны и вечером десятого июля заселяюсь в парижский отель Ritz, в котором останавливаюсь впервые, надеясь, что здесь меня не узнают по причине проделок моей сумасшедшей юности. Снова переговоры по телефону. Человек, которого я ищу, приглашен этим вечером на деловой ужин (я узнаю это благодаря своей настойчивости, угрозам и уговорам) в ресторан La Bourgogne, что на проспекте Боске. Я связываюсь с ним по телефону. Вначале он озадачен, потом, когда я говорю о деньгах, более любезен и наконец согласен на встречу на площади Трокадеро, у выезда на проспект Жоржа Манделя. Он неуверенно спрашивает:

— Как мы узнаем друг друга?

— Я буду в «роллс-ройсе».

Это немного его успокаивает, поскольку на «роллсах» людей не похищают. Он без опоздания приезжает на встречу, пристраивает свой «ситроен» рядом с «роллсом», останавливается в нерешительности, затем, убедившись, что я один и вдобавок ко всему молод, садится рядом, замечая:

— Вы очень молоды.

— Это не заразно.

Я протягиваю ему пачку банкнот.

— Здесь десять тысяч долларов.

Он нервно смеется, и потом мы не раз будем смеяться вместе, вспоминая подробности нашей первой встречи.

— Если вы ищете себе помощника…

Я протягиваю ему блокнот и карандаш.

— Банк Мартина Яла, штаб-квартира на проспекте имени генерала Гизана в Женеве. И Джанкарло Симбалли. Адрес…

Я рассказываю ему все, что знаю о Кюрасао, и о своих подозрениях, точнее о своей уверенности в том, что тринадцать лет назад произошло незаконное хищение денежных средств.

Он восклицает:

— Через столько лет?!

— Для начала я хочу знать, имело ли место хищение, затем, если еще можно что-то доказать, короче, можно ли распутать эту махинацию. И наконец я хочу также знать, кто, кроме Яла и Джанкарло Симбалли, мог принимать в ней участие.

— Если была махинация.

— Могли бы вы провести расследование? Крайне важно, чтобы оно было негласным. Я вовсе не хочу, чтобы Ял догадался об этом.

Он внимательно смотрит на меня. В полумраке салона автомобиля меня трудно разглядеть, к тому же на мне темные очки. Он спрашивает:

— Откуда вы узнали мое имя?

Называю имя последнего собеседника, на которого я вышел после пятнадцати или двадцати телефонных звонков. И это не кто иной, как действующий министр.

— Я обязательно проверю, — говорит он.

— Разумеется.

Видно, что его недавние сомнения уступают место заинтересованности. Его увлекает окружающая меня тайна. Что касается меня, то, должен признаться, он меня забавляет. Мой собеседник — Марк Лаватер. Ему около пятидесяти лет, и в будущем он станет одним из моих самых близких друзей. В прошлом он крупный чиновник французской налоговой администрации, возглавлял управление ревизионного контроля на улице Вольнея, затем перешел на другую сторону баррикад, превратившись в советника для тех, на кого охотился до этого. Мне чрезвычайно расхваливали его деловые качества, количество связей, в том числе международных, и, как выразился мой последний собеседник, «надежность».

— Трудность положения, — говорит он, — в том, что ваше дело ограничено в основном рамками Швейцарии. Там мне менее комфортно, чем во Франции. С другой стороны…

— Вы согласны или нет?

— Позвольте мне закончить. С другой стороны, это расследование в настоящее время будет затруднительным и во Франции, учитывая то, что его проведение не должно привлечь внимание упомянутых вами лиц…

— Да или нет?

— Вместе с тем у меня много друзей в швейцарских налоговых органах…

Он рассматривает пачку банкнот. Я добавляю:

— Сто тысяч долларов по окончании расследования. Когда у меня будут ответы.

Он смеется.

— Я, пожалуй, соглашусь, — отвечает он. — Не из-за денег. Скорее, потому… По правде говоря, ваша история меня заинтересовала. В самом деле.

В ту минуту я не поверил ему. И ошибся. Об этом я узнаю позже. Я говорю:

— И еще кое-что…

Я рассказываю ему о доме в Сен-Тропе.

— Я хочу знать, кто его купил. И не менялись ли за тринадцать лет его владельцы.

Он задает мне несколько вопросов. Нет, он не сможет связаться со мной по телефону, наоборот, перезвонить ему придется мне. Он улыбается, на сей раз с довольным видом:

— А если я спрошу ваше имя?

Я возвращаю ему улыбку:

— Зовите меня Монте-Кристо.

На следующий день, одиннадцатого июля, я возвращаюсь в Момбасу. Саре я объясняю:

— Без тебя Сейшелы как обед без сыра.

И немного позже Хаятту:

— Ты предлагал мне уехать с тобой в Гонконг? Я согласен. С этого дня Кения уходит в прошлое.

5

Про Хаятта с уверенностью можно сказать только одно: он хорошо знает Гонконг, в котором родился. Он говорит по-китайски и, понятное дело, чувствует себя здесь как рыба в воде.

В Гонконге мы уже две недели. Из Момбасы я вылетел через четыре дня после возвращения из Европы. Я предложил Саре поехать вместе со мной. Поначалу она согласилась, но потом отказалась. Я видел ее нерешительность, да и сам тоже сомневался, не зная, хочу ли я продолжать эту связь или лучше воспользоваться отъездом как отличным поводом для разрыва. «Быть может, я приеду к тебе. Возможно, я смогу найти там работу». — «Тебе не надо искать работу, с тобой буду я». Она отрицательно качает головой:

«Ну вот еще, мне нужна свобода».

В Гонконге, в районе Централ, я иду по Де-Вё-роуд, тянущейся вдоль бухты Виктория, — маршруту, который прошел уже двадцать или тридцать раз со времени своего приезда, — и вскоре выхожу к двум зданиям серо-бежевого цвета с уродливыми и в то же время впечатляющими геометрическими формами. Слева — здание Банка Китая, справа — Банка Гонконга и Шанхая. Как раз в последний я перевел триста пятьдесят тысяч «кенийских» долларов, которые сейчас ждут своего часа.

Мне еще нет двадцати двух лет — исполнится через два месяца. Что же произошло в Кении? Порой я спрашиваю себя, не приснилось ли мне все это. Неужели я впрямь заработал столько денег? И так быстро? Или мне помогли исключительные обстоятельства? Чего я сто́ю на самом деле?

Фуникулер на Пик находится в нескольких сотнях метров от отеля Hilton. Склон необычайно крутой, и, по мере того как вагон-трамвайчик (их в действительности два, и они уравновешивают друг друга) набирает высоту, от открывающегося вида захватывает дух: поначалу собор Сент-Джонс, вытянувшиеся вдоль моря холмы, слева — ботанический сад, а затем, когда сказочная панорама расширяется, появляются высотки в бухте Виктория, сама гавань и «Счастливая долина», районы Ваньчай и Козуэй-Бей, а напротив, за проливом, примыкающий полуостров Коулун со своей главной артерией Натан-роуд.

Я заработал триста пятьдесят тысяч долларов. Случайно или нет. Я могу остановиться на этом, обустроиться, купить табак-бар или на ком-нибудь жениться. Я также могу поставить все на карту и начать все заново, как в Момбасе.

Я стараюсь не поддаваться одолевающей меня хандре, понимая, что это настроение вызвано отчасти отсутствием Сары, по которой я скучаю больше, чем ожидал, и еще действующим на нервы беспокойством, когда начинаю думать о затеянном с помощью Лаватера деле. Но больше всего меня удручает Гонконг; в этом городе я чувствую себя не в своей тарелке, а бесконечно текущая азиатская толпа меня просто угнетает. И потом, что я здесь делаю? Я приехал сюда, поддавшись уговорам Хаятта, но, уже находясь здесь, понял всю непомерную сложность того, с чем мне приходится сталкиваться. И я с грустью вспоминаю свои выезды на Килиндини-роуд за рулем «мини-мока», когда, проезжая мимо магазинов и лавок, приветствовал клиентов и друзей, для которых был Маленьким Шефом. Здесь я никто и не вижу способа кем-то стать.

Выйдя из фуникулера, я направляюсь к Ло Фунгу — ресторану, находящемуся на третьем этаже башни на пике Виктория. Между столиками снуют официантки с повешенными на шею корзиночками с десятками, если не с сотнями видов различных яств. Как объясняет Хаятт, Лo Фунг — ресторан, специализирующийся на димсамах — блюдах, «приготовленных на пару по-кантонски», а еще «димсам» на кантонском диалекте означает «маленькое сердце». Хаятт уже на месте, и он машет мне рукой.

— Ну и вид же у тебя! Что-то не так? Только не строй недовольную физиономию перед парнем, который сейчас сюда заявится. Не важно, что он коммерческий директор, от него многое зависит.

Хаятт принимается восторженно описывать ожидающее нас будущее, но как раз в эту минуту появляется тот самый человек. Это худощавый элегантный китаец, одетый в кремовый костюм, похоже чесучовый, который говорит по-английски с легкостью ведущего Би-би-си. Он позволяет себе некоторое высокомерие в разговоре с Хаяттом, что, быть может, мне только кажется. Со мной он ведет себя иначе. Моя молодость вызывает у него интерес. Воспользовавшись коротким молчанием Хаятта, он спрашивает меня:

— Вы давно компаньоны?

Я улыбаюсь:

— Годы. Мы вместе воевали.

Два часа спустя мы втроем едем по материковой части Китая через Коулун в Новые Территории. Пытаюсь сориентироваться: мы направляемся к северо-западу. Слева вижу остров.

— Цинь-Йи, — поясняет Хаятт. — Сюда из Гонконга перевели судоверфи.

Мы проезжаем мимо бесконечных построек пивоваренного завода San Miguel, который своим пивом «Циндао» заполонил азиатский рынок. Немного погодя слышу:

— Мы на месте.

На заводе работает шестьсот человек. Ни одного европейца, только китайцы.

— Игрушки, Франц, — объясняет Хаятт. — У меня все готово: места поставок в Европе, контакты с дистрибьюторами, все.

— Ты знаешь, во сколько здесь по сравнению с Европой обходится производство куклы? Меньше половины стоимости. От силы! Надежнейшее дело. Работаем три или четыре месяца в году, а остальное время…

Он широко разводит в стороны свои маленькие пухлые руки. Для Хаятта будущее уже здесь: спокойное, надежное, квартал работы, а затем dolcefarniente[5] до самого конца года. Короче говоря, выход на пенсию.

— Я вижу, тебя это не волнует. Ты имеешь что-то против игрушек? Не забывай, что скоро Рождество.

Я ничего не имею против игрушек, против праздности. Но я не представляю свою жизнь в Гонконге, среди океана человеческих лиц, которые кажутся мне одинаковыми.

Мы посещаем цеха, где все нам любезно улыбаются, мастер или кто-то в этом роде обрушивает на нас поток информации, которую переводит Хаятт. А я думаю о Саре, вспоминаю ее стройное, легко возбудимое тело и насмешливый взгляд слегка прищуренных глаз…

— Здесь у нас конструкторское бюро.

Нам показывают многочисленные штуковины, работающие на батарейках: животных, машинки, разных кукол, умеющих плакать и говорить «мама» на тридцати шести языках. Мы находимся на этом заводе уже не менее двух часов, и меня начинает охватывать смертельная скука. В ту минуту, когда мы собираемся уходить, что-то привлекает мое внимание. Это похоже на чесалку для спины. И это на самом деле чесалка.

— Она электрическая. Вы просто кладете ее себе на спину, и дальше она работает сама, без вашей помощи. Это всего лишь гаджет.

Коммерческого директора, с которым мы обедали, зовут Чин-и-что-то-там-еще. Я спрашиваю его:

— У вас есть еще что-нибудь подобное?

Он отрицательно мотает головой и смеется:

— Это так развлекается наша молодежь из конструкторского бюро. Всего лишь гаджет.

— Он продается?

Снова улыбка:

— Нет, конечно. Это же…

— Я понимаю, это просто гаджет.

Для идиотской идеи то была действительно идиотская идея.

Возвращаемся в Гонконг. По моей просьбе Чин-и-что-то-там-еще соглашается рассказать о «молодежи из конструкторского бюро, которая так развлекается». Двое из них, самые чокнутые, живут вроде бы в районе Централ. Они работают главным образом на кинематограф, занимаются спецэффектами и входят в число ведущих специалистов по производству того адреналина, что льется, словно поток, из всех фильмов, сделанных в Гонконге. В тот же вечер я встречаюсь с ними в одном из ресторанов Ваньчая. Их имена Ли и Лю или наоборот: я никогда не смогу отличить Ли от Лю. Они примерно моего возраста. Когда я рассказываю им о своей идее, они хохочут.

— Вы хотите продавать электрическую чесалку на Карнаби-стрит в Лондоне?

— И не только там.

И снова хохот, они прямо-таки умирают со смеху. Мы пьем какое-то китайское саке — шаосин или что-то похожее по названию. Это вино цвета мочи, сделанное из риса, которое подается подогретым на водяной бане. И вот оно стоит перед нами на столе на специальной подставке. После трех или четырех возлияний я едва держусь на ногах. На следующее утро мы встречаемся снова, на сей раз в холле Торговой палаты, и предложенные мной три или четыре идеи гаджетов их дико веселят вновь, что, разумеется, не имеет ничего общего с шаосин.

В Гонконге не существует конкретных таможенных формальностей для импорта, не говоря уже об экспорте; взимаются лишь косвенные налоги с некоторых продуктов, таких как табак, спиртные напитки и углеводороды. Мне говорят, что с вывозом гаджетов проблем не будет, иначе это было бы смешно. Отдел торгового лицензирования Департамента торговли и промышленности без всяких задержек предоставляет мне бесплатную лицензию и улыбку в придачу. Меня уверяют (Хаятт уже говорил об этом), что я имею право на беспошлинный вывоз гаджетов. Тем не менее придется оплатить некоторые сборы, довольно скромные, которые касаются главным образом материалов, в частности пластика, используемого предприятиями Колонии в экспортной продукции и облагаемого местными налогами. Позже мне удастся освободиться и от этого налога. Но все это еще впереди. Во второй половине того же дня Департамент торговли и промышленности принимает решение выдать мне обязательный сертификат о происхождении товара, которого еще не существует, но вскоре он будет произведен. Называется он «сертификат происхождения в рамках Всеобщей системы преференций» и позволяет мне свободно экспортировать товар в шесть стран — учредителей Европейского экономического сообщества, а также в Соединенное Королевство, Новую Зеландию, Ирландию, Швецию, Швейцарию, Австрию, Японию, Соединенные Штаты Америки, Данию, Грецию, Канаду, Австралию и ряд других стран.

— Зато у тебя нет разрешения на экспорт в Белуджистан, Бурунди, а также в Самоа, — с горечью замечает Хаятт.

Он думает, что я сошел с ума. Но в эти дни, когда все только затевается, я вряд ли могу его переубедить. Я пытался объяснить ему, рассказал о замысле, посетившем меня на Карнаби-стрит в Лондоне, когда я стоял перед выставленными на уличных лотках у магазина Мэри Куант глупыми штуковинами без названия и смысла, которые раскупались настолько бойко, насколько бесполезным представлялось их назначение.

— Спрос на бесполезные вещи существует. А если еще нет, то мы его организуем.

— Не мы. Я не участвую.

Он стоит на своем и дуется. Я пробую все, чтобы переубедить его, но он непоколебим. Хаятт живет своей идеей о трех месяцах работы и девяти месяцах отпуска и никак не хочет расстаться с ней. Он говорит, что мы не столкуемся. Но он мне нужен, а если не он, то по крайней мере его деньги. Чин-и-что-то-там-еще соглашается производить на своем заводе в огромных количествах рожки для обуви с подсветкой, чтобы по утрам не разбудить жену, ножницы для резки льда, говорящие зажигалки, которые оскорбляют вас всякий раз, когда вы закуриваете сигарету, пьяниц, чей красный нос мигает, пока ваш бокал пуст, кричащие бананы (когда их очищают). Чин-и-что-то-там-еще готов поставить их производство на поток при условии, что я заключу с ним твердый договор. Другими словами, я должен вложить в это дело весь свой капитал. А он не безразмерный, тем более что мне, вероятно, придется оплатить счет за услуги Марка Лаватера — девяносто тысяч долларов, — который может прийти в любое время. Игра в Монте-Кристо в «роллсе» обходится мне слишком дорого, даже если в тот день она меня чертовски забавляла. Кроме того, мне нужны деньги, чтобы подготовить почву в Европе и установить необходимые контакты; и в ожидании прибыли мне надо на что-то жить в Гонконге или в другом месте.

При условии, что прибыль появится.

Упрямый отказ Хаятта делает меня беспомощным. Мне не хватает ста, а точнее, ста пятидесяти тысяч долларов. Ни один из опрошенных банков, похоже, вообще не верит в гаджеты.

— Хаятт, хотя бы одолжи мне денег.

Упрямо выпятив подбородок, он отвечает:

— Я предлагал тебе золотой бизнес — три месяца работы и девять месяцев каникул, ты отказался. Теперь моя очередь отказываться.

Проходят дни. Наступает неделя между пятнадцатым и двадцатым августа. Уже дважды я звонил в Париж, и всякий раз секретарь Марка Лаватера отвечал, что шеф отсутствует и что для меня он не оставлял никакого сообщения. Быть может, у Лаватера действительно еще нет для меня новостей: я не могу представить себе, что он способен прикарманить деньги и тут же меня забыть. Но это затянувшееся молчание начинает выводить меня из терпения. Меня также злит поведение Сары: я уже дважды телеграфировал ей, посылал телеграммы и тратился на разорительные телефонные разговоры, с каждым разом все более эмоциональные: «У тебя не найдется пятисот тысяч долларов, чтобы одолжить мне?», но чаще всего настойчивые: «Приезжай. Я скучаю по тебе». — «Порядочной девушке нелегко найти работу в Гонконге». — «Черт подери, кто говорит о работе?» — «Я говорю. И не только говорю, но и что-то делаю, малыш».

Всякий раз, когда мы встречаемся с Чин-и-что-то-там-еще, он вежливо напоминает мне, что ждет моего решения. Последняя попытка уговорить Хаятта. Безрезультатно. Он утверждает, что даже если бы и хотел, то уже не может профинансировать меня, поскольку вложил свои деньги не только в игрушки, но и в транзисторные радиоприемники. Я возвращаюсь к Чин-и-что-то-там-еще.

— Послушайте, Чин, ведь можно как-то договориться?

— Без гарантий мы не можем изменить организационную структуру управления заводом.

Я слышу это в десятый раз.

— Но ваша компания тоже могла бы взять на себя некоторые риски. Рынок игрушек перенасыщен, а для гаджетов он открыт.

— Вы действительно считаете, что на них будет спрос?

И снова за старое.

— Кто может принять решение о возможном участии вашей компании на моей стороне? Кто всем распоряжается?

— Во всяком случае не я, — отвечает Чин.

— Так кто?

Как-то вечером Хаятт назвал мне одно имя. Я пытаюсь его вспомнить.

— Мистер Хак?

Удивленный взгляд Чин-и-что-то-там-еще.

— Мистер Хак — очень важный человек. Очень важный.

— Я хотел бы встретиться с ним. Организуйте мне встречу.

— Это невозможно.

Я настаиваю. Наконец он соглашается попробовать. Следующей ночью, уже в третий раз, я звоню в Париж, где из-за разницы во времени десять тридцать утра. И, о чудо, трубку берет сам Марк Лаватер.

— У меня для вас кое-какая информация. Начну с дома. Он был куплен одиннадцатого октября 1956 года, через полтора месяца после смерти вашего отца, нотариусом, действующим на условиях конфиденциального распоряжения, за миллион сто тысяч новых франков. На ту пору это было действительно дешево. Официальным владельцем дома является компания, учрежденная в Лихтенштейне в форме, как у них в Вадуце принято называть, анштальта — учреждения. Дальше — полная секретность, узнать что-либо еще невозможно.

— Владелец за это время не менялся?

— Нет.

— Чем занимается анштальт?

— Ничем. Ровным счетом ничем. Но кто-то ежегодно оплачивает подоходный налог в тысячу швейцарских франков правительству Лихтенштейна, равно как и гонорар адвокату из Вадуца, где официально зарегистрирован анштальт. Я отследил всю цепочку: средства поступают из Швейцарии, с номерного счета. Не спрашивайте меня как, но я пошел еще дальше и разыскал второго адвоката из Женевы, немого как рыба, который занимается списанием сумм с регулярно пополняемого второго номерного счета. Продвинуться дальше мне не удалось. Я ни черта не могу понять в этой непроницаемой тайне. Одно можно сказать наверняка: это не дело рук вашего банкира. Несколько лет назад он, как и мы, организовал похожее расследование, но сломал на нем зубы.

Выходит, что Мартин Ял тоже пытался выяснить личность покупателя дома… Пытаюсь как-то осмыслить эту новость.

— А другое дело?

— Все начинает вырисовываться, — отвечает Лаватер.

Почти за десять тысяч километров от него я чувствую волнение в его обычно спокойном и уверенном голосе. Сам же в эту освещенную огнями гонконгскую ночь я внезапно чувствую озноб, от которого еще немного — и меня начнет трясти.

— Послушайте, — продолжает Лаватер, — это самое невероятное дело о хищении денежных средств, о котором мне когда-либо приходилось слышать. Предупреждаю: у меня нет доказательств. И если вы хотите знать мое мнение, то они никогда не появятся. Никаких шансов, позже я скажу вам почему. Нет никаких доказательств, кроме предчувствия, почти убежденности. Маловероятно, что ваш отец мог умереть разорившимся. Наше расследование является чисто формальным…

Вдруг я замечаю, что Лаватер говорит о «моем» отце, значит, он понял, кто я. Ну и что?

— Была афера, хищение денежных средств, ограбление, присвоение наследства, называйте это как хотите. Пятьдесят или шестьдесят миллионов долларов, как написал ваш неизвестный корреспондент. На мой взгляд, это заниженная оценка. Цифра должна быть увеличена вдвое, возможно, втрое.

— Шансы на судебный процесс?

— Без новых доказательств — никаких. Разве что кто-то согласится дать признательные показания. И даже тогда я не уверен.

— Почему?

— Потому, что махинация была разработана просто потрясающе.

— Кем?

— Никаких имен по телефону. Но автор или авторы имеют сообщников. Сейчас мы разбираемся. Ясно одно: есть люди, которые тринадцать лет назад внезапно стали гораздо богаче, чем могли мечтать, и это в течение нескольких месяцев.

— Мне нужны их имена.

— Они у вас будут. Дайте мне немного времени. Мне нужны деньги.

— Я перечислю вам сорок тысяч долларов.

— Не на мое имя, пожалуйста. На номер счета, который я вам давал.

— Хорошо. Остальное по получении полного отчета.

— У меня нет вашего адреса.

Называю без колебаний:

— Мое имя, и просьба передать через мисс Сару Кайл, White Sands Hotel, Момбаса, Кения. Еще вы обещали объяснить, почему у меня никогда не будет возможности доказать хищение.

— Я почти уверен, что тот, кто разработал структуру холдинга вашего отца, затем почти с такой же гениальностью разобрал ее по винтикам, все подчистил, не оставляя ни малейших следов и улик, чтобы собрать заново в другом месте. Я не боюсь об этом говорить: тот, кто это сделал, был гением. Это искусство фокусника, мага. Лично я восхищен им, и я не шучу.

— Вы знаете, кто он?

— Вы наверняка видели старый фильм «Робин Гуд» с Эрролом Флинном. В нем снимался актер Джон Кэррадайн, который играл Скарлетта, Уилла Скарлетта (одетого в красное). Поскольку одного американского адвоката, выпускника Гарварда, который учился вместе с нелюбимым вами швейцарским банкиром, тоже звали Джоном Кэррадайном, то он получил прозвище Скарлетт. Он и заправлял всеми операциями. Маг — это он.

До сих пор Лаватер отказывался называть имена, но это имя он произносит без всякой опаски.

Он усмехается:

— Простите. Это потому, что Скарлетт мертв.

Телефонный звонок от Чин-и-что-то-там-еще:

— Вы будете свободны завтра вечером после шести часов?

— Конечно.

— Если не возражаете, я заеду за вами в Mandarin Hotel в половине шестого.

Ничего больше, но мне все понятно: предстоит встреча с очень, очень важным господином Хаком. Я попытался хоть что-нибудь о нем узнать. Хаятт удивленно посмотрел на меня: «Я бы сильно удивился, если бы тебе удалось с ним поговорить». — «Что в нем особенного? Он живет на облаке высоко в небе?» — «Это очень важный человек». — «Черт знает что! Я тоже важный. Я самый важный парень из всех, кого я знаю. Он такой богатый?» — «Дело не в деньгах. Здесь Гонконг, понимаешь?» И Хаятт смотрит на меня, словно выдал очень важную информацию. Иногда у меня появляется желание убить его.

Большой «мерседес» подобрал нас у паромного причала Star Ferry. Мы едем в аэропорт Кайтак, затем садимся в маленький туристический самолет, который берет курс на север или, можно сказать, на Китай. Рядом со мной непроницаемый Чин-и-что-то-там-еще. Полет длится совсем недолго, около десяти минут, и скоро в закате уходящего дня я замечаю под крылом самолета гористый остров, вся жизнь которого, казалось, сосредоточилась в рыбацкой деревушке в маленькой бухте.

— Мы уже в Китае?

— Нет, все еще в Гонконге, на Новых Территориях. А Китай — там.

Линия на горизонте, всего в нескольких километрах. Подпрыгивая и трясясь, самолет приземляется на короткой взлетно-посадочной полосе летного поля. После того как «лендровер» с китайским водителем — залогом полного безмолвия на протяжении всего пути — пересекает два или три холма, неожиданно на смену мрачным камням и голой земле приходит растительность. Я вижу китайские баньяны, камфорные деревья, сосны и не только. Чуть в стороне, в конце двойного ряда эвкалиптов, образующих аллею, среди белого моря камелий, карликовых магнолий и азалий появляется крытый вход. Выйдя из «ровера», мы с Чином идем вдоль двойной стены из орхидей. Площадка вокруг дома полностью зацементирована, не видно ни одной ступени. Все необыкновенно красиво и спокойно, но это скорее тягостное спокойствие.

Передо мной дом Хака. Здесь произойдет одна из самых удивительных встреч в моей жизни.

6

Сначала мое внимание привлекают его руки: они длинные и тонкие, элегантные и даже изящные; на мизинцах — непропорционально длинные, более десяти сантиметров, ногти.

Но уже скоро мой взгляд, словно завороженный, останавливается на другой части его тела — на ногах. На Хаке черный шелковый халат, слегка приоткрытый у середины бедра, из-под которого виднеются два странных механизма из блестящего металла. Это цилиндры, которым даже не удосужились придать форму, похожую на человеческую ногу. Это безразличие к эстетической форме и условностям производит на меня сильное впечатление. На высоте, где обычно находится колено, я замечаю стальные прорези, которые пересекаются под прямым углом, образуя восемь квадратиков. То же самое на другой ноге. Хак сидит.

— Вы что-нибудь выпьете, господин Симбалли?

Я оборачиваюсь: Чин-и-что-то-там-еще успел незаметно исчезнуть, оставив меня наедине с хозяином. Мы в большой гостиной, отсюда видны многочисленные соседние комнаты, которые отделены одна от другой легкими перегородками, возможно передвижными. Пол, мне кажется, сделан из мрамора, почти черного с серебристо-серыми прожилками; ни одной ступени, все на одном уровне. Почти никакой мебели, а та, что просматривается, выглядит роскошно, особенно впечатляют лакированные ширмы, черные и цвета красной герани.

— Как насчет шампанского?

— Простите. Спасибо, не откажусь.

Я ожидал, что появится слуга. Однако мы по-прежнему одни, и рука Хака приходит в движение: она уже на левом бедре. Ноготь мизинца входит в одну из прорезей и приподнимает крошечную крышечку: появляется микроскопический пульт с делениями и встроенными кнопками размером с булавочную головку. Палец Хака слегка касается кнопок, набирая условный код. Крышечка закрывается. Хак встает, и я с тревогой наблюдаю за его движениями: он начинает передвигаться, сохраняя верхнюю часть тела, в действительности всю живую часть тела, совершенно неподвижной. Мне кажется, что линия его плеч остается строго прямой. И все же он перемещается, словно те превосходно настроенные электронные игрушки, у которых подвижно лишь металлическое основание. Его движения так же отлично отлажены и технически совершенны.

Мы проходим в комнату с задней стеной полукруглой формы. В центре комнаты стоят кресла и диваны, обращенные к изогнутой стене.

— Присаживайтесь, прошу вас…

Легкий звук позади меня: по мраморному полу к нам медленно и бесшумно приближается что-то вроде передвижного стола на резиновых колесиках, но я не вижу слуги, который бы им управлял. Стол останавливается аккурат рядом с Хаком.

— Какой марки шампанское вы предпочитаете?

— Я на это и не надеялся. На ваше усмотрение.

Хак садится. По-видимому, это единственное движение, которое дается ему с трудом: он почти падает назад. Как только он оказывается на стуле, его мизинец начинает открывать другие крышечки, на сей раз на правом колене; происходит несколько вещей: появляется второй передвижной стол, столь же бесшумный, как и первый, на котором в несколько этажей разложены десятки самых разных маленьких пирожных, роллы с рыбой, креветками, кальмарами, пончики различных видов, разнообразные маленькие булочки с начинкой, вафли; одновременно комната наполняется звуками музыки; это западная классическая музыка, похоже Брамс. И последнее, но не менее важное: в это же время черная лакированная панель на полукруглой стене медленно скользит слева направо, и оказывается, что мы находимся ниже уровня моря. Моему взору предстает картина подводного мира, освещенная цветными прожекторами с постоянно меняющейся цветовой гаммой, и нас отделяет от него стеклянная стена высотой в два с половиной метра и длиной около двенадцати метров.

— Я впечатлен.

— Благодарю вас, господин Симбалли.

Он сам разливает шампанское. А потом без всякого перехода расспрашивает меня о Кении. Я не знаю, что ему обо мне известно, но мне нечего скрывать. Я рассказываю ему об обстоятельствах отъезда из Лондона, моем бизнесе по обмену валюты. Я даже рассказываю о золоте. Он не спускает с меня своего умного острого взгляда.

— Почему Кения?

— А почему не Кения?

Он улыбается:

— Хорошо. Расскажите мне о своих гаджетах.

— Особенно много здесь не скажешь, но я твердо убежден, что на них есть спрос, и я готов открыть рынок и заниматься его развитием. И это все.

Еще несколько минут назад я готов был страстно убеждать его, чтобы как можно лучше продать свою идею. Но, оказавшись лицом к лицу с человеком с наполовину искусственным телом, я вдруг понял, что мои старания ни к чему не приведут. Быть может, как раз моя сдержанность и убедит его или, как часто бывает, все произойдет за несколько секунд. В общем, так или иначе, в тот вечер он расскажет мне, что завод, где Чин-и-что-то-там-еще является коммерческим директором, принадлежит ему и он у него не единственный, что у него еще несколько предприятий и работают они в самых разных отраслях и что, кстати, он согласен обеспечить покрытие инвестиций в мои гаджеты в размере ста пятидесяти тысяч долларов и, если потребуется, еще больше.

Однако тем вечером Хак не расскажет мне (об этом я узнаю позже), что он, по сути, является одним из главных неофициальных бизнесменов коммунистического Китая и в этом качестве контролирует и управляет значительными активами и капиталом не только в Гонконге, но и во всей Юго-Восточной Азии и даже за ее пределами. Этот факт в конечном итоге окажется для меня основным и решающим, а также в некотором роде причиной одного из самых больших страхов, который мне пришлось пережить.

Тем не менее, когда я возвращаюсь в Гонконг, в район пика Виктория, уже ничто не мешает мне начать бизнес, от которого отказался Хаятт. Однако в конце августа, находясь, похоже, под сильным впечатлением от поддержки, которую я чудесным образом нашел у Хака, он соглашается помочь мне: его хваленая торговая сеть в Европе на самом деле существует, и мы решаемся вместе отправиться в Париж, чтобы создать на ее основе сеть необходимых мне торговых представителей. В последний раз я без всяких церемоний предлагаю ему стать моим компаньоном, но он отказывается (к счастью), заявляя, что предпочитает фиксированный доход.

И это станет его огромной ошибкой. Уже ровно через одиннадцать месяцев со дня начала производства, создания сети дистрибуции и продажи гаджетов выручка от их реализации достигнет десяти миллионов долларов.

Моя доля за вычетом части Хака составит полтора миллиона долларов.

Танец, Франц, продолжается.

Быстрее, все быстрее…

Вот уже несколько дней, как мы с Хаяттом находимся в Лондоне. Местные контакты, которыми так хвалился Хаятт, оказались в конечном счете менее ценными, чем он обещал, но более полезными, чем я надеялся.

Не имея намерения самому представлять гаджеты каждому розничному торговцу Объединенного Королевства, я нанял для этого чертовски красивую девицу, как выяснилось, датчанку. Зовут ее Уте, рост у нее метр восемьдесят шесть или семь, и она всегда оказывается голой, когда ей предлагают снять пальто. Я откопал ее в модельном агентстве, и она действительно манекенщица, не сомневаюсь в этом: достаточно взглянуть, как она ходит вперед-назад с двумя томами Британской энциклопедии на голове, одновременно поглощая одну за другой морковки, которые ей так нравятся. Она не носит лифчик, и, когда наклоняется, чтобы продемонстрировать стреляющую открывалку для бутылок или педальную коробку-карман для мелких домашних вещей, ее собеседник может лицезреть все ее прелести до трусиков, если они на ней надеты.

Не считая морковок, которые она потребляет в неимоверном количестве, девица обходится мне относительно недорого. Я планировал оплачивать ее услуги почасово, как это принято в модельном бизнесе, но она решительно отказалась.

— Я хочу сдельную оплату. Ваши дерьмовые гаджеты рассчитаны на глупых людей, а поскольку человеческий род ежедневно устанавливает все новые рекорды глупости, мы должны продавать их тоннами. Ура! Здорово, приятель, поехали!

К тому же, говорит она, ее папа в Копенгагене коммивояжер. Он ходит по домам и продает пылесосы. Стало быть, у нее коммерческая жилка в крови и с ее ростом выбор невелик: либо торговля, либо баскетбол.

Мы в номере лондонского отеля Ritz, и Хаятт за спиной датчанки, пытаясь оставаться незамеченным, как позади выброшенного на берег кита, чтобы выразить свое неодобрение, подает мне знаки, словно терпящий кораблекрушение моряк Королевского флота. (Польза от Хаятта в том, [я понял это позже], что если он что-то не одобряет, значит, все будет хорошо: он каждый раз ошибается.)

Уте обнаруживает его сигнальные действия. Она разворачивается, берет Хаятта под руку и закрывает за ним дверь в коридор.

— Вот как-то так, — говорит она. — Хоть я и выгляжу каланчой, но не так глупа, как кажется. С этим дельцем можно хорошо подняться. Я хочу права эксклюзивного дистрибьютора на Британских островах и в Дании.

Она снимает с себя все, что на ней есть, и она в самом деле не носит трусиков.

— Я не боюсь холода, — объясняет она.

— Ты действительно не из трусливого десятка. Британские острова и Дания! А что еще?

Мы лежим на кровати, и ее ноги на пятнадцать сантиметров длиннее моих, хотя наши головы находятся рядом.

— Я могла бы претендовать на Швецию и Норвегию, но нет, я благоразумна. И я прошу всего лишь десять процентов.

Я посмеиваюсь.

— Обойдешься и половиной процента.

Пауза.

— Пять процентов, — говорит она.

— Держи карман шире!

Снова пауза.

— У меня много идей, — говорит она через минуту, с трудом переводя дух. — Например, я могла бы обучить целый батальон девушек. Без лифчиков.

Пауза. Ее кожа пахнет жасмином, и я не могу пожаловаться на ее умения. Наконец я говорю:

— Ладно, согласен на один процент.

Она встает, подходит к окну, чтобы открыть его, включает на полную мощность кондиционер и, когда мне становится холодно, снова начинает меня разогревать.

— Три процента.

— Два.

— Насилуют!

Париж.

После обычных утомительных подсчетов я прикидываю, что в Гонконге должно быть три часа утра, обычно Ли и Лю в это время подходят к пику своей формы. Каким-то чудом, способным потрясти любого француза, сразу устанавливается телефонная связь, и на другом конце провода я слышу голос Ли или Лю, а может, того и другого. В Лондоне у меня появились новые интересные идеи гаджетов, и я быстро подал заявку на получение патентов, в том числе на «Сумку смеха» (сумка, из которой всякий раз, когда вы ее поднимаете, раздается хохот призрака-вампира) и особенно на «Фантомас-банк» — копилку, из которой высовывается рука, вырывающая монету из ваших пальцев. Она станет моим коньком. До меня доносится межконтинентальный хохот Ли и Лю.

— По цене за штуку не торопитесь, — говорит Хаятт, у которого с каждым днем все больше ухудшается настроение, поскольку он осознает, что бизнес с гаджетами принимает удивительный размах. Он видит начало большого успеха. Видит он это на примере Франции. Он еще больше убеждается в успехе дела после встречи с американскими бизнесменами. Они заинтересованы в моих гаджетах, а я держатель патентов; очень скоро мы подписываем контракты и договариваемся: либо они покупают изделия напрямую у меня для перепродажи, либо производят их у себя по лицензии. Решено, что Хаятт отправится с ними в Соединенные Штаты, чтобы урегулировать последние детали, а я тем временем позабочусь о Европе. По идее, мы должны были поменяться ролями: Хаятт остается, а я лечу через Атлантику, но мне нужно встретиться с Марком Лаватером.

— У меня ничего нового, — говорит Лаватер. — Я рассказывал вам о Леони?

— Нет.

— Это супружеская пара. Их десять или двенадцать лет назад наняли присматривать за «Капиллой» в Сен-Тропе. Нанимал нотариус. Я с ними разговаривал: они ничего не знают и ничего не видели, за исключением какого-то автомобиля со швейцарскими номерами — «мерседеса», как они считают, — который приезжал ночью и уехал до восхода солнца. Нотариус предупредил их, чтобы они не вмешивались и даже не пытались узнать, кто был в машине. И они действительно никого не видели.

— Когда это было?

— Двадцать восьмого августа, три года назад.

— Десятая годовщина смерти отца.

Лаватер улыбается:

— Я даже подумал, не вы ли это были?

— Смешно. Я умираю со смеху.

— Успокойтесь. Леони ничего не знают. Им поручено поддерживать порядок в доме и ничего в нем не менять.

Меня охватывает ярость. Кто же все-таки владелец дома в Сен-Тропе? КТО ОН? Эта тайна сводит меня с ума. Я спрашиваю Лаватера:

— А нотариус? Его можно купить?

— Тоже смешно, — отвечает Лаватер. — Сейчас я умираю со смеху.

Он улыбается, затем успокаивает меня:

— Ладно, не стоит драматизировать. Все в конце концов прояснится. Почему бы нам вместе не поужинать у меня дома как-нибудь вечерком?

— А остальное? Тот список имен, который вы мне обещали?

— Через несколько дней я собирался отправить первый отчет в Кению. Но вы здесь, в Париже. Вам придется немного подождать. Вы хотите, чтобы я вернул вам пятьдесят тысяч долларов? Я верну их немедленно, если хотите.

Наша дружба, безусловно, зародилась раньше, но по-настоящему она оформилась в эту минуту. Несмотря на ярость, сдавившую грудь, я улыбаюсь ему.

— Ничего, я подожду столько, сколько надо. И я приду к вам на ужин в один из ближайших вечеров. С удовольствием.

Проходят полные забот два дня. На основе сети Хаятта, как оказалось очень полезной, мне удалось организовать по-настоящему европейскую структуру дилеров, которые переживут вместе со мной авантюру с гаджетами и с которыми меня еще не раз столкнет судьба, как с Леттой в Риме. Однако тот успех, даже триумф, в делах не помогал мне избавиться от непроходящей тоски, почти озлобления, которая поселилась в моей душе после встречи с Лаватером. Хаятт в Соединенных Штатах, а я здесь один, за два дня до дня рождения, когда мне стукнет двадцать два года. Изнеможенный от усталости после десяти или двадцати переговоров и обсуждений, я снимаю в гостиничном номере трубку телефона, нервно играя с зажигалкой-магнитофоном, которая каждый раз, когда ее открываешь, орет: «Ты схватишь рак, несчастный олух!» Да, чертовски тонко подмечено и к тому же с хорошим вкусом… Но самое страшное, что это будут покупать и уже покупают. За три дня мы продали десятки тысяч этих штук.

— Уте? Садись на первый самолет и прилетай ко мне.

— Только если мне захочется, приятель.

— Ты хочешь?

— Ну я не против.

— Тогда до скорого!

Она прибывает в половине десятого после такси, самолета и еще одного такси. С ней два тома Британской энциклопедии, а на шее — полный мешок с морковью, как у лошади Республиканской гвардии, прибывшей на пикник с мерой овса. Я везу ее на ужин в ресторан на площади Мадлен. Мы садимся за столик, и я напускаю на себя жалобный вид:

— У меня тоска, Уте.

Она распахивает свою блузку, и метрдотели в смятении смотрят на нее. Уте показывает грудь с нарисованной на ней ромашкой и соском в виде бутона. Очень мило.

— Краска почти не стирается, и если ее лизнуть, то чувствуется вкус малины. Ты хочешь лизнуть?

Я обвожу взглядом метрдотелей, сомелье, официантов, двадцать или тридцать посетителей, которые уставились на нас. Посылаю им глупую улыбку и отвечаю:

— Как ты думаешь, малина сочетается с раковыми шейками?

Она гладит меня по щеке.

— Ты все еще тоскуешь?

— Уже нет. А сейчас спрячь-ка свою грудь.

Мы резвимся добрую часть ночи, а под утро заказываем завтрак, который нам приносят с обычной неторопливостью, то есть через три четверти часа, и я сразу узнаю голос горничной.

— Поднос вам куда? — спрашивает она. — На стол или в физиономию?

Я открываю глаза.

— Привет, Сара, какой сюрприз.

Она разглядывает Уте, или то, что видно из-под простыни с обоих концов кровати: голову да ноги.

— Черт возьми! — восклицает она. — У тебя там две или это одна и та же?

Через два дня, в пятницу вечером, мы с Сарой приземляемся в аэропорту Женевы. В Куантране я арендую машину, и, проехав Женеву без остановки, мы через Анмас въезжаем во Францию. Уже скоро дорога идет в гору. В Клюзе я сворачиваю налево к Морзину; Parador уже собирался закрываться, но мы договорились, что нас дождутся и разместят, предупредив, однако, что мы будем одни и персонал будет сокращенным. Язвительный взгляд Сары из-под прищуренных зеленых глаз:

— И откуда эта внезапная страсть к горам?

— Я устал от кикуйю, китайцев, от тропиков, мне захотелось увидеть коров.

— Тогда надо было ехать в Нормандию. Там полно коров.

Она не позволяет мне взять над собой верх, никогда не позволяла и не позволит. Она спрашивает:

— Когда бы ты хотел поехать в Женеву?

— Кто говорил о Женеве?

— Как же! Когда? Сегодня? Этой ночью с длинными накидками и черными бархатными масками на лице?

— Завтра. Нет, послезавтра.

— Все ясно. Потому что это воскресенье, и на улице даже кошку не встретишь. Кстати, шутник, с днем рождения. Почему, как ты думаешь, я оставила своих двенадцать африканских любовников? С днем рождения, Франц. Знаешь, иногда ты мне даже нравишься.

Все проходит так, как она и предвидела. Воскресным утром около девяти часов Женева почти так же пустынна, как и наш отель. Проявляя чрезмерную осторожность, над которой подсмеивается Сара, я оставляю машину на другом берегу Женевского озера, и по небольшому мосту Берг мы пешком пересекаем Рону, остановившись ненадолго в саду острова Руссо. Оттуда хорошо виден банк, его фасад с надписью «Ял». Меня начинает трясти. Сара берет меня за руку, прижимается ко мне плечом.

— Ты чокнутый, Франц. Неужели всю свою жизнь ты будешь мстить этому типу? Ты когда-нибудь слышал про месть швейцарскому банкиру?

…Она стоит, прижавшись ко мне. У этой брюнетки стройное загорелое тело; она тонкая, спортивная, очень подвижная, у нее маленькая упругая грудь. Заниматься с ней любовью — не всегда нежность, чаще всего это сражение, в котором я лишь изредка оказываюсь победителем.

— Франц, забудь все, давай уедем в Гонконг. Перед тобой открывается блестящее будущее. Что еще ты хочешь, чтобы я сказала? Тебе нужна проповедь? Ты станешь богатым. Забудь этого человека. Однажды, быть может, ты будешь богаче, чем он. И тогда, как говорится, ты сделаешь в его адрес неприличный жест. Я сказала, Бледнолицый Хью.

— Иди к черту.

— Я хочу кофе.

— Давай хотя бы подойдем поближе.

— И пописаем у входа в банк.

Мы перешли через Рону, пересекли площадь перед мостом Монблан; слева от нас фонтан, справа банк. Сара шепчет:

— А вдруг он там прячется в темноте и следит за нами своими черными шакальими глазами?

— Голубыми. У него голубые глаза.

— А где мой кофе?

Перед туринг-клубом мы сворачиваем направо и выходим на улицу Рив. Все, пришли. Конечно, это ничего не дает. У меня все еще болезненно бледный вид, и это пугает Сару. «Боже мой, как можно? Ты сумасшедший. Я серьезно».

Мы возвращаемся в Морзин и занимаемся любовью. Она как никогда напориста и необыкновенно нежна. Затем она ходит по комнате с озабоченным видом женщины, хлопочущей по дому, даже если это просто гостиничный номер. Я спрашиваю ее:

— Ты действительно веришь в то, что я смогу заработать целое состояние?

Она отвечает веселым смехом, и я ловлю знакомый взгляд ее зеленых глаз.

— Да. И у тебя появится животик, дорогие костюмы из тонкой шерсти, яхта, две электрические бритвы — на тот случай, если одна сломается. А теперь пошевеливайся, а то мы опоздаем на самолет.

Из Парижа я снова звоню в Гонконг. Все идет хорошо, завод Чин-и-что-то-там-еще работает на полную мощность; другие предприятия Хака также включились в танец и теперь тоннами выплевывают гаджеты. Мы с Сарой путешествуем по Европе, едем в Германию, Италию, Испанию, Скандинавские страны. Мы также отправляемся в Марокко, Египет и Грецию. Везде переговоры и контракты. Все очень быстро, мне не сидится на месте, это почти лихорадочное состояние. Звонит Хаятт, и уже скоро он возвращается из Нью-Йорка и Калифорнии, где результаты превосходят все наши ожидания. Хаятт гордится собой и в то же время ошеломлен успехом, от которого ему не будет почти никакого проку. Я утешаю его, но, как говорится, не открываю кассу: он знал, на что шел, тем хуже для него, он упустил шанс.

Я настолько занят, что забыл, как условились, перезвонить Марку Лаватеру. Наконец я дозваниваюсь до него, но не в бюро, а на другой номер, который он мне дал: это дом в Шани, в Бургундии.

— Мне интересно, куда это вы пропали…

Внутреннее чутье подсказывает мне, что у него есть что-то новое.

— Я не знал, как с вами связаться. Короче говоря, ваш список готов.

Тишина. Моя рука вот-вот раздавит телефонную трубку. От ненависти, выходит, тоже можно получить удовольствие.

— Сколько их?

— Семь.

— И среди них Мартин Ял?

— Разумеется. Насколько это возможно, я распределил этих господ в порядке их ответственности, я имею в виду их ответственность в том, что произошло. И Ял проходит первым, под номером один.

Лаватеру я звонил из Рима, откуда собирался вылететь в Гонконг, поскольку Чин-и-что-то-там-еще уже несколько дней добивается встречи со мной. Я быстро думаю и говорю Лаватеру:

— Сегодня вечером мисс Сара Кайл будет в Париже и остановится в Ritz. Вы могли бы передать этот список ей? Отлично.

Сара хмурит брови, недовольная тем, как я ею распоряжаюсь.

— Спасибо, Марк.

Я собираюсь повесить трубку. Лаватер:

— Симбалли? Франц?

— Да?

— Задайте им как можно больше жару. Это единственное, что они не украли.

Я улыбаюсь, глядя на телефон. И на меня, как неудержимый прилив, вновь накатывает волна дикого восторга, нахлынувшая на меня какое-то время назад на Олд-Бромптон-роуд, но на этот раз еще более мощная. О да! Они пройдут через ад!

Часть вторая

Операция «Серебряный дракон»

7

Лично я предпочел бы жить в Коулуне в той части полуострова, которая растянулась от паромного причала Star Ferry до Джордан-роуд, то есть в квартале Цим-Ша-Цуй. Это необычайно оживленный район, который никогда не спит, но мне это нравится, и кому, черт возьми, нужно так много спать? И здесь полно магазинов и международных отелей с уютными барами.

— Это точно, — говорит Сара. — Только отелей мне и не хватало. В Коулуне ты, между прочим, можешь жить и один. Мы будем видеться раз в неделю по моим выходным. Если я буду свободна.

Стерва. В конце концов мы, то есть она, выбрали виллу в районе Стэнли, непосредственно на острове Гонконг. Через окна мы видим пляж и маленький порт с джонками и сампанами. Это хоть и окраина, но мой офис в районе Централ находится всего в десяти километрах.

«Квартирную плату, разумеется, — сказала Сара, — делим поровну. Если не возражаешь, я буду вести домашнюю бухгалтерию».

Она нашла работу в отеле Repuise Bay — одном из трех самых крупных в Гонконге, наряду с Peninsula и Mandarin, и во что бы то ни стало намерена сохранить свою независимость. В первые дни я просто кипел от ярости. «А что, если я захочу спать с тобой?» В ответ та же ангельская улыбка, с какой она обычно обращается к клиентам отеля: «Запишись на прием, дорогой». В тот же вечер я оставляю на ее обнаженном животе купюру в десять гонконгских долларов, что составляет около десяти французских франков, и поясняю: «Подарок». Ловлю на себе проницательный взгляд ее зеленых глаз. Она берет купюру двумя пальцами, аккуратно кладет ее в сумочку, достает оттуда другую, точно такого же номинала, сворачивает ее в трубочку и затем надевает на мое мужское достоинство. «Подарок», — уточняет она. И снова ложится рядом.

Если оставить в стороне эти словесные перепалки, то мы живем полноценной супружеской жизнью. Любопытно, но хозяйка из нее никакая, хотя она и управляет отелем на тысячу номеров; перекрась нашу гостиную в фиолетовый цвет, она и не заметила бы. Я знаю и проверял это. Мы живем хорошо и даже очень хорошо. Четырнадцатого марта мой капитал впервые подошел к отметке в миллион долларов, позже мы увидим, почему в моей памяти сохранилась эта дата. Со дня возвращения в Гонконг я еще не виделся с господином Хаком, но через Чин-и-что-то-там-еще он передал мне привет.

И еще: список. Сколько раз я возвращался к нему, часами читал, перечитывал до тошноты, запоминал наизусть содержащуюся в нем информацию. И он, точно оттиск, отпечатался в моем охваченном холодной яростью сознании. Он помог мне лучше понять, что представляла собой империя отца. Как и Лаватер, каждому я присвоил порядковый номер. Под номером один с большим отрывом значился Мартин Ял из Женевы; под номером два — дядя Джанкарло, паршивый старший брат отца, в прошлом преподаватель английского языка, а сегодня — рантье, проживающий в Лугано, и он не лучше Яла; под третьим — Элвин Бремер, имя которого мне незнакомо (наверное, он бывал у нас в Сен-Тропе во время отпуска): у него роскошный дом на берегу озера Мичиган в Чикаго, неподалеку от кампуса Университета Лойола, и он президент компании по производству цемента и строительных материалов с капиталом в двадцать миллионов долларов; под четвертым и пятым (они связаны между собой) — некие Джон Ховиус, аргентинец, и шотландец из Глазго Джеймс Дональдсон: у обоих крупные дела в Латинской Америке, особенно в Чили, они связаны с банком Яла через изощренную сеть компаний, изощренную, но реальную; под шестым — калифорниец по имени Сидни Ламм, строительный подрядчик из Сан-Франциско.

И наконец, под седьмым — француз Анри-Жорж Ландо. Он из Парижа, имеет квартиру в шестнадцатом округе, недвижимость и большой пивной ресторан на Елисейских Полях.

«В соответствии с вашими пожеланиями мы работаем над тем, чтобы на каждого из этих людей собрать максимум информации», — написал Марк Лаватер в переданном мне первом досье. С тех пор наши связи с налоговым консультантом стали более тесными, мы часто созваниваемся, и однажды я пригласил его вместе с женой приехать к нам в Гонконг на новогодние праздники.

Супружеская пара прилетает двадцать третьего декабря и проводит с нами пять дней. Основную часть этого времени мы посвятим внимательному изучению новых документов, которые Лаватер привез с собой.

— Начнем с француза Ландо. Мы наблюдали за ним, это было несложно. Вы могли с ним встречаться в Сен-Тропе или в квартире ваших родителей на Рю-де-ля-Помп. Во всяком случае, он видел вас, когда вы были ребенком.

На фотографии, которую показывает Лаватер, солидный пятидесятилетний мужчина с розеткой ордена Почетного легиона и волосами с искусственной сединой. Немного вялый рот. Лаватер:

— Мы собрали на него всю финансовую информацию. Мы даже знаем, что в 1968 году он открыл счет в швейцарском банке и его деньги все еще там; депозит должен составлять около семисот тысяч франков. А вот что он имеет официально: две квартиры в Париже — одна на проспекте маршала Лиотэ с видом на ипподром Отёй, другая, более старая, на острове Сите; в последней проживает его любовница. Он также владеет виллой в Каннах… Я забыл сказать: хотя квартира на Сите оформлена на упомянутую любовницу, Аманду Ферне, ее настоящее имя Марта, но где-то должен быть документ, отменяющий официальный акт собственности. Это все, что касается его непроизводственных ресурсов. Основной источник дохода — большой пивной ресторан на Елисейских Полях, оцениваемый в восемь-девять миллионов. Он купил его за четверть этой суммы в апреле 1957 года.

— Через восемь месяцев после смерти отца. Откуда взялись деньги?

— Тогда он представил долговые обязательства, которые были оплачены полностью и в срок банком Мартина Яла. Три миллиона новых франков. До этого он хорошо зарабатывал на жизнь, находясь рядом с вашим отцом, но не более того.

Обычно, когда я на чем-либо сосредоточен, я начинаю ходить по комнате. Вместо того чтобы остаться в кабинете, мы с Лаватером выходим из дому и направляемся на Де-Вё-роуд. Разговаривая на ходу, Лаватер наслаждается необыкновенным зрелищем улицы. Я веду его на Центральный рынок, в квартал тканей, на торговый ряд с уличной едой.

— Три миллиона сребреников Иуды.

— Все дорожает в наши дни.

— Какова была его роль при отце?

— Его заслуга в том, что он был первым помощником вашего отца, когда тот переехал во Францию. Но Ландо никогда не был орлом. Ваш отец доверил ему управление делами во Франции. Кто-то рассказал нам, что в 1956 году, незадолго до смерти, ваш отец собирался уволить Ландо, который оказался недостаточно компетентным. Но это всего лишь слухи.

— А что с его пивным рестораном?

— Здесь были взлеты и падения: он не уделял ему должного внимания. В настоящее время все наладилось. Несколько месяцев назад он начал серьезные работы по реконструкции.

— Кто их финансирует?

Лаватер улыбается. Мы только свернули с Абердин-стрит и идем к храму Маньмоу. Размахивая клеткой с пестрой птицей, между нами протискивается предсказатель судьбы. Лаватер кивает головой.

— У вас живой ум. Действительно, его уязвимое место — это затеянные работы и кредит на их финансирование.

— Сколько?

Марк Лаватер останавливается перед уличным цирюльником, который работает старым способом, когда волосы на лице выщипывают по одному с использованием шелковой нити.

— Около четырех миллионов франков, — наконец отвечает Лаватер, завороженный зрелищем.

Мы продолжаем прогулку. Выходим на знаменитую Кэт-стрит, или Аппер-Ласкар-Роу, — верхнюю улицу воров — с ее многочисленными лестничными переулками. Лаватер с видимым удовольствием оглядывается вокруг.

— И вам не нравится Гонконг, Франц?

— Нет.

Мои мысли о Ландо. Лаватер пристально смотрит на меня.

— Может, поговорим о Ховиусе и Дональдсоне?

Меня буквально трясет от ярости. Я отрицательно качаю головой.

— Позже. Вначале Ландо. Я начинаю с него.

8

Париж, двадцатого февраля, утро, без десяти минут девять. Уже более часа я на Елисейских Полях и, несмотря на утепленный плащ, дрожу от холода. Небо низкое и серое.

«К снегу», — замечает официант бистро на Рю-дю-Колизее, где после почти бессонной ночи я допиваю свою пятую или шестую чашку кофе. Только накануне я прилетел из Гонконга. И вот жду.

Ждать мне придется лишних двадцать пять минут, прежде чем наконец появится автомобиль. Это большой, сверкающий чистотой БМВ. Ландо сидит на заднем сиденье и читает, должно быть, «Фигаро». Машина притормаживает в метре от места, где он, как меня предупредили, должен остановиться. Он выходит, дождавшись, когда водитель откроет дверь, и дальше идет пешком. «В принципе, он никогда не подъезжает к ресторану. Для него это пеший моцион. Случается, что он идет пешком до площади Согласия, но, как правило, не дальше театра “Амбассадор”. Там он разворачивается и направляется в свое бюро».

В это утро он дойдет до «Амбассадора». Я иду следом за ним в метрах тридцати. Он на ходу читает газету. Через несколько минут он наконец разворачивается и идет в обратную сторону. Еще секунда — и мы лицом к лицу.

— Простите, вы не подскажете, где проспект Мариньи?

Остановившись у перекрестка с круговым движением, он смотрит на светофор, дожидаясь зеленого сигнала, чтобы перейти дорогу. Он переводит взгляд на меня и указывает рукой направление:

— Проспект вон там. Вы не ошибетесь.

— Большое спасибо.

Короткий обмен кивками, и мы уже не смотрим друг на друга, во всяком случае, его взгляд направлен в другую сторону. Светофор переключается на зеленый. Анри-Жорж Ландо ровным шагом пересекает дорогу. Я следую за ним. Если он обернется, значит, узнал меня или просто мое лицо каким-то образом озадачило его. Я очень похож на отца: у нас одинаковый рост и, конечно же, похожие голоса. Но он не оборачивается. Он спокойным и размеренным шагом идет дальше по Елисейским Полям с безмятежностью человека с чистой совестью, погруженного в чтение газеты. Через минуту я подзываю такси.

В Лондоне, в аэропорту Хитроу, меня встречает Уте. Целуя меня, она тычет мне в глаз своей грудью. Я говорю ей с усмешкой:

— Ну не до такой же степени! Холодно ведь, хоть ты и датчанка.

На ней шуба. Уте приоткрывает ее, и видно, что она совершенно голая, как говорится, в чем мать родила. Мимо проходят два пакистанца. Ошеломленные неожиданным зрелищем, они спотыкаются о свои чемоданы. Уте спрашивает меня:

— Куда ты дел свою ирландку с зелеными глазами?

— Оставил в Гонконге.

— Ты собираешься на ней жениться?

— Это не твое дело. Кстати, а как твои дела?

— Огалденно.

— «Б», а не «г». Обалденно.

— Я отправила тебе последние цифры. Новогодние праздники стали нашим триумфом.

Я получил то, что она называет последними цифрами, и они действительно впечатляют. Особый успех пришелся на «Фантомас-банк». Бухгалтер, которого я подсунул Уте…

— Я ведь хороший продавец, да?

— Убери оттуда свои руки.

…Бухгалтер, которого я подсунул Уте, написал мне, что, по его мнению, необходимо создать структуру, более надежную, чем та, которую организовала высоченная датчанка, эта никчемная нимфоманка, таскающая за собой целый эскадрон девиц. Я не собираюсь принимать во внимание совет бухгалтера. Гаджеты не будут вечными, и мне не нужна организация, которая впоследствии помешала бы моей свободе действий.

— Скажи мне, что я хороший продавец, или я изнасилую тебя.

— Давай ложись.

Она купила себе «ягуар». Мы садимся в машину. Я спрашиваю:

— На какое время назначена встреча?

— Он ждет тебя ровно в полдень.

— Расскажи мне о нем.

— Мы могли бы поехать ко мне. У нас есть время.

— Расскажи мне о нем.

Его называют просто Турком. У него роскошная вилла в районе Хэмпстед-Хит; сад довольно маленький, но великолепно ухожен, быть может, несколько перенаселен обнаженными дамами во всевозможных позах. «Турок — сексуальный маньяк», — объясняет Уте. Я оставляю ее в «ягуаре» и направляюсь к дому один. Дверь открывает натуральная брюнетка, из стыдливости одетая лишь в пару сережек.

— Мистер Симбалли? Вы на минуту раньше.

У меня перехватывает дыхание, но нет, она действительно голая. Я снимаю свой плащ.

— Мне тоже раздеться?

— Если вам это нравится, — отвечает натуральная брюнетка.

Короткая остановка в гостиной, затем я подымаюсь вслед за ней по лестнице, и вид ее обнаженных бедер и округлых ягодиц у меня под носом заставляет немного нервничать.

— Сюда, пожалуйста.

Я слышу постукивание аппаратов, прежде чем замечаю их: телетайпы, их около двадцати. Три или четыре девушки просматривают бумажные ленты, и они тоже обнажены, как и женщина-мажордом, которая открыла мне дверь.

— Сюда.

Двустворчатая застекленная дверь. Я вхожу в большую комнату, забитую десятками восточных ковров, разбросанных в художественном беспорядке между бесчисленными мягкими диванами. Поначалу я вижу скопление обнаженных тел и начинаю думать о какой-то феллининской оргии. Но нет, мужчина одет в розовую шелковую рубашку с широкими рукавами и в штаны, тоже шелковые и широкие, но зеленые, а также в черные казачьи сапоги из мягкой кожи. Он лежит, развалившись на обнаженных телах нескольких девиц, в то время как другие возлегают там и сям на многочисленных разноцветных подушках, кто на животе, кто на боку. О Турке мне рассказывал и Хаятт, и Лаватер. Уте тоже весьма интересно обрисовала его. И вот он передо мной. Ради встречи с ним я проделал длинный путь, и он того стóит. В нем слишком много турецкого: мощный, толстый, даже тучный, у него слегка раскосые и довольно томные глаза, янычарские усы, и на бычьей шее гордо сидит бритая голова. Лет ему, должно быть, около тридцати пяти. Он спрашивает меня с улыбкой:

— Как я вам нравлюсь?

— Не настолько, чтобы жениться.

— Как поживает Хаятт?

— Прекрасно.

— Что он рассказывал обо мне?

— Он говорил мне о вас как о человеке, к которому обращаются, когда срочно нужны большие деньги, который предоставляет эти деньги в долг и принимает на себя риски, на какие не согласится ни один банк. И еще он сказал, что эти долги лучше возвращать, если не хочешь иметь проблем.

Его черные с узким разрезом глаза с женственной томностью во взгляде внимательно прощупывают меня.

— Так как, вы говорите, вас зовут?

— Симбалли.

— Красивое имя. Оно напоминает мне цимбалы, чуть грубоватую музыку, танец. Я слышал о каком-то Симбалли, раньше он работал в строительстве.

— Это мой отец.

Застекленная двустворчатая дверь, отделяющая нас от комнаты с телетайпами, отворяется, и в комнату входит девушка с листом бумаги, который она протягивает Турку. Тот просматривает, кивает головой в знак согласия и говорит: «Двадцать тысяч». Мне с трудом удается оторвать взгляд от всех этих обнаженных женских тел, совершенно прекрасных в своей естественной красоте.

— Хаятт мне также рассказывал, что вы страстный любитель конных скачек, что вы ежечасно отслеживаете скачки во всем мире и вкладываете в пари огромные деньги.

Девушка с телетайпа ушла.

— У вас, мне кажется, было ко мне предложение, — говорит Турок.

Лежа на спине и бесстыдно раскинув ноги, мне улыбается девушка. Ей шестнадцать или семнадцать лет. Это блондинка с необыкновенно светлой кожей.

— Пять месяцев назад вы предоставили французу по имени Анри-Жорж Ландо займ для финансирования работ по реконструкции ресторана на Елисейских Полях. Я хотел бы выкупить его долговую расписку.

— Известна ли вам сумма?

— Четыре с половиной миллиона франков. Я предлагаю вам пять.

— Наличными?

— Наличными. И любой удобный для вас способ оплаты.

— Откуда у вас такие деньги? От отца?

— Я сам заработал каждый цент.

Я догадываюсь, каким будет следующий вопрос, и поднимаю руку, чтобы его предупредить:

— Мне двадцать два с половиной года.

Турок касается рукой бугорка Венеры юной блондинки — той самой, что улыбалась мне, и запускает пальцы в белесую поросль лобка. Девушка вскрикивает от боли. Черные с узким разрезом глаза Турка задумчиво смотрят вдаль.

— Симбалли… Мне нравится это имя. Это красивое имя, напоминающее мне танец.

— Я без ума от радости.

Чувствую, что он откажется.

— Но мой ответ — нет, — говорит Турок, по-прежнему глядя куда-то вдаль. Его рука все еще ласкает живот девушки, которая улыбалась мне и была за это наказана.

— Я не продам вам это долговое обязательство, Симбалли, и дело не в деньгах. Случилось так, что именно я поручился сохранить его. Кое-кто выступил гарантом.

Как вспышка, срабатывает чутье:

— Банк Мартина Яла из Женевы.

Бездушные глаза любителя женских прелестей смотрят на меня в упор.

— Кто та девушка, что привезла вас сюда?

— Подруга.

— Какая подруга?

— Подруга.

— Мне сказали, что она высокая и очень красивая.

Я пожимаю плечами. Поворачиваюсь, смотрю на телетайпы, у меня возникает идея, и я спрашиваю, как бы ни к кому не обращаясь:

— А сейчас где-нибудь проходят скачки?

— В Сан-Диего, в Калифорнии.

— Начались?

— Первый забег уже состоялся.

По его голосу я понял, что он догадался, куда я клоню. Он тут же добавляет: «Мы могли бы это сделать в третьем забеге». Знак через застекленную дверь, и нам приносят список участников забега. Их одиннадцать.

— Вы понимаете что-нибудь в лошадях?

— Многое. Я знаю, например, что у них четыре ноги.

Он вручает мне список.

— Выбирайте своего фаворита.

Я читаю имена, которые мне ничего не говорят. Выбираю наугад и называю:

— Серебряный Дракон, стартовый номер пять.

Быть может, я выбрал эту кличку из-за драконов, развешенных повсюду на улицах Гонконга по случаю китайского Нового года?

— Ваш выбор мог быть и хуже. Ставка четырнадцать к одному. Вы хотите сделать ставку?

Я отвечаю:

— Давайте договоримся: если моя лошадь победит, вы продаете мне долговое обязательство.

Он улыбается:

— Хорошо. И сколько вы ставите на Серебряного Дракона?

— Один фунт.

— Только победа. Второе и третье места не рассматриваются.

— Идет.

Он с торжественным видом дает распоряжения. Негритянка с восхитительными бедрами передает по телетайпу заключенное нами пари на расстояние в восемь или девять тысяч километров.

— Я, пожалуй, последую вашему примеру, — говорит Турок. — Для меня это будет десять тысяч долларов. Это действительно вам не интересно?

— Нет.

Внезапно в комнате, где мы находимся, наступает какая-то особо напряженная тишина. Чтобы как-то прервать ее, я спрашиваю:

— И сколько времени все это займет?

— Десять или пятнадцать минут.

Позади меня открывается дверь, на миг пропуская шум телетайпов, затем с резким звуком захлопывается. Голос Уте:

— Ты меня звал?

— Убирайся отсюда.

— Постойте, вы нас нисколько не беспокоите, — обращается Турок к датчанке. — Скорее наоборот. Я прошу вас остаться.

Чтобы доказать свои слова, он встает, опираясь на животы и груди. Мы с ним примерно одного роста, но он намного массивнее и весит около ста килограммов. Он начинает вертеться вокруг датчанки. В это время в комнате вновь появляется негритянка с телетайпа: у нее новости.

— Результаты второго забега, — объясняет Турок. — Выиграл фаворит, сегодня определенно день фаворитов. У вашего Серебряного Дракона, по-видимому, подрезаны крылья: четырнадцать к одному. Да и не его дистанция.

Он продолжает обхаживать Уте, почти касается ее. Он стоит прямо перед ней, уставившись маслянистыми глазами на обнаженное тело в вырезе шубы. Уте улыбается мне.

— Спокойно, Фрэнки, — говорит она. — Я отшвырну этого кота, когда захочу.

Руки Турка поднимаются и осторожно прикасаются к полам шубы.

— Шведка?

— Датчанка, приятель, — отвечает Уте. — Разве не видно?

Очень медленно, сантиметр за сантиметром, Турок разводит в стороны полы шубы. На какой-то миг замирает в нерешительности. Мотнув головой в мою сторону, он говорит:

— Симбалли, вам очень хотелось бы расквасить мне физиономию, не правда ли?

— Возможно, — отвечаю я.

— И вы полагаете, что это удалось бы?

Турок подступает ближе к Уте и целует соски ее грудей.

— Я мог бы, конечно, попробовать.

— Но вы не решитесь на это.

Я отвечаю:

— Нет. Во-первых, потому, что у меня нет никаких шансов, а во-вторых, потому, что вы просто испытываете мои нервы.

Турок внезапно отходит от Уте, оставив ее в покое. Садится на корточки, качает головой, улыбается, затем внезапно встает с удивительным проворством для человека с его весом. И вот он снова возлежит на своих голых рабынях. Уте запахивает на груди шубу и подмигивает мне.

— Он тебя достал, — заявляет она.

Турок смеется и вытягивается на своем ложе.

— Мне надо было больше поставить на этого долбанного Серебряного Дракона. Я начинаю в это верить. Чутье, если хотите.

Затем снова тишина. Не та, напряженная, а тишина сговора. Для него это просто ожидание, для меня — какое-то беспамятное состояние. Внезапно на меня накатывает страх. Прокрутка изображений. Я говорю себе, что в Сан-Диего должно быть пятнадцать часов. Мягкое и нежное солнце. Конечно, огромный ипподром и невинная зелень середины поля с дешевыми местами для зрителей. В стартовом боксе одиннадцать лошадей. Одиннадцать неизвестных. Старт. Все устремляются вперед. Серебряный Дракон черной или коричневой масти. Не знаю. Нет! Он черный, черный и блестит, как лезвие ножа. Да ну! Скорее настоящая кляча… На этом видения обрываются.

Турок бросает на меня расслабленный похотливый взгляд. Вот и все, все кончено. Я ничего не видел.

За дверью постукивает телетайп. Девушка медленно отрывает бумагу и, плавно раскачивая бедрами, направляется к Турку.

Тот остается бесстрастным, ждет какое-то время, прежде чем равнодушно взглянуть на информацию, и произносит:

— Ты ведь говоришь по-французски, да? Я тоже. Я провел юность в Бейруте; ты там бывал?

— Нет.

— Как-нибудь мы побываем там вместе. Что у тебя против Ландо? Он жалкий тип.

— Это личное.

— А против Яла? Это совершенно другая личность. На твоем месте я бы с ним не связывался.

Затем он рассеянно протягивает мне бумажку: «Серебряный Дракон — первый». Я задыхаюсь от радости, но не подаю вида.

Уте уже на улице. За рулем «ягуара» она разворачивается на узкой гравийной аллее. Голая девушка-мажордом с упругими грудями-яблоками и волнительным задом открывает мне дверь. Турок провожает меня до выхода.

— Знай, Симбалли: если у тебя появится для меня дело, я с тобой, понятно?

Я прохожу мимо девушки-мажордома с коротко стриженными каштановыми волосами, тонкой, изящной шеей, голубыми глазами и ярко накрашенными губами. Я внезапно обнимаю ее за шею и впиваюсь ей в губы долгим поцелуем. Последнее, что я увидел, забираясь в машину, — это одетого в розовое с зеленым Турка, буквально согнувшегося пополам от смеха.

Долговое обязательство Ландо в моем кармане.

9

Сначала долговое обязательство необходимо предъявить. Это значит, что надо явиться к Анри-Жоржу Ландо, сунуть ему под нос какие-нибудь бумаги и вежливо сказать:

«Будьте так любезны незамедлительно погасить вашу задолженность перед нашей компанией в размере четырех с половиной миллионов франков плюс проценты».

Зная при этом (нам известно все о его финансовом положении), что у него нет никаких шансов найти деньги, по крайней мере к установленному сроку.

И вот двадцать шестого февраля в девять тридцать утра мой эмиссар (на самом деле он даже не знает моего имени) является к Ландо. Он официально уполномочен вести переговоры с сингапурским банком Hung & Chang, который в свою очередь действует по поручению акционерной компании Sara S.A., зарегистрированной в Лихтенштейне, открытой мною специально по этому случаю. Мой эмиссар предъявляет законный ультиматум и уходит.

Разрабатывая план, мы с Марком Лаватером пытались предугадать последующие действия Ландо. И действует он точно по нашему сценарию. Начинает он с того, что звонит в Лондон Турку, желая узнать, почему и каким образом долговая расписка, которая должна была оставаться в Лондоне еще несколько месяцев, внезапно представлена для погашения сингапурским банком. Как мы и договаривались, Турок в течение трех дней всячески избегает разговоров по телефону: он в поездке, только что вышел, вот-вот вернется, он болен или у дантиста. Наконец он отвечает Ландо: «Дружище, я помню, что давал вам обещание, но если бы вы знали, каково мое положение! Ах, эти китайцы!» — «Вы должны мне помочь», — умоляет Ландо.

«Конечно помогу, вы можете на меня рассчитывать. Дайте мне только выздороветь». — «Но у меня всего десять дней!» — «Обещаю, — говорит Турок, — что через неделю деньги будут у вас. Четыре миллиона, больше не могу, остальное ищите сами».

Мы не ошиблись: в эти последние февральские дни, несмотря на срочное требование погашения долга, положение Ландо не безвыходное. Не надо забывать, что он владеет пивным рестораном, хотя и заложенным, и в ноябре прошлого года ассоциация владельцев пивных баров объявила, что готова купить его ресторан за восемь миллионов и, вероятно, согласилась бы поднять цену до восьми с половиной. Если предположить обычную продажу ресторана, то после полного погашения долга у него осталось бы четыре миллиона.

К этим четырем миллионам следует добавить около двух с половиной миллионов за официальную недвижимость — квартиру на проспекте маршала Лиотэ и виллу в Каннах (она стоит больше, но он заключил договор займа). Итого шесть с половиной миллионов.

Можно также добавить миллион триста тысяч стоимости городской квартиры на Сите, официально оформленной на имя Аманды Ферне. Семь миллионов восемьсот.

Кроме того, те семьсот тысяч франков, которые хранятся на номерном депозитном счете в Женеве. Восемь миллионов пятьсот. Всего более девяти миллионов, если добавить мебель, картины, драгоценности мадам, машины. Целый миллиард сантимов. Это его реальное состояние за вычетом четырех с половиной миллионов долга. И будь у него время, он без особого труда мог бы выкупить свое долговое обязательство за счет только доходов от ресторана.

Однако по плану, который мы разработали с Лаватером и еще двумя советниками, Анри-Жорж Ландо будет полностью разорен в рекордно короткое время.

Причем абсолютно законно.

Эмиссар сингапурского банка Hung & Chang дал Ландо десять дней сроку. После того как Турок пообещал перевести через неделю четыре миллиона, ресторатор чувствует себя почти в безопасности. Однако у него возникают новые проблемы (грустное совпадение, но у Лаватера сохранились друзья среди налоговиков), на сей раз в лице налогового инспектора, желающего получить разъяснения по поводу квартиры на Сите. Например, где мадемуазель Марта, известная как Аманда Ферне, нашла средства для покупки квартиры? Почему местные налоги регулярно оплачивались чеками Ландо? Равно как и счета за воду и электроэнергию? И декоратору, и антиквару, и владельцу домовой кухни — всем платил Ландо?

Ландо отбивается. Пятого марта, за три дня до истечения срока, ему удается, как говорится, поскрести по сусекам и собрать около шестидесяти миллионов старых франков. Не хватает четырех миллионов новых. Их обещал Турок. Ландо снова звонит в Лондон. И снова приводящий в отчаяние сеанс вальса сомнений Турка, который в конечном итоге отвечает, до этого на сутки прикинувшись человеком-невидимкой: «Не сегодня, Ландо. Невозможно. Но я жду крупных поступлений завтра, быть может, послезавтра». — «Я не могу больше рисковать». — «Говорю же, девяносто восемь процентов из ста, что я смогу перевести вам эти деньги в течение сорока восьми часов». Ландо снова успокаивается; это в его характере, он из тех, кто выбирает легкий путь. Через два дня, когда остается менее суток до окончания срока, он снова преследует Турка, который, получая удовольствие от причиняемых страданий (как законченный мерзавец, он даже выходит за рамки того, что я просил его сделать), продлевает его ожидание настолько, насколько это возможно, чтобы за пятнадцать часов до возвращения эмиссара, уполномоченного сингапурским банком, сказать правду, а точнее, нашу правду: «Ландо, деньги, на которые я рассчитывал, не поступили. Очень сожалею». Ресторатор дрожит от ярости и отчаяния: «Но вы говорили, что шансы составляют девяносто восемь процентов!» — «Но оставалось два процента риска. Увы… Однако я испытываю некоторые угрызения совести и, наверное, нашел решение…»

Его решение заключается в том, чтобы призвать на помощь англичанина по имени Хаятт, который в настоящее время находится «где-то между Римом и Лондоном». Он представляет интересы крупных вьетнамских бизнесменов, находящихся в поиске выгодных инвестиций. «Хаятт сможет помочь вам, Ландо, если вы свяжетесь с ним без промедления. Поторопитесь». Как будто прижатого к стенке ресторатора нужно было поторапливать! Ландо хватается за телефон. Где же Хаятт? Он ищет его в разных отелях, узнает, что англичанин определенно много путешествует, что он из Лондона отправился в Рим, после этого побывал в Женеве, Франкфурте, Брюсселе…

Наконец тот снова в Риме, но не в том отеле, куда Ландо в безумном волнении звонил в первый раз, а в другом — в Bernini Bristol, что на площади Барберини. «Синьор вышел, — невозмутимо сообщает администратор. — Нет, мы не знаем, в какое время синьор Хаятт вернется…» — «Ради бога, попросите его позвонить мне в любое время, я буду ждать его звонка в кабинете…» И Хаятт, который ждал лишь моего сигнала, действительно звонит ему за двадцать минут до полуночи с седьмого на восьмое марта. «Да, господин Ландо, я, разумеется, готов с вами встретиться… Да, дело такого рода интересует людей, чьи интересы я представляю… Сегодня вечером? Так быстро? Но нет даже самолета и… Авиатакси? Да, да, я понимаю, что вы готовы оплатить расходы за перелет, но мне все равно нужно его найти…»

Хаятт находит самолет-такси (на самом деле мы заказали его за несколько дней до этого) и прибывает в Ле-Бурже в четыре часа утра, где у трапа его уже ждет шатающийся от усталости и нервного напряжения Ландо.

— Господин Ландо, я успел переговорить с моими клиентами. Они не хотят связываться с крупными суммами. Но тем не менее они согласны обеспечить покрытие вашего долгового обязательства. Конечно, вам придется прибегнуть к публичным торгам, но ничто не мешает вам выкупить собственный бизнес. Только на таких условиях мои клиенты согласны участвовать в сделке.

— Но мой ресторан стоит восемь или девять миллионов!

— Господин Ландо, я также нашел время, чтобы навести справки. Ассоциация владельцев пивных баров уже хотела купить ваш ресторан, и сегодня утром вы связывались с ними. Если моя информация верна, а в этом я не сомневаюсь, они отклонили ваше предложение. Похоже, они не станут участвовать в торгах. Другими словами, у вас есть реальная возможность выкупить свой пивной ресторан, скажем, за шесть миллионов. Мы обеспечиваем гарантию на четыре с половиной миллиона. Остальные средства вы должны найти сами.

— Но у меня их нет!

Это значит, что с выплатой процентов и издержек Ландо в убийственно короткий для себя срок должен найти намного больше, чем полтора миллиона.

— Это ваша проблема, старина. У вас нет недвижимости? Есть? Так продайте ее. Если хотите моего совета, то режьте по живому. Главное — сохранить ресторан. С ним вы сможете поправить свои дела.

Ландо не знает, кому предложить квартиру в шестнадцатом округе и виллу в Каннах? Ничего страшного: Хаятт знает кое-кого, кто может заинтересоваться, скажем одна французская компания с ограниченной ответственностью, которую возглавляет отставной генерал, а финансовый советник с правом вести переговоры у них некий Марк Лаватер. Лаватер заявляет, что, учитывая оставшееся по акту время, он готов выкупить наличными квартиру и виллу… за один миллион четыреста тысяч франков.

— Но это просто-напросто грабеж! — кричит Ландо.

— Выбирайте выражения, пожалуйста. Одно из двух: вы либо соглашаетесь, либо отказываетесь.

Ландо соглашается. Потеряв миллион франков, он продает квартиру и виллу компании, которая после этой сделки будет сразу же ликвидирована. Мною.

Проходят публичные торги, и в подтверждение прогноза Хаятта (по какой причине, мы увидим позже) ассоциация владельцев пивных баров не принимает в них участия. Так что Анри-Жорж Ландо выкупает собственный ресторан за шесть миллионов двести тысяч — ставку поднял неизвестный участник аукциона. Измученный Ландо думает, что заслуживает небольшую передышку. Он убежден, что получит ее.

Он ошибается. В действительности долговое обязательство на четыре с половиной миллиона было переправлено из сингапурского банка Hung & Chang, действующего от имени лихтенштейнской компании Sara S.A., в люксембургскую трастовую компанию, якобы действующую от имени вьетнамских клиентов Банка Индокитая, а фактически от моего имени. Другими словами, оно по-прежнему у меня, у Симбалли; я просто переложил его из одной руки в другую, ничего больше.

В то же время положение Ландо, который все еще должен четыре с половиной миллиона и даже больше, учитывая издержки и проценты, меняется самым драматичным образом. Из-за финансового расследования он не имеет права распоряжаться квартирой на Сите, ему угрожает взыскание недополученных налогов, поэтому он продает свою недвижимость стоимостью два с половиной миллиона за миллион четыреста.

Правда, у него все еще остается ресторан. А с ним — надежда выйти из передряги с тяжелым ранением, но живым.

Но это при условии, что не будет предъявлено требование о погашении долга и ему позволят отдышаться. Однако, разумеется, уже девятого апреля ему вручают претензию о взыскании долга.

В тот день бизнесмен Хаятт появляется в бюро на втором этаже ресторана на Елисейских Полях.

— Вы, разумеется, знаете, — обращается он к Ландо, — какие серьезные события происходят в Индокитае. Мои вьетнамские клиенты обеспокоены этим, они встревожены, готовы предпринять всевозможные меры и уже предпринимают их. Извините, что вынужден вас огорчить, но они хотят незамедлительно вернуть свои деньги, вы должны им четыре с половиной миллиона.

Точная цифра — я всегда буду ее помнить — четыре миллиона восемьсот восемьдесят восемь тысяч франков, включая все расходы.

С этого дня Анри-Жорж Ландо представляет собой финансовый труп. Ничто не может помешать проведению вторых публичных торгов. К тому же, как и в первых, в них не примут участия владельцы пивных баров — естественные и логичные покупатели. И это молчание с их стороны, так же как и сам факт проведения двух последовательных торгов и некоторые слухи, приводит к тому, что объявленные торги почти не вызывают интереса. На деле появится только один покупатель — снова трастовая компания, на сей раз немецкая, которая предложит пять миллионов двести тысяч франков наличными в окончательный расчет. Ландо получает эту сумму за вычетом обязательных расходов и за счет этих средств, полученных от немецкой трастовой компании (меня), выплачивает люксембургской трастовой компании (мне) четыре миллиона восемьсот или девятьсот тысяч франков долга.

У него все еще остается семьсот тысяч франков в Швейцарии. Он совершает ошибку, когда решает перевезти их во Францию. Его жена, отправившаяся с этой целью в Швейцарию, была крайне удивлена, когда на обратном пути при пересечении границы у нее изъяли семьсот тысяч франков, и теперь речь идет о штрафе.

После всего этого, к моему большому облегчению, он не покончил с собой. После продажи ювелирных украшений и мебели у него остается немного денег, несколько сотен тысяч франков. Он попытается вернуться в ресторанный бизнес, найдет себе компаньона в лице какого-то полубандита, чтобы организовать точки быстрого питания, но потеряет большую часть из того, что у него оставалось. После этого он становится ненормальным в прямом смысле этого слова. Ландо повяжут на террасе его бывшего заведения, когда ни с того ни с сего он начнет крушить столы и стулья; его окончательно упрячут в психушку, когда, совсем голый, он устроит сражение с пытавшимися успокоить его официантами и тремя полицейскими.

И он, жертва танца Симбалли, так никогда ничего и не поймет, не узнает, кто нанес ему этот сокрушительный удар.

Ассоциация владельцев пивных баров.

При разработке плана я считал их главным препятствием, которое мне предстоит преодолеть, — даже больше, чем Турок.

Я связался с ними двадцать первого февраля, на следующий день после того, как получил от Турка долговое обязательство, но не лично (я никогда не появлюсь официально в деле Ландо), а через Марка Лаватера. Двойная выгода от этого посредничества: скрытность (я не хочу, чтобы Мартин Ял знал о моей причастности к делу, пусть он и дальше думает обо мне как о бешеной собаке, которая бродит где-то в Кении), а также то, что эти господа скорее прислушаются к Лаватеру с его солидной репутацией, нежели к юноше из Гонконга. Кстати, их налоговый консультант — друг Марка. Налоговая мафия, так сказать…

Марк Лаватер ведет разговор с владельцами пивных баров:

— В ноябре прошлого года вы обратились к Анри-Жоржу Ландо с предложением о покупке его ресторана. Он ответил отказом. По-прежнему ли вы заинтересованы в этой сделке?

— Почему вас это беспокоит?

Марк предъявляет им долговое обязательство и добавляет:

— Вы предложили Ландо восемь миллионов. Мы полагаем, что вы были готовы пойти и на большее. Скажем, к примеру, восемь с половиной.

Бесстрастные лица.

— После некоторых событий, которые могут произойти в ближайшие месяцы, пивной ресторан Ландо, вероятно, будет куплен одним из моих клиентов, чье имя я не имею права разглашать. Дело в другом: ресторан сам по себе не интересует моего клиента. Как только ресторан окажется в его руках, мой клиент готов взять на себя обязательство продать его вам за гораздо меньшую сумму, чем вы готовы были заплатить в ноябре.

— На сколько меньшую?

— За семь с половиной миллионов. Ваш выигрыш составит от пятисот тысяч до одного миллиона франков, возможно, даже больше. Уже не ноябрь, и цены с тех пор подросли.

— Какие ваши условия?

— Состоятся подряд два публичных торга. Вы не должны в них участвовать.

— В обмен на какую гарантию?

— Обязательство по продаже ресторана без заранее известных покупателей, составленное моим клиентом на ваше имя.

— Это незаконно.

Марк широко улыбается:

— Это да. Ну и что?

Тишина. «Я мог читать их мысли», — расскажет мне Марк позже.

— Но предположим, что мы все же примем участие в торгах. Что тогда?

Снова почти ангельская улыбка Марка Лаватера:

— Если на том или ином этапе вы выступите в роли покупателя, независимо от того, брали на себя обязательства по отношению к моему клиенту или нет, то он (напоминаю, что клиент является владельцем долгового обязательства на четыре с половиной миллиона) будет делать ставки на аукционе до тех пор, пока вы не уступите. Не стану вас учить, но при таких обстоятельствах можно пойти на надбавку к цене в десять процентов. Следовательно, участие в торгах вам ничего не даст, если не считать искусственного завышения стоимости ресторана, который, кстати, мой клиент все равно перепродаст кому угодно, кроме вас.

Прямой контакт с торговцами пивом был сопряжен с риском: они могли предупредить Ландо. Но о чем? Они мало что знали. К тому же мы делали ставку на деловую жилку владельцев пивных баров, на их подлость, в конце концов. Никогда не стоит доверять подлости людей.

«Франц, в бизнесе эти два типа — хуже акул. Они ведь своими глазами видели долговое обязательство, с другой стороны, приняв наше предложение, чем они рисковали? Ландо им отказал, не оставив никакой надежды. Предложить более высокую цену после вторых торгов, когда вы окончательно станете владельцем ресторана и откажетесь выполнять свое обещание о продаже? Они не сумасшедшие. Кроме того, они сэкономят миллион и даже полтора с учетом инфляции».

Владельцы пивных баров принимают наше предложение и сдерживают свое слово. Отказавшись от участия в торгах, они со своим суровым нейтралитетом стали пособниками в уничтожении партнера по бизнесу. Спустя четыре дня после второго аукциона я продаю им ресторан за семь миллионов двести тысяч франков (они получили скидку по дороге). В тот же день я распустил все структуры, которые служили мне в деле Ландо: Sara S.A., трастовые компании в Лихтенштейне, Люксембурге, Германии, — и подчистил все следы деятельности акционерной компании с ограниченной ответственностью, которая приобрела недвижимое имущество Ландо и затем перепродала его моей гонконгской компании.

С ним было покончено. Имя Симбалли нигде не всплывет.

В финансовом отношении я убил Анри-Жоржа Ландо. При этом я заработал деньги, хотя это не было моей целью. От перепродажи квартиры в шестнадцатом округе и виллы я получу три миллиона двести пятьдесят тысяч франков.

Сделка с владельцами пивных баров принесла мне почти два миллиона.

Всего три миллиона семьсот, однако из этой прибыли следует вычесть доли Марка, Хаятта, Турка, разные расходы и, поскольку все происходило во Франции, налоги в тридцать процентов, которые я с улыбкой и заплатил налоговым органам своей страны.

Я должен был сделать хотя бы это.

10

Я впервые увидел ее в Нассау, во время поездки на Багамские острова. Мы готовили операцию по делу Ландо, и Багамы были подходящим местом для создания фальшивых акционерных обществ с ограниченной ответственностью.

Она скорее невысокого роста, блондинка с легкой рыжиной, и что сразу поражает в ней, так это ее глаза: у нее золотистый, почти детский взгляд, который с первой секунды устремляется на меня с вопросительным выражением, будто она действительно задавала мне вопрос.

— Франц Симбалли, Катрин Варль.

Молодую женщину, которая представляет нас друг другу, зовут Сьюзи Кендалл. Мы с ней знакомы уже несколько лет, у нас общие воспоминания о сумасшедших вечеринках в Каннах, Портофино, Санкт-Морице и еще бог знает где. Она бывала у меня в лондонском доме у Сент-Джеймсского парка, была и в ту ночь, когда умерла девушка, за два дня до моего вынужденного отъезда в Кению. Я даже не могу вспомнить, спал с ней или нет; было бы неудивительно, если бы это и произошло. На следующий день после того, как я заселился в отель Emerald Beach Plantation, мы буквально упали в объятия друг друга. Она жадно поцеловала меня, была вне себя от радости увидеть меня снова, поскольку думала, что меня уже нет в живых или, что гораздо хуже, я подался в Иностранный легион. И еще: знаю ли я, что она замужем и что Пегги и Вернер и т. д.

А я смотрю в золотые глаза.

— Француженка?

Она утвердительно кивает головой. Ей, должно быть, шестнадцать или восемнадцать лет, точно не определить. Сьюзи берет меня под руку, пытаясь увести в сторону.

«Франц, я так безумно рада тебя видеть целого и невредимого. Пойдем, я познакомлю тебя с мужем. С нами здесь Петер Мозес, тот, что женился на Аните. Ты наверняка их помнишь. У нас намечается шумная вечеринка». Я мягко, но решительно освобождаюсь от ее руки.

— Вы одна в Нассау?

— Нет, — отвечает она. — С друзьями.

— Замужем?

Она смеется.

— Нет.

— Вы согласны стать моей женой?

— Нет.

Я говорю Сьюзи: «Проходи вперед. Мы за тобой». И снова обращаюсь к золотым глазам: «Давайте вместе что-нибудь придумаем, но прямо сейчас». Я вижу, как в золотых глазах появляется озорной блеск.

— Прогулка под парусами?

— Пусть будет прогулка под парусами.

На частном пляже отеля организован прокат небольших катамаранов. И вот мы в пляжной одежде на борту. Пытаюсь установить эти проклятые паруса, тяну за фал, чтобы поднять грот, вожусь со стакселем, цепляю за крючки нижний конец, отцепляю его, запутываюсь во всех веревках в пределах моей досягаемости. Словом, полный провал. Она смеется.

— Позвольте мне. Где вы учились парусному делу?

— По переписке. Но мой почтальон ненавидел меня.

Движения ее маленьких рук уверенны и грациозны, и уже через невероятно короткое время наш трансатлантический лайнер плывет в полной тишине, которая воцарилась на борту не только из-за отсутствия какого-либо двигателя, но и из-за того, что я молчу (такое случается со мной крайне редко) и, понятное дело, ей не надо поддерживать разговор. Я просто смотрю на нее, и время от времени ее глаза отрываются от горизонта, яркой белизны паруса, резкой синевы Карибского моря, чтобы наконец встретиться с моими глазами. Это длится тридцать или сорок минут, затем она берет курс в сторону пляжа. После немой улыбки она идет через пляж к отелю, а я, чтобы не выглядеть в ее глазах полным идиотом, если это вообще возможно, пытаюсь вытащить лодку на песок, как можно дальше от воды, чтобы ее не унесло приливом. Я тащу лодку по песку и смотрю, как она удаляется: не задержись я здесь, мы, наверное, вместе бы шли по холлу отеля. Затем я направляюсь к бассейну в левом крыле отеля и там снова сталкиваюсь со Сьюзи.

— Так-так-так! — говорит Сьюзи, размахивая руками, как сумасшедшая балерина.

— Сьюзи…

— Хочу сказать, что вы хорошо смотритесь вдвоем. Вы одного роста, а ты не гигант.

— Сьюзи…

— Милая пара. Она еще немного молода, но вы милы. Я говорила…

— СЬЮЗИ!

— Да, дорогой?

— Заткнись.

— Хорошо, дорогой.

Она целует меня, я целую ее, и мы направляемся к ее мужу — типичному англичанину с огромной челюстью, полной зубов. Довольно приятному, хотя и на двадцать лет старше жены. Чета Мозес, Анита и Петер, уже на месте, здесь и другие пары, и все пьют пунш с шампанским — отличное средство, чтобы наклюкаться в рекордно короткий срок. Катрин Варль появляется в компании молодой супружеской пары англичан. Они присоединяются к нам с наступлением темноты. Мы слушаем концерт оркестра гвардейцев Нассау в отеле Beach, а затем под занавес ночи, после шести часов непрерывного калипсо, при первых лучах кораллового рассвета устраиваем сказочную пирушку с жареными крабами.

Я собирался вылететь с Багам на следующий день: в Париже, где нам предстояла доработка деталей плана расправы над Ландо, меня ждал Лаватер. Я телеграфирую Марку, что задерживаюсь, не уточняя, по какой причине. Знаю, что он будет беспокоиться, но продлеваю свое пребывание на два дня, а потом еще на один. И те часы, что мы проведем вместе с Катрин, останутся в моей памяти яркими и неповторимыми.

Чтобы сделать нашу последнюю ночь на Багамах незабываемой, я дал волю своей фантазии: арендовал одно из судов с прозрачным дном, через которое можно наблюдать красочное великолепие коралловых рифов и косяки разноцветных рыб. Я попросил установить на нем прожектора, а также чтобы судно сопровождали две или три украшенные цветами лодки, набитые до краев музыкантами, играющими moderato и voluptuoso. Вначале все шло хорошо, и все было бы хорошо, но на тебе: тропический ливень превращает украшенные цветами лодки с музыкантами в жалкие плоты, а оркестранты, явно потешаясь надо мной и подражая своим собратьям с «Титаника», издевательски исполняют гимн «Ближе, Господь, к Тебе» под фальшивые и душераздирающие завывания скрипок.

Я проводил ее до номера. Мы выглядим как утопленники. Я говорю:

— Знаете, мне иногда кое-что удается в жизни. Я не всегда такой незадачливый.

Тишина. После чего я во второй раз спрашиваю, не выйдет ли она за меня замуж. Она смотрит на меня и серьезным тоном отвечает:

— Пока нет.

«Нет» я бы понял. Но это «пока» выше моего разумения.

— Потому что вы слишком молоды?

— Не только.

Она целует меня в щеку.

— Вы похожи на человека, который постоянно бежит…

— Танцует. Симбалли не бежит, он танцует. Симбалли — это я.

— Который бежит, гонится за чем-то очень важным для него. Возвращайтесь ко мне, когда закончите свой забег.

— Черт возьми! — возмутился я. — А если для этого потребуется двадцать лет?

— Вам просто нужно бежать быстрее. Или танцуйте быстрее.

На этом она снова целует меня в щеку (другую), слегка касается моих губ и закрывает дверь перед моим носом. На следующий день я возвращаюсь в Париж, где Анри-Жорж Ландо, точно баран, которого ведут на бойню, пока не знает, что упадет ему на голову.

Когда я отправлюсь по указанному ею адресу в шестнадцатом округе, где она якобы проживает со своей семьей, то обнаружу, что о Катрин Варль там никто не слышал.

Все навалилось разом: Ландо, золотые глаза Катрин, мой сговор с Турком, дела в Гонконге — все произошло примерно в одно и то же время, и это правда, что я стал похож на бегуна. Именно потому, что я бежал и не останавливался.

Теперь о моем сговоре с Турком. После нашей первой встречи в Хэмпстеде он сам позвонил мне. «Фрэнки…» — «Не называй меня Фрэнки. Франц или Симбалли». — «Ладно. Нет, я просто хотел тебе сказать, что в деле Ландо я пошел дальше…» — «Я не просил тебя об этом». — «Дальше, чем ты меня просил. И пойду еще дальше. Потому что твое дело меня забавляет, оно грязное, и это в моем вкусе. И еще: надеюсь, что ты не забудешь обо мне в своем новом деле. Я верю в тебя, Аллах с тобой, о брат мой, о сестра моя».

Аллах или нет, поди узнай, но у этого животного тонкий нюх. Почти сразу после описанных событий в Гонконге, где на мой счет в Банке Гонконга и Шанхая по-прежнему идут зачисления от бизнеса с гаджетами, меня ждет неожиданное дело. Как-то в пятницу во второй половине дня я возвращаюсь в офис на Де-Вё-роуд и нахожу записку с просьбой перезвонить по указанному номеру в Новые Территории. Набираю номер и слышу автоответчик, который приглашает меня подождать, а потом в трубке раздается голос, поначалу показавшийся мне незнакомым.

— Хак.

В какое-то мгновение срабатывает память: странный и необыкновенно спокойный дом, частично погруженный в море, китаец с умными глазами, с легким позвякиванием скользящий по черному полу на стальных ногах.

— Господин Симбалли, вы не будете против, если я приглашу вас к себе на уик-энд?

После нашей первой и единственной встречи при посредстве Чин-и-что-то-там-еще я больше не встречался с Хаком.

— Для меня это будет большим удовольствием.

— Дату выбирайте сами.

— Но не завтра?

— Почему бы и нет? Я буду очень рад снова видеть вас. И буду рад еще больше, если мисс Кайл согласится сопровождать вас.

Выходит, он знает Сару. Ее любопытство берет верх над чувством долга, связанным с работой в постылом отеле. Кроме того, есть кое-что еще, что заставляет ее поехать со мной, и это, как она утверждает, заметные изменения во мне. Какие изменения? Она точно не знает, но что-то изменилось. Ей кажется, что после моей последней поездки в Европу и на Багамы я не совсем тот. Багамские острова. Она испытующе смотрит на меня своим пристальным взглядом, прозорливая по отношению ко мне, как никто на свете. «Ладно, поживем — увидим», — говорит она.

На сей раз в доме на острове нас ждали двое слуг, мужчина и женщина. «Мистер Хак скоро приходить». В ожидании хозяина мы осматриваем дом. Сара впечатлена: «Это какое-то сумасшествие».

Хак появляется внезапно позади нас, и, сколько я ни предупреждал Сару, она от неожиданности чуть не подскакивает до самого потолка. Она шепчет мне: «Черт побери, он даже не касается земли, когда идет!» — «Я говорил тебе, он передвигается на воздушной подушке».

— Вам нравится китайская кухня? — спрашивает Хак.

Лично мне не нравится, но у Сары в тот вечер появилась возможность удовлетворить самые экстравагантные вкусы. За столом нас четверо: молодая китаянка, племянница Хака, выступает в роли хозяйки; она прекрасно говорит по-английски, много чего знает об Ирландии и беседует о ней с Сарой, нисколько не пробуждая в той патриотические чувства. Еда прямо-таки пантагрюэльская, если такое слово существует в китайском языке: маниоки с креветками, лягушачьи лапки с имбирем, гусь с медом, сейши с куриной печенью, голуби на листе в форме жемчужной раковины, мозги и желудки бог знает кого, куры с морскими водорослями, плавники акул и ласточкины гнезда; все это сопровождается маотаем — эксклюзивным китайским напитком, который в любом случае имеет и букет, и тело. Но это ничто по сравнению с теми блюдами из змей, которые днем позже нам предложат за обедом: питон, кобра, большеглазый полоз, различные ужи и в завершение то, что китайцы называют великолепным трио: дракон (питон), тигр (кошка) и феникс (курица), все вперемешку. Любопытное блюдо.

Мы ужинали, а потом обедали, любуясь огромной картиной освещенного подводного мира. Чтобы во время еды можно было наблюдать за живущими на воле акулами, на крюки, вмурованные в стену огромного аквариума, как в мясной лавке, подвесили большие куски мяса. Однако лишь одна акула длиной примерно семь или восемь метров, словно паломница, согласилась выставить себя напоказ. Но с помощью выпитого я в конце концов смог различить все их религиозное братство.

Поутру, когда я выхожу из спальни, Хак уже ждет меня. Я вижу, как он сам с собой играет в шахматы.

— Кофе?

— Спасибо, не откажусь.

Он начинает говорить о проявленной мною находчивости и эффективности в деле с гаджетами, а после добавляет:

— У меня для вас было еще несколько предложений. Ту сеть, которую вы смогли создать за столь короткое время, можно было бы использовать и для других коммерческих целей: кроме гаджетов, существует и другая продукция. Но мне известно, что торговля сама по себе вас мало интересует. Это так?

— Так.

Его умные глаза, словно прощупывая, внимательно смотрят на меня. Он хочет предложить мне что-то особенное, но все еще не решается это сделать, это очевидно. Я жду.

— Мисс Кайл?

— Насколько я ее знаю, она встанет не раньше полудня.

Он передвигает последнюю фигуру на шахматной доске и, решившись наконец, нажимает на кнопки пульта на ноге. Почти тотчас же появляется стол, на черном бархате которого покоится стальной ящик.

— Господин Симбалли, как вы думаете, что с вами произойдет, если однажды я буду вами недоволен?

Я поперхнулся от неожиданности.

— Я отправлю вас на тот свет.

— Прекрасно.

На самом деле мне страшно. Мы обмениваемся улыбками. Обстановка настолько тягостная, что я слышу звон в ушах.

— Следующий вопрос, — говорит Хак. — Что вы знаете о спекуляциях на золоте и курсах валют?

— Почти ничего. Совсем ничего не знаю.

— Я уверен, что вы сможете быстро разобраться.

— Я постараюсь.

— Вы мне нужны для конкретной операции, очень точной, аккуратной и сугубо конфиденциальной. Только два человека будут знать о ее проведении и о том, что я ее организатор. Это вы и я.

И если произойдет утечка секретной информации, то это будет не его вина, а моя. Я задыхаюсь и не могу сглотнуть слюну. В какую историю я влип?

— Симбалли, — продолжает разговор Хак, — случилось так, что я обладаю информацией чрезвычайной важности. Я намерен использовать ее в личных целях. Сам я действовать не могу, я даже не могу воспользоваться услугами какого-нибудь банка в Гонконге. То, что я намереваюсь сделать, совершенно легально; и то, что вы сделаете по моему поручению, никогда не поставит вас в противозаконное положение. Если вы это сделаете.

— Я даже не знаю, о чем речь.

— Вы получите от меня все необходимые инструкции.

— Но без раскрытия главной информации, о которой вы только что говорили?

— Совершенно верно. И само собой разумеется, вы получите большую прибыль от своего участия.

Черные глаза Хака побольше, чем у обычных китайцев, и мне редко придется встречаться с людьми с таким умным взглядом. Мне, пожалуй, не нужно было искать в нем что-то такое, чтобы почувствовать симпатию и даже дружеское расположение; мне было бы достаточно перестать его бояться.

— Я все еще могу отказаться?

— Можете.

Он еще колеблется. Я говорю:

— Я согласен.

Он кивает головой. Его металлические ноги начинают шевелиться, приходят в движение, и он, словно механическая кукла, направляется к кушетке, обтянутой дорогой шелковой материей. Он усаживается на нее, затем касается одного из пультов управления на бедре ноги.

— Я забыл о кофе, который вы просили.

— Это может подождать.

Большая акула-паломница уплыла. Но на ее месте появляется другая, она крутится около подвешенных на крюках кровянистых кусков мяса.

Появляется второй стол с кофейным сервизом нежного цвета. Но мои глаза не могут оторваться от первого стола, обтянутого черным бархатом, со стальным ящиком. Внезапно он, до сих пор неподвижно стоявший в конце огромной комнаты со стеклянной перегородкой, будто боясь помешать нашему разговору, приходит в движение. Теперь стол в пути, приближается ко мне почти в полной тишине, несколько тревожной из-за схожести стола с животным. Он подкатывается прямо ко мне и останавливается на расстоянии вытянутой руки.

— Пожалуйста, раскройте ящик.

Я подчиняюсь и вижу его содержимое.

— Сто миллионов долларов, господин Симбалли. Я доверяю их вам. Было бы хорошо, если бы они не затерялись.

11

Каждая страна имеет свою валюту, и эти валюты обмениваются между собой. В далеком прошлом такие обмены были смыслом существования банкиров, которые изначально обменивали деньги на уличных скамейках.

К примеру, вы имеете голландские гульдены, но вам нужны испанские песеты. Значит, вы станете покупать песеты за гульдены в зависимости от стоимости, которую эти две валюты имеют относительно друг друга. Вы отдаете свои гульдены, и вам дают песеты. Вы провели операцию за наличные. Ничего проще.

Но такой обмен становится более интересным, когда вместо покупки денег или золота за наличные, то есть с немедленной поставкой, вы покупаете или продаете их с поставкой через срок. Часто это необходимо для ведения бизнеса, но также может превратиться в захватывающую и опасную игру, где можно много выиграть или все проиграть.

Вы живете в Бург-ан-Брессе во Франции и разводите цыплят. Вы продаете их, к примеру, американскому другу, который живет в Нью-Йорке. Тот неизбежно заплатит вам за них долларами. И поскольку Бург-ан-Бресс находится не совсем рядом с Нью-Йорком, а также по многим другим причинам, он не заплатит вам за ваших цыплят в тот день, когда вы их отправляете, в лучшем случае он сделает это, когда получит их или даже позже, если ему удастся уговорить вас принять переводной вексель. Короче говоря, оплата может занять до трех месяцев. Вы продали тысячу цыплят по десять долларов за штуку и должны получить десять тысяч долларов через три месяца. Это вам не совсем подходит, во-первых, потому, что вам нужно ждать целых три месяца, и, во-вторых, потому, что за это время доллар может упасть в цене. И если это произойдет, то через три месяца, при условии что во время подписания контракта доллар будет стоить пять франков, вы получите не пятьдесят тысяч франков, а, быть может, сорок восемь, сорок пять или даже сорок тысяч. Это риск. Однако может случиться и так, что курс доллара поднимется. А если вы не хотите рисковать, то нужно пойти в банк и объяснить им свое положение. Банк очень быстро все поймет; они очень сообразительны в таких случаях. Он предложит вам ЗАРАНЕЕ купить десять тысяч долларов, которые вы вернете, будучи, разумеется, уверенными в платежеспособности американского приятеля. Банк купит у вас эти доллары по пять франков за наличные, взяв свои комиссионные в размере одного процента в месяц, двенадцати — в год плюс страховую премию. Другими словами, банк возьмет на себя ваши риски на случай падения курса доллара. Но он будет подстрахован. А если вдруг доллар поднимется, то банк заработает много денег.

И если вы не банкир в длинных кальсонах, у вас нет ордена Почетного легиона и вы не принимаете на себя такого рода риски — не играете на относительно долгосрочном повышении и понижении курса валюты через ее заблаговременную покупку — во имя бескорыстной любви к свободному предпринимательству, если вы обычный человек, такой как я, стремящийся прежде всего заработать деньги (что никогда не придет в голову банкиру), тогда вы всего лишь позорный спекулянт.

Что и требовалось доказать.

Я улетаю одиннадцатого июня. На сей раз не один: в последнюю минуту Сара, ошарашив меня, поменяла свои планы и решила лететь вместе со мной.

— А твой отель?

— Да пошел он к черту.

— Сара, что происходит?

— Ничего, ровным счетом ничего.

И эта ее дурацкая манера смотреть на меня, чуть откинув назад голову, слегка прищуренными насмешливыми глазами, будто я самый забавный и даже комичный парень на земле.

— Ты действительно хочешь сказать, что бросила бы столь драгоценную для тебя работу только ради удовольствия быть со мной?

— Если тебе не нравится моя компания, так и скажи.

В памяти всплывает тот эпизод: лицо Сары среди черной толпы Килиндини-роуд в Момбасе, она посылает мне свою насмешливую и одновременно дружескую улыбку, мне, точно зверю, запертому в клетке, улыбку не столь ироничную и дружелюбную, сколь ободряющую и говорящую: «Да ладно, все в порядке, это даже забавно».

— Мне нравится твоя компания. Я дорожу ей с тех пор, как увидел тебя.

— Приятно это слышать, дорогой. За свой билет я, конечно же, заплачу сама.

Она хотя бы согласилась лететь одним рейсом. И даже позволила во время полета угостить ее шампанским, когда мы вдвоем смотрели на солнечный закат над рассыпанными в Южно-Китайском море островами Гонконга.

Пункт назначения — Цюрих через Рим.

Я уже говорил, что на меня навалилось все разом. Двадцать третьего ноября 1969 года Альфред Морф выпроводил меня из Лондона; на следующий день я прибыл в Момбасу; в июле следующего года ночью я побывал на вилле в Сен-Тропе; на это же время приходится мое знакомство с Марком Лаватером; через несколько дней я окончательно покидаю Кению; переезд в Гонконг, где после первой встречи с Хаком в сентябре я запускаю операцию «Гаджет»; потом Лондон, Париж, Женева, мои встречи с Уте, Леттой в Риме; переезд Сары в Гонконг; приезд к нам на Рождество Марка Лаватера с женой; разработка операции по уничтожению Ландо, которая начнется в феврале; знакомство на Багамских островах, в Нассау, с Катрин Варль; атака с поддержкой Турка на Ландо, которая растянется на несколько месяцев; уик-энд на острове у господина Хака и сделанное им странное предложение.

Это предложение привело меня двенадцатого июня в Цюрих, где из аэропорта я направляюсь прямо в отель Baur на берегу озера. Я прилетел один. Сара Кайл еще раз показала свой непредсказуемый характер: при пересадке в Риме она вдруг очень спокойно, со своей ироничной улыбкой заявила, что передумала лететь со мной в Швейцарию и решила продолжать путешествие до Дублина в одиночку. «Что, черт возьми, ты собираешься делать в Ирландии?» — «Навестить семью». — «Но ты не виделась с ними много лет и никогда им не писала!» — «Тем более». Невозможно добиться от нее чего-нибудь еще. Стена, несмотря на неизменно беззаботно улыбку. Она целует меня:

— Я позвоню тебе в отель в Цюрихе.

— Я даже не знаю, как долго там задержусь.

— В таком случае я свяжусь с Марком Лаватером. Он-то будет знать, где тебя найти, верно?

— Иди к черту.

— Спасибо, любовь моя.

Между тем, когда двенадцатого июня я прилетел в Цюрих в дурном расположении духа из-за поступка Сары и ее удивительной способности досадить мне, положение мое в целом представлялось следующим образом: с гаджетами все складывается наилучшим образом; они позволили мне погасить долг перед Турком в пять миллионов франков, а также иметь в запасе еще миллион с небольшим; это по-прежнему отличный бизнес, но я чувствую признаки его иссякания, которые не заставят себя долго ждать: другие, более внимательные, более настойчивые, лучше вооруженные по сравнению со мной, в частности японцы, перенимают эстафету.

У меня в наличии чуть больше миллиона долларов. Я решил вложить этот миллион в дело вместе с доверенными мне сотнями миллионов Хака. Что хорошо для Хака, должно быть хорошо и для меня, ведь весь Гонконг судачит о финансовых талантах господина Хака. Поставить на кон эти деньги — огромный риск, в первую очередь потому, что они всё, что у меня есть, без них мне придется довольствоваться доходами от гаджетов, а они оскудевают. И что еще хуже, пристроив свой скромный миллион к деньгам Хака, я пускаюсь в авантюру, результаты которой станут известны не раньше августа, то есть через три месяца, поскольку речь идет о краткосрочной операции. А это значит, всего за две-три недели до вторых торгов по пивному ресторану, где я должен выложить пять или шесть миллионов франков, чтобы выкупить бывшую собственность Ландо.

Я прекрасно понимаю, что это сродни воздушной акробатике.

Как мы и договорились с Хаком, двенадцатого июня сразу после полудня я отправляюсь на Парадеплац и захожу в филиал Schweizerischer Bankverein — швейцарской банковской корпорации со штаб-квартирой в Базеле. Я внес сюда, а точнее, перечислил сто один миллион долларов с разных депозитов, оформленных на мое имя в разных банках по всему миру.

Операция, которую я собираюсь провести, тщательно следуя инструкциям Хака (за исключением моего скромного миллиона, пристроенного к общему вкладу), представляет собой спекуляцию на курсе доллара по отношению к золоту. Речь идет о срочной сделке, трехмесячной в данном случае, по покупке золота за доллары. Это значит, что я прошу Schweizerischer Bankverein заключить от их имени (но за мой счет и риск) контракт с американским банком, например с First National City Corporation, на сумму в пятьсот пять миллионов долларов. По этому контракту Schweizerischer Bankverein возьмет на себя обязательство через три месяца передать пятьсот пять миллионов долларов банку First National City Corporation, который взамен обязуется поставить золото по его текущей цене, выраженной в долларах. Если за это время курс доллара относительно золота упадет, то перед перечислением денег банку First National швейцарская банковская корпорация сама приобретет доллары, которые она обещала перевести. В то время как First National со своей стороны должен будет волей-неволей поставить золото по цене, установленной тремя месяцами ранее, до девальвации американской валюты, если такое произойдет.

В обоих случаях банки ничем не рискуют: они выполняют операции от своего имени, но не за свой счет. Реальные риски несут те, кто — один в Цюрихе (Халк и я), другой в Нью-Йорке или в каком-нибудь отделении First National — играет на повышение и понижение курса доллара (или любой другой валюты либо золота, а также кукурузы, пшеницы, меди или другого товара, котирующегося на бирже).

Если клиент, участвующий в подобного рода спекуляциях, считается платежеспособным, может даже случиться так, что банк не потребует от него оформления какого-либо залогового депозита, поэтому спекулянт может оказаться в той исключительной ситуации, когда, сделав верную ставку и заработав на продаже миллионы долларов, которых у него никогда не было, просто обналичивает прибыль! Но обычно банк требует от клиента внесения залогового депозита.

С другой стороны, чрезвычайная осторожность банкиров послужила причиной появления замечательного английского словосочетания margin call, что означает требование банка клиенту о внесении денежных средств в качестве дополнительного обеспечения, когда происходит неблагоприятное изменение цен либо когда риски превышают залоговый депозит или степень платежеспособности клиента: «Добавьте такую-то сумму, чтобы покрыть нас, либо вы прогорите и потеряете депозит».

Все это Хак знал и подробно мне объяснил. С его сотней миллионов долларов он мог бы получить от любого банка согласие на реальную сумму сделки в один миллиард долларов США, ибо сто миллионов представляли собой залоговый депозит в десять процентов. Он выбрал благоразумие и депозит в двадцать процентов, уменьшив потенциальную прибыль наполовину, но почти полностью исключив риски margin call. «А если что-то случится, я позвоню вам?» — «Позвоните Ли или Лю». Я с удивлением посмотрел на Хака: что могли делать эти два клоуна, специализирующиеся на гаджетах и спецэффектах в кино, в такой операции? «Они всего лишь мои племянники. Вы этого не знали, Симбалли?» А кто мне об этом говорил, черт подери?

Помощник директора швейцарской банковской корпорации никогда меня не видел. «Пятьсот миллионов долларов?» — «Пятьсот пять». За его профессиональной бесстрастностью чувствуется почти смятение: сумма далеко не обыденная, да и ко всему прочему его смущает моя молодость.

— Я должен показать вам паспорт?

— Будьте добры.

Мне двадцать один год, он убедился в этом. И я сказал пятьсот пять миллионов долларов с залоговым депозитом в сто один миллион.

Он снова внимательно просматривает банковские документы о переводе средств на мой депозит.

— Прежде чем принять условия сделки, учитывая ее размер, я должен проконсультироваться с начальником.

Я отвечаю, что очень хорошо его понимаю. Ведь этот сидящий напротив меня референт и его начальник, отвечающий за номерные счета, станут единственными людьми, которые будут знать, что за банковским счетом под номером 18 790, от имени которого их банк будет проводить операцию на пятьсот пять миллионов, в действительности стоит некий Франц Симбалли. То есть я.

— Вы не против, если я вернусь через час?

Он отвечает, что это его вполне устраивает. Я отправляюсь в город. В Цюрих я приезжал вместе с матерью, когда был еще ребенком; мы катались на лодке по озеру, и я все еще помню голубые Альпы Гларуса в лучах заходящего солнца, покатые берега озера с выстроившимися в ряд роскошными виллами. Цюрих — это город, в котором моя мать, бежавшая из нацистской Австрии, провела детство, город, где встретились мои родители. И вот я здесь.

Чуть более часа спустя, пройдя туда-обратно по Банхофштрассе и увидев издалека, как в Женеве с набережной имени генерала Гизана, фасад частного банка Мартина Яла, я возвращаюсь в кабинет помощника директора банка. Ответ положительный, они готовы взять на себя риски.

О чем он говорит? Какие риски?

Я возвращаюсь в гостиницу и звоню Турку.

Он отвечает быстрее, чем я ожидал. Я начал было объяснять ему суть дела, но он сразу все понял:

— Где ты, Фрэнки?

— Франц.

— Где ты?

— В Цюрихе.

— Где в Цюрихе?

— В отеле Baur на берегу озера.

— Это ошибка. Там останавливаются финансисты. Ты засветишься. Я не хочу, чтобы меня видели с тобой, Ял мне не по зубам. Я остановлюсь в отеле Dolder. Самолет вылетает около пяти. До встречи в моем отеле. Ты приглашаешь меня на ужин.

Скорость, с которой он принимает решение, удивила меня, но он объясняет это, как только мы оказываемся наедине. Наедине — оборот речи: Турок приволок с собой четырех девиц, и оно того стоило, достаточно было только взглянуть на пурпурные лица официантов Dolder, снующих с подносами между полуобнаженных тел.

— В самолете они тоже были голыми?

— С парашютом, я же не чудовище. Давай поговорим серьезно, выкладывай.

Это не занимает много времени, я и сам удивлен очевидной скупостью моей информации. Бархатные глаза Турка внимательно изучают меня.

— Короче говоря, ты хочешь, чтобы я, как и ты, ввязался в это дело, рискнул своими бабками лишь потому, что у этого типа из Гонконга якобы есть секретная информация о том, что доллар вот-вот рухнет?

— Я не приглашаю, а предлагаю. Решай сам.

— Ты так уверен в этом китаезе?

— Вот тому доказательство.

— И этому чокнутому на воздушной подушке, живущему под водой, кто-то мог доверить информацию, недоступную для остальных?

У меня на этот счет свои соображения: Хак не является независимым бизнесменом; у него тесные связи с Пекином, и уже одно это может быть источником информации. Позже я узнаю о секретной поездке в Пекин Киссинджера, тайных контактах того времени. Как и многие другие, я прочту об этом в газетах, и мне останется лишь установить причинно-следственные связи.

Турок все еще смотрит на меня:

— И сколько ты вкладываешь в это дело?

— Один миллион долларов.

— Американских или гонконгских?

Пожимаю плечами:

— Американских.

Он присвистывает от удивления:

— И к тому же несколько месяцев назад ты заплатил мне пять миллионов французских франков за долговую расписку. Ну что ж, поздравляю. Тебе уже сколько лет?

— Шестьдесят восемь. Турок, когда в феврале мы расставались в Лондоне, ты просил привлечь тебя к серьезному делу. Потом ты напоминал мне об этом. Я ответил любезностью на любезность, мы в расчете.

— Если твоя любезность сработает.

— Если сработает, согласен.

Турок обсасывает клешню омара и качает головой:

— Я уже плачу от радости, признательность переполняет меня, Фрэнки.

— Ты меня бесишь. И перестань называть меня Фрэнки.

Он продолжает качать головой, вытирает губы, подносит ко рту бокал и с жадностью отпивает шампанское.

— Серебряный Дракон при четырнадцати к одному, хрен знает что, я это запомню навсегда! Что это была за лошадь? Шпионка Мао? Я согласен, Симбалли. Я ставлю столько же, сколько и ты, — миллион долларов. Я следил за всем, что ты выделывал и продолжаешь выделывать с Ландо. Я не знаю, что у тебя против этого парня, но ты его убиваешь. У тебя хищные зубы, детка.

Он с улыбкой смотрит на меня своими женскими глазами. То, что он делает в следующий миг, застает меня врасплох: его медвежья лапа цепляет меня за шею, и, прежде чем я успею увернуться, он целует меня в губы. Я отбиваюсь и ударяю его тем, что попадает под руку, — ножом. Лезвие слегка задевает щеку и глубоко рассекает губу. Он отступает, но заливается смехом, несмотря на рану и кровь.

— Хотел доказать дружбу, — объясняет он между приступами смеха.

— Еще раз такое повторишь, убью.

Он не сразу прекращает смеяться. Не то чтобы он испугался, это не в его духе. Но сама ярость моего отпора его поражает и обескураживает. Он прищуривает глаза:

— Ты слишком нервный, Фрэнки. Из-за кого? Это не Ландо. Я говорил тебе, что он ничтожество. Так кто же? Ял? Он тебе не по зубам. Он будет раз в двадцать сильнее, чем мы оба, вместе взятые.

Мы только начали обедать. С презрительным видом я бросаю деньги на стол и ухожу.

Я надеялся, что Сара позвонит мне, но этого, увы, не случилось. Внезапно я обнаружил, что ничтожно мало знаю о ней; она, быть может, даже не в Дублине. И ее молчание будет продолжаться до того самого письма, скорее записки, которую она отправит Лаватеру в Париж: «Скажите Францу, чтобы не беспокоился обо мне. Мне просто нужно побыть одной». Спустя время, когда я получу объяснение ее молчанию, я все пойму. Но в те дни странное поведение Сары вызывало во мне возмущение и досаду. Бросить меня в такой момент!

Так что без всякого зазрения совести я набираю лондонский номер телефона в Кенсингтоне, который вспомнил без особого труда — настолько часто я пользовался им в прошлом. Наконец слышу сонный голос:

— Сьюзи? Это Франц.

— Ради всего святого, ты знаешь, который час?

В Лондоне три часа ночи.

— Не так давно это было твое любимое время суток.

Она шепчет:

— Я теперь замужем, идиот.

— Мне нужен адрес Катрин Варль.

Тишина. Догадываюсь, что я на правильном пути: они в сговоре.

— Она же в Нассау давала его тебе, я видела.

— Она дала мне адрес в Париже, я был там и застал какого-то ненормального нотариуса-бретонца. Он принял меня за сумасшедшего и выгнал вон. Сьюзи, перестань дурачиться, иначе я приеду в Лондон и все расскажу твоему мужу.

— Что все?

— Ищи.

Если у нее такая же короткая память, как у меня, то я победил.

— Грязный ублюдок, я даже не знаю, о чем ты говоришь.

— Мне нужен ее адрес, Сьюзи.

Она так долго молчит, что мне кажется, будто нас разъединили. Наконец я слышу ее голос:

— Да ну вас к черту! В конце концов, она тоже спрашивала о тебе. Разбирайтесь сами. Деревня называется Фурнак, это во Франции, Верхняя Луара, рядом с другой дырой, которая называется Шомеликс.

— Сьюзи, если ты будешь рассказывать мне исто…

Она повесила трубку.

Фурнак — это ничто или, по крайней мере, мало что. Надо объехать пни спиленных деревьев, отбросить комья земли, чтобы увидеть деревню, если это можно назвать деревней. Я стараюсь не сбиться с пути, подробно описанного секретарем мэрии, которому позвонил, когда находился проездом в Лионе. Из Лиона я также звонил Лаватеру в Париж, чтобы узнать новости о Саре. Однако она все еще молчала, но это было до того, как мы получили короткое сообщение, в котором она писала, что ей нужно побыть одной.

Дом большой, но в нем далеко не двадцать комнат. Я долго сигналю, но без ответа. Вхожу в огромную мрачную кухню, в которой две женщины чистят картошку. Той, что помоложе, около шестидесяти лет. У обеих усы, как у болгарок.

— Мне нужна мадемуазель Варль. Катрин Варль.

Они не отрывают глаз от работы и в упор меня не замечают.

— Вы ответите мне или я все тут разнесу?

Наконец они решили признать мое присутствие. Жест большого пальца правой руки, в которой зажат нож.

«Там». Я выхожу в сад и попадаю на заросшую травой земляную площадку, обсаженную вековыми деревьями. Отсюда открывается великолепный вид на долину. Справа — узкая дорога, которая убегает куда-то вниз. Виднеются ряды фруктовых деревьев, за ними — небольшой луг, слышится хрустальный плеск протекающей речушки. Под кронами деревьев к поляне бежит тропинка.

Я вижу ее.

Она просто сидит на пне, в профиль ко мне, загорелая, стройная и красивая до слез. Рядом спит огромная собака, должно быть ньюфаундленд, которая весит добрых восемьдесят килограммов.

Катрин замечает меня, изящно поворачивает голову и наблюдает с веселой смешинкой в золотых глазах, как я приближаюсь.

— Вы легко нашли нас?

— Без каких-либо проблем.

Собака все еще спит. Я слегка толкаю ее носком туфли:

— Тревога, сторожевой пес!

— Его зовут Теобальд.

Собака приоткрывает глаз, равнодушно смотрит на меня и снова погружается в сон.

— Вы когда-нибудь пробовали его оседлать?

— Он боится щекотки.

Я оглядываюсь вокруг. Это впрямь красивый уголок, залитый солнцем, с множеством деревьев, цветов, тихо журчащей речкой, стрекозами и бабочками повсюду.

— Могу я присесть?

Ее золотые глаза улыбаются мне:

— М-м-м.

Я сижу на траве у ее ног, лицом к реке. Прижимаюсь шеей к ее бедру. Через какое-то время чувствую, как ее рука медленно опускается на мое плечо, а пальцы касаются щеки. Стоит прекрасная погода. Я в полном порядке.

12

Июль приходит и уходит, а у меня по-прежнему никаких новостей о Саре, кроме записки, о которой я уже упоминал. Я вспомнил, что как-то она назвала мне город в Ирландии, и, покопавшись в атласе, нашел его: это Эннис, в графстве Клэр, неподалеку от международного аэропорта Шаннон. В Эннисе действительно проживает несколько семей Кайл, но ни в одной из них нет сестры, кузины, близкой или дальней родственницы по имени Сара, работающей в гостиничном бизнесе. Я делаю действительно все, чтобы найти ее, связываюсь даже с отелем White Sands в Момбасе, расспрашиваю тех, кто ее нанимал, и тех, кто с ней работал, звоню в морзинский Parador, где мы провели несколько дней. Ничего. Полная тишина. Она бесследно исчезла.

Лишившись одной, я, тем не менее, не могу по-настоящему воспользоваться присутствием другой. У Катрин свои планы на лето: круиз с посещением греческих островов в июле, в августе поездка к американским друзьям, чьи имена она отказывается мне назвать. А потом? Потом занятия в университете, ведь недавно она успешно сдала экзамены на степень бакалавра, а я этого не знал. В Фурнаке я пробыл совсем недолго: дом принадлежит одному из ее дядюшек, и, как это ни странно, дядя этот, хотя и не смотрел на меня косо, все-таки дал понять, что мое присутствие его стесняет, а я не стал возражать.

Лаватеры приглашают меня провести лето в их загородном доме в Шани. Не все лето, у них самих планы: на пять недель, с десятого августа по пятнадцатое сентября, они хотят отправиться на Юкатан или в какое-то иное, не менее нелепое место. Они предлагают мне поехать с ними, но для меня отправиться на Юкатан — это все равно что повеситься. «Франц, дом в Шани в твоем распоряжении: живи сколько хочешь и когда хочешь». Марк и Франсуаза по меньшей мере лет на двадцать старше меня, я гожусь им в сыновья, но я уже давно вышел из младенческого возраста.

Телефонный звонок Турку: он взбудоражен, поскольку узнал, что крупные транснациональные корпорации в США распродают доллары на условиях срочных контрактов. «Информация твоего китаеза похожа на правду, Фрэнки. Это может быть потрясное дельце». Он злит меня своим «Фрэнки»!

Я возвращаюсь в Гонконг, где уже появляются первые трудности в бизнесе с гаджетами. В частности, становится все более жесткой японская конкуренция, а у меня слишком много забот, чтобы уделять этому делу больше внимания. В Гонконге я задыхаюсь. На меня так и не подействовало его пресловутое обаяние, и меня снова преследует мысль уехать отсюда. Но куда уехать? Мои доходы падают, счет в банке истощается, я начинаю контролировать свои расходы. Хаятт, также вернувшийся в Гонконг, дуется на меня: наверное, мне надо было, угрожая пистолетом, заставить его войти в дело с гаджетами! В общем, единственные люди в колонии, с которыми я регулярно общаюсь, — это Ли и Лю или наоборот. Они безумны, их фильм — пародия на карате или кунг-фу — полон неуемной фантазии. Глядя на них, можно подумать, что они безответственны, и я тоже так думал. Но только до того дня, как я узнал, что они племянники Хака. Во всяком случае, я лишь позже узнаю, что скрывалось под маской их шутовского безумия.

В то время я ограничивался дружескими отношениями с ними, и, надо сказать, они отвечали мне искренней дружбой. Дружбой, которую я еще долго не смогу полностью оценить в череде последующих событий.

Седьмого или восьмого июля я еду в Японию. Ли и Лю буквально заставили меня отправиться в ту поездку, почти убедив, что передо мной открывается ослепительное будущее в сфере торговли электронными штуковинами. Поездка ничего не дала; я терплю неудачу, попытавшись убедить японских партнеров, что могу организовать продажу их чудесных диковинок по всему миру.

— Ты в это не очень верил, — говорят мне Ли и Лю. — Поэтому так и вышло. Жаль, но ты сейчас топчешься на месте.

Они не ошибаются: я в самом деле работаю вхолостую, хоть и кручусь. Танец Симбалли на данный момент похож на старый заезженный граммофон. Я все реже и реже бываю в доме в районе Стэнли, который так нравился Саре и в котором стены гостиной все еще окрашены в лиловый цвет. Однако в ту ночь я как раз в нем оказался, и не случайно, потому как — об этом я узнаю позже — поначалу она связалась с Ли и Лю, чтобы узнать, где я.

Сонный, я машинально снимаю трубку. Смотрю на часы: три часа ночи. В Европе девять или десять часов утра.

— Франц?

Я узнал ее голос.

— Ты где?

— В Лондоне, но я уезжаю. Франц, дай мне сказать, пожалуйста.

С моей постели, с нашей постели видны сампаны и джонки в маленькой гавани Стэнли и сотни фонариков вокруг храма Тин Хау, которые временами зажигают китайцы. Я смотрю на стоящие на якоре сампаны и джонки.

— Я буду молчать, Сара.

— Послушай меня, я не могу долго говорить по телефону. Я должна была связаться с тобой раньше. Я этого не сделала… Не сделала, и все. Я была беременна. От тебя, разумеется. Теперь все позади, я сделала то, что должна была сделать. Несколько минут назад я твердо решила ничего тебе не говорить, но, как видишь, сказала. Не спрашивай меня, как дела: я в порядке. Это правда, что у меня были тяжелые дни, но все позади, теперь я плоская, как доска. В феврале я поняла, что вместе нам осталось быть недолго, все остальное не имело значения. К тому же я всегда знала, что у нас все это ненадолго, и была права. Разумеется, я не вернусь в Гонконг. Мне предложили работу в другом месте, не скажу где, было бы забавно неожиданно встретиться в один из дней лет через двадцать, когда ты станешь настоящим миллиардером. Поэтому я хотела бы тебя кое о чем попросить: никогда не приобретай отель, где я буду работать: мне это не понравится. Обещаешь? Я целую тебя.

Она молчит, но не кладет трубку. Я слышу ее дыхание. Секунды бегут.

— Франц… Я целую тебя.

Она кладет трубку. Я не свожу глаз с сампанов и джонок. Вот так вдвоем, лежа в объятиях друг друга, мы провели много часов. Она выбрала дом из-за этого вида, маленькой гавани и храма, и еще того длинного пляжа справа, почти всегда безлюдного. Еще немного, и я снова почувствую запах ее стройного и чувственного тела, страстного в любви, которому, словно нахлынувшей на берег волне, не сразу удается успокоиться. Ее глаза закрывались лишь в самую последнюю секунду, и она иногда неподвижно лежала щекой на простыне, отказываясь смотреть мне в лицо, пока не чувствовала себя достаточно уверенной, чтобы бросить на меня свой насмешливый взгляд. «Не так уж плохо для мальчишки», — говорила она.

Ну что ж, сейчас этот мальчишка плачет.

Уже несколько дней я живу в доме Лаватера в Шани. Я читаю. На старом «рено» Лаватера я съездил в Шалон-сюр-Сон, где купил себе все, что мог, о банковских операциях, финансах, деньгах, одним словом. Я даже нашел книгу одного из Рокфеллеров — «Творческое воображение в бизнесе». Как раз то, что мне надо. А поскольку нужен еще и пример для подражания, я также купил роман «Граф Монте-Кристо», который никогда не читал или не читал по-настоящему. Захватывающий Дюма-отец помог бы справиться с вновь охватившей меня хандрой. В то время как я читаю главу под названием «Трактир “Гарский мост”», где к Кадруссу, одному из тех, кто предал Дантеса, приходит «священник в черной сутане и треугольной шляпе», зазвонил телефон — впервые после отъезда Марка и Франсуазы, отправившихся блуждать среди юкк Юкатана. Я не сразу подхожу к телефону, но в конце концов снимаю трубку: это Каннат, помощник Лаватера:

— Меня просили беспокоить вас лишь в крайнем случае. Произошло событие, которое я считаю важным: только что в Чикаго от сердечного приступа скончался Элвин Бремер. Марк говорил, что вы им интересуетесь.

— Спасибо.

Я как раз завтракал, и приходящая прислуга, чьим заботам меня поручила Франсуаза Лаватер, ставит на стол кофе. Она говорит с бургундским акцентом, который я поначалу принял за польский. Встаю из-за стола и направляюсь в свою комнату.

— Ваш кофе придется разогревать!

С двадцатью двумя «р».

— Я сейчас.

На стене комнаты я приколол заметки, выписки, справки, таблицы и списки, накопленные за восемь месяцев с того дня, когда Марк приезжал в Гонконг с первым реальным досье. Я смотрю на список. Для Бремера у меня была приготовлена особая задумка, более изощренная по сравнению с операцией против Ландо.

И этот ублюдок умер. У меня чувство досадной неудовлетворенности и разочарования.

— Разогревать кофе или нет?

Я возвращаюсь к своему списку и вычеркиваю в нем имя. Смотрю на прикрепленную к досье фотографию. На ней тучный мужчина, похоже сангвиник, с недобрым взглядом. Он всегда напоминал мне тевтонца, и это не комплимент.

— Просто беда, посмотрите: он уже ледяной, этот кофе…

Один из семи, остается шесть. Даже пять с половиной. К середине августа с Ландо будет покончено. При условии что, следуя за Хаком в его спекулятивных операциях, я не ошибся…

— Холодный — так холодный…

То не моя вина. Новость появилась спустя день после того, как я узнал о смерти Бремера: отмена свободной конвертируемости доллара в золото. Это чрезвычайно важное, можно сказать, невероятное событие. Последние двадцать пять лет доллар был стандартом для мировых валют, единственной валютой, обеспеченной золотом, тогда как все остальные валюты обеспечивались долларом — единственной ценной, золотой валютой в истинном смысле этого слова.

Конвертируемости больше не существует. Первый итог — обязательное падение курса доллара. Это была та самая информация, которой владел Хак, знавший точную дату, когда американское правительство объявит об отмене конвертируемости доллара, и сумевший рассчитать срок операции.

Прибыль огромна даже с учетом того, что снижение курса американской валюты остается относительно слабым. В тот день, когда в банке Цюриха я открыл счет на сто один миллион долларов, одна унция золота официально стоила тридцать восемь долларов девяносто центов. Три месяца спустя, день в день, она оценивается в сорок два доллара шестьдесят центов. Незначительная разница? Судите сами. В итоге прибыль, полученная Хаком (я получу удовольствие от проверки банковских счетов, но они, разумеется, будут точными), будет составлять сорок семь миллионов долларов, из которых, как было оговорено, я вычитаю причитающиеся мне два с половиной миллиона как вознаграждение умеющему хранить тайну посреднику, независимо от размера комиссии банка. Вместе с миллионом долларов, который я поставил на кон и который возвращается ко мне с довеском в четыреста семьдесят пять тысяч пятьсот семьдесят восемь долларов, мой капитал по состоянию на двенадцатое сентября составляет чуть более четырех миллионов долларов.

Я ожидал от себя взрыва эмоций. Но ничего подобного не произошло. Я остаюсь спокойным и почти равнодушным. Я по-прежнему один в доме в Шани, предаюсь размышлениям и прихожу к выводу, что пришло время действовать.

Прежде всего следует закончить с Ландо, что не займет много времени, а затем браться за других.

Звоню Турку:

— Ты мной доволен?

— Франц, я тебя люблю.

— Отвали, грязный педик.

— Один момент, у меня для тебя сюрприз…

Тишина. Затем голос Уте:

— Привет, Фрэнки, мой дорогой.

— Что ты делаешь в Хэмпстеде с этой темной личностью?

— Большая любовь, приятель.

— С Турком?

— С темной личностью. Ты ревнуешь?

Я расхохотался. Мне стало смешно, когда я представил себе их вместе.

— Никоим образом. А что с эскадроном голых танцовщиц?

— Чем больше дури, тем больше смеха, — отвечает Уте. — Главное, что маневрами командую я. И отдаю приказы.

— Позови мне хозяина гарема. Я тебя целую.

Турок снова берет трубку, он смеется. Я никогда не смогу по-настоящему его ненавидеть.

— Удивлен, да?

— Остолбенел от изумления. Давай поговорим серьезно. Можем?

— Можем.

— Мне нужен выход на серьезных людей в Нассау, на Багамах.

— Еще одно дело?

— Это личное.

Он задумывается, потом отвечает:

— Ты знаешь, это не телефонный разговор. Когда ты туда собираешься?

Быстро прикидываю в уме:

— В конце сентября.

Доносится голос Уте, она что-то говорит, но я не слышу, что именно. В любом случае, если она остается на линии во время нашего разговора с Турком, это потому, что, как она утверждает, «она в самом деле командует маневрами».

Турок:

— Франц, мы будем там с двадцать пятого сентября вместе с датчанкой. Ты не возражаешь?

— Напротив.

— Ты не злишься на Уте?

— Нет. Поцелуй ее за меня. Чао.

Я записываю кассету для Марка, который вот-вот должен вернуться со своего чертова Юкатана. В который раз набираю «двойку» в Шомеликсе, но дядя Катрин отсутствует, поэтому никто не поднимает трубку.

Я лечу в Гонконг.

Хаятта я разыскал в Bull and Bear — английском пабе, где практически все по частям было доставлено морем из Англии. Хаятт еще не успел опьянеть. Он поднимает бокал:

— Маленький Шеф вернулся.

Прозвище, которое я получил в Момбасе.

— Предлагаю пиво, — говорит Хаятт. — «Гиннесс» с настоящим сливочным вкусом из Дублина. Ты надолго вернулся?

— Я не остаюсь. У меня даже есть к тебе предложение: могу уступить бизнес с гаджетами.

— Весь?

— Весь. Ты заменишь меня. Тебе это интересно?

Для него это не так уж плохо. Хотя сегодня компания и не имеет поразительной прибыли первых месяцев, тем не менее, благодаря моим патентам, она остается привлекательной и прибыльной для того, кто предпочитает относительно скромный, но регулярный доход крупному делу, где можно потерять все. Для Хаятта. Кроме того, он никак не может пережить свой первоначальный отказ. Мы ведем разговор полчаса, торгуемся. Он просит у меня сутки на размышления, но я знаю, что на следующий день он согласится выкупить мой бизнес за восемьдесят тысяч долларов.

— Может, по стаканчику? — предлагает Хаятт.

— Пожалуй, нет. Ты не видел в эти дни Чина?

Мне и до этого казалось, что англичанин чем-то озадачен. Но после этого вопроса у меня больше нет никаких сомнений. Тем более что он валяет дурака:

— Какого Чина?

— Ты хорошо знаешь какого. Что происходит?

— Не понимаю.

Он утыкается носом в бокал с темным «Гиннессом». Я не настаиваю, но у меня неприятное предчувствие, что что-то случилось или случится, и это, похоже, напрямую касается меня. Я размениваю купюру на мелкие монеты и начинаю звонить. Найти Чин-и-что-то-там-еще невозможно. Его нигде нет: ни в фабричном бюро, ни дома. Что еще хуже, так это молчание, которое следует сразу после моего вопроса. Мне-таки отвечают, но все же. Нет, мы не знаем, где Чин. Он в отъезде? Совсем нет. Так где? Мы не знаем.

Я звоню Ли и Лю в мастерскую на Кеннеди-роуд. Звонок в пустоту. Больше всего меня беспокоит то, что это середина недели, мои два клоуна работают не одни, у них много помощников, но никто не поднимает трубку. Пытаюсь дозвониться на квартиру, находящуюся выше Боуэн-стрит, на улице, название которой я никогда не знал. Ничего. Вначале ничего, но после многочисленных гудков в пустоту, когда я уже собираюсь положить трубку, кто-то наконец снимает…

— Ли? Лю?

Молчание. Но на другом конце линии кто-то есть.

— Ли или Лю?

И этот кто-то кладет трубку. Я выхожу из кабины. Хаятт уже исчез. Выхожу на улицу и попадаю в напряженную и огромную, как море, толпу. И чувствую, как она сковывает меня внезапно, необъяснимо, но от этого еще сильнее: вспышка страха.

Хаятт попросил у меня день на размышления, мы назначили встречу на следующий день на одиннадцать часов у входа в бюро регистраций в Кэкстон-хаус на Даддел-стрит. Мне придется еще почти двадцать часов провести в Гонконге. И уже сейчас эти двадцать часов кажутся мне бесконечными; есть безумное желание сесть на первый самолет и улететь куда угодно, лишь бы быстрее смотаться отсюда.

Я еду в Стэнли, собираю то немногое, что осталось: кое-какие вещи и книги Сары. Укладываю все в чемодан, но и это не улучшает моего настроения. Возвращаюсь в район Централ, оттуда направляюсь в Коулун. Снимаю номер в отеле Peninsula среди старушек, которые жили в Индии, и отставных полковников — ветеранов Бирманской кампании. И вот тут ко мне приходит безумная идея. Хватаю такси и мчусь в аэропорт. Здесь я арендую небольшой самолет, по-моему, «Сессну». Молодой пилот-австралиец с покрытыми татуировками мускулистыми руками равнодушно смотрит на меня:

— Как я найду этот чертов остров, если вы даже не знаете, как он называется?

— Я узнаю его сверху.

— А если мы случайно залетим в Китай, мистер? И эти желтолицые начнут палить в нас?

— Ну не приснился же мне этот остров, раз я дважды на нем побывал?

Австралиец спорит, но все же готовит машину к вылету. Я указываю ему направление, и он следует курсу. Первая группа островов.

— Здесь?

— Дальше. За той дамбой.

— Водохранилище Пловер-Ков, — утверждает австралиец.

Мы летим очень низко, не выше трехсот или четырехсот метров над поверхностью земли и моря. Принято считать, что Гонконг перенаселен; земли под нами относятся к колонии, но они безжизненны или почти безжизненны; никаких дорог, одни тропы, по которым, как и в этот час, снуют крестьяне хакка в широких шляпах и с черными накидками.

Внезапно под нашими крыльями появляется море.

— Это здесь, мистер?

— Да, это он.

Судя по карте, мы пролетаем над Мирс-Бей, что в конце Новых Территорий.

— Где вы видите посадочную полосу? На эти камни и муха не сядет.

Однако он обнаруживает посадочную площадку еще до того, как я успеваю что-то ответить. Он резко бросает самолет вниз и приземляется с беспечной небрежностью. Сразу выключает двигатель, упирается левым плечом в стенку кабины и закуривает филиппинскую сигару, один дым которой убил бы быка.

— Предупреждаю: через час я взлетаю.

— Я не уверен, что смогу вернуться через час.

— Шестьдесят минут, мистер. Выкручивайтесь как хотите. На подходе ночь, а я летаю, только когда светло.

Спрыгиваю на землю и в порыве гнева пробегаю первые десятки метров. И внезапно до меня доходит, что я совершаю глупость. Чокнутый, у меня не все дома! Взгляд на маленький самолет; австралиец тоже спустился на землю, он курит и со злорадным удовлетворением разглядывает китайское небо. Я снова устремляюсь вперед: этот паскудник в самом деле может улететь без меня.

Я дважды бывал на острове, но каждый раз нас встречал шофер на машине. Я настраиваюсь на длинный забег, почти марафон. Но, к своему большому удивлению, срезав путь, пробираясь среди камней и перешагнув единственный гребень, я выхожу прямо к саду и, следовательно, к дому.

Тишина.

Я все ближе подхожу к дому, и она, словно туман, еще больше обволакивает меня своей плотной пеленой. Она становится невыносимой, когда я иду по аллее из баньяновых и камфорных деревьев. На мой первый зов никто не откликается. И вот наполненный благоуханием сад позади, и я ступаю по черному мрамору входа в дом.

Раздвижная входная дверь отворена.

— Господин Хак? Это Симбалли.

В ответ многократное эхо моего голоса. Мне становится страшно.

— Господин Хак!

Он говорил мне: «После того как в конце августа — начале сентября закончится операция, возвращайтесь в Гонконг. Возможно, у меня для вас найдется еще что-нибудь. Ваше возвращение будет означать, что все прошло благополучно». Я переступаю порог первой гостиной, украшенной в дни последнего приезда коврами, столиками и роскошными ширмами. Сейчас здесь ничего не осталось. Все вынесено. Первая гостиная пуста.

Пустой оказалась и следующая комната, а также та, где спали мы с Сарой. Подталкиваемый любопытством, я с опаской вхожу в ту часть дома, где никогда не был. Ничего. Отсюда тоже все вынесли. В кухонных помещениях, когда-то невообразимо автоматизированных, остались лишь встроенные в бетонные стены плиты. Дальше — ниша, где, будто звери на отдыхе, расположились странные столы на колесах. Это ими через дистанционное управление пользовался Хак. Еще несколько шагов, и я в огромной комнате с вогнутой прозрачной перегородкой на всю стену, но сейчас она прикрыта лакированной панелью, расписанной ярко-красными драконами.

В этой части дома тоже ровным счетом ничего. За одним исключением: на земле я вижу одну из тех прямоугольных коробочек, которыми обычно пользуются авиамоделисты. На ней уйма самых разных рычажков. Я нажимаю на один, второй, третий. Поначалу ничего. Но вот, словно призраки, облаченные в черный бархат, выплывают в стальном блеске три столика. Они подкатывают ко мне, останавливаются совсем рядом, завораживающие и вместе с тем отталкивающие своей послушностью усмиренного зверя.

Еще немного, и я бы испугался. Нажимаю на другие рычажки, и отовсюду начинают выдвигаться, задвигаться, подниматься и опускаться раздвижные перегородки, образуя новые комнаты, музыка наполняет воздух, крутятся столы. Весь дом, словно живое существо, оживает и начинает мне повиноваться.

Я не слышал, как за моей спиной без моего ведома и желания она пришла в движение. Но когда, охваченный странным ощущением чужого присутствия, я оборачиваюсь, то моему взору предстает ужасная картина. Полукруглая панель, закрывавшая доселе стеклянную стену, сдвинулась в сторону и сложилась гармошкой. В двух метрах от меня, быть может еще ближе, на высоте головы я вижу трех чудовищ длиной около двух с половиной метров, от которых исходит одинаковая угроза кровожадной свирепости. В ореоле света прожекторов, которые я, должно быть, невольно включил, они отсвечивают необычайными красными бликами.

И это по меньшей мере то, что мне показалось в первую секунду.

Но я тут же обо всем догадываюсь. Догадываюсь, когда вижу куски мяса, которые Хак обычно предлагал им, подвешивая на крюки. Я догадываюсь, когда, дрожа от ужаса, пристально всматриваюсь в эти куски.

А они, несомненно, имеют форму человеческого тела. С головой и верхними конечностями. И обескровленная отрезанная кисть плавает под водой.

Хаятт прячет глаза. Я говорю ему:

— Не пойму, что меня удерживает, чтобы не набить тебе морду.

— Франц, я ничего не знал. И сейчас ничего не знаю, кроме того, что только что рассказал.

В Гонконге прошел слух, что господин Хак в личных целях воспользовался чужими деньгами, которые на деле принадлежали китайскому государству или, еще хуже, работающим на себя влиятельным лицам в Пекине. И это все, что было известно Хаятту. Сам я могу лишь предположить, что произошло на самом деле: используя полученную в Пекине информацию, Хак действительно воспользовался, помимо своих, чужими деньгами в личных целях. Без сомнения, он рассчитывал вернуть сто миллионов долларов, которыми воспользовался. Но похоже, что ему не хватило на это времени. И я, конечно, никогда не узнаю, кто был тот человек, которого скормили акулам.

Хаятт пришел на встречу к бюро регистраций с опозданием на сорок минут. Мне очень хотелось выбить ему пару зубов. Но это прошло: в конце концов, он у себя дома, а я в Гонконге лишь проездом; и он останется здесь после меня. К тому же он купил у меня бизнес с гаджетами по моей цене. Я спрашиваю его:

— А Чин?

Он отрицательно качает головой.

— А Ли и Лю?

Он тоже не знает. Клянется. Мы выпиваем на прощание по стаканчику, и неизбежность расставания заставляет вспомнить те крохи наметившейся было дружбы, которая так и не состоялась, хотя и могла состояться; мы были близки к этому.

— И ты никогда не вернешься в Гонконг?

— Нет, если смогу избежать этого.

Гёрлз с голыми грудями из клуба «Косукай» улыбаются нам.

— Ты помнишь тех эфиопок из Найроби? — спрашивает Хаятт. — И ту, которая была у тебя в Момбасе…

Я помню. Так же как помню Йоахима, Чандру, вымогателя полицейского и продажного судью, дом Джомо Кениаты, друзей с Килиндини-роуд, Чин-и-что-то-там-еще, Ли и Лю, господина Хака, Ландо. И Сару. Прошлое, которое прошло мимо.

У меня есть четыре миллиона двести тысяч долларов.

И Симбалли ускоряет ритм своего танца.

Часть третья

Эти люди с Багамских островов

13

Я прибываю на Багамы, в Нассау, двадцать шестого сентября, через двадцать два месяца после того, как под надзором Альфреда Морфа покинул Лондон. Это мой второй приезд сюда после февральского. Тогда я здесь познакомился с Катрин.

В Нассау я встречаюсь с Турком, Уте Йенсен и семью или восемью обнаженными кралями, обольстительными и все такое. Турок целует меня (в щеку), Уте тоже (в губы). Мы целуемся друг с другом. Словом, любовь да ласка.

— Ты вовремя, — говорит Турок. — Мы здесь уже пять или шесть дней и начинаем злиться. Ты будешь смеяться, но все эти пальмы и солнце задолбали. Мы предпочитаем Хэмпстед. Кроме того, чтобы связаться с ипподромами в Лонгчампе или Эпсоме, надо иметь спутниковый телефон.

Турок плавает, как кашалот, во время сиесты посреди бассейна, который он арендовал, так же как и сорокакомнатный дом, примыкающий к бассейну.

— Я видел, что ты сделал с Ландо, — говорит он. — Злодей. Еще немного, и я бы его пожалел.

Я отвечаю: «ХА! ХА!» Турок смеется. Я говорю ему:

— У тебя жалости не больше, чем у каймана.

— Что ты имеешь против кайманов? Ладно, девочки, убирайтесь, у нас будет мужской разговор. Поговорим, Фрэнки?

— Не называй меня Фрэнки.

— Тебя так называет Уте.

— Ты не Уте.

— Что верно, то верно, — соглашается Турок. — Так поговорим?

— Мы и так говорим. Ты виделся с Марком Лаватером?

Бархатный и томный взгляд черных глаз Турка останавливается на мне.

— Я встречался с ним. Умный мужчина. Но себе на уме. Как говорится, этим все сказано. Мне он все объяснил, все, что, на его взгляд, я должен знать. Ты хочешь знать мое мнение?

— Нет.

— Вы с ним чокнутые. От вашего плана можно сойти с ума. У тебя нет никаких шансов.

— Ты с нами?

— Я ведь здесь, верно?

— А где Зарра?

— Недалеко отсюда. И с ним вооруженная охрана. В форме и с огромными злыми глазами.

— Ты переговорил с ним?

— Сначала по телефону, а потом, поджав хвост, сходил к нему. Он согласен встретиться с тобой.

Я смотрю на красивое обнаженное тело Уте, растянувшейся на спине в двух метрах от нас, у бассейна. Короткий смешок Турка:

— Может, хочется?

Я отрицательно качаю головой. Уте (ее лицо появляется между двумя возвышенностями грудей) подмигивает мне: «Ты как, приятель?» — «Все в порядке, Уте».

— Франц, — говорит Турок. — Бросай это дело. Ты сумасшедший. Этот Зарра опасен. А типы, которые стоят за ним, еще страшней. Не связывайся с ними.

Справа — Роберт Зарра.

Поначалу — состоятельный финансист. В конечном итоге — один из крупнейших воров всех времен. Не так уж много таких, кто может открыто прикарманить двести миллионов долларов.

Открыто и с полной безнаказанностью.

Все началось в Женеве в 1958 году. Европеец из Нью-Йорка обосновывается на берегу Женевского озера с идеей убедить американских джи-ай, дислоцированных в Европе и получающих дополнительные надбавки к окладам, доверить ему часть своих сбережений для инвестиций в Соединенных Штатах: «Перестаньте тратить деньги на фрейлин — и вы вернетесь домой богатыми людьми». Надо сказать, что идея не лишена смысла, и задуманное дело находит отклик у военных. В 1966 году европеец из Нью-Йорка уже управляет шестьюстами миллионами швейцарских франков. Приток средств не прекращается. Все идет отлично до тех пор, пока на Нью-Йоркской фондовой бирже господствует восходящая линия тренда, вместе с которым растет в цене и акция инвестиционной компании, но это всего лишь половина от всех американских акций, которыми распоряжается компания от имени акционеров-джи-ай. Дела пошли намного хуже, когда рынок акций упал, и уж совсем плохо, когда сумасшедшие накладные расходы компании стали превышать суммы средств, поступающих от новых пайщиков. Европеец из Нью-Йорка, которого швейцарские банкиры не очень-то любят, вскорости попадает в неприятности. Он решает отойти в сторону и взвалить неприятное дело на другого.

Этот другой и есть Роберт Зарра.

К тому времени, когда Зарра принимает наследство, инвестиционную компанию все еще можно спасти. Зарра, быть может, думает об этом, но не долго. Он находит лучшее решение: образно говоря, он укладывает в чемодан двести миллионов долларов, которые еще остаются в кассе компании, и делает ноги. В Соединенных Штатах неприятно удивлены и считают, что это не совсем хорошо, и заочно приговаривают Роберта Зарру к двадцати годам тюрьмы.

Ему на это наплевать. У него есть идея выхода на пенсию: Багамские острова, точнее Нассау, точнее Парадайз Айленд — маленький остров, который уже не совсем остров, поскольку связан с Нассау платным мостом. Парадайз Айленд полон казино, и некоторые из них, разумеется, находятся в руках североамериканской мафии. Зарра это знает (как и все остальные), и его идея проста: он впрыскивает часть капитала от двухсот миллионов долларов в мафиозную экономику и взамен получает помощь и защиту от гриппа, всех подразделений полиции, таможни, береговой охраны, агентов казначейства США, даже Армии Спасения — всех тех, кто его разыскивает, мечтает поймать и, учитывая небольшое расстояние, отделяющее Нассау от побережья Флориды, наблюдает за ним, будто с другой стороны улицы, в свои бинокли.

Итак, справа — Роберт Зарра.

Слева — Джон Ховиус, официально из Буэнос-Айреса, имеющий условное аргентинское гражданство, и Джеймс Дональдсон, официально и действительно британский подданный, уроженец Глазго или его окрестностей.

В моем списке они значатся под номерами пять и шесть. Это ошибка: если выносить решение по справедливости (ex aequo), я должен был поставить их на один уровень ответственности.

О них скажу только одно: если то, что я сделал с Ландо, вызывало у меня некоторое сожаление, то я уснул бы со спокойной совестью, если бы узнал о двойном самоубийстве Ховиуса и Дональдсона.

Они оба были ближайшими помощниками отца. Передо мной их досье, и если я перечитываю его снова и снова, то скорее по привычке, чем по необходимости: я знаю каждую строку наизусть и мог бы рассказать его как басню. Когда в 1946 году Ховиус встречается с моим отцом, ему двадцать один год. Отец заметил его, когда тот был всего лишь портье в одном из парижских отелей. Ховиус говорит на восьми языках и назубок знает котировки акций на фондовом рынке с конца войны. Отец уговаривает его отказаться от работы в гостиничном бизнесе и отправляет сначала в Швейцарию, затем в Соединенные Штаты, оплачивая на протяжении двух лет все расходы с одним условием — изучить бизнес и вернуться к концу обучения назад, чтобы занять пост помощника. Что и было сделано. Шесть лет спустя, в 1951 году, Ховиус уже отвечает за деятельность холдинга Симбалли в Латинской Америке, зарабатывая в пять раз больше, нежели он зарабатывал бы как директор отеля George V. После смерти отца в результате расчудесного фокуса он, как оказалось, никогда не встречался с Андреа Симбалли и даже не слышал это имя… и становится обладателем сорока процентов акций южноамериканского холдинга.

Сорок процентов Ховиусу, двадцать процентов частному банку Мартина Яла, третья часть латиноамериканского пирога идет Джеймсу Дональдсону. Он судебный поверенный, шотландец. И он настолько похож на шотландского адвоката, что это даже граничит с притворством. У меня несколько его фотографий: здесь он пожимает руку Уго Бансеру, диктатору Боливии, там обнимается с генералом Стресснером, диктатором Парагвая, и его большим другом генералом Годоем, известным перуанским демократом.

Внешне он напоминает Авраама Линкольна, быть может менее веселого, но вызывающего уважение и доверие из-за внешней солидности. Эта солидность настолько понравилась отцу, что он делает Дональдсона своей правой рукой и передает ему копию трастового договора, чтобы тот в случае несчастья смог доказать, что единственным истинным владельцем Кюрасао является Андреа Симбалли. И «верный» шотландец сжигает вверенные ему документы, присвоив себе часть компании, и не только соглашается на предложение Мартина Яла о предательстве, но, возможно, подстрекая его к этому и благодаря этой сознательной измене, он без всяких угрызений совести приобретает такое состояние и такую власть, что, по словам Лаватера, рано или поздно английская королева возвела бы его в дворянство. Да Будет Стыдно Тому, Кто Плохо Об Этом Подумает.

Итак, слева — Ховиус и Дональдсон.

И между Заррой и ними — я.

Когда я читал и перечитывал присланные Марком отчеты следователей, у меня возникла идея, которую я начинаю ему излагать. Но тот лишь пожимает плечами: «Это не имеет смысла». — «ОК! Надо найти что-то другое». Мы почти поссорились. Но тогда во мне, более чем когда-либо, снова клокотала ярость и пьянящая радость Олд-Бромптон-роуд и мне хотелось даже большего, чем утолить свою месть и ненависть, как я это понимаю сейчас, самоутвердиться. Я спросил Марка:

— Ты уверен в этой информации?

— Готов держать пари на что угодно. Но натравить Зарру на Ховиуса и Дональдсона! Они даже не знают друг друга. Хотя, возможно, Дональдсон и Зарра могли встречаться до этого.

— Они будут воевать друг с другом, Марк. Я гарантирую, что они будут воевать.

— Для этого нужно дождаться определенных политических перемен.

— Здесь у нас вопросительный знак: дата. Но это сработает.

И я потираю живот обсидианового будды.

14

Дни сентября, предшествовавшие моему отъезду в Нассау, были лихорадочными, вдохновляющими и порой восхитительными. Они были лихорадочными во время вторых торгов по продаже пивного ресторана Ландо, его покупки, а затем перепродажи ассоциации владельцев пивных баров. Они были вдохновляющими, поскольку все эти операции представляли собой математические расчеты и прошли точно так и ровно тогда, как это было предусмотрено разработанным годом ранее планом.

Они были восхитительными по простой причине, название которой — Катрин.

Она все же вернулась после своего круиза вокруг Греции, после американских друзей и прочих странствий, и я, предупрежденный о дне ее прибытия в Руасси двумя черными совами — чистильщицами картофеля из Фурнака, отправился встречать ее в аэропорту в сопровождении единственной карибской группы, которая отыскалась на ту пору в Париже. И сам я с помощью нескольких статистов держу в руках восьмиметровый плакат с надписью «Я ЗДЕСЬ, КАТРИН!».

Я имел некоторый успех, в частности у ее семьи, которую видел впервые, — матери и отчима. Последний встречает меня косым взглядом.

— Я нахожу, — сказал Будущий Тесть, — вашу выходку ребяческой, грубой, оскорбительной и, разумеется, неуместной.

— Это ничего, — ответил я. — Однако благодарю вас, вы очень любезны.

И, к его удивлению, не дав ему опомниться, я заключаю его в сыновние объятия. И мимоходом чую запах черри. Я улыбаюсь ему:

— И немножко алкоголик, не так ли?

Это вызывает замешательство. Катрин поднимает брови, но, похоже, ей хочется рассмеяться. У матери такие же глаза, как у дочери, и она с любопытством смотрит на меня. Катрин рассказывала ей обо мне, говорит она, и спрашивает, живу ли я все еще в Гонконге.

— Как раз переезжаю. Могу ли я пригласить всех вас на обед?

Нет, Будущий Тесть не желает этого, он даже не хочет об этом слышать. Тогда на ужин? Тоже нет. Ни завтра. Ни в последующие дни. Я говорю:

— А через пятнадцать лет вы будете свободны?

Он ответит нет, я об этом догадываюсь, но вмешивается мать Катрин. Почему бы мне самому не прийти к ним на обед в следующий четверг? Тут же я узнаю, что они живут в седьмом округе, что фамилия моего Будущего Тестя Джеффри, что он женат на моей Будущей Теще и это его второй брак, что у них квартира сразу за Дворцом инвалидов, что в семье довольно много денег с обеих сторон. Об этом я немного догадывался: если у вас нет кое-какой мелочи за душой, в отпуск на Багамы с друзьями Сьюзи Кендалл не отправляются.

Во время обеда мой Будущий Тесть сидит с надутыми губами. Он англичанин с некоторым пристрастием к портвейну, но не столь неприятный, как могло показаться с первого взгляда. Он даже проявляет чувство такта, когда Катрин под предлогом поправить прическу, перед тем как проводить меня, исчезает в глубине двенадцатикомнатной квартиры, и тоже незаметно уходит.

— Могу я звать вас Францем?

Бросается в глаза поразительное сходство между Катрин и матерью. Достаточно взглянуть на дочь, чтобы представить, какой была эта женщина двадцатью годами ранее.

— Франц, я уже говорила, что Катрин рассказывала мне о вас. Она еще молода.

— Я знаю.

— И вы тоже.

— Я знаю.

— Она сказала нам, что вы за чем-то постоянно бежите. Это деньги?

Чисто случайно у меня с собой банковская выписка. В тот день я сделал перевод денег из швейцарского банка в банк в Нассау. Я вынимаю бумагу из кармана и вручаю ее мадам Джеффри, в предыдущем замужестве Варль. «Четыре миллиона сто тысяч долларов».

— Я не бегу за деньгами, мадам.

Она читает выписку и не верит своим глазам.

— Вы унаследовали эти деньги?

— Нет.

— Вы выиграли их? Они ваши?

— Они мои, я заработал каждый сантим. И никто в мире не смеет за это отправить меня в тюрьму.

Тишина.

— Боже мой! — восклицает она наконец.

Мадам Джеффри встает и направляется ко мне, затем мягко удерживает меня за плечо, когда я тоже пытаюсь встать. Она на несколько секунд останавливается перед окном с видом на проспект де Сегюр, а я удивленно смотрю на нее. Но она возвращается, чтобы сесть рядом.

— Вы… Вы ведь еще так молоды, несмотря на все эти деньги. Могу ли я вам чем-то помочь?

Сам вопрос смущает меня, я не уверен, что правильно понимаю его.

— Катрин права, — продолжает она. — Вы действительно гонитесь за чем-то, что непросто догнать. Будьте осторожны, прошу вас.

Несколько сбитый с толку, я смотрю на нее. Тем временем возвращается Катрин, и мы уходим. Мы не расстаемся все последующие дни, и она без всяких плакатов будет провожать меня на самолет в Нассау.

Из Нассау я выезжаю в десять часов, плачу два доллара за проезд по мосту и направляюсь на Парадайз Айленд.

Турок не преувеличивал: Роберта Зарру в самом деле хорошо охраняют. По дороге к нему меня дважды задерживали и каждый раз обыскивали и проверяли документы. Чего он боится? Дивизии морских пехотинцев?

Передо мной человек приятной наружности, вежливый и учтивый, который смотрит на меня с некоторым любопытством.

— Турок рассказывал мне много хорошего о вас.

— Он еще не все про меня знает.

Зарра колеблется, слегка смущенный моим юмором или тем, что заменяет его.

— Симбалли — ваше настоящее имя?

— В этом можете не сомневаться.

— Вы итальянец?

— Француз.

— Но итальянского происхождения.

Это как ему нравится… Я отвечаю: «Совершенно верно. Мой отец, то есть семья моего отца, из Флоренции». Оглядываюсь вокруг. Рядом с бассейном — четыре вооруженных охранника с переговорными устройствами и огромными пистолетами в наплечной кобуре. Вижу по меньшей мере еще шестерых в саду, не считая тех, что у входа, которые вооружены снайперскими винтовками.

— Вам нечего бояться, — с улыбкой говорит Зарра.

— Мне боязно за них. Представьте себе, что я проявлю несдержанность. Полагаю, что для дайкири еще рановато, поэтому я не отказался бы от апельсинового сока.

Приносят стакан, лед и свежевыжатый апельсиновый сок в огромном термосе из серебра.

— Я слушаю вас, — говорит Зарра.

Он даст мне высказаться в течение добрых десяти минут, не прерывая, не задавая вопросов, не проявляя особого интереса и не сводя с меня глаз даже тогда, когда зажигает сигару. Меня какое-то время занимает то, как двигаются его руки, пока я наконец не догадаюсь, что он совершает движения, не глядя на пальцы, которые действуют сами по себе.

Я умолкаю. Тишина. Он затягивается сигарой, смотрит на кольца дыма и наконец спрашивает:

— И кто управляет компанией, которой вы так хотите навредить?

— Джон Ховиус и Джеймс Дональдсон.

— Я немного знаком с Дональдсоном.

— Я в курсе. Мы проверили: вы встречались с ним три года назад в Лондоне. Мы также проверили, существуют ли между вами и ними общие интересы. Мы их не обнаружили. И если вы захотите предупредить их о том, что я затеваю против них, я этого просто не пойму.

Он улыбается:

— Вы хорошо осведомлены.

— Я пришел не с пустыми руками.

Краем глаза вижу, как настораживаются охранники, как их пальцы сжимают ручки прикладов, а глаза напрягаются. Так проходит несколько секунд, и я жду, что вот-вот начнется бойня. Но ничего не происходит, охранники возвращаются на свои места и замирают в изначальной неподвижности, словно дрессированные собаки, подстерегающие в засаде дичь.

— Конечно, — не поворачивая головы, говорит Зарра, — я не могу сразу дать ответ. Я должен подумать, переговорить с друзьями. Как долго вы здесь пробудете?

— Сколько понадобится. Я остановился в отеле Britannia Beach.

— Дайте мне три дня. Я свяжусь с вами.

Я киваю головой. Охранники сопровождают меня, и я возвращаюсь назад, переходя от одного пропускного пункта к другому, точно парламентер, явившийся с предупреждением в стан врага.

И задаю себе вопрос, стоило ли прикарманивать эти двести миллионов, чтобы так жить.

Архипелаг Багамских островов насчитывает несколько сотен островов и островков. Входящая в его состав группа островов Бимини расположена всего в восьмидесяти километрах от американского побережья к востоку от Флориды. Испанский конкистадор и первооткрыватель Флориды Понсе де Леон искал здесь источник вечной молодости. Более реально — это рай для любителей рыбалки на крупную рыбу из-за проходящего здесь теплого течения Гольфстрим. Хемингуэй опустошил в этих местах несколько бутылок и задумал свою повесть «Старик и море».

— Вам когда-нибудь приходилось ловить меч-рыбу?

— Я даже сардину не ловил.

Я сижу на корме яхты в каком-то подобии стоматологического кресла, и рядом со мной в таком же кресле сидит Роберт Зарра. Нам вручили удочки или что-то в этом роде — короче говоря, то, чем нужно ловить рыбу.

— У вас есть шанс поймать меч-рыбу, — говорит Зарра. — Кто знает? Или барракуду, белого марлина, парусника, ваху, королевскую макрель, тунца и даже голубого марлина.

— Не зачитывайте полное меню, я обойдусь дежурным блюдом. Я больше всего хочу поймать шотландца по имени Дональдсон и аргентинца по имени Ховиус.

— Личные счеты?

— Пожалуй, да.

Зарра закуривает сигару и со скучным видом откладывает в сторону свою удочку.

— Я готов дать ответ, — говорит он. — Мы согласны принять ваше предложение, но при условии, что ваш финансовый вклад удвоится.

— У меня нет таких денег.

— Это ваш вопрос.

— Где мне найти два миллиона долларов?

Он передает мне перчатки:

— Наденьте хотя бы на левую руку, так будет лучше.

Обсуждать с ним дело — это все равно что уговорить коврик для вытирания ног превратиться в компьютер. Я надеваю перчатки, и тут раздается крик. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы узнать, что происходит: два быстроходных катера, выскочившие из укрытия в районе островков Кэт-Кей, несутся на нас с невероятной скоростью. Их форштевни разрезают фиолетовую воду, а за кормой огромным фонтаном поднимаются брызги. Они примерно в девятистах метрах от нас. На борту нашей яхты появление этих катеров вызвало если не переполох, то по крайней мере почти лихорадочное возбуждение. Я даже не успеваю глупо воскликнуть: «Что происходит?» — или сделать какое-нибудь другое чертовски смешное замечание, как меня выхватывают из кресла стоматолога и, как мешок, перетаскивают в каюту, отделанную рыжеватой кожей и деревянной мозаикой. Роберта Зарру постигла та же участь, и он переносит ее довольно хладнокровно.

Он сделал первую затяжку сигары еще на палубе, сидя в кресле, и вот вторая затяжка на кушетке каюты. Доносятся глухие удары: водолазы устроили бал на палубе над нашими головами. Взревели на всю мощь двигатели яхты, и, насколько я могу судить, мы стремительно улепетываем.

— Весело, да? — спрашивает Зарра.

— Я балдею. В нас действительно стреляют?

— Боюсь, что да. Шампанское?

Черный слуга открывает бутылку «Дом Периньона».

— Это американская полиция, — объясняет Зарра. — Или береговая охрана, или ФБР. А может, ЦРУ или техасские рейнджеры, дикая орда или адвентисты седьмого дня, поди узнай. Такое повторяется через раз. А развлечений так мало.

Он пьет шампанское.

— Итак, на чем мы остановились, Симбалли? Да, мы согласны принять ваше предложение за два миллиона долларов. Один вы выплачиваете авансом. Если подвести итог, ваша идея такова: компания, которой вы хотите нанести вред, имеет большие финансовые интересы в одной из латиноамериканских стран; она связана с нынешним правительством, и благодаря этому ей удалось добиться преимущества над конкурирующими американскими компаниями. Это факт. Давайте вернемся к вашему предположению: вы думаете, что рано или поздно нынешнее правительство будет свергнуто и что в Соединенных Штатах уже работают над этим как в определенных официальных кругах, так и в других сферах, с которыми я якобы связан. Правильно?

— Верно.

— Отлично. Поэтому вы хотели бы, чтобы в случае переворота, если он произойдет, группа, которой вы хотите насолить, была не только выдворена из этой латиноамериканской страны, но и понесла максимальные финансовые потери. Правильно?

— Верно.

— Например, вы хотели бы, чтобы люди из влиятельных американских кругов, решившие использовать забастовку дальнобойщиков, дабы развалить экономику этой страны, использовали забастовку также против компании, которой вы хотите причинить зло. Правильно?

Шум на море поутих. Двигатели сбавляют обороты, и яхта с полного переходит на крейсерский ход.

— Правильно.

— И только при таких условиях вы готовы вложить в этот крестовый поход, назовем его антикоммунистическим, два миллиона долларов?

Никогда моя идея не казалась мне столь сумасшедшей, как в ту минуту. Но я отвечаю:

— Если я найду еще один миллион долларов…

Роберт Зарра улыбается.

— Вы найдете его, я в этом не сомневаюсь. Вы только что обрели партнеров, которые с большим уважением относятся к взятым обязательствам, особенно к обязательствам, взятым по отношению к ним. Тем не менее, поскольку мы согласны, последнее слово: разумеется, мы не можем гарантировать сроки проведения операции.

— Я буду ждать столько, сколько потребуется.

Он с любопытством смотрит на меня.

— Вы бывали в Сантьяго-де-Чили?

Я качаю головой:

— Нет.

* * *

По приезде в Нассау я первым делом посетил банк, куда были перечислены сто миллионов долларов Хака, а также остальные сорок два миллиона — прибыль от спекуляций на золоте. Как того хотел сам Хак, я распорядился, чтобы сто миллионов долларов были незамедлительно переведены в указанный им банк на Филиппинах, что и было сделано. Но сорок два миллиона все еще хранятся здесь, и на данный момент я не имею ни малейшего представления, что с ними делать.

Инструкции Хака были предельно точными: мне как можно скорее следовало вернуть первоначальные сто миллионов долларов на Филиппины, где он, вероятно, планировал восстановить их на прежних счетах или просто вернуть на место. Что произошло с этими деньгами потом, я никогда не узнаю, и те сто миллионов, быть может, до сих пор хранятся в Маниле на том самом счете, куда я их перечислил. Поначалу Хак хотел, чтобы я отправился с тем, что он называл «прибылью», в любую южноамериканскую страну. Он думал об Аргентине; я настоял на том, чтобы встреча произошла в Нассау. Тогда он сказал мне: «Поезжайте в Нассау, снимите номер в отеле Britannia Beach и ждите. Мы свяжемся с вами». Кто эти «мы»? Я в Нассау уже более недели, но никто со мной не связывается.

Словом, дни тянутся медленно. Третьего октября звонит телефон, но это Марк Лаватер:

— Черт возьми, Марк, четыре часа утра!

— Извини. Я хотел узнать новости.

— Я встречался с тем парнем, и они согласны.

Тишина.

— Ну ладно, лед тронулся, — наконец говорит Лаватер. — И когда это произойдет?

— Они не знают.

— Я собираюсь в Нью-Йорк, у меня встреча с интересными людьми. Ты не хочешь подскочить на Манхэттен?

— Может быть.

— Меня можно найти в отеле Saint Regis с восьмого октября, и пробуду я там по меньшей мере три дня. Постарайся приехать.

Но нужно ждать, пока эти «мы» не свяжутся со мной! Я не могу потратить месяцы или годы на ожидание посланца от господина Хака, который, быть может, никогда и не объявится. Снова перед глазами труп человека, скормленного акулам. А вдруг всякая связь между Хаком или его преемниками, кому он предназначал эту «прибыль», и мною окончательно оборвана? И если предположить, что с ними уже расправились, то теперь моя очередь? В какой-то миг мне становится страшно, и холодный пот ползет по спине.

— Франц?

— Я думал. Хорошо, я буду там вечером десятого октября.

— Мы вместе поужинаем. Я буду ждать тебя.

Проходит еще четыре дня, и с каждым днем растет мое напряжение. И я решаю уезжать из Нассау независимо от того, свяжутся со мной или нет. Я хотел было оставить в банке кое-какие сведения о себе, по которым меня можно было всегда найти, однако все это предполагало не только сложную систему связи между банком и Britannia Beach — местом встречи, но и положило бы конец моей почти полулегальной жизни на протяжении двух лет. Я не знаю, что делать.

Прошло много времени с тех пор, как Турок, Уте и эскорт голых баядерок покинули Багамы и вернулись в Лондон. Восьмого октября Турок звонит мне, чтобы, как он говорит, узнать, как я себя чувствую. Отвечаю, что я в хорошей форме, хотя, несмотря на столь бодрое заявление, мои мысли смутны: Катрин беспечно отказывается от любых моих приглашений, растет тревога, вызванная столь долгим ожиданием посланца, и еще полное одиночество, досада на самого себя из-за того, что ввязался в сумасшедшую затею с Заррой, его друзьями из мафии и бог знает с кем еще.

Бронирую авиабилет в Нью-Йорк на девятое октября. Решено: я улетаю. Оставляю распоряжения в банке, где находится чуть больше сорока двух миллионов долларов, а также в отеле Britannia Beach. Они будут принимать все вызовы на мое имя, а я, где бы ни находился, ежедневно буду перезванивать им в восемь часов вечера. Чертовски неудобно, но как иначе?

Две американки на выданье, видя, что я грустен и одинок, берут меня в осаду. Я яростно сопротивляюсь, и вот в ночь на девятое октября, когда мы втроем ужинаем, мне сообщают, что какой-то сумасшедший доктор просит меня к телефону.

— Кто?

— Доктор Фу.

Это по меньшей мере любопытно.

— Переключите вызов на мой телефон.

Уже в номере, при закрытых дверях, после обычных переключений дежурной телефонистки и едва сняв трубку я слышу холодящий кровь вопль. Затем доносятся крики о помощи, автоматные очереди и, наконец, предсмертные хрипы умирающего.

А после насмешливый голос:

— У телефона дьявольский доктор Фу Манчу и его гнусный компаньон и кузен. Как поживает достойный почтения длагоценный длуг Фланц?

От бессильной ярости я закрываю глаза. Будь они под рукой, я бы тотчас же их задушил.

— Банда ублюдков, вы не могли позвонить раньше?

— Мы в Сан-Франциско и все это время искали квартиру. Кажется, у тебя есть немного денег для нас.

Десятого октября я в Нью-Йорке и сижу напротив Марка Лаватера.

— Ты загорел.

— Мне больше нечего было делать.

Мы укрылись в небольшом итальянском ресторанчике, где подают отвратительную пиццу. «Пятнадцать лет назад здесь все было просто замечательно, — говорит Марк, чтобы извиниться. — Ты должен чаще приезжать в Нью-Йорк».

— И как те интересные люди, с которыми ты встречался?

— Держат рот на замке. Это конфиденциальная и совершенно секретная информация. Помимо директора ЦРУ, о ней знают только Time Magazine, Washington Post и две или три сотни журналистов. Они дают от силы год режиму Альенде. И, как было сказано, для его свержения они воспользуются забастовкой грузоперевозчиков. Твоя сумасшедшая идея обретает форму.

— Кто «они»?

— Почитай газеты: ЦРУ, Ай-Ти-Ти, мафия, все на свете, целый раут. И так далее и тому подобное.

— Не корчи из себя клоуна, Марк.

— Я не корчу клоуна, и у меня нет ни малейшего желания шутить. Меня скорее тошнит, и вовсе не от этой пиццы. Меня тошнит от всего, что произойдет в Чили, вот почему. Не поискать ли нам другой ресторан?

— Я повязан Заррой по рукам и ногам, теперь поздно давать задний ход. С этими парнями такое не пройдет.

— А зачем отказываться? Даже если у тебя есть такая возможность? Нет смысла. Ты пользуешься ситуацией, сам не создавая ее. Без тебя все произошло бы точно так же. Ладно, давай убираться отсюда, меня действительно тошнит.

Его «чертовски приятный итальянский ресторанчик» находится рядом со Statler Hilton. Мы проходим через вестибюль отеля, выходим на Мэдисон-сквер, где конный полицейский внимательно следит за выходом зрителей после какого-то матча. Не знаю какого. Мы с Марком идем пешком в направлении Таймс-сквер по тротуарам, которые опасно пустеют. И тут Марк застает меня врасплох неожиданным вопросом:

— Почему ты на ней не женишься?

Должно быть, у меня оторопевший вид:

— На ком?

— На Катрин Варль.

— Не знал, что ты с ней знаком.

— Я видел вас вдвоем в ночном клубе Régine. Оказывается, я знаю ее мать.

Улицы Манхэттена совсем пустые, за исключением нескольких групп хиппи и чернокожих. Чувство небезопасности. Нам надо было взять такси.

— Марк, я не могу жениться на ней просто потому, что она этого не хочет. Не сейчас, сказала она. Она говорит, что мы поженимся, когда я закончу бежать… после моего бега.

Мы добрались до Таймс-сквер, где относительно оживленно, и, не советуясь друг с другом, как бы играя, кто уступит первый, шагаем до Saint Regis. Странный город, где ходить по улицам после восьми часов вечера становится рискованной затеей.

Днем позже я вылетаю в Сан-Франциско.

В аэропорту Сан-Франциско вижу полицейского ростом в два с половиной метра и рядом с ним две огромные сардельки в широченных китель-френчах Мао, в пунцовых конических шапках и с длинными, до самой земли, косичками. И эти, будто накачанные гелием, сардельки бросаются мне в ноги, обхватывают колени, падают ниц, целуют мои ноги и руки, что-то вопят в возбужденной молитве, которая граничит с безумием. Они выглядят как шпионы из Пекина и носят огромные темные очки. Полицейский ростом в два с половиной метра смотрит на меня странным взглядом.

— Ваши друзья?

— Я их воспитывал. Из моих рук они получили первый кусочек сахара. Ко мне! К ноге!

Мы втроем выходим из здания аэропорта и садимся в «роллс-ройс». Я спрашиваю:

— К чему надо было устраивать весь этот цирк?

— Несчастные Ли и Лю нежно пливетствуют Фланца и говолят ему добло пожаловать в Сан-Флансиско, — говорит Ли (или Лю).

— Нам очень хотелось увидеть твою физиономию на прошлой неделе, когда мы звонили тебе в Нассау, — добавил Лю (или Ли).

У них красивый деревянный дом на склоне холма Телеграф-Хилл, построенный в начале века после землетрясения. Рядом с ними — две художественные студии; сразу за ними — скульптор, чья специализация — мизинцы левой руки. Он начинал с мизинца нормального размера, своего, и продал его за сто долларов какому-то техасцу (не сам палец, а муляж); следующий мизинец он продал за пять тысяч долларов (правда, он уже был размером в три метра), а сейчас делает девятиметровый, за который борются несколько музеев современного искусства, и последнее предложение составляет сто тысяч долларов. Чуть дальше в окружении собак живет писательница, а напротив — три актера и с ними кордебалет, который репетирует в момент нашего приезда. Ли и Лю знакомят меня с соседями, а затем проводят в дом. Это роскошно обставленный четырехэтажный особняк, с верхнего этажа которого через огромный остекленный проем открывается панорама на бухту Сан-Франциско от моста «Золотые ворота» до «Бэй-Бридж» и далее на Саусалито.

— А с другой стороны виден китайский квартал.

— Прекрасно. Купили или снимаете?

— Сначала снимали, а три дня назад, после того как получили деньги, купили.

Я смотрю на мост «Золотые ворота» и вижу, как его постепенно окутывает доселе отсутствовавшая дымка. Я оборачиваюсь: Ли и Лю уже избавились от столь необходимых для «роллса» китель-френчей и округлявших их тела подушек. И вот они, стройные и живые, снова улыбаются мне.

— Я рад снова видеть вас, чертовы клоуны. Я думал, вас нет в живых.

— Мы тоже рады.

— Почему вы раньше не говорили, что эти деньги предназначены для вас? Он был добр с вами?

— Он и сейчас добр с нами.

То был один из немногих случаев, когда я видел их серьезными. Они объясняют то, о чем я более или менее догадывался: Хак был и, быть может, до сих пор остается их дядей, но они не знают о его судьбе. Они договорились, что втроем покинут Гонконг, поскольку Ли и Лю хотели снимать кино не только для любителей адреналина. Они предпочитали Соединенные Штаты. Когда Ли и Лю рассказали дяде о принятом решении, то, к большому удивлению, услышали, что сам Хак также хотел бы покинуть колонию. Дядя Хак показался им чересчур таинственным, давал им множество советов, смысл которых они не понимали, настолько все было серьезно. Конечно, они догадывались, что тут что-то не совсем так, но не понимали, что именно. Дядя Хак попросил их не ехать сразу в Калифорнию, а отправиться в Европу, например в Париж или Лондон, на тот случай, если кому-то захочется устроить за ними слежку.

«Мы ничего не понимали, но дядя Хак не любил лишних вопросов». Они добросовестно следовали его указаниям и даже получали огромное удовольствие, с большим азартом играя в преследуемых по всему миру шпионов. Когда они приехали в Нью-Йорк, там их ждало сообщение: вместо того чтобы ехать в Лос-Анджелес — конечный пункт назначения, им следует отправиться в Сан-Франциско, где к ним должен присоединиться дядя Хак.

— Но он так и не приехал.

Я рассказываю им о посещении пустого дома в Новых Территориях, но не говорю, чем в тот день питались акулы. Ли и Лю не такие уж сумасшедшие, как выглядят. «И Чин тоже пропал?» — «Никаких следов». — «Тогда это очень серьезно». По их просьбе я рассказываю про операцию со спекуляциями на золоте.

— А что значит «конвертируемость»?

Они смотрят на меня круглыми глазами, что для китайцев не так-то просто: выходит, что дядя Хак «взял в долг» сто миллионов долларов, чтобы воспользоваться ими для спекуляций, но намеревался восстановить эти сто миллионов в конце операции?

— Получается, что он ничего не украл, так как хотел вернуть деньги и сделал все, чтобы их вернуть.

— То, что он сделал, не совсем законно. И я не знаю, были ли деньги восстановлены на счетах в банке.

— И даже ты не смог бы вернуть эти деньги, эти сто миллионов, которые находятся на Филиппинах?

— Я перевел их на указанный им счет, на который у меня нет никаких прав. И я не хочу с ними связываться. На них можно погореть.

Они соглашаются, потом нерешительно спрашивают:

— Как ты думаешь, мы можем теперь уехать в Лос-Анджелес?

Откуда мне знать? Я не знаю, что случилось с Хаком, равно как не знаю причин, побудивших кого-то отправить Ли и Лю в Северную Калифорнию вместо Южной.

— Мы останемся здесь на какое-то время, — говорят Ли и Лю. — Мы слышали, что кто-то собирается снимать фантастический фильм про космос, что-то вроде звездных войн, и этот кто-то живет недалеко отсюда. Быть может, нам с ним удастся договориться.

С сорока двумя с лишним миллионами долларов они могли бы не только договориться, но и выпускать собственные фильмы. Они об этом, по-видимому, еще не догадываются либо думают, что эти деньги скорее дяди Хака, чем их собственные. Но это их проблема. Моя же проблема в другом. Когда Ли и Лю сказали по телефону, что ждут меня с их деньгами именно в Сан-Франциско, я был очень удивлен, а они были в недоумении от моего удивления. Я ответил им банальной фразой, не совсем далекой от истины, заявив, что из всех американских городов Сан-Франциско у меня на втором месте после Нью-Йорка.

Однако настоящая причина моего волнения в том, что в этом городе живет Сидни Ламм, шестой номер в моем списке. И когда я смотрю на город через огромный застекленный проем четвертого этажа, то понимаю, что Ламм находится от меня на расстоянии выстрела.

В прямом и переносном смысле!

15

У него свой офис на Калифорния-стрит, недалеко от пирамиды «Трансамерика», прекрасная квартира с панорамной террасой и видом на Ломбард-стрит — улицу, вымощенную красным кирпичом, которая, извиваясь, словно гремучая змея, поднимается по крутому склону в сорок градусов.

Я уже встречался с ним, но маловероятно, что он меня узнает: мне было всего восемь лет, когда двадцать седьмого августа 1956 года он приезжал в Сен-Тропе, чтобы встретиться с отцом. Они долго разговаривали за день до его смерти. Этот приезд надолго остался в моей памяти из-за сцены, которая особенно поразила меня. Я уже говорил, что дом отца в имении «Капилла» неподалеку от Сен-Тропе, где я родился и где умер отец, имеет подковообразную форму и развернут в сторону пляжа Пампелон. Кабинет отца находился в левом крыле дома, если смотреть на дом со стороны моря. В тот день, двадцать седьмого августа, сразу после полудня, Ламм с отцом были в кабинете, а я через сад возвращался с пляжа в нескольких десятках метров впереди матери, разговаривавшей с подругой. В ту минуту я услышал, что разговор в кабинете идет на повышенных тонах, отец даже начал кричать, чего никогда не случалось с ним раньше. Все еще помню его слова: «Это не небрежность! Я называю это кражей! И я займусь вами в самое ближайшее время!»

На следующий день отец умер, так и не успев «заняться» Сидни Ламмом. Я попросил следователей, нанятых Марком Лаватером, узнать, что такое мог сделать Ламм пятнадцать лет назад, чтобы вызвать обвинения со стороны отца. Следователи не нашли ничего значительного, вероятно, потому, что все следы были уничтожены самим Ламмом с полного согласия душеприказчиков в лице Яла и моего дяди-идиота. Они согласились обелить Ламма, даже заплатили ему за молчание. На всякий случай, чтобы он никогда больше не упоминал об Андреа Симбалли.

На всякий случай или нет, мне все равно. Я убежден, что Ламм предал моего отца и сделал это дважды, пытаясь ограбить его еще при жизни. Остальное не имеет значения, я не судья, которому нужны доказательства.

Чтобы напасть на Сидни Харриссона Ламма и, если возможно, уничтожить его, я разработал план, который, разумеется, учитывал информацию, собранную на него командой Лаватера. Здесь мне не пришлось придумывать что-то умопомрачительное: я имел дело с очковтирателем, игроком, способным на самые безрассудные действия. Он обладает высшей степенью наивности, свойственной заядлым игрокам и проходимцам, убежденным в том, что удача перед ними в долгу, что она рано или поздно повернется к ним лицом, не слишком сокрушающимся тем, что могут подложить свинью своей жертве, не представляя себе при этом, что сами могут оказаться такой же жертвой.

Итак, я разработал план и собирался воплотить его в жизнь чуть позже. Однако, учитывая то, какой оборот принимает операция по Ховиусу и Дональдсону, вероятность ее задержки, присутствие в Сан-Франциско Ли и Лю с их огромным состоянием, их дружбу, а также пристрастие к розыгрышам, я решаю изменить первоначальную стратегию. Появляется новый план, требующий быстрого и математически точного исполнения, подобный тому, который был применен в отношении Ландо.

А с учетом участия в нем двух моих узкоглазых дурачков он вообще принимал вид комедии.

Мне потребовалось чуть более шести недель, чтобы все как следует подготовить.

И вот в конце этого периода времени, где-то в начале декабря, в красивом офисе, который я арендовал в одном из небоскребов Эмбаркадеро-центр, звонит телефон. Это Ли и Лю надоумили меня снять этот офис (они сами украсили его, и теперь от его вида можно упасть в обморок): они заставили меня пошить на заказ несколько костюмов, выбрав ткани, которые того стоили, нацепили на шею умопомрачительный галстук, а на указательный палец левой руки — кольцо с огромным бриллиантом. Я выгляжу как торговец коврами, который внезапно стал продавать готовые платья. Итак, звонит телефон, моя секретарша поднимает трубку, и после небольшой заминки мой собеседник представляется:

— Мое имя, очевидно, ничего вам не скажет: меня зовут Сидни Харриссон Ламм.

— Мне очень жаль, но это так.

— Господин Жозеф Бенхарун… Вы француз?

— Да.

Я изо всех сил стараюсь подражать акценту французов — выходцев из Алжира.

— У вас нет абсолютно никакого акцента, — заверяет меня Ламм. — Я думаю, господин Бенхарун, мы должны обязательно встретиться. Я занимаюсь недвижимостью, но, на мой взгляд, по-дилетантски, не очень активно, и все же…

Я отвечаю, что если мое расписание позволит мне, то я с удовольствием познакомлюсь с ним, мол, для меня это большое удовольствие, и выражаю полный восторг, когда узнаю, что его офис — какое необыкновенное совпадение! — находится рядом с моим. «Я мог бы подскочить», — говорит он.

Он подскакивает, и вот мы лицом к лицу. Несмотря на прошедшие пятнадцать лет, я мог бы, наверное, его узнать. Быть может. Это очень красивый мужчина, стройный и элегантный, загорелый, отлично одетый, на пятнадцать сантиметров выше меня, и он просто само обаяние. Но я знаю, что это проходимец, и, несомненно, так бы его и определил, даже не зная об этом, лишь по особому выражению глаз.

— Вы такой молодой и уже в бизнесе, — начинает он. — Я впечатлен.

Напускаю на себя скромный и в то же время серьезный вид уверенного в себе человека. Завожу речь о своих грандиозных планах, взглядах на жизнь, привожу много примеров своего коварного мошенничества, чертовской проницательности и феноменальной работоспособности. Трижды вызываю несчастную секретаршу, чтобы отдать бесполезные распоряжения. Короче говоря, делаю все возможное, чтобы убедить его, что перед ним молодой и самодовольный дурак, к тому же наивный, с которым всегда можно договориться и за которым ничего нет, кроме унаследованных «дядюшкиных» денег, заработанных тем на горбу алжирских «козлят».

Он слушает меня со снисходительным и доброжелательным терпением, иногда с чуть ироничной улыбкой, когда его взгляд останавливается на моем кольце. Он разыгрывает восхищение моей, как он выражается, напористостью. И вот он, чтобы не отстать от меня, начинает восхвалять «Америку, землю свободного предпринимательства», хотя краем глаза следит за мной, задаваясь вопросом, не настолько ли я глуп, как выгляжу. Наконец он переходит к цели своего визита:

— Мой дорогой Джо. Я могу называть вас Джо, не так ли? Мой дорогой Джо, так случилось, что не позднее как позавчера я ездил в район горы Тамалпаис. Я всегда любил эти места.

Я не моргая смотрю на него с видом профессионала.

Вы должны знать, что город Сан-Франциско построен на оконечности полуострова, вытянутой к северу. Напротив находится другой полуостров, Марин. Между ними полтора километра, которые соединены мостом «Золотые ворота». Гора Тамалпаис находится на полуострове Марин, позади Саусалито — первого городка у съезда с моста «Золотые ворота», если ехать из Сан-Франциско.

— Вы знаете, Джо, — продолжает Ламм, — Саусалито и весь район на горе Тамалпаис — это места, где прошло мое детство. Я связан с ними сентиментальными узами. У моего бедного отца там был большой дом, который стоял в тени гигантских секвой, и я часто играл на белом песке Стинсон-Бич. Иногда мы выезжали на склоны Тамалпаис, чтобы оттуда любоваться Тихим океаном и Сьерра-Невадой.

В знак согласия я с важным видом киваю головой. В моей памяти, разумеется, всплывают подробности досье на Ламма. Его настоящее имя Зигмунт Ламмерски, он родился в Чикаго и по выходе из исправительно-воспитательного учреждения для молодых правонарушителей, где провел свою юность, продавал пылесосы, страховые полисы, свое мужское достоинство зрелым дамам вплоть до того момента, пока не стал процветать в сфере недвижимости и мошенничать, на чем мой отец поймал его с поличным. Его нынешний капитал составляет двести пятьдесят тысяч долларов, которые, несомненно, он получил от Мартина Яла осенью 1956 года.

Но я продолжаю прикидываться дурачком. Ламм:

— И вот совершенно случайно позавчера в ходе одного из паломничеств в дорогие с детства места я узнаю от старых друзей Лопесов, что произошло нечто ужасное.

Он ударяет себя в лоб.

— Я не поверил своим ушам! Просто не мог в это поверить! Я позвонил адвокату Арту Бекналлу, который управляет делами семьи Элберт, и вынужден признать, что это правда!

— Какая правда?

Ламм поднимает руки к небу:

— Черт возьми! Вот уже несколько месяцев я хочу купить эту землю! Да что я говорю — годы! И вот в Сан-Франциско, где никого не знаете, появляетесь вы, и на ваше первое объявление о покупке вам предлагают то, в чем мне всегда отказывали! Думаю, вы согласитесь, что здесь есть из-за чего злиться!

Я принимаю полный достоинства вид и холодно отвечаю:

— Вероятно, это потому, что я предложил больше, чем вы.

Он внимательно смотрит на меня, потом встает, начинает ходить по комнате, разыгрывает бурный приступ ярости, с которым ему с трудом удается справиться. Он прекрасно играет, и ему почти можно поверить. Затем он возвращается, чтобы сесть на место:

— Сколько вам лет, Джо? Двадцать два, двадцать три года? Не обижайтесь, но вот что я вам скажу. Сам я не агент по недвижимости, для меня это только хобби. Унаследованное от родителей состояние позволяет мне жить в достатке не работая. Но позвольте мне вам кое-что сказать. Вы заплатили шестьсот тысяч долларов за пятьдесят пять акров земли. Это относительно большая сумма, даже для меня.

На сей раз я принимаю оскорбленный вид.

— Я тоже располагаю значительными средствами.

Он улыбается.

— Полноте, Джо, Сан-Франциско — мой город. Так уж получилось, что управляющий банком, где вы храните деньги, — один из моих лучших друзей. Вы видите, насколько тесен мир. Поэтому я знаю, что шестьсот тысяч долларов, которые вы заплатили, — это почти весь ваш капитал. О! Я догадываюсь, что вы собирались сделать, когда покупали эту землю: вы думали, что в тридцати километрах от Сан-Франциско с чудесным видом на Тихий океан, Сьерра-Неваду, Санта-Круз и бухту Сан-Франциско, с этими дивными секвойями высотой в восемьдесят метров — одним словом, со всеми этими достоинствами у вас выгорит фантастический проект, для этого вам просто нужно будет разделить землю на участки и перепродать их по отдельности…

— Это не помешало мне получить право на продажу. Не вам.

— Я готов признать, что должен был более внимательно следить за этой сделкой, — произносит он с очаровательной улыбкой. — Недостаток дилетанта. Но знайте, что вам невероятно повезло: Бекналл выставил землю на продажу за двенадцать часов до вашего приезда. Но не это самое главное, Джо. Есть два существенных факта, о которых вы не знаете…

— Что это за семья Элберт, о которой вы говорили? Я вел дела не с ними.

На его лице ликование:

— Вот именно! Именно так, Джо! Это и есть первый из двух фактов, о которых я только что упомянул: вас провели, старик. Вы купили землю у багамской компании, одной из тех сомнительных фирм и фирмочек, о которых, как правило, ничего не известно: вы заплатили им шестьсот тысяч долларов за участок, который за три недели до этого они приобрели за четыреста пятьдесят тысяч, купив его у той самой семьи Элберт. Другими словами, они урвали за ваш счет сто пятьдесят тысяч долларов!

Обстановка требует, чтобы я сначала оказался ошарашенным, а потом, учитывая молодость и завышенное самомнение, разозлился. И я со злостью говорю ему:

— А что вам до всего этого?

— Успокойтесь, Джо, — добродушно отвечает Ламм. — Если не верите мне, проконсультируйтесь у Арта Бекналла, он самый честный человек на свете. Но есть кое-что похуже, Джо, и это второй существенный факт: земля, которую вы купили, не подлежит застройке! Или почти не подлежит. Я всегда знал это, не забывайте, что я там играл, будучи ребенком. Эта багамская компания… Как зовут вашего продавца?

— Их было двое: Коски и Сасплан.

— Я не знаю их…

(Про себя я думаю: неудивительно, если бы ты их знал, меня бы это поразило!)

— …я не знаю их, но эти двое наверняка были мошенниками. Земли в районе горы Тамалпаис запрещено делить на участки. Эти места хороши лишь для охотников на зайцев или таких же любителей природы, как я…

Расскажи своей бабушке! Но я по-прежнему играю роль недоверчивого, подозрительного, сомневающегося, обеспокоенного и, наконец, окончательно подавленного человека.

— Мне очень неприятно говорить все это, ужасно жаль, — молвит Ламм с искренностью, которая заслуживает премии «Оскар».

Я разыгрываю из себя неудачника, пытающегося ухватиться за соломинку:

— Вы сказали, что участок не подлежит застройке или почти не подлежит. Что это значит?

Он кивает головой, как добрый отец, терпеливо выслушивающий рассказы про проказы сына:

— Джо, вы были очень неосмотрительны. Если бы вы внимательнее прочли контракт, который два темных проходимца… как вы их называете?

— Сасплан и Коски.

— …который эти два темных мерзавца заставили вас подписать, то заметили бы, что, согласно завещательному распоряжению Дуайта Элберта, эта земля не подлежит застройке до тридцать первого декабря 1975 года. Это законное распоряжение, и тут ничего не попишешь. Кстати, покупая землю, вы ipsofacto — обязались соблюдать это требование. Как вы думаете, почему земля Элбертов до сих пор не продана? Кто согласился бы вкладывать сотни тысяч долларов в участок, который, быть может, пойдет под застройку лишь через годы?

Тишина. Стараюсь изо всех сил побледнеть. Нелегко. Тем более что я еле сдерживаю разбирающий меня смех.

— Да, да! — вздыхает Ламм.

Он встает, похлопывает меня по плечу.

— Мы все ошибаемся, Джо. Как только я узнал, что произошло, мне захотелось предупредить вас. Профессия строительного подрядчика знает немало печальных примеров с участием беспринципных людей, поэтому, учитывая мой дилетантизм, я предпочитаю держаться от них подальше. Но не все потеряли совесть. Вы знаете, где мой офис, а вот мой адрес. Вам понадобится несколько дней, чтобы оправиться от ужасного обмана, а потом позвоните мне. Возможно, к тому времени я найду решение, которое поможет вам. Я знаю очень многих людей в этом городе. Это мой город, здесь прошло мое детство. Договорились, обещаете? Вы перезвоните мне? Через три дня. И я помогу вам найти место под солнцем. Америка — она такая, мой мальчик, она большая и щедрая…

Мы пожимаем друг другу руки. Он уходит. Я отпускаю секретаршу. «Мне надо побыть наедине», — говорю я ей хриплым замогильным голосом и с убитым горем лицом.

Как только она уходит, я начинаю смеяться и открываю ранее запертую дверь в соседнюю комнату. Впускаю Ли и Лю, а также скульптора мизинцев Коски, художника Сасплана и еще кое-каких друзей, среди которых кордебалет в полном составе.

И мы устраиваем потрясающую гулянку.

Сидни Харриссон Ламм — большой гадкий лгун.

Он преувеличивал, например, про необыкновенную честность Артура Бекналла. Последний в обмен на таких клиентов, как Ли и Лю с их сорока двумя миллионами долларов, а также небольшие конверты под столом соглашается рассказать правду про лживость вышеупомянутого Ламма.

Сидни Ламм, разумеется, лгал о своих детских воспоминаниях, судьбе родителей и дилетантизме в сфере недвижимости: это профессионал, который в свое время, не сказать что в сложной ситуации, когда был задействован на двух других фронтах, кстати вполне легальных, сумел получить значительную банковскую поддержку. У него есть некий поручитель. Согласно тщательной оценке экспертной группы, нанятой Лаватером, его состояние «оценивается» приблизительно в полтора миллиона долларов.

Он снова солгал мне, сказав, что земля была куплена у наследников Элберта компанией с Багамских островов за четыреста пятьдесят тысяч долларов. Я это точно знаю, так как багамская компания — это я. На самом деле компания, о которой идет речь (я, как обычно, официально не появлялся там), заплатила двести пятьдесят тысяч долларов. И она продала землю идиоту Жозефу Бенхаруну — это тоже я — за шестьсот тысяч долларов, это точно.

Он лгал настолько нагло, что впору было задаться вопросом: почему Сидни Ламм счел необходимым занизить реальную прибыль, полученную компанией с Багамских островов, которая составляла не сто пятьдесят, а триста пятьдесят тысяч долларов?

(Понятно, что речь идет о фиктивной прибыли, так как фактически я продал землю самому себе.)

К чему эта ложь? Чтобы больше не обременять этого жалкого и глупого Жозефа Бенхаруна?

Или потому, что Ламм собирается купить землю для себя? Но все знают, что ни один строительный подрядчик, даже по трогающим до глубины души сентиментальным причинам, не согласится заплатить шестьсот тысяч долларов за землю, которая стоит немногим более двухсот тысяч. Ламм это тоже знает и понимает, что если попытается поймать на удочку Жозефа Бенхаруна, то даже глупый француз отнесется к этому с подозрением. Однако если тот же Жозеф Бенхарун будет знать, что стоимость земли — четыреста или пятьсот тысяч долларов, то посчитает вполне нормальным, что хороший Сидни Ламм с его добрым сердцем, большим состоянием, унаследованным от родителей, милыми воспоминаниями о детстве и большой любовью к природе готов заплатить за нее, скажем, пятьсот или пятьсот пятьдесят тысяч. Это хоть как-то возместило бы потери бедного Жозефа Бенхаруна…

На самом деле все шло по плану.

Для начала нужно было найти землю. Агентства недвижимости, к которым я обратился за помощью, сперва предложили долину Напа, к северу от залива Сан-Франциско; это винодельческий регион, который меня не очень устраивал. Затем мне (официально не мне, а Коски и Сасплану — я был только их малозаметным водителем) показали другие участки, на сей раз к югу от города. Я уже было согласился, когда узнал о Тамальпаисе с его любопытной завещательной оговоркой. Неожиданное озарение.

Я купил землю через багамскую компанию, представленную художником и скульптором (оба, как и должно быть, участники общественного движения за охрану окружающей среды, и с первого взгляда и даже со всех последующих они против любого раздела земли на участки под застройку). Я перепродал эту землю самому себе за шестьсот тысяч долларов, выплатив все до последнего цента…

Перевожу шестьсот восемьдесят тысяч долларов на счет Жозефа Бенхаруна в маленький банк, управляющий которым — это было известно из отчета следователей Лаватера — один из близких друзей Ламма. Когда я снимал деньги (чуть больше шестисот тысяч долларов с учетом расходов и вознаграждения Бекналлу), то поделился с управляющим банком своими опасениями и надеждами… уверенный, что рано или поздно тот передаст этот разговор Ламму.

И Ламм мне позвонил.

То был конец первого этапа нашего плана.

Второй этап начался незадолго до прибытия в Сан-Франциско двух китайцев, предположительно из Сайгона. Они не скрывают своих намерений: приехали в Соединенные Штаты, в частности в Калифорнию, чтобы вкладывать средства не только в недвижимость, но среди прочего в недвижимость тоже. Они, по их словам, представляют своих соотечественников и сородичей из Вьетнама и Камбоджи, где растет серьезное беспокойство по поводу продвижения северовьетнамской армии. Они встречались с агентами по недвижимости в Лос-Анджелесе и в Южной Калифорнии, но тамошние цены напугали их. На Севере, по их мнению, недвижимость должна быть дешевле. Случай сводит их с агентом по недвижимости, который тоже случайно советует им обратить внимание на один из проектов Ламма. Все эти случайности обойдутся мне в двадцать тысяч долларов в виде взяток, но не будем считаться.

— Мы ищем землю, — говорят китайцы Ламму. — Сан-Франциско нас устраивает потому, что здесь в одном только китайском квартале проживает шестьдесят тысяч китайцев. Мы хотим приобрести землю, чтобы построить на ней в предстоящие годы — но не в ближайшем будущем — настоящий маленький китайский город, где мы жили бы между собой, с нашими семьями, конечно же, в уважении законов нашей новой родины, а также всего, что касается наших традиций. Это долгосрочный проект. Мы хотим оставаться во Вьетнаме и Камбодже как можно дольше, надеемся, еще долгие годы…

(Обратите внимание, что это одна из деталей ловушки, подготовленной для Ламма: земля в районе горы Тамалпаис не подлежит застройке до января 1976 года… осталось ждать четыре долгих года!)

Вопрос Ламма: «Каковы ваши возможности?» В действительности Ламму уже многое известно: и Бекналл, и агент по недвижимости, которые с моей помощью познакомили его с китайцами, достаточно просветили его на этот счет. Ответ Ли и Лю (извините, двух китайцев из Индокитая): «Два миллиона долларов за весь участок, если он того стоит…»

Негласное расследование убеждает Ламма, что китайцы в самом деле располагают значительными средствами: двадцать миллионов долларов на счетах в разных банках Сан-Франциско, реальные инвестиции не только в дом на Телеграф-Хилл, но и в здание в Окленде и в огромные склады в Беркли. (Заметьте, что это их настоящие приобретения, которые не имеют ничего общего ни со мной, ни с моими планами относительно Ламма; просто Ли и Лю с их сорокамиллионным состоянием больше, чем когда-либо, мечтают о кино и начинают постепенно разворачиваться. Я просто воспользовался фактами, к которым не имел никакого отношения.)

Неделю спустя Ламм и Бекналл встречаются за деловым ужином. Ламм рассказывает о проекте китайцев, ищущих землю. «Надо же, какая жалость! — восклицает Бекналл, с которым мы заранее условились, что он должен говорить. — Если бы вы рассказали мне об этом две недели назад! Тем более что ваши друзья из Сайгона не спешат со строительством! Очень жаль». — «Почему?» — «Потому, что вы обратились слишком поздно. У меня как раз был идеально подходящий под ваши условия земельный участок в районе горы Тамалпаис, но кое-кто его недавно приобрел». — «Кто такой?» — «Довольно наивный молодой француз, который воображает себя великим бизнесменом, некий Жозеф Бенхарун. Вы бы только видели то нелепое кольцо, которое он носит! А его галстуки!»

Ламм неизбежно должен связаться с молодым идиотом по имени Жозеф Бенхарун…

И это конец второго этапа.

Третий начинается с моего телефонного звонка в понедельник четырнадцатого декабря:

— Господин Сидни Ламм? Это Джо Бенхарун.

Тишина, будто он забыл мое имя и пребывает в своих мыслях где-то далеко, хотя я знаю, что он уже шесть дней лихорадочно ждет моего звонка, постоянно подгоняемый Ли и Лю, которые уже в ультимативной форме требуют от него, чтобы он показал им хваленую землю у горы Тамалпаис, о которой тот им столько рассказывал. И даже грозятся, что, поскольку Ламм не хочет ими заниматься, могут купить шестьдесят гектаров земли в Халф-Мун-Бей, «недорого, господин Ламм, всего за полтора миллиона долларов», которые им предложило другое агентство.

— А, Джо, как дела?

— Могу ли я встретиться с вами? Сегодня? Может быть, завтра?

Мой голос звучит необычно сдавленно.

— Вы уверены, что сегодня действительно никак не получится?

На другом конце линии этот злодей ломает восхитительную комедию: «Сегодня я занят всю первую половину дня, намечено много разных встреч, вы же знаете, что это такое! Жаль, но с обедом тоже ничего не получится, а вечером я ужинаю с мэром, к сожалению, завтра, подождите, раз уж это так срочно… Я перезвоню вам, Джо…»

Двадцать минут спустя он набирает мой номер — само очарование — и говорит: «Вам повезло, Джо, я сумел освободиться и приглашаю вас отведать блюда из морепродуктов в ресторане Aliotto, так как Scoma в полдень закрыт…»

Короче говоря, перед нами очаровательная панорама рыбацкой пристани и окутанный туманом мост «Золотые ворота», а на тарелках — крабы. Теперь моя очередь ломать комедию — ту, что я ему приготовил: поначалу уверенного в себе бизнесмена, а затем почти жалкого французского юнца, ставшего заложником собственных амбиций. И здесь, когда я веду с ним разговор, в моей памяти внезапно возникает этот же человек, который с бледным лицом выходит из кабинета отца, обходит дом под соснами и направляется к машине, на ходу бросив на меня убийственный взгляд. В каком-то смысле этот человек убил моего отца или способствовал его смерти, а затем предал его еще раз. Ненависть закипает во мне с такой силой, что пять или шесть секунд меня так сильно трясет, что Ламм замечает мое волнение, но, к счастью, приписывает ему другие причины:

— Что-то не так, Джо?

Я отпиваю немного воды, мои виски залиты потом.

— Джо, я догадываюсь, что последние дни были для вас нелегкими…

Перейдем к подробностям. Он говорит: «Джо, я был так занят все это время, что почти не имел возможности подумать о вашей проблеме…» Какой проблеме? Полноте, он знает, что я нахожусь в тяжелом положении из-за этих шестисот тысяч долларов, на годы связавших меня по рукам и ногам. «Вы в тупике, мой мальчик, это печально, но это так. Однако, учитывая все обстоятельства и причины, которые вам известны…»

Короче говоря, по сентиментальным причинам, а также потому, что унаследованное состояние папы позволяет ему терпеть в течение четырех лет совершенно непроизводительные капиталовложения, он готов выкупить мой участок в районе горы Тамалпаис.

— Пятьсот тысяч долларов, Джо. Больше дать не могу. Даже дилетантизм и любовь к природе имеют границы.

Я принимаю обиженный вид, встаю и ухожу.

Два часа спустя он звонит мне в офис в Эмбаркадеро, и позже мы увидим, почему он так торопится.

— Черт возьми, Джо, что на вас нашло?

Мы встречаемся второй раз за день, на сей раз в одном из баров на Калифорния-стрит.

— Джо, у меня было время подумать. Я попытался надавить на вас, но это не прошло; вы умнее, чем я думал. Хорошо, я исправлюсь. Правда в том, что у меня уже есть идея, кому через четыре года я, быть может, смогу продать эту землю; продажа не принесет мне большой прибыли, понятное дело, но я делаю это не из-за денег. Ну что, мы больше не сердимся?

Он улыбается, загорелый, элегантный, обаятельный, настоящий киношный Франциск.

— Шестьсот тысяч долларов, Джо. Цена, которую вы сами заплатили за участок.

Я дуюсь:

— Шестьсот десять тысяч. Так я, по крайней мере, хоть что-то заработаю.

Он хмурится, и в какой-то миг мне кажется, что я зашел слишком далеко. Но он разражается смехом:

— Я согласен, хитрый француз.

В тот же вторник, пятнадцатого декабря, мы подписываем договор, и он перечисляет пятьсот пятьдесят тысяч долларов на счет панамской компании, которую я специально открыл по этому случаю, и вручает мне шестьдесят тысяч наличными. «Почему наличными?» Я сбивчиво бормочу объяснение о моем алжирском дяде и долгах, и поскольку от нашего знакомого банкира он знает, что счет Бенхаруна почти пуст, то верит в ту чудесную комбинацию, которую я попробовал провести, но она оказалась неудачной. Это еще больше укрепляет его в убеждении, что я полный идиот.

Между нами говоря, я только что продал ему за шестьсот десять тысяч долларов временно не подлежащий застройке участок земли, за который сам заплатил под прикрытием моей багамской компании двести пятьдесят тысяч. Это уже неплохой результат, но матч только начинается.

И чтобы отметить завершение третьего этапа, я позволил ему заплатить за нашу выпивку.

Четвертый этап уже начался. В хронологическом порядке он опережает предыдущий. Мой обед с Ламмом в Aliotto состоялся во вторник. А за неделю до этого, в среду, Ли и Лю под видом китайцев из Сайгона так сильно настаивают на том, чтобы им показали участок у горы Тамалпаис, что Ламм в конце концов сдается. И он везет туда на своей машине двух простофиль, которые притворяются, будто говорят на кошмарном английском, поэтому почти всю дорогу изъясняются между собой на китайском. Что касается посещения участка, то они его посетили, здесь нечего сказать, и за несколько часов успели облазить его вдоль и поперек с радостной резвостью фокстерьеров. Превосходно, это как раз то, что они искали, заявляют они под конец осмотра Ламму, у которого все еще высунут язык от беготни за ними. И чертовски невинно добавляют: «Теперь можем признаться: мы были готовы сегодня вечером подписать контракт на участок в Халф-Мун-Бей. Но то, что предлагаете вы, устраивает нас больше. Хорошо, мы покупаем. Но не по той цене, которую вы назвали. Два миллиона долларов — это слишком много. Мы можем заплатить не более миллиона двухсот тысяч».

Все это на ужасном английском, где мои дурачки дают волю своей фантазии, и бог знает, насколько необычно она выглядела.

Обратите внимание на то, как они перевели разговор на сумму сделки. На самом деле Ламм никогда не называл цену. И два ловкача тоже избегали этой темы. Единственный раз разговор коснулся денег, когда Ламм спрашивал о возможностях китайцев. Тогда Ли и Лю ответили: «Два миллиона долларов». В тот день, в конце осмотра участка, они притворяются, будто эта сумма как цена за землю была установлена Ламмом. Когда мы с простофилями готовили эту сцену и Ли и Лю не верили, что такое недоразумение будет выглядеть правдоподобным, я ответил: «Что мы теряем, давайте попробуем?»

Скорее всего, у Ламма будет три решения, когда он услышит, что покупатели предлагают ему цену в один миллион двести тысяч долларов. Он может возмутиться, заявив, что никогда не говорил о деньгах, и выяснить отношения — так сделал бы честный подрядчик (давай, давай…); он может промолчать и согласиться с недоразумением как с чудом небесным; а может потребовать больше. Учитывая его дьявольскую наглость и полное отсутствие каких-либо моральных принципов, он, как подрядчик, должен выбрать третье решение.

— Мне будет трудно сбавить цену ниже полутора миллионов, — отвечает он.

Бесконечный спор между Ли и Лю на китайском языке: позже они признаются, что для того, чтобы заполнить разговор и удержаться от приступов смеха, они рассказывали друг другу длинную китайскую поэму XVI века о душераздирающих приключениях красавицы, преследуемой людьми-драконами.

— Мы заплатим один миллион четыреста пятьдесят тысяч, — говорят они наконец, — но при условии, что вы возьмете на себя расходы по ограждению участка и установке ворот.

— Согласен, — отвечает Ламм.

Он не верит своим ушам и говорит себе, что та чудесная удача, в которую он всегда верил, наконец-то пришла к нему.

— Нам нужен забор по всей длине участка с четырьмя воротами. Вы должны все это отразить в контракте.

В конце концов если на запрещение застройки участка существует соответствующее распоряжение, то на его ограждение распоряжений не было.

— Согласен, — отвечает Ламм.

Согласие, которое обойдется ему в девяносто пять тысяч долларов: Ли и Лю потребуют монументальные ворота с драконами, эскизы которых — какое совпадение! — они прихватили с собой, и еще кучу других драконов на заборе, которые должны быть пять метров в высоту и располагаться через каждые сто метров.

Пока Ламм еще не знает обо всех этих деталях и озабочен другим: он продает землю, которой не владеет, поскольку, вопреки обещанию, Жозеф Бенхарун не перезвонил, и все это происходит, напомню вам, в среду, тогда как покупка земли Ламмом у «Джо Бенхаруна» состоится лишь в следующий вторник. Он чувствует себя не в своей тарелке, и это объясняет его поспешность в заключении сделки со мной. Он спрашивает у китайцев:

— Когда вы хотите, чтобы мы подписали контракт?

— Очень быстло, — отвечают простофили, — мы очень быстло уезжать Сайгон встлечаться дологими любимыми лодственниками.

Ламм улыбается. Он привык к такого рода акробатике и видел на своем веку разное. Он дает себе обещание как можно быстрее найти этого придурка Джо Бенхаруна и выкупить у него землю по самой низкой цене. К тому же этот идиот скоро должен ему позвонить.

Не повезло: Джо Бенхарун пропал на шесть дней и не объявится до следующего вторника. Этого в тот момент Ламм тоже еще не мог знать. Он возвращается в Сан-Франциско с китайцами, которые просят разрешения напоминать ему, чтобы работы по ограждению участка начались как можно скорее. Ламм сначала отказывается: «Я не могу нести столь значительные расходы без гарантии. Что мне делать, если вы вдруг передумаете покупать?» Решено, что Ли и Лю выплатят задаток в размере ста пятидесяти тысяч долларов в обмен на обязательство о предварительной купле-продаже с лаконичным текстом и указанием координат участка, обозначенного как собственность семьи Элберт в районе горы Тамалпаис. «Одно условие, — говорят на своей тарабарщине китайцы, — поскольку мы уезжаем в следующий понедельник, четырнадцатого декабря, контракт должен быть подписан до нашего отъезда». — «Это очень короткий срок!» — протестует Ламм. «В Халф-Мун-Бей готовы подписать сразу», — возражают представители Поднебесной. Ламм уступает и говорит себе, что сумеет найти меня раньше. Из этого, как мы видели, у него ничего не выйдет, и, как Бенхарун, я не появлюсь до следующего дня. Чтобы не потерять сделку, Ламм действительно в понедельник, четырнадцатого декабря, подписывает обязательство о предварительной купле-продаже, согласно которому получает сто сорок пять тысяч долларов и при этом обязуется выполнить работы по ограждению участка на условиях требований, определенных представителями покупателя. И поскольку он, разумеется, не может четырнадцатого декабря продать недвижимость, которую еще не приобрел, то использует поздний час подписания документа в качестве предлога, чтобы датировать подпись пятнадцатым декабря.

Договор по продаже земли Ламму я заключил от имени панамской компании во вторник пятнадцатого декабря. На следующий день я уже в Сакраменто — столице и резиденции правительства штата Калифорния, а у меня в портфеле пачки наличных в размере шестидесяти тысяч долларов, которые я получил от Ламма. Эти пачки по-прежнему опечатаны бумажной лентой с символикой банка Ламма.

Незадолго до моего отъезда из Сан-Франциско я инициировал процедуру роспуска панамской компании, собственность которой — пятьсот шестьдесят тысяч долларов, выручка от продажи земли, — находится на пути к номерному счету в банке на Багамских островах.

В ту среду во второй половине дня я перевожу шестьдесят тысяч долларов на счет одного деятеля, которого назову здесь Человеком из Сакраменто. На деле перевод выполняю не я сам, эта честь достается моему другу Сасплану, который по случаю надевает черные очки и приклеивает фальшивые усы. В пылу азарта ему хотелось добавить и ложную бороду, но я отговорил: у него и так самая настоящая бандитская физиономия, с какими обычно совершают вооруженные ограбления банков.

Ли и Лю в самом деле вылетают из Сан-Франциско вечером четырнадцатого декабря, направляясь в Токио, где их действительно ждут личные дела. Эта деталь даты и времени их отъезда имеет решающее значение. Их присутствие на борту самолета авиакомпании Pan Am будет замечено: не каждый день можно встретить пассажиров первого класса, арендующих двенадцать мест на двоих с единственной целью — спокойно поиграть в шахматы на разборной шахматной доске размером два на два метра и с дистанционно управляемыми фигурами.

По прибытии в Токио у них назначены деловые встречи. Еще одна важная деталь в дополнение к их своеобразному поведению на борту. Все это без всякого обсуждения докажет, что во вторник, пятнадцатого декабря, их не было в Сан-Франциско, поэтому они не могли подписать обязательство о предварительной купле-продаже, а посему этот акт датирован задним числом, что не совсем законно.

В течение нескольких недель Ли и Лю пробудут вдалеке от Сан-Франциско в деловой поездке, касающейся их собственного бизнеса. Но это не помешает им через своих деловых посредников оказывать давление на Ламма, чтобы тот выполнил работы, определенные в обязательстве о предварительной купле-продаже.

Работы будут завершены двадцать первого декабря.

Сам же я в первые дни декабря встретился на гордых высотах района Ноб-Хилл, в номере отеля Fairmont, снятом на мое настоящее имя Симбалли (Жозеф Бенхарун прекратил свое существование), с тем, кого называю Человеком из Сакраменто.

То был нелегкий бой, и, если бы не замечательная работа следователей, направленных по его следу американскими коллегами Марка Лаватера, он нокаутировал бы меня в первом раунде. Не прошло и минуты с начала встречи, как он вскочил на ноги:

— Это шантаж!

— Несколько дней назад на ваш счет поступили шестьдесят тысяч долларов. Эти деньги накануне снял в своем банке Сидни Ламм.

Важное лицо, удивленное таким фактом, искренне отрицает, поскольку не знает о перечислении денег на свой счет. Я сую ему под нос квитанцию, подтверждающую перевод, и другие документы, которые мало что доказывают, но все-таки подтверждают, что у него есть счет в швейцарском банке, а также еще один счет в банке в Нассау. Это определенно успокаивает его, но не убеждает. Я говорю:

— Я прошу вас всего лишь выслушать меня.

— Что вам от меня надо?

— Во-первых, чтобы вы согласились принять сто тысяч долларов в виде вознаграждения, причем вы сами выберете способ оплаты. Во-вторых, вы вернете Сидни Ламму деньги, которые он имел наглость «направить» вам. В-третьих, вы сделаете официальное заявление и постараетесь, чтобы оно получило максимальную огласку. В-четвертых, с привлечением прессы вы расскажете всем, что этот ничтожный человек пытался подкупить вас, чтобы вы оказали ему содействие в снятии запрета на застройку участка в районе горы Тамалпаис. В-пятых, вы развяжете предельно сильную, эффективную и громогласную кампанию в защиту земли семьи Элберт в районе Тамалпаис, чтобы она навсегда была объявлена не подлежащей застройке и стала священным символом национального, экологического и т. д. и т. п. наследия Соединенных Штатов Америки. Кстати, все это только прибавит вам уважения и веса в обществе как честного человека, защитника природы и ярого противника взяточничества, что не может не пойти на пользу вашей политической карьере. Более того, вы заработаете сто тысяч долларов при полном сохранении тайны. Да здравствует демократия.

И после того как скандал оказался на первых страницах газет, к танцу, как то было предусмотрено планом, подключаются юристы, нанятые Ли и Лю, чтобы защитить в суде их интересы: они обвинили Ламма в мошенничестве разных видов, например в том, что он не предупредил своих клиентов, что земля не подлежит застройке (в кратком акте предварительной купли-продажи об этом не упоминается), и особенно в том, что он продал землю четырнадцатого декабря, которую сам мог купить только пятнадцатого, что совсем уж нехорошо.

Положение Ламма становится совсем неприятным, когда выясняется, что человека по имени Жозеф Бенхарун, у которого, по его словам, он купил землю за шестьсот тысяч долларов, не существует — таков официальный ответ иммиграционных властей. И оно становится еще хуже, когда какой-то злонамеренный журналист, на самом деле предупрежденный анонимным телефонным звонком (это будет наименее дорогостоящее из моих вмешательств), предполагает, что, возможно, и багамская компания, которая первой купила землю, и панамская компания, которая купила ее, чтобы перепродать за шестьсот тысяч долларов Ламму, — все это дело рук самого Ламма. Почему бы нет? Обе компании бесследно исчезли. И, как далее предполагает журналист, это может быть только способ, которым воспользовался отвратительный Ламм, чтобы ограбить несчастных китайцев из Индокитая, и без того ставших жертвами вьетнамских коммунистов — убийц наших «бойзов». Ламм же пытался перепродать этим несчастным за полтора миллиона долларов собственность, за которую сам всего два месяца назад заплатил двести пятьдесят тысяч!

Мошенник!

Человек из Сакраменто — ведь выборы совсем близко — безжалостно травит Ламма. Он превосходно справляется со своей работой. Что касается меня, я тоже не сижу на месте. Я съездил в район Тамалпаис, который до этого видел лишь мельком. Там моему взору открылся действительно прекрасный пейзаж, и было бы преступлением испортить его каким-либо строительством. Я также нашел там старика с собакой, который пас овец. Я постарался, чтобы все это показали по телевидению: «Это те, кого хотят лишить смысла своего существования! Это те, на кого нападают такие люди, как Сидни Ламм!» Купив эфирное время, я заставил прослезиться половину жителей Калифорнии.

Ничто уже не могло помочь Сидни Ламму. Даже несмотря на то, что китайцы были к нему милосердны — не из жалости, просто Ли и Лю, которые никогда не видели Сайгона, кроме как в фильмах, не хотят, чтобы ими кто-то всерьез занялся, — и отозвали свою жалобу при условии, что Ламм вернет выплаченные ими сто пятьдесят пять тысяч долларов, а также возместит причиненный им ущерб в таком же размере. Со стороны Человека из Сакраменто было решено сделать то же самое в обмен на выплату двухсот тысяч долларов детям-инвалидам и благотворительным фондам. Ламм приговорен к уплате основной суммы долга.

Одуревший от всего этого, он, по моим расчетам, потерял миллион долларов. Со своей стороны я заработал двести тысяч. Но у меня было много расходов.

Кроме того, в распоряжении Ламма все еще остается земля в районе горы Тамалпаис. Он ее хозяин, в конце концов. И у него есть возможность поехать туда, чтобы полюбоваться несколькими сотнями драконов, которые в самом деле У-ЖАС-НЫ!

Что до остального, то Человек из Сакраменто пошел еще дальше: «Никакого строительства на этом участке в течение следующих пятисот лет!» Провозгласил он это с гневным возмущением и дрожащим от благородного негодования голосом неподкупного человека.

16

С Робертом Заррой мы договорились о регулярных контактах. Он дал понять, что неплохо было бы иметь возможность связываться со мной, когда необходимо, предупредив, что это может произойти и через несколько месяцев. В конце концов мы выбрали вариант с номером телефона в Лас-Вегасе, на который я должен буду время от времени звонить, чтобы сообщать, где я нахожусь и как долго там пробуду.

С того момента, как мы встретились с Заррой в Нассау во время бурной рыбалки, прошли недели, затем месяцы. Я уже почти перестал надеяться на это похороненное в моем понимании дело и решил поставить крест на миллионе долларов, которые мне пришлось выплатить в качестве задатка. Но, должно быть, мною была запущена беспощадная операция. В первые дни декабря я нахожусь в отеле Fairmont на Ноб-Хилл, где только что провел переговоры с Человеком из Сакраменто, когда звонит телефон. Неизвестный голос говорит:

— Я звоню вам по поручению друга, с которым вы рыбачили в Бимини. Вы помните его?

— Да.

— Он спрашивал, не сможете ли вы подъехать в Лас-Вегас?

— Когда?

— Чем скорее, тем лучше. Это займет у вас всего несколько часов.

Быстро соображаю. Чего, собственно, ждать?

— Могу приехать завтра.

— Для вас будет заказан сьют в Caesars Palace.

По крайней мере, элегантный жест с их стороны! Я прибываю в Вегас ближе к полудню, и все происходит так, будто камеры следят за мной до самой ванной: едва я успеваю принять душ и надеть халат, как в номере появляются они. Их трое, но вести разговор будет мужчина лет тридцати пяти с внешностью латинского типа. У него усы и тщательно подстриженные черные волосы, очень широкие плечи, он ненамного выше меня. Возможно, его зовут Капоне или Палермо, но я пока назову его Ксименезом.

— Наша работа, господин Симбалли, заключается в организации и проведении стихийных и законных рабочих забастовок. В настоящее время мы работаем в Южной Америке и расширяем там свою деятельность. Нам сказали, что вы лично заинтересованы в нашей работе.

У него круглые, близко посаженные черные глаза и удивительный, даже впечатляющий неподвижный взгляд. Дав ему возможность высказаться, я смог определить некоторые черты его характера; правда в том, что у него такой же юмор, как у овощерезки. Если я ненароком прерываю его в середине фразы, он с убийственным видом начинает ее с начала. По-видимому, ему было приказано отчитаться передо мной, дабы убедить, что заплаченный миллион долларов, а также другой миллион, который мне придется заплатить, потрачен не напрасно. А также объяснить, как, почему, при каких обстоятельствах он и его люди собираются подрывать деятельность чилийского холдинга Ховиуса-Дональдсона. Что касается этой деятельности, то здесь они представили исчерпывающий список, в котором ничего не забыто: ни завод, ни грузовик, ни пишущая машинка. Кстати говоря, я узнаю, насколько хорошо Ховиус и его шотландский партнер укоренились на чилийской территории. Поначалу то была инициатива Ховиуса. Любопытная личность этот австрийский венгр с аргентинским паспортом: будучи в отличных отношениях с правыми в своей стране, а также почти со всеми латиноамериканскими диктаторами, он, тем не менее, гордится дружбой с Кастро и тем, что в детстве был приятелем Че Гевары, что, как говорится в отчете Лаватера, следует перепроверить. Ховиус, похоже, убежден, что наступит день, когда «американский империализм», как утверждает Кастро, отступит. И он особо подчеркивает, что в Чили, к примеру, три четверти акционерных компаний фактически принадлежат одной американской группе, объединяющей банк Рокфеллера, «Ай-Ти-Ти корпорейшн», банк Эдвардса, Южноамериканский банк и гипотетический банк Чили. Далее он утверждает, что прибыль, полученная в Чили такими американскими корпорациями, как «Бетлехем Стил», «Анаконда Коппер» и «Кеннекотт Коппер», более чем в четыре раза превышает валовый национальный доход страны. Ховиус довольно охотно изображает из себя миссионера, борющегося за латиноамериканское экономическое единство (разумеется, вокруг себя, предпочтительно в свою пользу и, понятное дело, в ущерб североамериканцам). В политике он такой же социалист, как Робинзон Крузо, но его чилийская жена придерживается левых взглядов, которые выглядят смехотворными, когда узнаешь, что в ее доме двадцать человек прислуги.

— В настоящее время, — говорит Ксименез, — мы сознательно оставили их в покое. Чтобы не вспугнуть. Удар будет внезапным, мы готовим забастовку, которая полностью парализует ваших друзей, и эта забастовка продлится очень долго…

Ховиус пошел на риск и каким-то удивительным образом втянул в рискованное дело Дональдсона. Приход к власти Сальвадора Альенде стал символом новой эры, сигналом о приливе, с помощью которого судно может войти в порт. Судя по информации, которую мы с Марком смогли собрать, Ховиус и Дональдсон вложили в эту истерзанную страну более тридцати миллионов долларов. Хотя Марк Лаватер и не возражал против моего обращения за помощью к мафии — генеральному подрядчику в паре с ЦРУ чилийских забастовок, — он не во всем соглашался со мной относительно анализа ситуации: «Ховиус и Дональдсон пустили здесь глубокие корни. Они все еще могут уйти, потерять много денег, но выйти из боя без дополнительных потерь. Игра состоит в том, чтобы удержать их какое-то время в Чили, соблазнив возможностью остаться там навсегда, независимо от того, что произойдет. Затем наступит время, когда они будут слишком повязаны, чтобы выйти из игры. Тогда им останется либо победить, либо умереть, они будут на крючке и станут вкладывать все больше и больше средств, и у них не будет выбора. Но их средства не безграничны. Быть может, Ховиус сумеет найти помощь у Яла, но я в это не верю. Как только ситуация начнет уходить из-под контроля, Ял первым узнает об этом. И он без малейшего колебания откажется от бывших партнеров. Это человек без зазрения совести. Франц, твое вмешательство в это дело может оказаться чисто символическим. Но кто знает? Это может быть и удар ослиного копыта, и капля, переполнившая чашу».

Ксименез смотрит на меня, и я понимаю, что он уже несколько секунд как молчит.

— Я прошу вас об одном, — говорю я, — сделайте так, чтобы эти двое оказались связанными по рукам и ногам и у них был отрезан путь к отступлению. Именно так вы должны устроить им ловушку.

Его круглые черные глаза с неподвижным тревожным взглядом смотрят на меня с холодным удивлением.

— Как я вам только что сказал, это то, что мы и собираемся делать, господин, — отвечает он.

За несколько дней до Рождества мысль остаться одному в Калифорнии, где нет ни Ли, ни Лю, внезапно показалась мне невыносимой. Дело Ламма близится к концу, все идет, как планировалось, ловушка установлена и скоро должна сработать, поэтому я вполне могу отлучиться. И потом, я все еще нахожусь под впечатлением от встречи в Caesars Palace в Лас-Вегасе; чувство беспокойства, которое она во мне вызвала, не проходит, и мне и впрямь нездоровится.

Двадцатого декабря я возвращаюсь в Париж, и мой первый визит — в квартиру на проспекте де Сегюр. Нахожу там одного Будущего Тестя. Он говорит, что Катрин с матерью уехали. Куда? Он долго колеблется, прежде чем ответить, видимо, онемевший от восхищения и любви ко мне.

«Катрин исполнилось восемнадцать лет. Оставьте ее в покое». Где она? Стараюсь убедить его, привожу доводы, и мы почти заключаем мир. Он сдается и сообщает, что они в Марокко, в Марракеше, где проведут отпуск, и он сам через два-три дня присоединится к ним. Вылетаю туда первым рейсом, и вот серым холодным декабрьским днем, который никак не помогает мне избавиться от тяжести в груди, я стою перед Катрин и ее матерью. Обе в купальниках и почти одинаково красивые в изысканном окружении La Mamounia.

— Твой отчим и ваш дорогой муж, мадам, очень настаивал на том, чтобы я провел с вами рождественский ужин. Ну, почти, он скорее предпочел бы, чтобы я не приезжал сюда. Он стоял грудью на моем пути, но я преодолел препятствие. Расскажу вам по секрету: я счастлив, ну очень счастлив вновь видеть вас, и мне действительно повезло, что сегодня я проезжал через Марракеш на пути между Бурк-ан-Бресом и Су-Фолсом.

Я привез им подарки. Для Тещи — фарфоровую штуковину, расписанную в предместье Амстердама в 1771 году, и восторженная Теща, которая коллекционирует такие вещицы, признает в ней работу мастеров Ауд-Лосдрехта или что-то в этом роде. Она говорит, что я сумасшедший и что это действительно замечательный подарок. Она меня целует, как целовала мама, что приводит меня в некоторое смущение.

Поскольку на календаре еще двадцать первое декабря, а Будущего Тестя еще не видно, разве что он замаскировался под погонщика верблюдов, чтобы шпионить за мной, мы решили отправиться в путешествие по другую сторону Атласских гор, прямо на юг пустыни, и посетить такие места, как Варзазат и Тингир. С большой террасы отеля в Тингире открывается восхитительный вид на оазис и закаты. В вечер нашего приезда мать Катрин устроила так, чтобы мы с ней на несколько минут остались вдвоем.

— Франц, я давно хотела поговорить с вами, — обращается она ко мне, — ничего срочного, но вы появляетесь и исчезаете так быстро, что я не уверена, что успею закончить свою фразу. Речь о Мартине Яле. Франц, мы знакомы с Мартином Ялом долгое время. Я знаю о ваших с ним разногласиях, знаю даже больше, чем вы можете себе представить, но это не важно. Суть в том, что некоторое время назад мы с мужем были на ужине, где присутствовал Мартин Ял. Во время разговора было упомянуто ваше имя, точнее имя вашей семьи. Мой муж чуть было не стал рассказывать про вас. Я ударила его ногой под столом так сильно, что таким ударом могла бы обеспечить победу команды Франции по регби над командой Уэльса в последнем турнире пяти наций. Мой муж не так глуп, как выглядит, и он замолчал; но он почувствовал то же, что и я: Мартин Ял ненавидит вас лютой ненавистью, как и вы, кажется, ненавидите его. Мне все это не нравится и даже пугает. Я хотела сказать вам две вещи, Франц: во-первых, попросить вас остерегаться, Мартин Ял — страшный противник; во-вторых, о вас с Катрин. Мне бы хотелось, чтобы вы женились на ней; я знаю, что сама она не будет против. Но мы с ней единодушны в том, что это должно произойти не сейчас и надо подождать, пока вы не выйдете из этого неопределенного состояния.

В январе я вернулся в Сан-Франциско. Дело гнусного Сидни Ламма, беспринципного подрядчика, будет решено весной.

Время идет, и я почти бездельничаю. Ли и Лю познакомились с молодым режиссером, который, по их мнению, необыкновенно талантлив и мечтает о суперфильме с отличным будущим, в котором в фантастических звездных войнах будут противостоять воображаемые миры, и все это с потрясающими декорациями и самыми невероятными героями. Проект воодушевляет моих простофиль. «Разве вы не рассказывали мне о чем-то подобном?» — «Да, но на этот раз мы это сделаем. Мы будем вкладывать деньги». Они вкладывают деньги повсюду, в частности в Японии, где связались с анимационной мастерской, которая работает над созданием кинокомиксов для телевидения и особенно для молодежных программ. И здесь речь идет о роботах. Роботы повсюду, говорят Ли и Лю. Они заполнили ими дом на Телеграф-Хилл и склады в Беркли. «Давай присоединяйся к нам, Франц». Я колеблюсь и в конце концов отказываюсь: я не вижу себя в роботах.

Время идет, и я чувствую напряжение, тревогу, почти волнение. Я еще дважды ездил в Вегас и там получил отчет, похожий на те, что обычно предоставляют клиенту рекламного агентства о результатах инвестиций. Мои собеседники меняются, но впечатление о них остается неизменным: близкая к нулевой результативность, забавное презрение к любителю, то есть ко мне, и я все больше и больше убеждаюсь в том, что затеял авантюру, в которой мне нечего делать, которая мне не по зубам и не по вкусу, и что по ее окончании я, конечно же, окажусь так или иначе жертвой. Но я уверен, что повернуть все вспять уже невозможно. Какое безумство!

Мои партнеры убеждают меня, что все идет по плану и «в общем контексте ухудшения экономического положения в стране» группа-которой-я-хочу-зла испытывает все больше и больше трудностей, а эффективность проводимой стратегии, говорят они мне, вынудит их выложить дополнительные капиталы.

«Капиталы, которые, разумеется, будут потеряны, господин Симбалли. Эта авантюра обойдется им очень дорого».

И подчеркивают, что они выполняют обязательства, взятые от их имени Робертом Заррой. Подразумевается, что мне тоже придется выполнить свои обязательства и они не из тех, кому можно не платить по счетам.

Я, собственно, в этом и не сомневался.

Весной, после того как Сидни Ламма посадили в тюрьму, я уезжаю из Сан-Франциско. Я отправляюсь на Багамы, чтобы следить за тем, что происходит в Чили. Здесь мне не хуже, чем в других местах. Чтобы занять себя, я иногда занимаюсь валютными спекуляциями, все больше и больше осваивая механизм функционирования валютного рынка, играю на марке против доллара, покупаю швейцарский франк за иену, флорин за доллар или золото и снова все по кругу. Это весело, и я немного заработал. Не так уж много, но достаточно, чтобы платить за отели и билеты на самолет.

Роберт Зарра покинул Нассау. Мощной защиты мафии ему уже недостаточно, он слишком на виду, и это действует на нервы американской полиции. Во главе частной военной компании из нескольких сотен человек он отправится на новые квартиры в частное владение, огромное, как личная империя, в сердце небольшой республики Центральной Америки, и его финансовая и военная мощь будет такова, что уравновесит власть местного главы государства, у которого, кстати, еще меньше совести, чем у нового квартиранта. И это приведет к тому, что с Заррой скоро свяжется незлопамятное ЦРУ, которое даст изгнаннику понять, что, как американец, он должен помогать своему правительству и, в частности, обеспечить в стране, где он укрылся, прочный антикоммунистический заслон. И коварный патриот Зарра примет это предложение и использует свое влияние в обмен на тайные визиты на американскую землю.

Все хорошо, что хорошо кончается в этой замечательной волшебной сказке.

Я решил отправиться в путешествие. Вначале заехал в Лондон, где посетил Бромптонское кладбище и положил свежие розы на могилу. Затем направился в Момбасу; Йоахим, Чандра и другие друзья устроили мне радушный прием, что в дни, когда я остро переживаю одиночество, согрело мое сердце. Йоахиму пришлось продать бизнес по прокату автомобилей, который я оставил ему перед отъездом, «но все очень хорошо», говорит он, переваливаясь с одной ноги на другую. И еще я узнаю, что он стал певчим хора (бедные мы бедные!) рядом с большими, как два банана, кикуйю.

Он везет меня на три дня на сафари-прогулку, но решительно отказывается от какой-либо платы. Я иду к Чандре, который с индийской дотошностью управляет своим (в общем-то и моим) бизнесом по обмену валюты. Он делает несколько эйнштейновских подсчетов, чтобы определить мою часть от общей выручки. «Это твои деньги, Маленький Шеф». — «А Йоахим? У него больше нет ни цента, верно?» Он соглашается: если бы только Йоахим согласился, чтобы Чандра помогал ему в управлении, но надо знать Йоахима, не так ли? Такой же недотепа в делах, как и в жизни. «Чандра, мне не нужны эти деньги. Отдай их Йоахиму, но не сразу, давай ему, скажем, по триста долларов в месяц».

Восемь дней спустя я снова в Вегасе, в отеле Caesars, и там встречаюсь с Ксименезом, человеком с глазами кречета.

— Мистер Симбалли, я пришел, чтобы сообщить вам, что конец совсем близок. Вы, должно быть, читали, что в столице объявлено чрезвычайное положение, была попытка военного переворота, но это только начало, и главе государства, который потребовал специальных полномочий, отказано. Все идет хорошо.

Возможно, последние его слова выводят меня из себя, а может, причиной тому стали презрительные заверения этого типа или моя уверенность в том, что мне нечего терять, но я заявляю:

— Я не хочу платить за то, чего не было сделано. То, что в последние несколько месяцев люди, которыми я интересуюсь, потеряли и продолжают терять деньги в Чили, я признаю. Но я сомневаюсь, что эти потери стали следствием акций, которые были направлены непосредственно против них и за которые я заплатил. На деле они являются жертвами общей ситуации.

Меня пронзает взгляд его черных глаз.

— И каковы ваши предложения, господин Симбалли?

— Я заплачу, если есть за что. Я хочу, чтобы Ховиус и Дональдсон потеряли последнюю рубашку.

— Чтобы это сделать, нужны возможности.

Я смеюсь:

— Возможности есть.

Я на ходу развиваю идею:

— Ховиус и Дональдсон, точнее их холдинг, инвестировали десятки миллионов долларов, около сорока, кажется. Они уже немало потеряли, быть может, четвертую часть или чуть больше…

— Будут другие забастовки. Сейчас бастуют шахтеры. Готовится очень важная акция…

— И они потеряют еще какие-то деньги, согласен. Они будут терять их до того дня, пока не уберутся оттуда. Они станут менее богатыми, но не будут разорены. А я хочу их разорения. И заплачу только за разорение и ни за что больше.

Он невозмутимо смотрит на меня:

— И что же это за возможности?

— Свяжитесь с Ховиусом. Сделайте это сами либо через представителя будущей хунты. Пусть Ховиусу пообещают «латинизацию» будущей чилийской экономики, это его конек, шанс для него и его партнера, особенно для него, гражданина Аргентины, остаться в Чили после смены режима и, следовательно, возможность вернуть с прибылью вложенные до сих пор средства.

— В обмен?

— В обмен на десять миллионов долларов, которые он выплатит хунте или вам. Это ваша проблема.

Молчание. Их трое, и они в упор смотрят на меня, а я надеюсь, что мое лицо не выдает обуявшего меня страха.

— И новое правительство, разумеется, не выполнит своих обещаний, не так ли? — спрашивает Ксименез.

Я, не моргая, выдерживаю его взгляд, но не отвечаю. Кроме того, это был не совсем вопрос. Как бы мысли вслух.

— Я знаю Ховиуса, — произносит он наконец. — Он из тех, кто берет на себя риски.

Снова молчание, которое длится какое-то время. Взгляд кречета окутывает меня, и на этот раз я не замечаю в нем былого презрения.

— Я получил приказ удовлетворять ваши пожелания, — говорит наконец Ксименез.

Все произошло очень быстро. Двадцать пятого июля началась грандиозная забастовка дальнобойщиков и водителей общественного транспорта, которая охватила территорию всей страны, а через два дня произошло убийство адъютанта Сальвадора Альенде. С середины июля, в августе и в первые дни сентября — целая серия прямого давления, саботажа, запугиваний. Пятого сентября — убийство самого Альенде. Меня не обрадовало известие об этой смерти. В любом случае здесь не было ни капли моей вины.

Мне также не понравилось известие о смерти Джона Ховиуса, хотя это был непреднамеренный результат моих действий. Ховиус умер через одиннадцать дней после смерти Альенде, и не в Чили, где все заводы и прочие предприятия его холдинга были реквизированы и переданы другим компаниям без всякой компенсации, а в Аргентине. Он упал с девятого этажа. Возможно, он покончил жизнь самоубийством.

Что касается меня, то однажды утром они заявились ко мне в номер в отеле Britannia Beach в Нассау и буквально вытащили из постели. Их было двое — опрятных молодых людей, похожих на важных и очень умных юристов, уверенных в себе и в своих правах.

— Мы приехали, чтобы урегулировать детали платежа, который вы обязались произвести несколько месяцев назад согласно заключенному устному контракту.

Этот «устный контракт», по-видимому, нисколько их не беспокоит. Я согласно киваю головой:

— Сумма составляет один миллион долларов.

Они тоже вежливо кивают головами:

— Вы, должно быть, ошибаетесь, господин Симбалли. Из-за дополнительных услуг, которые вы потребовали от наших клиентов, сумма их вознаграждения составляет три миллиона долларов.

Я посмотрел на них и сказал:

— Дайте мне час.

Через час я заплатил. Очевидно, они прекрасно знали, какую предельно допустимую сумму я мог заплатить. И торговаться с ними было бы равносильно тому, как разговаривать с морем, с той лишь разницей, что море не столкнет вас с балкона на девятом этаже.

Ховиус мертв; Дональдсон разорен или почти разорен, у меня есть тому доказательство; Мартин Ял тоже пострадал, поскольку держал-таки, пользуясь обычными уловками, двадцать процентов акций холдинга; я тоже разорен, ибо у меня осталась едва ли не одна десятая от того, что было раньше. Таков итог.

Он не из тех, чем гордятся.

Октябрь в Нью-Йорке выдался солнечным и мягким. Днем я гуляю в Центральном парке или брожу по Манхэттену, даунтауну, как потерянная собака. Я открыл счет в «Чейзе» лишь ради удовольствия считаться его клиентом, и с тех пор это чисто символический счет. У меня снова хандра, и каждый из дней недели мне представляется «черной пятницей», а Уолл-стрит видится такой, какой она является на самом деле: отвратительно грязной узкой улицей. Каждое утро я говорю себе, что должен что-то сделать, что угодно, использовать остатки капитала, чтобы, быть может, открыть ресторан или создать новую религиозную организацию, которая принесет мне добровольные взносы членов и пожертвования, не говоря уже о налогах, которые перестают платить, как только объявляют себя богом.

Ну хоть что-нибудь.

И это продолжается изо дня в день.

Идеи бывают разные: такие, которые мы выжимаем из себя, и такие, приближение которых ощущаем на расстоянии, как замечают всадника, несущегося во весь опор по огромной равнине… Если не так поэтично, то бывают идеи, которые внезапно сваливаются на голову.

Я шатаюсь по Гринвич-Виллидж, пересаживаюсь с одной скамейки на другую в Вашингтон-сквере, смотрю на странных черных белок. Чуть ранее я совершил очередное паломничество на Нью-Йоркскую фондовую биржу и теперь отдаю себе отчет в том, что я практически стою на месте. Энергичный танец Симбалли сменился медленным вальсом.

Зовут его Дэвид Суссман. Он представился художником, но, полагаю, он примерно такой же художник, как я, разве что различает цвета. Мы говорим на разные темы. Он угощает меня пивом в баре на Авеню Америки, я отвечаю ему тем же в районе пуэрто-риканского квартала, он предлагает еще один бокал у универмага Macy’s, я отвечаю на 58-й улице. Мы входим в Музей Гуггенхейма уже навеселе, смотрим на экспонаты на стенах, расположенные в виде непрерывной спирали, а после Дэвид приглашает меня к себе на ужин в Бруклин. Он из еврейской семьи, которая, как и моя мать, родом из Австрии. Нас познакомил случай, и он же позволил мне повстречаться за ужином (Дэвид сейчас один в Нью-Йорке, поскольку жена на несколько дней уехала к его родителям в Огайо) с Леонардом, братом Дэвида. И именно так с помощью того самого причудливого и непредсказуемого механизма порой связываются между собой вещи. Леонард говорит мне со смехом: «Если вы ищете работу, не стоит обращаться ко мне, я работаю в Маразме». Я прошу его (на самом деле мне глубоко плевать, просто из вежливости), чтобы он объяснил мне, что означает «работать в Маразме». Он объясняет, и вот тут все и происходит. Внезапно появившаяся в ту минуту идея буквально вонзается мне в голову.

Кто бы мог предположить, что эта идея принесет мне не менее шестидесяти пяти миллионов долларов, а также столь долгожданную честь сразиться один на один с его Банкирским Величеством Мартином Ялом собственной персоной.

Часть четвертая

Солнечный пояс

17

— Это явление наблюдается в основном во Флориде, — рассказывает мне Леонард Суссман. — В других местах тоже, но особенно во Флориде, здесь оно наиболее выражено. Главным образом на восточном побережье полуострова. Начинается в Норт-Палм-Бич, и чем дальше к югу, тем сильнее проявляется маразм, тем больше его размеры и выше опасность. Поезжайте туда, говорит Леонард, поезжайте на юг, загляните в Ривьера-Бич, Уэст-Палм-Бич, во все эти «бичи», которые следуют друг за другом в скучном однообразии: Бойнтон, Делрей, Дирфилд, Помпано. Поезжайте в Форт-Лодердейл и Голливуд, не тот, где киностудии, а другой, отправляйтесь в Майами. Маразм, Фрэнк, с большой буквы М, как в слове «Мегаломания».

В Нью-Йорке я снова снял номер в отеле Pierre — не столько в знак вернувшегося процветания, сколько предвидя будущую удачу. «И конечно же, зарезервируйте за мной сьют на время отсутствия, продолжительность которого я еще не определил». Большой сеньор. «Разумеется, господин Симбалли».

С достоинством выхожу из отеля и сажусь за руль «порше», который тоже арендовал, но только на восемь дней (не следует заходить слишком далеко), и отправляюсь на юг.

Во Флориде я провел шесть дней и за это время встретился с двадцатью строительными подрядчиками и агентами по недвижимости, журналистом из Майами, адвокатом и двумя банкирами. Когда я возвращаюсь в Нью-Йорк, не слишком большой багажник машины забит красочными проспектами и буклетами.

Многочисленные встречи и беседы в залитой мягким зимним солнцем Флориде еще больше убедили меня в том, что идея действительно золотая.

Если говорить о настоящем маразме, то это действительно настоящий маразм!

Мне потребовалась вся первая половина дня и добрая часть второй, чтобы добраться сюда, и я наконец предстал перед человеком, которого хотел увидеть. Он этого не знает и никогда не узнает, но это самый высокий начальник на вершине лестницы Леонарда Суссмана. Через огромный оконный проем с правой стороны его панорамного офиса видно, как облицовывается один из каркасов башен-близнецов Всемирного торгового центра высотой около четырехсот метров. Слева другое панорамное окно с видом на башню Стил-билдинг, Бэттери-парк и на некотором удалении — статую Свободы. Передо мной мужчина, назовем которого Генри Клэй Адамс.

— Мистер Симбалли, я принял вас только потому, что вы чрезмерно настаивали на этом.

— Вы дали мне десять минут.

— И ни секундой больше.

— Этого будет достаточно.

Я, словно продавец пылесосов, привожу свои аргументы, которые успел вызубрить наизусть. Я перечисляю их как можно быстрее, полагая, и не без оснований, что этот человек не дурак.

— Исходная точка зрения — существование в Соединенных Штатах того, что называется Sun Belt, то есть Солнечным поясом. Он охватывает все, что расположено на юге, в частности Флориду, Нью-Мексико, Аризону и Калифорнию, возможно часть Техаса. Некоторые из тех, кто живет в Нью-Йорке, Новой Англии, Детройте, Чикаго, Орегоне, Дакоте, Небраске и Канаде, те, кто морозит уши восемь месяцев в году, хотели бы, естественно, жить в Солнечном поясе, особенно после выхода на пенсию. И люди стали покупать недвижимость. Это началось несколько лет назад и для Америки стало новым и любопытным явлением. Постоянно растущий спрос вызывает фантастический бум на рынке недвижимости, мы начинаем строить со всех сторон, за дело берутся тысячи строительных подрядчиков, получая самые невероятные прибыли. Возникает ситуация, когда банки просто не могут оставаться в стороне. И они вмешиваются, инвестируют через то, что вы называете Reals Estate Investment Trusts (инвестиционные трасты в недвижимость). Важно то, что, в отличие от европейских банков, банки США не приучены к сделкам с недвижимостью, поэтому они склонны полностью полагаться на подрядчиков; и они финансируют их на все сто процентов, выделяя деньги на все: приобретение участков земли, строительство, рекламу и прочее. Это так просто, что любой авантюрист может стать строительным подрядчиком. Тут-то и завязывается драма, господин Адамс. Я вовсе не шучу, мистер Адамс. Вы дали мне десять минут, и они еще не закончились. Послушайте продолжение. Драма завязывается по той простой причине, что по мере строительства десятков тысяч, сотен тысяч, миллионов квартир для продажи или аренды в районе Солнечного пояса наступает момент, когда предложение начинает фантастическим образом превышать спрос. Это уже чрезмерная застройка. К этому следует добавить кризис, когда даже традиционная клиентура из числа нью-йоркских евреев, пристрастившихся после выхода на пенсию переезжать во Флориду, отказывается вкладывать деньги. Разумеется, банки имеют право на недвижимость по ипотеке, но что это дает, коль подрядчики из-за отсутствия покупателей перестают платить? И вот мы приехали, господин Адамс. Представим себе какой-нибудь чикагский или нью-йоркский банк, обойдемся без названия. Этот банк выдал кредитов на сотни миллионов долларов под строительство зданий, которые надлежащим образом построены и стоят все из себя красивые в Форт-Лодердейле, Помпано-Бич, Корпус-Кристи в Техасе или Санта-Монике в Калифорнии. Но эти здания пусты, они никому не нужны, а немногочисленные арендаторы не платят даже квартплату, но их не выгоняют, поскольку так, по крайней мере, сохраняется видимость жизни в этих мавзолеях. И каждый месяц, господин Адамс, каждый год, ибо это продолжается почти три года, все равно приходится платить налоги и нести расходы на техническое обслуживание и охрану, и каждый раз в годовых балансовых отчетах всплывают сотни миллионов долларов, которые в конечном итоге очень раздражают, во-первых, потому, что их не хватает, потому, что они лежат мертвым грузом, а во-вторых, потому, что из-за их отсутствия создается не очень лестная картина.

— У вас остается две с половиной минуты, господин Симбалли.

У Генри Клэй Адамса седые волосы, розовое лицо и выразительный взгляд. Я улыбаюсь ему, зная, что с помощью этого человека я заработаю целое состояние и снова буду танцевать.

— Я закончил, мистер Адамс. Отмечу лишь две вещи: во-первых, мне известно, что ваш банк инвестировал около четырехсот миллионов долларов в эти непродаваемые здания, в частности во Флориде; во-вторых, я знаю, кому можно продать эти квартиры и как получить за них живые деньги.

Он даже глазом не ведет. Я тоже жду. Хорошо говорит тот, кто говорит первым. Он и заговорил своим мягким голосом:

— А нельзя ли подробнее?

Я посылаю ему свою самую обаятельную улыбку. Ну еще бы! Я подробно объясняю ему то, что собираюсь сделать. Словом, почти все детали. Он откидывается назад в своем кресле и, не поворачивая головы, протягивает руку к телефону:

— Прошу нас не беспокоить.

Он вновь обращается ко мне:

— Ваши условия?

— Сто пятьдесят тысяч долларов аванса на расходы и двадцать процентов комиссии.

— Десять.

— Пятнадцать.

— Согласен.

Я рассчитывал на двенадцать. Мы обсуждаем детали и быстро достигаем соглашения. Что значат сто пятьдесят тысяч долларов для Адамса и для такого банка? И он ничем не рискует. Если я не смогу найти покупателей, то ничего не получу.

В тот же вечер я вылетаю в Брюссель, а оттуда в Люксембург.

Действовать надо быстро. Моя идея что-то стоит лишь потому, что первому пришла мне в голову. Она ценна еще и потому, что я имею дело с американцами, американскими банкирами, способными дать фору кому угодно в любых областях, но в этом случае они допустили промашку. И им не потребуется много времени, чтобы ее исправить, даже если придется грубо устранить меня (что, между прочим, они и сделают). Словом, это скоростная гонка, которую я должен себе устроить. Я даю себе полгода, быть может, немного больше, а может, и меньше, прежде чем эти великие господа в своих громадных башнях из бетона и стали начнут косо на меня смотреть и отправят ко всем чертям.

Моя идея проста: по причинам, которые, я уверен, являются лишь косвенными и, следовательно, временными и на которые мне по большому счету глубоко наплевать, в Соединенных Штатах в настоящее время нет американских покупателей для американских квартир. Ну и ладно, думаю я, попробую найти их в другом месте. Где угодно. По всему миру. В Индокитае война, на Ближнем Востоке тоже война, не все в порядке в Африке, над Латинской Америкой, раздираемой диктаторскими режимами, витает незримая тень кастровской доктрины. Что касается Европы, то здесь проще: не все могут вывезти свои деньги в Швейцарию из страха перед новым маем 68-го года, который со своими народными баррикадами на сей раз, возможно, пойдет до конца. Я думаю и уверен, что во всех частях мира найдутся потенциальные клиенты, люди, которые обязательно заинтересуются выгодным вложением средств в Соединенных Штатах — в стране, являющейся символом капитализма, идеальным местом для сбережений в кубышке, где априори еще долго придется ждать массовой национализации.

Для американца, привыкшего к всемогущей власти доллара, трудно представить себе, что нужно искать деньги где-то еще, кроме Соединенных Штатов. Когда нуга нужна в Монтелимаре, вы сразу не подумаете о Канзас-Сити. В этом слабость моих американских партнеров.

И если такого простого и существенного аргумента, как безопасность сбережений в кубышке, недостаточно, я должен буду убедить клиентов в других преимуществах. Те два десятка продавцов недвижимости, с которыми я познакомился во Флориде, доказали мне с цифрами в руках, что цена за квадратный метр в Соединенных Штатах по сравнению с ценой в Европе меньше в два раза. Все очень просто: за квартиру в сто квадратных метров в роскошном доме, например в Уэст-Палм-Бич (а это, поверьте мне, очень красивое место), американский строительный подрядчик или ипотечный банк попросят с вас шестьдесят тысяч долларов. Это около двух с половиной или трех тысяч франков за квадратный метр. Точно такая же квартира в Каннах стоит как минимум вдвое, даже втрое или вчетверо дороже. Другой пример? По цене комнаты для прислуги в Женеве на побережье в Делрей-Бич можно купить красивую студию площадью в пятьдесят или шестьдесят квадратных метров с бассейном, пляжем и солнцем в придачу.

И я не найду покупателей?

В течение нескольких дней, проведенных во Флориде, я сделал много фотографий, и не просто каких-нибудь: конечно же, в центре кадра находились строения, которые я собирался продавать, с их качественной отделкой, декором, двором, утопающим в тропических цветах, бассейном и близлежащим пляжем. Но не только это — фотограф стиснул зубы: я хотел, чтобы в кадре обязательно присутствовал, как бы проходя мимо, отряд морских пехотинцев США со звездно-полосатым флагом впереди. Это было бы дополнением в пользу моей аргументации для любого, кто разглядывал бы красочный проспект: «Смотрите! Мало того что это красиво, солнечно, дешевле, чем в Европе, это еще и вложение ваших средств в валюту, которой никак не грозит катастрофическая девальвация, это размещение средств в сердце самой могущественной страны в мире, и ее армия будет охранять ваши небольшие сбережения!»

Я нашел издателя в Бельгии. Вручаю ему негативы и черновик макета с текстом. «Пять тысяч экземпляров для начала».

От Генри Клэй Адамса я получил не только согласие и сто пятьдесят тысяч долларов. Мы пошли дальше. Сначала Адамс отрицательно качнул своей августейшей седой головой:

— Не просите слишком много.

— Господин Адамс, если моя информация точна, а я надеюсь, что так оно и есть, у вас в настоящее время на руках двенадцать тысяч непроданных квартир от Флориды до Калифорнии, которые требуют ежемесячных расходов. Давайте возьмем среднюю цену в шестьдесят тысяч…

— Это слишком много.

— Скажем, пятьдесят тысяч, это не важно. Умножаем на двенадцать тысяч, что составляет шестьсот миллионов долларов в недвижимости. И как долго это продолжается, господин Адамс? Почти три года, если не ошибаюсь. Таким образом, у вас на протяжении почти трех лет заблокированы шестьсот миллионов долларов, официально представленных двенадцатью процентами ипотечных кредитов. Но приносят ли эти ипотечные кредиты доход? Нет. Вы не получаете ни цента, почти во всех случаях.

— Ваше решение?

— Мне вряд ли удастся найти людей, которые захотят заплатить шестьдесят тысяч долларов за квартиру, если я честно скажу, что им придется платить за что-то еще помимо расходов на обслуживание, но они согласятся, если я им кое-что пообещаю.

— Что?

— Пять процентов дохода от суммы, которую они заплатят за квартиру.

Делаю быстрый расчет: французу, который хочет обезопасить свои деньги, положив их в швейцарский банк, необходимо заплатить единовременный налог в размере тридцати пяти процентов от суммы депозита. Я же в Соединенных Штатах, где безопасность и надежность доллара почти не уступает «швейцарскому франку», предлагаю своим клиентам на пять процентов больше, а не на тридцать пять процентов меньше.

Задумчивый взгляд Адамса:

— И, естественно, этот доход им выплатит мой банк?

— Конечно, мистер Адамс. Кто же еще? Не смотрите на меня так, пожалуйста. Со своей стороны я продаю им за семьдесят тысяч долларов квартиру стоимостью в шестьдесят тысяч и откровенно объясняю, почему цена выросла на десять тысяч долларов: с того момента, как они выплатят хотя бы шестьдесят процентов от общей стоимости квартиры, каждый год они будут получать доход в размере пяти процентов от суммы в семьдесят тысяч долларов, или три тысячи пятьсот долларов. Эти деньги будете выплачивать им вы, господин Адамс. И вы будете платить их почти охотно, потому что знаете, что, предлагая пять процентов дохода тому, кто приносит вам пятьдесят, шестьдесят или семьдесят тысяч долларов наличными, вы как бы сами заимствуете эти деньги, чтобы предложить их кому-то другому здесь, в Соединенных Штатах, за двенадцать процентов и больше. Заплатив пять процентов, вы получите двенадцать. Прибыль: семь. Но вы знаете все это намного лучше меня.

Внимательный взгляд Генри Клэй Адамса:

— Сколько вам лет, господин Симбалли?

— Знали бы вы меня, когда я был молод!

Я сам нахожу первого клиента, потом еще четырех. Это бельгийцы, один из них работал со мной еще с гаджетами. Он тогда заработал немало денег и, кроме признательности за кошелек, умеет слушать, когда я говорю.

У него есть друзья, которых это интересует.

И еще знакомый нотариус, и его клиенты, которых он консультирует. А потом уже друзья этих клиентов читают мою рекламу.

Дальше как масляное пятно. Мой друг Летта из Рима, которого мне удается убедить с первых слов, решительно подключается к делу и обещает быстрые результаты.

Меня удивил Марк Лаватер, с которым я советовался, потому что мне и в голову не придет что-то от него скрывать и потому что он лучше, чем кто-либо другой, может подсказать клиентов.

— Я знаю одного.

Смотрю на него с изумлением:

— Ты?

— Это выгодное дело, да или нет?

— Выгодное.

— Тогда купи для меня пять квартир, согласен? Что бы ты хотел, чтобы я сделал со всеми деньгами, которые получал от тебя в течение трех лет?

Конечно, в этом деле я никогда не появлюсь официально. Издательское агентство, публикующее мою рекламу, находится в Люксембурге и представлено на местном уровне журналистом, которому нужна новая машина. Что касается новых счастливых владельцев прекрасных квартир во Флориде, то они сами скрываются за компаниями со штаб-квартирами, к примеру, в Панаме. И эти компании работают с ними лишь через фирму, которую я только что создал… в Кюрасао.

Кюрасао — это остров в составе Малых Антильских островов недалеко от побережья Венесуэлы, с правой стороны от Маракайбо. Он совсем небольшой и ни на что не похож. Я побывал там ради развлечения, когда томился ожиданием в Нассау. Я увидел вывеску, за которой мой отец по совету Джона Каррадайна по прозвищу Скарлетт когда-то строил империю. И мне даже не нужно было пересекать улицу, чтобы увидеть другую вывеску, под прикрытием которой и благодаря тому же Скарлетту, которого нет в живых, Мартин Ял руководил потрясающей операцией по хищению денежных средств.

Я позаботился о том, чтобы устроиться по соседству.

Теперь мы с Его Банкирским Величеством почти под общей вывеской. Мы соседи.

Я запустил в работу всех старых продавцов гаджетов. Подключил к делу Турка, и это ему безумно понравилось, Уте тоже. Я позвонил Хаятту в Гонконг и лишний раз убедился в его тяжелом характере. Если бы я предложил ему самому войти в дело, он, конечно, отказался бы, но я сказал ему: находишь клиентов и имеешь пять процентов. Это он понимает и соглашается. Прирожденный подчиненный.

Лучше всех — это Летта из Рима. Через несколько дней этот трудоголик предложил мне целую кучу серьезных клиентов. Все происходит очень быстро, я сам так поражен, что отказываюсь от первоначальной идеи собрать потенциальных клиентов и отправить их чартерным рейсом во Флориду, встретить там у трапа с хорошенькими девушками в балетных пачках с перьями и организовать экскурсию под пальмами. Но сейчас это не требуется; я воспользуюсь этим приемом несколько позже, при других обстоятельствах, и мы это увидим.

Вернувшись в Нью-Йорк, я вновь предстаю перед Адамсом. Чувствую себя чертовски уставшим.

— Я продал вам сорок шесть квартир. Не говорите, что это смешно в сравнении с двенадцатью тысячами, которые вы выставили на продажу, я это знаю. Главное — это сеть, которую я создал, и с ее помощью результаты не заставят себя долго ждать. Но я пересек Атлантику не для того, чтобы получить медаль. Давайте поговорим о цифрах. Я подсчитал, что каждый из этих сорока шести клиентов приносит в среднем чуть больше сорока одной тысячи долларов. То есть общая сумма поступлений составляет один миллион восемьсот девяносто три тысячи двести двадцать два доллара, из которых я вычитал, как договорено, мои пятнадцать процентов комиссии, то есть двести восемьдесят три тысячи девятьсот восемьдесят три доллара и тридцать центов. Вы можете перепроверить расчеты.

Адамс смотрит на меня. Его взгляд порой бывает почти человечным. «К сожалению, я не свободен, чтобы пообедать с вами, господин Симбалли, но уверен, что один из моих сотрудников будет рад пригласить вас». Я благодарю его и отказываюсь, ссылаясь на усталость, и это должно быть заметно. «Могу я хотя бы доставить вас в отель? Pierre, вы говорите?»

В Pierre я дружен с одним из портье, с которым мы родились в один день. По его глазам вижу, что ему не терпится мне что-то сказать. Отвожу его в сторону:

— Меня расспрашивали о вас, господин Симбалли. Детективы из частного агентства. У них большие возможности. Они пришли через дирекцию.

Благодарю его, как принято в таких случаях, но я действительно очень устал, и новость доходит до меня не сразу. Следующие десять часов уходят на то, чтобы отоспаться, и, когда я более-менее прихожу в себя после принятого душа, на улице стоит ночь. Я лежу перед телевизором и смотрю футбол (американский). «Частные детективы». Мои глаза следят за футболистами в резиновых и пластиковых латах, но мысли в другом месте. Наконец снимаю трубку телефона и набираю номер:

— Франсуаза? Я могу поговорить с Марком? Целую тебя.

Они в своем доме в Шани и чем-то там занимаются, быть может копаются в саду, я даже не знаю, день там или ночь и какое время года.

— Марк? Ты смог разузнать?

— Да. Ял нанял самое крупное детективное агентство США. Они следят за тобой днем и ночью, двадцать четыре часа в сутки. Они знают о Флориде, компаниях в Люксембурге и на острове Кюрасао. Про Ландо и Ламма тоже.

— А про аргентинца и шотландца?

— Ял знает. Он не в курсе деталей и масштабов твоего вмешательства, но ему известно, сколько ты заработал с помощью человека со стальными ногами и сколько потерял в Нассау. По-моему, он знает, сколько у тебя в кармане с точностью до тысячи долларов.

— А ты откуда узнал все это?

Он смеется:

— Смотрю в магический шар.

Марк отказывается добавить что-либо еще — быть может, потому, что мы у телефона, но не только. Этот хитрец что-то скрывает от меня, а поскольку я ему полностью доверяю, эта его тайна относительно источника информации задевает меня, но не очень волнует. В конце концов я все узнаю…

Итак, деяния Его Банкирского Величества. Выходит, он знает всю мою финансовую подноготную? Ну и что из этого? Я не видел его несколько лет, но легко могу себе представить, что каждый день он справляется о финансовом положении Франца Симбалли, который в настоящее время проживает в отеле Pierre в Нью-Йорке и состояние которого не превышает трехсот пятидесяти тысяч долларов. Так, как просматривают котировки акций на фондовом рынке. Очевидно, Мартин Ял боится меня пропорционально размеру моего состояния. Он прав. И это, конечно, не триста пятьдесят тысяч долларов, которые могут его напугать.

Если предположить, что он обо всем знал, то почему не пошевелил пальцем, когда у меня было в пятнадцать раз больше после операций на золоте?

Какого размера капитала я должен достичь, чтобы он начал впрямь опасаться меня?

Сто миллионов долларов? Двести?

И даже если я достигну таких высот, что смогу против него? В финансовом отношении я, быть может, выйду на его уровень, но я понятия не имею, как пойти на штурм его грозной крепости.

Я смотрю на футболистов с их огромными номерами и гигантскими плечами. Сто миллионов долларов. Я только что заработал двести восемьдесят три тысячи и прекрасно понимаю, что с такой скоростью мне в лучшем случае понадобится два или три года, чтобы подняться до уровня, которого я достиг с помощью господина Хака. И маловероятно, что банкиры, подобные Адамсу, позволят мне это сделать.

И словно электрический разряд. Я вскакиваю и как сумасшедший начинаю танцевать по комнате. Достаю из холодильника бутылку шампанского и открываю ее. Ну и дурак! Ты полный идиот, Симбалли!

Как я не подумал об этом?!

18

По-английски это называется левередж — рычаг или действие рычага. Это самый что ни на есть американский принцип — им пользуются не только в Соединенных Штатах, но нигде не пользуются им с такой виртуозностью — принцип, по которому для снятия ограничений по ипотеке нет необходимости полностью погашать ипотечный кредит.

Левередж — это возможность (вполне реальная, мы увидим это позже) заплатить две тысячи долларов, чтобы снять ограничения по ипотеке в сто тысяч долларов на земельный участок или строение. И конечно же, сняв ограничения по ипотеке, вы можете продавать эту землю или строение. Другими словами, это позволяет вам вполне легально продать то, что вы никогда не покупали, а точнее, продать и заплатить за него после того, как вы его продали, и, следовательно, полностью погасить ипотечный кредит — девяносто восемь тысяч долларов, если вы заплатили только две тысячи изначально, — за счет суммы, которую получили от продажи.

Ваши две тысячи долларов — это рычаг, и больше ничего. Но «дайте мне рычаг, и я переверну мир и т. д.».

И если вам при благоприятном стечении обстоятельств удастся, к примеру, продать за двести тысяч долларов участок земли под ипотечным залогом в сто тысяч (за который вы выплатили всего два процента, или две тысячи), ваша прибыль будет не просто двойной, а составит сто тысяч долларов при вложении двух тысяч, то есть пять тысяч процентов.

И это первый из механизмов, который я собираюсь применить.

Есть и второй.

Внутри советов директоров всех банков, погрязших в Маразме, равно как в страховых компаниях, которые инвестировали на тех же условиях и в тех же местах, царит такое смятение, что они готовы сделать все, чтобы избавиться от обременительного пассива, представленного десятками тысяч необслуживаемых ипотечных кредитов. Такое количество замороженных денег лишает сна крупных финансистов, которые больше всего на свете не любят неподвижные и непроизводительные капиталы. Это выводит их из себя.

Их обеспокоенность такова, что многие из этих банков и страховых компаний готовы в буквальном смысле сбыть по дешевке свои ипотечные кредиты.

За полцены.

И именно здесь открываются невероятные возможности.

Представим себе (но нужно ли представлять, если это произойдет на самом деле и не один раз) здание в Палм-Бич во Флориде, подрядчик которого обанкротился из-за того, что не смог найти покупателей. Этому подрядчику его банк, скажем National Illinois Company из Чикаго, предоставил кредит в десять миллионов долларов и с тех пор распоряжается ипотечным залогом. Другими словами, стоимость здания составляет десять миллионов долларов. Эта ипотека остается в распоряжении банка в течение трех лет. Банку это надоедает, он уже не хочет видеть этот кредит в своих балансах, тем более что он далеко не одинок, таких тысячи.

И вот тогда банк National Illinois Company из Чикаго готов отказаться от этой ипотеки за полцены.

То есть за пять миллионов долларов вместо десяти.

А если теперь при цене в пять миллионов долларов применить принцип рычага?

Мне нужно не менее пятисот тысяч долларов, чтобы иметь право выставить на продажу здание за десять миллионов долларов. После его продажи я заплачу банку четыре с половиной миллиона долларов, погашая оставшуюся часть ипотечного залога. Вот, в нескольких словах, к чему это сводится.

В эти дни сразу после развертывания европейской и азиатской (благодаря Хаятту в Гонконге) сети по продаже квартир у меня нет пятисот тысяч долларов. У меня всего две трети от этой суммы, и вряд ли стоит их инвестировать: мне все же нужны деньги, чтобы жить и передвигаться.

Я мог бы взять кредит на пятьсот тысяч долларов. Нет сомнений в том, что, выслушав мои доводы о рычаге, любой банк Нью-Йорка предоставил бы мне эту сумму, включая банк Адамса. Но это слишком просто: мне не хотелось бы, чтобы моя идея, пройдя через офисы, пошла по рукам. И к тому же у меня есть еще одна причина не делать этого, можно сказать, не допускающая возражений: взять кредит — это засветиться во весь рост перед частными детективами, которых Мартин Ял приставил следить за мной: «Внимание! Я готовлю потрясное дельце, после которого вашему шефу будет труба».

Правда и то, что, даже не зная, как напасть на Яла, мои намерения и моя воля атаковать его остаются непреклонными. Не вызывает сомнения и то, что для этого потребуются деньги, причем очень большие. И чем дольше он будет считать меня слабым и верить, что я живу лишь на доходы от комиссионных, которые мне, как брокеру, выплачивает Генри Клэй Адамс (разумеется, достаточно солидные, но тем не менее не идущие ни в какое сравнение с его собственными средствами), тем сильнее окажется эффект неожиданности, когда я перейду в наступление.

Мне нужны пятьсот тысяч долларов, но я не хочу обращаться за помощью ни в банк, ни к Турку, ни даже к Марку Лаватеру, хотя оба могли бы одолжить мне такую сумму. Нет, мне скорее нужен механизм, который можно было бы использовать столько раз, сколько необходимо, и всякий раз, когда надо будет снять обременение по ипотеке какого-нибудь нового здания.

Среди всех мужчин и женщин, таких как Уте Йенсен, чьи таланты я использовал в бизнесе по продаже гаджетов, один особенно поразил меня своим интеллектом, работоспособностью и почти неукротимостью, когда речь шла о подписании нового контракта, выгодных сделках или комиссионных. Его зовут Летта, он немного француз, немного итальянец, немного тунисец, немного кто угодно и все остальное. Я встречаюсь с ним в Риме после невероятного путешествия, которое позволило мне — я в этом уверен — сбить со следа детективов из «самого крупного частного агентства США». Для начала я вылетел в Калифорнию, там сел на самолет до Монреаля, потом — до Чикаго, вслед за этим вылетел в Женеву, где арендовал автомобиль с водителем, который отвез меня в Лион, и уже там я сел на поезд до Рима. Я говорю Летте:

— Мне срочно нужно десять человек, способных заплатить за квартиру по пятьдесят тысяч долларов наличными.

Он и бровью не повел. У него сутулая спина, чуть вдавленная в плечи голова, а движения рук напоминают мне жесты крупье, сгребающего фишки проигравших; обычно он смотрит на собеседника снизу, будто пытается оценить его стоимость за килограмм. Летта вынимает из кармана липкую записную книжку и предается некоторым размышлениям.

— Итальянцы? Или вы предпочитаете другую национальность?

— Мне все равно.

— Я могу найти вам десять итальянцев. У них есть братья или родственники в Соединенных Штатах, я это знаю и проверял. Словом, родственные связи. Мне нужно двое суток, чтобы их разыскать. Быть может, меньше, но я должен встретиться с каждым из них. О таких вещах не говорят по телефону. Кстати, ко мне приходили, предположительно из налоговых органов, и расспрашивали о наших с вами делах. Но у меня есть кузен, у которого кузен работает в министерстве: тот сказал, что этих людей интересуете вы и что ноги растут из Швейцарии.

Выходит, что Его Банкирское Величество и здесь следит за мной. Зная Рим лучше меня, Летта ведет меня в типичный ресторан, который специализируется на блюдах из рыбы и морепродуктов. Я смотрю, как он разделывает морского ежа: после чистки на нем и под микроскопом ничего не отыщешь. И этот человек обещает найти мне пятьсот тысяч долларов за сорок восемь часов, «может быть, раньше»! Я улыбаюсь ему:

— Как вас зовут?

— Адриано.

Кроме итальянского и французского, он говорит по-арабски и немного по-испански.

— Вы действительно говорите по-арабски?

— Так же как по-французски и по-итальянски.

— Адриано, мне нужен человек, который занимался бы моими делами в Европе… и еще на Ближнем Востоке, так как вы говорите по-арабски. Вы бы согласились?

Он соглашается.

— Но есть условие: официально какое-то время вы будете оставаться одним из моих брокеров, и дела, которые вы будете вести со мной, будут касаться только брокерской деятельности. Другими словами, я хочу, чтобы те люди, которые интересовались мной и приходили к вам с вопросами обо мне, продолжали считать, что, кроме продажи квартир, я больше ничем не занимаюсь. Дело о пятистах тысячах долларов должно оставаться в полном секрете.

Мы договорились с Адриано, что деньги от десяти покупателей, которые он соберет для меня, пройдут не через компанию на Кюрасао, которую, по-видимому, уже вычислили шпионы Яла, а через Лихтенштейн. «А компанию на Кюрасао мы по-прежнему будем использовать для брокерских сделок». Он все понял, и я ему доверяю, поскольку у меня нет другого выхода.

Проходит два дня, и я мог бы воспользоваться ими, чтобы подскочить в Париж и поцеловать Катрин и ее мать, но это поставило бы под угрозу секрет, с которым была связана моя поездка в Рим. Я жду и подолгу гуляю в садах виллы Медичи. Летта сдержал свое слово, спустя сорок часов собрав группу из десяти покупателей. Из этой десятки, вместо того чтобы попросту (как я, кстати, сделаю в других случаях, чтобы сбить со следа Яла) перевести их деньги Адамсу и получить попутно комиссию, я создаю товарищество покупателей и снимаю ограничение на десятимиллионный ипотечный кредит в банке Бостона, который согласился уступить мне его за пять миллионов долларов.

С этой минуты я продаю уже не только квартиры, принадлежащие банку Генри Клэя Адамса, сбывая их по одной (не забывая и своих итальянцев), но и многоквартирный дом, который принадлежит мне. На сегодняшний день я заплатил за него всего пятьсот тысяч долларов, которые, кстати, были не моими, и остался должен банку четыре с половиной миллиона долларов. Но у меня есть время, чтобы заплатить. Банк тоже счастлив: он смог списать эту кредиторскую задолженность с бухгалтерского учета, свалив столь неприятное дело на меня.

Еще до путешествия по Флориде, во время и после него, вернувшись в Нью-Йорк, я опросил много людей, включая самых опытных брокеров, и они твердили в унисон: «Кризис в сфере недвижимости долго не продлится, это невозможно. Даже в 1929 году такого не было». И банкиры, по дешевке продававшие мне ипотечные кредиты, пользовались точно такими же доводами. Я поверил им и в то время, когда покупаю первый ипотечный кредит, верю им больше, чем когда-либо. Я убежден, что рано или поздно чрезмерная застройка прекратится, что все вернется в прежнее русло и, как только традиционные американские клиенты вернутся к своим привычкам, все эти квартиры, которые сегодня идут с молотка, а некоторые дома готовы пустить на снос — по чисто американской привычке избавляться от всего, чем нельзя воспользоваться сразу, — все эти квартиры быстро найдут покупателей.

Я даже не догадывался, насколько буду прав.

Но в ту пору было важно одно: действовать быстро, учитывая то, что на следующий день или на следующей неделе те самые банки, с которыми я работаю на двух уровнях (с одной стороны, продавая напрямую их квартиры и получая за это комиссионные, а с другой — тайком скупая как можно большее количество ипотечных кредитов), могут понять, что то, что делаю я, разыскивая для них клиентов за пределами Соединенных Штатов, они могут сделать сами, используя свои фантастические возможности и в несравненно больших масштабах. Тем более что уже появляются первые признаки оживления. Леонард Суссман, тот, кто первым рассказал мне о Маразме и подтолкнул меня на этот путь, первым предупредит меня и о восстановлении. Говорят, что в армии, чтобы что-либо получить, лучше иметь знакомого сержанта, а не генерала. Так вот, Леонард Суссман — это тот самый сержант в армии, которой командует Генри Клэй Адамс. В банке Адамса Лео возглавляет отдел, который занимается недвижимостью. Это деятельный человек живого ума, и это самое малое, что о нем можно сказать. Он, похоже, будет одним из первых специалистов в Нью-Йорке, у кого появится твердая уверенность, что подъем начался или вот-вот начнется. И про эту уверенность он сообщит мне по секрету. «Одно условие, Франц, ты привлекаешь меня к делу». Я соглашаюсь.

Следующие три недели были просто сумасшедшими. К моменту разговора с Лео Суссманом я уже снял три ипотеки. За три недели я сниму еще шестнадцать.

Фактические цифры, очевидно, будут менее круглыми и более разнообразными, но можно представить довольно точную картину, если сказать, что таким образом я стал условным владельцем девятнадцати многоквартирных домов стоимостью по десять миллионов долларов каждый, которые банки уступили мне за половину их реальной цены, или за девяносто пять миллионов долларов.

Девяносто пять миллионов долларов, из которых я буду платить по принципу рычага всего десять процентов, или девять с половиной миллионов. И я найду эти девять с половиной миллионов благодаря товариществам покупателей (примерно половину суммы) и кредитам в небольших банках, названия которых мне подскажет Лео Суссман.

Очевидно, что это могло и не сработать или по крайней мере не таким необычайным образом. Факт в том, что это был не успех, а фантастический триумф.

Кризис неожиданно закончился, и, как это бывает в Соединенных Штатах, где рынок реагирует с невероятной быстротой, начался головокружительный подъем. Я бы и так заработал много денег, если бы девятнадцать зданий, которые выкупил за ипотечные кредиты, пошли по своей изначальной цене в десять миллионов долларов каждое. В таком случае за каждое из них я получил бы по пять миллионов за пятьсот тысяч долларов залога, или тысячу процентов, и это было бы не так уж плохо.

Однако выздоровление экономики вызвало резкий скачок цен, и очень быстро стоимость строения на побережье Флориды или Калифорнии, которое полгода назад никто не хотел брать за пять миллионов, не говоря уже о его реальной цене в десять, увеличивается до двадцати, двадцати пяти и даже тридцати миллионов долларов. Я видел, как люди стояли в очереди, почти дрались, чтобы купить квартиры, которые несколько недель назад некий Адриано Летта или кто-то из моих брокеров в Брюсселе, Женеве и даже Хаятт изо всех сил пытались продать какому-нибудь врачу-взяточнику. Перепродать в это сумасшедшее время за тридцать миллионов долларов здание, за которое семь месяцев назад было заплачено пять миллионов, причем реально только десятая часть цены, мне удалось несколько раз. Я действительно получал двадцать пять миллионов долларов при ставке в пятьсот тысяч. Три раза. И хотя другие здания не приносили мне столько же, тем не менее я заработал на них огромные деньги.

Я хотел действовать быстро и сработал быстро, но события стали развиваться еще стремительнее. Был бы у меня хотя бы еще месяц или какая-нибудь мощная поддержка, я, вероятно, смог бы по меньшей мере удесятерить прибыль.

Но когда эта сумасшедшая авантюра, которая длилась девять месяцев, подошла к концу и когда я произвел окончательные подсчеты, у меня закружилась голова.

На протяжении всего пути я придерживался первоначального плана, то есть отделял прибыль, полученную официальным путем как брокер Генри Клэй Адамса в размере пятнадцати процентов от сумм, поступавших от моих европейских и азиатских (Хаятт тоже хорошо поработал) клиентов, и полагал, что о ней должны были сообщить Мартину Ялу.

За девять месяцев эти доходы составят чуть более одного миллиона четырехсот тысяч долларов. Вместе с тремястами тысячами, которые у меня были до этого на счете, мой официальный капитал составляет один миллион семьсот тысяч, о которых известно Мартину Ялу. Но он не должен обеспокоиться. Одиннадцать месяцев назад, когда до прихода друзей Роберта Зарры у меня было почти четыре с половиной миллиона долларов, Ял не счел, что такая сумма может представлять для него опасность.

А с одним миллионом семьюстами тысячами я должен казаться ему совершенно безобидным.

Но он точно не знает, руку дам на отсечение, что в операции «Солнечный пояс» я работал на двух уровнях, что предполагало разные действия и совершенно разные результаты. Правда в том, что принцип рычага сотворил чудеса.

И в активе моей компании в Лихтенштейне — семьдесят миллионов долларов…

Я никогда не играл в карты, да меня и не тянуло к ним. Я не играл в кости. Правила покера мне почти неизвестны. Тем не менее есть что-то такое, во что я верю. Я считаю, что в жизни есть моменты — один, два или три, — когда выпадает необычный шанс. Стоит только достичь необходимого второго состояния интенсивной концентрации и даже экзальтации, как на несколько секунд приходит своего рода дар предвидения. В такие моменты мы ЗНАЕМ, что эта пока закрытая карта действительно тот четвертый король, которого нам не хватает. Мы ЗНАЕМ, что эта карта придет, что бы ни случилось, независимо от любой случайности. Мы ЗНАЕМ это.

Я был уверен, что обязательно найду способ для атаки на Мартина Яла.

В тот день, накануне финального взрыва, который положит конец операции «Солнечный пояс», я нахожусь в самолете и возвращаюсь из Калифорнии в Нью-Йорк. Со мной должен был лететь Лео Суссман, но в последнюю минуту появились некоторые трудности со зданием, которое я присмотрел в Санта-Барбаре, и он остался. Так что я лечу один, слишком взвинченный, чтобы спать, а рядом со мной, на соседнем кресле, — элегантный мужчина с некоторым намеком на оригинальность в одежде. Был бы со мной Лео Суссман, мы бы на протяжении всего перелета, вероятно, толковали о делах, но мое одиночество — непременное условие. Склонный, как и все американцы, к пустой болтовне, мой сосед затевает разговор. Он предлагает выпить, и я соглашаюсь. Мы говорим об авиаперелетах, о Калифорнии, которую только что покинули, о Нью-Йорке, куда летим. Он вручает мне визитную карточку, показывает фото дома в Харрисоне, очень престижном пригороде Нью-Йорка, жены, двух детей и собаки. Он адвокат, бизнес-юрист, у него офис на Манхэттене, и он работал с Макинроем, чьи сыновья, похоже, подают большие надежды в теннисе. Словом, он несет всякую чепуху, до которой мне нет никакого дела. В петлице его пиджака значок, и я никак не могу вспомнить, где такой уже видел. Он смеется:

— Я выпускник Гарварда.

И тут же я вспомнил: такой же значок обычно носил Мартин Ял. Мне не хочется произносить его имя, но я все же спрашиваю:

— Знакомы ли вы со швейцарским банкиром Мартином Ялом, который тоже учился в Гарварде?

Имя ему знакомо, он помнит его по списку выпускников, но Ял из более ранних выпусков.

— Насколько мне известно, это было время знаменитого Кэррадайна.

— По прозвищу Скарлетт.

Он удивлен, что, несмотря на молодость, мне известно прозвище Кэррадайна.

— Тем более, — говорит собеседник, — что он много лет как отошел от дел.

Что-то екнуло во мне.

— Как это, «отошел»? Мне сказали, что он умер?

Мой собеседник внимательно смотрит на меня:

— Умер? Кто, черт возьми, сказал вам, что Скарлетт умер?

19

События того периода настолько сплелись и наложились друг на друга, что при всем желании мне было бы трудно соблюдать хронологический порядок.

Это произошло до завершения операции «Солнечный пояс» и до того, как я узнал, что Джон Кэррадайн по прозвищу Скарлетт жив.

Все началось с телефонного звонка Адриано Летты. Я предупреждал его ни в коем случае не звонить мне в отель Pierre. «Что, если у меня будет что-то по-настоящему срочное?» Я не вижу ничего срочного в продаже квартир, но, чтобы угодить ему, ответил, что в таком случае он может позвонить Лео Суссману, который говорит по-испански, и они смогут понять друг друга. «Он очень плохо говорит по-испански, — утверждает Лео, — но, если я правильно понял, он хотел, чтобы вы срочно перезвонили ему в Hotel de Paris в Монте-Карло». То, что Адриано звонит мне по телефону, само по себе неожиданно, тем более что он заплатил за разговор из своего кармана, и это при всей его, скажем, бережливости. Представить себе, что он в Монте-Карло остановился в Hotel de Paris — это бред чистой воды. Я сразу же набираю его номер, он снимает трубку и говорит, что я должен как можно скорее приехать по срочному и чрезвычайно важному делу. Это все, что он может сказать. С пересадками с самолета на самолет я добираюсь до Франции, извините, до Монако. На Лазурном Берегу стоит пасмурная, предгрозовая погода. По дороге из аэропорта Ниццы, где Адриано Летта встретил меня, он объясняет, из-за чего такая спешка. Он оказался, надо признаться, в положении полицейского, который хладнокровно преследовал куриного вора, но без единого выстрела захватил государственного преступника № 1.

— Мы говорили об инвестициях в Соединенных Штатах. Он выслушал меня до конца (это, казалось, развлекало его), и я понял, что здесь что-то не так. И когда я закончил приводить свои доводы, он сказал: «Хорошо. А теперь предположим, что вместо пяти квартир я покупаю пять тысяч или пятьдесят тысяч?»

В этом было что-то странное, говорит Адриано. Я согласен с ним, меня это тоже озадачивает.

— Ты не назвал мне его имя.

Что меня нервирует в Летте, так это то, что он действительно говорит по-арабски и притом прекрасно. Об этом можно судить хотя бы по произношению. Из всего потока фамилий и имен, которые он изрыгает из себя на арабском, ухватываю по крайней мере имя Азиз.

— Он саудовец. Я проверил: он фантастически богат. Если ему откажут обменять фишки в казино, он сможет купить всю компанию Société des Bains de Mer.[6]

По мнению Летты, у нас есть козырь: принц Азиз (он, скорее всего, принц) моего возраста, и это может помочь нам завязать связи. «Но он не решает в одиночку или по крайней мере не посоветовавшись с человеком, который сопровождает его и выполняет при нем роль наставника. Это ливанец с сирийскими корнями, который делает вид, что плохо говорит по-английски и по-французски, но на самом деле очень хорошо владеет языками». Это старый волк в сфере финансов, бывший член правления Intrabank de Beidas. Его имя Феззали.

И вот два часа спустя, едва успев принять душ и переодеться, я сижу перед двумя арабами, а на столе — традиционные для Hotel de Paris суфле из омара и зубатка с салатом. Я решил сыграть в полную откровенность. Очень подробно рассказываю им свою историю, по крайней мере о том, что касается официальной части: Кения, Гонконг, золото и гаджеты, бизнес в сфере недвижимости в Париже и Сан-Франциско. Я также подробно рассказываю о своей идее в деле Солнечного пояса, но оставляю в тени распри с Ландо, Ламмом, Ховиусом и Дональдсоном. Азиз слушает меня почти с улыбкой сообщника, и мне кажется, что мы легко могли бы вместе гульнуть. Зато второй собеседник остается подчеркнуто равнодушным, а в его невыразительных мраморных глазах, уставившихся на меня с явным отсутствием интереса, нет ни расположения, ни неприязни.

— Вы хотите сказать, что у вас первого появилась идея найти покупателей за пределами Соединенных Штатов, когда американский рынок был не в состоянии их обеспечить?

— Был не в состоянии обеспечить на тот момент. Кризис подходит к концу.

— Но вам первому пришла эта идея?

— Хотел бы, чтобы мне доказали обратное.

Мы в основном ведем разговор с Азизом, но я часто посматриваю на упомянутого Феззали, который ест суфле с таким безразличием, будто перед ним пригоршня фиников. И даже без предупреждения Адриано Летты я бы отнесся к нему с настороженностью: эта показная грубость человека с повадками торговца с арабского базара в изысканной обстановке Монте-Карло меня в любом случае насторожила бы. Но именно его, быть может особенно его, нужно убедить. И что-то в нем беспокоит меня, создается впечатление, что он знает то, чего не знаю я, и что у него есть передо мной преимущество. Кажется, что он на расстоянии в сотню миль от нас, пока я рассказываю, стараясь быть как можно более забавным, и Азиз смеется, по крайней мере над моим рассказом о первой встрече с Генри Клэем Адамсом, о первых продажах в Бельгии и Люксембурге. Я рассказываю, как арендовал чартерный рейс для кандидатов на недвижимость во Флориде, как мы прилетели в Майами и в автомобильной компании Cadillac я устроил им прием с кубинским оркестром и красивыми девушками в купальниках (тогда мне надо было быстро собрать максимум денег, а не только комиссионные).

Глаза Азиза блестят:

— На самом деле были красивые девушки?

— Самые лучшие.

Мы с Азизом улыбаемся друг другу как единомышленники. Нет сомнений в том, что между нами установилась какая-то связь и даже немое соглашение о будущих совместных вечеринках и веселых пати. Вот тогда я принимаю решение: проигрыш или двойной выигрыш.

Выбор, который у меня был в ту минуту, понятен. Я, разумеется, мог бы выступить как брокер, хоть и крупный, но все же брокер, выступая в качестве посредника между американскими продавцами и потенциальным покупателем, коим является Азиз. При этом я, несомненно, заработал бы кучу денег.

Либо я должен был открыть им то, что мое участие в операции «Солнечный пояс» проходит на двух уровнях: с одной стороны, я получаю комиссионные, а с другой — действую от себя, скупая максимум ипотечных кредитов для операции, которая, если удастся (в то время я еще не до конца уверен в этом), должна принести фантастическую прибыль. Открывая карты, я подвергаюсь двойному риску: во-первых, так или иначе должна существовать связь между Феззали и Мартином Ялом, который, быть может, предупрежден о моем возможном значительном обогащении; во-вторых, я могу потерять самого крупного клиента, который у меня когда-либо был. По сути, зачем теперь, после того как я указал ему путь, Феззали станет действовать через меня, когда он и сам в состоянии сделать то же самое?

Я решил пойти на двойной риск, и мои глаза были не в силах оторваться от непроницаемого лица сидящего напротив меня Феззали. Ему около шестидесяти лет; он не принимал участия в разговоре и практически ничего не сказал до этой минуты, и единственный раз, когда Феззали открыл рот, он и то говорил по-арабски. Но теперь, когда я объясняю механизм действия рычага, он все же решает принять участие в разговоре. Азиз переводит его вопросы с арабского на английский:

— Если ваш прогноз относительно кризиса оправдается, что произойдет?

Я снова привожу свои доводы:

— Представьте себе заложенное за десять миллионов долларов здание. В настоящее время вы оплачиваете самое большее одну десятую часть этой суммы, чтобы снять обременение по ипотеке. Я убежден, что конец кризиса не за горами и это же здание скоро будет стоить пятнадцать или двадцать миллионов долларов, а это не десять миллионов, которые представляют собой ипотеку, а не реальную стоимость здания при строительстве. Вы продаете здание за двадцать миллионов. За вычетом девяти миллионов, которые вы должны, остается одиннадцать. Ваша прибыль в десять раз превышает ставку. И если вы найдете банки, готовые продать вам ипотечные кредиты за половину стоимости, то ваша прибыль превысит ставку в двадцать раз.

Я закончил морочить им голову и приводить доводы. Я жду, пока мои собеседники обсудят мое предложение на арабском языке. Лицо Феззали по-прежнему маловыразительно, и, не понимая ни слова из того, что он сказал, я пытаюсь хоть о чем-то догадаться по тону его голоса, но безуспешно. И снова у меня появляется ощущение, что он знает то, чего не знаю я, и что знать это было бы для меня жизненно важно. И внутренний голос говорит мне: все потеряно, Симбалли, ты играл и проиграл. Этот тип против тебя, что бы ты ни предложил. Возможно, он даже работает в паре с Мартином Ялом и эта встреча была организована с единственной целью — выведать твои секреты. Еще немного, и я стал бы подозревать в предательстве Адриано Летту.

— Десерт?

Все отказываются, кроме Феззали, который заказывает огромную порцию мороженого, а для Азиза и меня — кофе и сигары. Я почти не курю, разве что иногда гаванскую сигару, но без особого удовольствия. Прикуриваю от зажигалки «Замок Давидофф и Что-то», смотрю на море и освещенное побережье. В памяти всплывает тот день, когда отец привез меня сюда на гонки Гран-при Монако с красными «феррари» на трассе, очень похожими на тот, что в «Капилле», но настоящими.

— Господин Симбалли?

Голос мне незнаком, официанты вышли, и в кабинке мы остались втроем. Я поворачиваю голову и вижу, что Феззали впервые заговорил со мной напрямую на беглом французском:

— Господин Симбалли, — обращается он ко мне, — я хорошо знал вашего отца. Более того, он был моим другом. Я даже приехал бы на его похороны, если бы они не проходили в узком семейном кругу. Но быть другом не означает обязательно верить на слово сыну друга. Его Высочество принц Азиз пожелал, чтобы мы доверили вам сто миллионов долларов для инвестиций в дело, которое вы нам предлагаете. Дальнейшие инвестиции, особенно в столь короткие сроки, связаны с определенными корректировками. Отсюда и продолжительность нашего обсуждения. Но мы наконец пришли к соглашению: сумма, которая будет вверена вам под моим контролем, составит двести пятьдесят миллионов долларов. Деньги будут доступны в течение двух часов.

Я слушаю его, разинув рот. Еще немного, и я рассмеялся бы: мой внутренний голос! О чем ты, Симбалли, ты просто молодой придурок!

Азиз не понял нашего разговора на французском. Он улыбается мне и спрашивает по-английски:

— Все хорошо?

Я качаю головой, улыбаясь Феззали, который, кажется, повеселился за мой счет:

— Лучше не придумаешь.

И это не просто слова. Дело не только в этой огромной в моем понимании сумме. В конце концов, это всего лишь детали. Последствия произошедшего проявятся позже, они будут просто потрясающими и, более того, решающими.

Арендованный автомобиль ждет меня у главного входа в Caesars Palace в Лас-Вегасе, где я провел ночь. Выезжаю на дорогу. Семь часов утра. Я еду по Стрип, прежде чем, не доезжая до отеля-казино Sahara, свернуть налево. Несмотря на раннее утро, работают игровые автоматы. Еду по Ранчо-роуд в направлении Рено. Судя по карте, мне придется проехать около двухсот тридцати километров. Еду не торопясь, и на часах около десяти часов, когда я подъезжаю к Долине Смерти.

До этого я никогда здесь не бывал; само название завораживает и беспокоит меня, хотя речь идет лишь об одном из сатанинских названий, данных этим местам американскими пионерами. Адвокат из Нью-Йорка, с которым мы летели в одном самолете, сказал мне: «Поезжайте по дороге в долину Солт-Крик, сверните налево в сторону Стоув-пайп-Уэллс и дальше через песчаные дюны. С левой стороны вы увидите узкую дорогу на Мозаичный каньон и город-призрак Скидо. Но вам не туда, хотя жаль: названия забавные. Вам направо. Пересечете каньон Титус и в четырех километрах от Грейпвайна увидите дом… Вы не ошибетесь: других нет на многие километры вокруг, он посредине пустыни, совершенно одинокий, довольно необычный, построенный в любопытном испанско-мавританском стиле, подобно гасиендам, которые мы видим в мексиканских фильмах…»

И дом на самом деле там, в конце своеобразной череды разных проселочных дорог с названиями, которые, должно быть, придумал какой-то голливудский сценарист. Он там и действительно выглядит необычайно одиноким. «Франц, если вы приедете в ближайшие несколько дней, я вам не завидую: будет очень жарко; температура иногда выше пятидесяти пяти градусов в тени».

В машине кондиционер, но даже через стекла чувствуется невероятное пекло. И я ощущаю его как удар, когда, медленно подъехав к дому и выключив двигатель, открываю дверь и выхожу из машины.

Проходит не менее минуты в этой первозданной гнетущей тишине. Но я знаю, что здесь кто-то есть и что меня ждут: я заметил чей-то силуэт. Жду и все больше покрываюсь по́том. У дома большой внутренний дворик, вокруг которого организована сама двухэтажная постройка, довольно высоко возвышающаяся над землей. По трем сторонам двора проходит галерея, четвертая сторона занята огромным входом, крытым козырьком в форме купола, повсюду цветы, которые пышными гроздьями вьются по стенам. В воздухе стоит особый запах выжженной солнцем земли, которую поливают водой.

— Здесь частное владение.

Я не слышал, как подошла женщина. Ничего удивительного: она босиком, и эта деталь не вписывается в остальную часть ее одежды — на ней безупречно чистый халат и шапочка медсестры.

— Я знаю. Мне хотелось бы увидеть господина Кэррадайна.

— Мистер Кэррадайн не принимает.

На этот раз движение справа: появляется еще одна медсестра, такая же бесшумная, как и первая, и примерно такого же возраста — около пятидесяти, крепкая и некрасивая, со всеми признаками безжалостной эффективности. Она останавливается и невозмутимо смотрит на меня, скрестив руки на животе. А в ряду темных комнат, стены которых, однако, белые, но, похоже, в них нет окон, появляется третья женщина, такая же призрачная, как и две первые.

— Он примет меня, если вы передадите ему это.

Я протягиваю картонный прямоугольник, на котором написал несколько слов. Я протягиваю его в пустоту. Ни одна из женщин, которые находятся напротив меня, не делает ни малейшего движения, чтобы взять его. У меня такое впечатление, что есть и другие, которых я не вижу, тоже босые, одетые в безукоризненно чистые халаты, можно сказать, такие же замороженные и неподвижные, со скрещенными на животе руками, как это делают только женщины… Я решил подойти к ним и поднимаюсь на три ступени, чтобы попасть в галерею, окружающую внутренний дворик.

— Господин Кэррадайн вообще не принимает. Никого, без исключения.

Разница в температуре между убийственным зноем двора и свежестью внутри галереи более чем относительна, она реальна и как минимум в двадцать пять градусов. Я смотрю вверх и вижу отверстия кондиционеров на потолке.

— Я единственный человек в мире, которого господин Кэррадайн примет. Только передайте ему эту записку.

Тишина. Кусочек картона все еще в моей руке. Я пересекаю галерею и вхожу в просторную комнату, обставленную роскошной испанской мебелью; здесь сундуки и прежде всего баргуньо — комод из темного дерева, специально открытый, чтобы были видны многочисленные внутренние резные полочки и ящички. Я оставляю свою картонку на арагонском стуле.

— Господин Кэррадайн примет меня, как только он это прочтет.

— Господин Кэррадайн не читает.

— Так прочтите ему. Я не уйду.

Одна из женщин внезапно уступает. Она снисходит до того, чтобы сдвинуться с места. Женщина направляется ко мне. Проходя мимо, даже не взглянув на меня, она подбирает карточку и исчезает в глубине комнат. В молчаливой тишине проходит по меньшей мере десять минут, оставшиеся женщины безмолвно смотрят на меня неприветливым взглядом. Наконец, выйдя из ниоткуда, появляется та, что взяла мою карточку:

— Следуйте за мной.

Снаружи дом показался мне очень большим, но он на самом деле больше, чем казалось. Но меня поражает не это и даже не сумасшедшая роскошь и не атмосфера похоронного музея, которая в нем царит. Меня поражает запах.

Он впервые касается моих ноздрей и тут же пропадает, как будто мне это только показалось. И вот один, два вдоха, и он доходит до меня; скорее это вонь, которая становится все сильнее и обволакивает меня. Она вязкая, прилипает к коже, смрадная и удушающая, абсолютно ужасная.

Как только я понимаю, что чем дальше мы продвигаемся вперед, тем сильнее вонь, я начинаю колебаться и думаю повернуть назад. Сопровождающая меня женщина догадывается, что со мной происходит. Она на миг останавливается и, повернувшись вполоборота, говорит:

— Это еще ничего. Но вы хотели встретиться.

Мы идем дальше, и вонь становится просто невыносимой. Такого отвратительного смрада мне никогда не приходилось слышать, хуже невозможно себе представить. Это зловоние попадает не только в нос, но и пропитывает каждый сантиметр кожи, которая им дышит.

— Сюда.

Через последнюю дверь, которую отворяет женщина, на меня буквально обрушивается гигантская волна тошнотворного испарения. Я уверен, что вряд ли в мире найдется более смрадная свалка, чем комната, в которую я вхожу. Это необычное помещение: на стенах и не только на стенах, но и на потолке, на полу размещены картины великих мастеров. Я узнаю Ван Гога, Ренуара, Гогена и других менее известных художников. Эти полотна украшают пять поверхностей комнаты, в то время как через шестую прямоугольную поверхность открывается бескрайняя панорама Долины Смерти во всей ее необычайной красоте. Открывается в буквальном смысле слова: отсюда можно выйти наружу, и кондиционеры сражаются, чтобы отразить жару, которая пытается проникнуть внутрь.

Тем не менее обитатель комнаты если и может смотреть на этот сказочный музей, но не имеет возможности прикоснуться к экспонатам: он находится в стеклянной клетке, которая с разницей в десять сантиметров повторяет форму комнаты с украшенными поверхностями.

И я понимаю смысл этого странного устройства, когда с гримасой отвращения смотрю на желтоватые потеки гноя, растекающиеся по стеклам со всех сторон клетки.

Совершенно голый человек сидит в гладком металлическом кресле, предназначенном, очевидно, для мытья под струей воды. Тело человека — сплошной гнойник, чудовищная пустула. Нельзя найти и десяти квадратных сантиметров кожи, которые не были бы изъедены сочащейся гноем проказой. Она успела сожрать часть его лица. «Мистер Кэррадайн не читает», — сказали мне женщины. О боже, чем он мог бы читать? В этой ужасной маске из гнойников и корок невозможно было увидеть глаз, и во всем доме не было большего зловония, чем в непосредственной близости от останков Джона Кэррадайна по прозвищу Скарлетт.

Пропустив меня вперед, женщина исчезает, как тень. Она (или кто-то другой) положила мою визитную карточку на подлокотник металлического кресла. И на уголке карточки уже желтое пятно гноя.

Изъеденное болезнью лицо медленно поворачивается в мою сторону. Долгое молчание. И затем доносится голос, фантастически ясный и четкий, с легким гарвардским акцентом.

— Итак, вы сын Андреа?

Перевожу взгляд на визитку, чтобы не смотреть на это отвратительное лицо. Он говорит:

— Прочитайте мне, пожалуйста, что вы написали.

— Я сын Андреа Симбалли. Я обращаюсь к вам с просьбой найти способ уничтожить Мартина Яла.

Лицо слепого начинает слегка шевелиться, еще немного — и можно поверить в улыбку. И оно, как радар, направлено в мою сторону.

— Ваше имя?

— Франц.

— Дата рождения?

— Девятое сентября 1948 года.

— Вы помните «Капиллу»? Вы должны ее помнить, если вы действительно сын Андреа. Около пятнадцати лет назад я сделал сыну Андреа подарок. Что-то большое и красное.

— Уменьшенную модель «феррари».

— На ней был номер.

— Семь.

Молчание.

— У вас такой же голос, как у отца. Вы похожи на него?

— Достаточно.

— Ваш рост?

— Немного выше, чем у него.

Больше всего меня поражает голос Джона Кэррадайна: ясный и четкий, с точными выражениями; это голос адвоката, привыкшего к выступлениям в зале суда, или вещающего с кафедры образцового профессора. И все же исходящий из этого гнойного и бесчеловечного красно-желтого месива.

— Как вы меня нашли?

— Случайно.

— Но вы не искали меня.

— Я думал, что вы умерли.

Рвота подкатила к горлу за какие-то секунды, хотя, как ни странно, я привык к вони. В несколько шагов я выскакиваю из комнаты и оказываюсь под солнцем, еле удерживаясь на ногах от жары, которая тут же окутывает меня. Голос позади:

— Я подсчитал ваш возраст, Франц. Вам должно быть двадцать три или двадцать четыре года. И вы хотите напасть на Мартина Яла?

— Не только на него.

Меня выворачивает, и это длится с минуту. Затем я отхожу чуть в сторону и сажусь на камень у подножия мексиканского кактуса, но на самом деле у входа в комнату Скарлетта. Я сижу к нему спиной, он в трех или четырех метрах позади меня.

— Вы хотите сказать, что собираетесь отомстить?

— Это уже сделано.

Зрелище Долины Смерти — это волнующая красота, несмотря на вертикальный свет, который стирает часть рельефа. Тошнота проходит.

— Отомстить кому, Франц?

— Ландо, Ламму, Ховиусу и Дональдсону. С ними я рассчитался. Бремер умер сам. Что касается дяди Джанкарло, то мне достаточно будет плюнуть ему в лицо. Остается Мартин Ял.

— И я.

— Повторяю: я думал, что вы мертвы.

— Нет, я живой.

— Было бы лучше, если бы вы умерли. Мне вас не жаль. Я рад видеть вас и знать, что с вами случилось. Когда я узнал о смерти Бремера, то почувствовал разочарование. Но с вами не так. Я доволен, что вы превратились в человеческие отходы.

Движение в комнате позади меня, серия шорохов, напряженных усилий, отвратительное скольжение по полу. Я представляю, как он встает с металлического кресла и ползет ко мне, словно амеба. Он стонет, сердито ворчит и приближается. Я не оглядываюсь и говорю:

— Все остальные и прежде всего мой дурак дядюшка играли лишь второстепенные роли. Но не вы с Мартином Ялом. Я уверен, и проведенное мною расследование подтверждает то, что именно вы с ним все организовали. Я не знаю, кто первым придумал это, он или вы. Это не имеет значения. Ваша роль состояла в том, чтобы разобрать то, что вы построили по просьбе моего отца, и вы предложили коварную махинацию для ограбления и присвоения денег, действуя с таким мастерством, что, даже зная, что произошло хищение, впоследствии было невозможно доказать это.

Омерзительное передвижение позади меня продолжается. Он плачет от боли и ярости при каждом движении. Он уже всего в двух метрах от меня. Его зловоние совсем рядом.

— Я больше всех виню вас с Мартином Ялом и ненавижу больше, чем вы можете себе представить, не за то, что вы обворовали нас с отцом. И даже не за то, что вы таким мерзким образом предали доверие человека.

Между нами всего один метр, он страдает и мучается, каждый сантиметр для него пытка. Он уже не ползет; я слышу, как он задыхается и издает ужасные хрипы человека на грани удушья.

— Что заставляет меня особенно ненавидеть вас, так это то, что вы сделали с моей матерью. Я помню ту сарабанду вокруг нее, когда она умирала. Вместо того чтобы дать ей спокойно умереть, ее кололи бог знает чем, чтобы сохранить ее не только живой, но и в своем уме и юридически способной подписать необходимые вам бумаги. Вы пренебрегли ее страданиями, в те дни вам было на это наплевать. Я слышал, как врачи разговаривали друг с другом. Этого, Скарлетт, Кэррадайн или как вас там еще называть, я никогда не забуду. Я возненавидел вас с Ялом детской ненавистью, которая с годами ничуть не утихла. И вы ждете от меня сочувствия?

Он не двигается. Я оборачиваюсь. Его измазанная желто-красной пылью рука — эта гнойная культя, что стала его рукой, — всего в нескольких сантиметрах от меня. Сам он ничком лежит поперек бетонного пола патио рядом со стеклянной раздвижной дверью. Он лежит и задыхается, а из его тела сочится сукровица, образуя лужицу, которая растекается и понемногу впитывается песком долины. Судя по движениям лица в том месте, где должны быть глаза, и сотрясающим его тело всхлипываниям, он плачет.

Я встаю и стучу в окно соседней комнаты, где сидят женщины. Через какое-то мгновение они уже рядом в сапогах и перчатках, и я понимаю, почему до этого они ходили босиком. Они осторожно поднимают тело, протирают его губкой, насильно вводят какую-то беловатую жидкость, очищают его, насколько это возможно, а в это время две другие женщины промывают напором воды стеклянную комнату и металлическое кресло, используя поливочные шланги и жидкость с запахом эфира. Они усаживают Скарлетта в кресло и едва поворачиваются к нему спиной, чтобы выйти, как гнойники опять начинают сочиться.

Вновь наступает могильная тишина Долины Смерти, которую в конце концов прерывает его удивительно чистый голос:

— Идею предложил Мартин Ял. Мы вместе учились в Гарварде, и я был многим ему обязан. Он помог мне в первые годы карьеры, одолжил деньги, познакомил с вашим отцом. Я разработал структуру «Кюрасао-Один» — ту, которой владел ваш отец. Прошли годы. У меня всегда были проблемы с деньгами, и Мартин Ял всегда помогал. И вот в 1955 году появился первый абсцесс… К каким только врачам я не обращался, но они были бессильны, твердили о вирусе, как говорят в тех случаях, когда не знают причины.

Я всегда представлял себе Долину Смерти как раскаленную пустыню. Но реальность совсем иная: красота этого места удивительна, и жизнь здесь проявляется в бесконечно разнообразных формах. Я вижу насекомых, пресмыкающихся, десятки пугливых животных, в том числе, как мне кажется, зайца, и неподалеку — чистый родник, который бьет из-под желто-красных камней и стекает в природный водоем.

— С весны 1956 года я больше не мог появляться на публике, одна моя щека была сильно поражена болезнью. Мартин Ял приехал ко мне. Мне нужно было много денег — больше, чем когда-либо. Он спросил, могу ли я разобрать то, что когда-то построил, не оставив никаких следов от «Кюрасао-Один», и сделать так, будто ее никогда не существовало, а затем те же активы и те же капиталы вывести как бы из небытия, создав другую компанию, «Кюрасао-Два», в которой он, Мартин Ял, был бы единственным владельцем. Я ответил, что тому есть существенное препятствие: твой отец. А также все те, кто был в его непосредственном подчинении и потому знал правду. Обмануть их было бы невозможно.

— Ландо, Ламм, Бремер, Ховиус и Дональдсон.

— Был также итальянец Ревере, но он погиб в автомобильной катастрофе в 1957 году. Я никогда не встречался ни с Ландо, ни с Дональдсоном. Вы их видели?

— Мне не нужно было их видеть. Они оба разорены, как и Ламм. Бремер и Ховиус мертвы, но я их не убивал.

Разве я убил Ховиуса?

— Все они представляли для меня большое препятствие. Я сказал об этом Мартину Ялу, но он ответил, что сам позаботится о них и они будут молчать. Я спросил: «А Андреа?» Мартин пожал плечами: «Рано или поздно у него сдаст сердце. Достаточно будет сильного потрясения». Когда умер ваш отец?

— Двадцать восьмого августа 1956 года.

— Естественной смертью?

— От инфаркта.

— Что он делал в минуту смерти?

— Говорил по телефону.

— Вы не знаете с кем?

— Нет, но он говорил по-немецки.

Я оборачиваюсь и смотрю на Скарлетта. Мои руки дрожат. Лицо слепого направлено в мою сторону, а голова медленно покачивается из стороны в сторону.

— Вы понимаете, Франц? Скорее всего, на другом конце линии был Мартин.

Я обливаюсь потом. Но теперь я почти без отвращения могу смотреть в мертвые глаза Скарлетта:

— Вы действительно ничего не видите?

— Год назад я еще различал формы. Сейчас нет.

— Мартин Ял по-прежнему вам платит?

— Я живу на ренту от капитала, который он выплатил мне в 1956 году. Он знал, что я не смогу управлять своими деньгами: у меня нет права трогать этот капитал, я получаю только ренту. Мартин Ял — опытный банкир. Он никогда не ошибается и всегда знает, что делать.

Контраст разлагающейся плоти тела и ироничной веселости голоса поражает своей драматичностью. Скарлетт замечает:

— Я помню вас еще ребенком, играющим голышом на пляже Пампелон. Вы действительно отомстили всем этим людям?

Я говорю «да». И начинаю рассказывать не только то, как я это сделал, но и всю историю от моего отъезда из Лондона до того момента, когда я ступил на землю Долины Смерти. Этот рассказ требует времени, и я вынужден прерывать его, когда в перчатках и сапогах появляются напоминающие хирургов женщины и повторяют те же процедуры по как можно более полной очистке тела, но напрасной, поскольку сразу же после их ухода гной снова течет и зловоние возвращается.

— Послушайте, Кэррадайн, я хочу нанести непоправимый урон Мартину Ялу.

— Финансовый?

— Финансовый.

— Сколько у вас денег?

Я почти без колебания отвечаю:

— Около семидесяти миллионов долларов.

— Этого недостаточно. Он имеет в три раза больше, не говоря уже о банке. Вы можете доставить ему неприятности, сделать его беднее, но вы погубите себя, и ничего больше.

— Значит, вы думаете, что у меня нет никаких шансов?

— В одиночку? Никаких.

— А с вашей помощью?

Молчание. Его ужасное лицо медленно покачивается.

— С моей помощью все будет по-другому, молодой Симбалли. У вас против Мартина Яла есть необычный козырь, о значимости которого вы пока еще не догадываетесь. Пять лет назад Мартин приезжал в этот дом. Он стоял на том самом месте, где стоите вы, на солнцепеке, из-за запаха, который исходит от меня. Мы… Нет, было бы точнее сказать, что он много говорил, и говорил о вас. То была единственная причина его приезда: он специально пересек океан, чтобы поговорить со мной, своим сообщником. Помню, как я засмеялся и подтрунил над ним. Я сказал ему: «Марти, человеку твоих возможностей, твоего состояния, твоих достоинств смешно бояться и ненавидеть до такой степени восемнадцатилетнего юношу, у которого до сих пор не было никакой другой цели в жизни, кроме как потратить максимум денег за минимальное время, чему в немалой степени способствовал ты сам. Марти, ты зациклился на этом ребенке». Это ваш козырь, молодой Симбалли, сын Андреа: дело в том, что Мартин Ял, вопреки всякому здравому смыслу, боится вас и почти бессознательно ненавидит.

Пот стекает с меня, и одежда становится мокрой. Мои руки дрожат, но не из-за этой страшной жары:

— Могу ли я атаковать Яла с шансом на победу?

Скарлетт съеживается в стальном кресле в комок, убирая под себя культи ног движением, которое со стороны монстра выглядит удивительно человеческим.

— Вы можете, — отвечает он, — и это будет не очень трудно. Мы будем играть в шахматы и, скажу вам, поставим ему мат в девять ходов.

20

Я спросил Скарлетта:

— Почему вы соглашаетесь помочь мне?

И услышал удивительный ответ:

— Искусство ради искусства. Молодой Симбалли, я скоро умру, вы можете это понять? Я давно должен был умереть; не то чтобы от болезни, она не смертельна и только поражает кожу. Я сам должен был покончить с собой; теперь уже слишком поздно, мне мешают это сделать. Молодой сын Андреа, я сумел построить, а затем уничтожить «Кюрасао-Один», чтобы создать «Кюрасао-Два», не оставив ни малейших следов подмены, и все ради физического и чувственного удовольствия живописца или скульптора. У меня нет ни малейшего раскаяния в том, что я сделал, ибо был слишком занят самим собой и тем, что меня ожидало. Вам повезло, или вы действительно хитры: вы могли бы попытаться заставить меня помочь вам любым способом, угрозой например; но я, наверное, рассмеялся бы в первый и, конечно же, в последний раз за все эти годы. Чего, вы думаете, я должен бояться? Пули в голову? Несколько недель назад я попытался облиться бензином, но эти проклятые женщины прибежали слишком рано. Чего еще я могу бояться? У меня никогда не было дружбы с Мартином Ялом. Он не из тех людей, кто способен на настоящую дружбу, даже когда вам двадцать лет. Он всегда восхищал меня своей исключительно высокой эффективностью в работе. Он воспользовался мной и моим талантом. Я часто мечтал о замечательной комбинации, которая поставила бы его на колени и показала бы, что моя эффективность в чем-то выше его, по крайней мере не ниже. Я мечтал о комбинации, зная, что у меня никогда не хватит сил для ее осуществления. И вот появляетесь вы, с вашими несколькими миллионами долларов, которыми вы так гордитесь, с вашей детской ненавистью, воспоминаниями о покончившей с собой девушке из Лондона и надеждами быть с другой девушкой, которая ждет вас в Париже. И вы так счастливы, что сами сумели заработать все эти деньги. Молодой Франц, у вас такой же голос, как у Андреа; мне хотелось бы прозреть на несколько секунд, чтобы увидеть ваше лицо. У вас глаза отца? Он как-то по-особому смотрел на людей и даже нравился мне. Позовите мне одну из женщин, молодой Симбалли, недавно вышедший из пеленок, пусть она принесет магнитофон и кассеты. Я расскажу вам ход за ходом, что нужно будет сделать. Вам придется самому все это организовать и связать. Но одно я вам гарантирую: в конце пути Мартин Ял будет разорен. С большой буквы Р.

Для начала я отправился в Рим. Очевидно, что Феззали не любитель светской жизни. По подсказке Летты я нахожу его в небольшом отеле на Виа Сфорца, примерно на полпути между Санта-Мария-Маджоре и Колизеем. В отеле нет ресторана, и мы сидим на террасе небольшого кафе, а перед нами — огромное джелато, способное отбить желание к еде у белого медведя. Феззали, практически не прерывая, несколько минут выслушивает меня. Наконец он говорит:

— Это довольно необычный план.

Он качает головой с видом торговца коврами на базаре Феса, оценивающего продукцию конкурента.

— Как вы считаете, это возможно или нет?

Он пожимает плечами. Приносят очередную порцию мороженого, и он ошалело смотрит на него.

— В любом случае, — говорю я, — план не мой.

И я рассказываю ему о поездке в Долину Смерти. Это будет один из тех немногих случаев во время наших многочисленных встреч, когда я увижу на его лице нечто иное, чем общее отвращение к человечеству и печаль достигшего предельного возраста старого верблюда.

— Я думал, что Скарлетт умер. Я знал его.

— Он тоже вас помнит. Он велел спросить, припоминаете ли вы дело Бестера.

— Я помню это дело, — отвечает Феззали.

Он поглощает мороженое с поразительной быстротой и тотчас же заказывает очередное. Ожидая, пока его принесут, он напряженно смотрит в сторону тротуара и спрашивает:

— Так сколько, вы говорите, вам понадобится?

— Триста пятьдесят миллионов в Нью-Йорке и шестьсот в Женеве. Но вы ведь прекрасно слышали, когда я называл эти цифры в первый раз.

— Однако мы говорим о девятистах пятидесяти миллионах долларов.

— До сих пор я умел считать. И напоминаю, что в этом случае речь идет о документообороте, о перечислении без перевода денег, по крайней мере.

Ему приносят еще одно мороженое, большее, чем первое. Он не без грусти смотрит на него, затем начинает уплетать и эту порцию.

— Я, понятное дело, не смогу сразу дать вам ответ.

— Я в этом не сомневался.

— Мне придется посоветоваться с принцами.

— Я подожду.

Все это происходит между поглощением мороженого с засахаренными фруктами. Я наблюдаю за ним: он знал моего отца и сам говорил, что был ему другом, и я впервые встречаюсь с человеком, который в этом признался. Я был почти уверен, что отца окружали лишь предатели.

— Вы хорошо ладили с моим отцом?

Он отпивает глоток крепкого кофе, запивает его ледяной водой, снова глотает мороженое, отпивает чуточку кофе и так далее. Он делает вид, что не слышал моего вопроса, и смотрит на мою порцию мороженого, к которому я не прикасался:

— Вы не будете?

— Оно ваше.

Я встаю.

— Позвоните мне в Нью-Йорк по номеру, который я вам оставил. Но не в Pierre.

— Счастливого пути, — ворчит он.

Я собираюсь уходить, когда слышу его невозмутимый голос:

— Вы могли бы хотя бы оплатить счет.

— Простите.

— Пожалуйста, — отвечает он.

Он звонит мне через два дня: «Мы согласны на обе операции. Желаю удачи». Я нахожусь в квартире Лео Суссмана, где Лео за мой счет установил три дополнительные линии. Вместе с Лео и его женой Робин мы садимся за стол. Они видят мое лицо:

— Плохие новости?

— Нет-нет, наоборот.

Еще один шаг. Очередное па в моем танце. Еще один решающий шаг. Дело пошло.

На кассете записан четкий и приятный голос Скарлетта:

— Ход первый: предоставить в распоряжение Мартина Яла необходимый ему в будущем капитал. Ключевая роль в этом принадлежит Феззали. Он должен согласиться, в любом случае вам надо постараться его убедить. У вас все должно получиться. Он выслушает вас, потому что был другом вашего отца и потому что в бизнесе с недвижимостью в Солнечном поясе вы проявили большие способности. Он выслушает вас, но что еще больше убедит его подключиться к операции, так это возможность задействовать крупный капитал; бизнесом не занимаются из добрых побуждений, в таком случае это будут пожертвования, а они не облагаются налогами. Нет, Феззали согласится, поскольку то, что вы ему предложите, заинтересует его и представляемых им эмиров в чалмах. На карту в первую очередь поставлен холдинг и возможность его приобрести. Феззали понимает, что это отличное капиталовложение. Он согласится, потому что увидит в этом возможность получить контроль над швейцарским банком — то, что нефтедолларам до сих пор не удавалось.

Как только будет достигнуто соглашение с Феззали и сотни миллионов долларов, которые вы просили у него…

Из Рима я отправляюсь прямо в Нью-Йорк и почти месяц посвящаю подпольной деятельности, непростой самой по себе и сильно осложненной тем, что я делаю это тайно и вне ведения (по крайней мере, я так надеюсь) от шпионов Мартина Яла. Эта игра в прятки сначала меня забавляла, но вскоре она стала досаждать до такой степени, что я решил последовать совету Марка Лаватера и обратился в полицию с жалобой на организованную за мной слежку.

Примерно четыре недели спустя после телефонного звонка Феззали, в котором тот подтвердил, что согласен участвовать в операции и уже перевел деньги на счет моей компании в Лихтенштейне, после того как я открыл новую панамскую компанию, которая понадобится мне позже, и после нескольких консультаций с тремя адвокатами я наконец заявляюсь в банк на Нассау-стрит в Нижнем Манхэттене.

— Ход второй. Молодой Симбалли, человек, к которому вам следует обратиться после согласия Феззали, — банкир по имени Стерн. Это пожилой человек, который планировал уйти на покой еще два года назад. Он думал, что его преемником станет внук, но мальчик умер, и с тех пор Стерн сильно изменился. Я полагаю, что он готов прислушаться к любому предложению о покупке, лишь бы оно было разумным, другими словами, если вы предложите за его акции цену, превышающую все, на что он может рассчитывать в настоящее время. Как вас зовут, я забыл? Франц. Послушайте меня, Франц, вы увидите, что все это довольно просто. С того дня, как умер ваш отец, а Мартин Ял стал управлять тем, что я назвал «Кюрасао-Два», — самым красивым из моих творений, — Ял превратил его в известном вам секторе в одну из групп, если хотите, в одну из самых мощных транснациональных корпораций в мире. Настолько мощную, что в западном капиталистическом мире существует всего лишь еще одна корпорация такого уровня, и это ЮНИЧЕМ. ЮНИЧЕМ и «Кюрасао-Два» — конкуренты, по крайней мере в принципе; в реальности они делят между собой, следуя молчаливому соглашению о ненападении, большую часть мирового рынка все в том же конкретном секторе. Каков расклад сил? ЮНИЧЕМ весит в два раза больше, чем «Кюрасао-Два», — это несколько миллионов долларов. Вы следите за мной, молодой Франц? Хорошо. Теперь посмотрим, что собой представляет ЮНИЧЕМ. Это компания, в которой сорок пять процентов долей учредителей, акций и других ценных бумаг находятся в руках мелких акционеров. Их должно быть — вам следует это знать — около двадцати пяти тысяч, и в основном это граждане Свободной Америки. Мы поговорим о них позже. Рассмотрим сейчас остальные пятьдесят пять процентов, то есть контрольный пакет акций. Эти пятьдесят пять процентов принадлежат двум семьям, представленным двумя банками, которыми управляют два человека, и эти пятьдесят пять процентов представляют шестьсот семьдесят тысяч акций. Крупнейшим из этих двух основных держателей акций, которые фактически управляют ЮНИЧЕМОМ, как раз и является господин Аарон Стерн…

Аарон Стерн передо мной. Я должен внести поправку: перед нами. Я не один. Меня сопровождают три адвоката, все трое — бывшие ученики и последователи Скарлетта, которого они считают своим духовным отцом. Более того, именно Скарлетт, который восстал из мертвых, связался с ними по телефону и попросил (кстати, за мои большие деньги) помочь мне в баталиях.

Один из трех адвокатов, Филипп Ванденберг, берет слово:

— Франц Симбалли, его советники: Джеймс Розен и Джозеф Лупино.

Обмен рукопожатиями. Мы садимся. Как было оговорено, переговоры ведет Филипп Ванденберг. Он житель Нью-Йорка, ему от тридцати пяти до сорока лет, тоже выпускник Гарварда, умный, как дьявол, холодный, как смерть, и с глазами метэка. Не совсем симпатичный, но это наименьшая из моих забот. Когда я впервые встретился с ним (он, кроме всего прочего, выше меня на двадцать сантиметров), он не стал скрывать, что, безусловно, отказался бы от предложения делать то, чем мы сейчас занимаемся, не будь это просьба самого Джона Кэррадайна, «про которого я, как и почти все, думал, что он умер. Хотя ваше странное сражение, в которое мы ввязываемся, я должен признать довольно увлекательным с интеллектуальной точки зрения». Ванденберг также заметил, что, создавая команду из него, Лупино и Розена, я привлек лучшие мозги молодого поколения Нью-Йорка и даже прилегающих территорий. «Лупино и Розен будут дублировать меня, но я полагаю, что старик Скарлетт собрал нас вместе, чтобы никто не оказался в другом лагере».

Филипп Ванденберг все еще излагает наше предложение. Но Аарон Стерн обращается ко мне:

— Кого вы представляете, господин Симбалли?

— Франца Симбалли. Себя самого.

— И вы готовы заплатить триста пятьдесят долларов за акцию, которая сегодня котируется в лучшем случае в триста тридцать пять, а в настоящий момент вряд ли выше трехсот тридцати?

— Это причина моего присутствия здесь.

— Вы также готовы выкупить четыреста десять тысяч акций, которые находятся в нашем распоряжении?

Я смотрю на Филиппа Ванденберга, который по договоренности достает из портфеля заверенный чек и кладет его на стол.

— Сто сорок три миллиона пятьсот тысяч долларов, — произносит он. — Наличными. То есть четыреста десять тысяч раз по триста пятьдесят долларов.

Я смотрю не в глаза, а на руки Аарона Стерна и невольно чувствую, что он может сказать «да» прямо сейчас, и это все испортит. Согласно маневру, который мы с Ванденбергом, Розеном и Лупино разработали для такого случая, я спешу заявить не допускающим возражений тоном:

— Я не жду от вас поспешного ответа, господин Стерн. Я понимаю, что вам нужно подумать. Подумайте. Но делайте это быстро, потому что у меня нет времени ждать. Сегодня среда, седьмое мая, десять часов утра. Я буду в вашем офисе завтра в одиннадцать часов, чтобы получить ответ. До завтра, господин Стерн.

Как оговорено между нами, Филипп Ванденберг выражает удивление и даже неодобрение по причине моей так называемой тактической ошибки. Но дело в том, что необходимо убедить Стерна, что только стремительность моей юности, а также определенные притязания препятствуют заключению соглашения, которое Стерн со своей стороны уже готов подписать. Более того, чтобы он не успел открыть рот, я встаю и быстро направляюсь к двери. Я останавливаюсь на пороге и с гордо поднятой головой, почти как в плохой пьесе, повторяю:

— Завтра в одиннадцать часов, господин Стерн.

И выхожу из кабинета, в то время как мои советники, словно не справившись с моей эмоциональной глупостью, в свою очередь покидают кабинет, конечно же, с бесстрастными, но все же немного огорченными лицами.

Первый ход заключался в выделении со стороны Феззали шестисот миллионов долларов (нефтедолларов) на якобы выгодные инвестиции. Эти шестьсот миллионов были переведены в Женеву в банк Яла, и сам Феззали отправился на берег Женевского озера. Там он встретился с Ялом и провел с ним переговоры.

Второй ход заключался в визите, который я только что нанес Аарону Стерну с чеком, заверенным Bank of America, на сто сорок три миллиона долларов.

Третий ход…

— Третий ход: после Стерна вы направитесь к Глацману. Лучше всего, чтобы вы встретились с ним в тот же день, скажем через час после Стерна. Более того, их офисы находятся по соседству; Розен сможет устроить все наилучшим образом. Эта поспешность прекрасно впишется в образ, который вы должны сыграть, — образ неразумного щенка, немного самовлюбленного, опьяненного успехом, который идет напролом. Нет-нет, я не говорю, что следует сыграть дурака. Но нужно показать, что деньги, которые вы так быстро приобрели, вскружили вам голову. Ладно, давайте поговорим о Глацмане. По сравнению со Стерном это другой клиент. Стерн старый и хочет продать. Глацман на двадцать лет моложе и продаст, если это ему и вправду выгодно. Не пытайтесь разыграть перед ним комедию, его вам не провести. Идите напрямую. Скажите ему, зачем вам необходимы эти двести шестьдесят тысяч акций ЮНИЧЕМА.

Глацман смотрит на Филиппа Ванденберга, затем на Лупино, потом на Розена и, наконец, на меня. Он поднимает брови:

— Что это за ралли?

Я улыбаюсь ему:

— Подождите, пока прибудут остальные, они не смогли найти такси.

Он протягивает маленькую холеную руку и берет заверенный чек на девяносто один миллион долларов.

— Это много денег.

— Я тоже так считаю.

— Вы были у папаши Стерна?

— Мы только от него.

— Что он сказал?

— Он даст нам ответ завтра.

— Но вы думаете, что он согласится?

— Да.

Его чуть раскосые глаза внимательно изучают меня, а рука последовательно тянется за блокнотом и карандашом. Он не торопится, проверяя каждую цифру дважды: четыреста десять тысяч акций Стерна, двести шестьдесят тысяч его, всего шестьсот семьдесят тысяч по триста пятьдесят долларов за акцию…

— Двести тридцать четыре миллиона пятьсот тысяч долларов.

Франц, он спросит вас, с какой целью вы покупаете эти акции…

Глацман задает вопрос:

— И откуда такое безумное желание стать мажоритарным акционером ЮНИЧЕМА?

Не лгите, Франц. Играйте в открытую.

— Мое имя Симбалли, а человека, который фактически возглавляет другую большую группу — конкурента ЮНИЧЕМА, зовут Мартин Ял. И я никогда не откажусь от идеи уничтожить его. Вы можете отказаться продавать мне акции и стать зрителем этого сражения, но при этом вы рискуете очень много потерять; это будет битва, в которой кто-то обанкротится, Ял или я…

Франц, Глацман прежде всего бизнесмен. Потому что вы возбуждаете его любопытство и он захочет знать, сколько еще вы можете добавить к цене, а также потому что это в его характере, он будет торговаться. Вы предлагаете ему триста пятьдесят долларов за акцию? Он попытается получить больше.

— Скажем, сто миллионов за мои двести шестьдесят тысяч акций, — говорит Глацман.

И вы откажетесь.

— Нет.

— Девяносто пять, и они ваши.

Я встаю, и на моем лице — я делаю все возможное — холодная ярость.

— Не принимайте меня за ребенка, Глацман! Девяносто один или ничего. И поймите: я куплю ваши акции только в том случае, если они обеспечат мне контрольный пакет в ЮНИЧЕМЕ. Сами по себе они меня не интересуют. Они будут мне нужны, если я куплю акции у Стерна, заплатив триста пятьдесят долларов за акцию, и ни на цент больше. Это уже и так очень высокая цена. В обмен я требую почти незамедлительного ответа. Стерн даст ответ завтра в одиннадцать часов. Мои юристы будут у вас спустя полчаса. Я покупаю и у Стерна, и у вас либо ничего не покупаю. До свидания, господин Глацман.

Возвращаемся в Pierre на арендованном мною «Мерседесе-600». Лупино напевает какую-то мелодию, сопровождая ритм пощелкиванием пальцев. У него светлые с рыжиной волосы венецианского блондина. Он подмигивает мне, как бы говоря: «Ну и смех!» Он младший из моих советников, ему тридцать два года, и у него уже отличная репутация.

— Не забудьте позвонить Скарлетту, чтобы ввести его в курс дел, — говорит Филипп Ванденберг своим спокойным, холодным голосом.

Я согласно киваю головой, а машина медленно катится по Шестой авеню. Теперь, когда началась битва, я опасаюсь всего на свете. Чудовищных размеров привлеченного капитала и, следовательно, огромных рисков, мощи противника, с которым я затеял смертельную схватку, и все это, преувеличенное, вероятно, моим возбужденным воображением и гнетущей усталостью, представляется мне еще более страшным. У меня такое ощущение, будто я не спал несколько дней, и это почти правда, ибо я настолько взвинчен, что мне трудно уснуть даже тогда, когда у меня есть время поспать. Я спрашиваю, обращаясь ко всем одновременно:

— Кто-нибудь пообедает со мной?

Филипп Ванденберг с обычной для него ледяной вежливостью, которая меня в нем злит, отказывается от приглашения, Розен ссылается на занятость, а Лупино соглашается. У Рокфеллер-центра Ванденберг и Розен выходят из машины. Перед тем как закрыть дверь автомобиля, Ванденберг снова напоминает:

— Не забудьте позвонить Скарлетту.

— Пошел к черту.

Когда «мерседес» отъезжает, Лупино смеется:

— Розен, Глацман, Стерн, Симбалли, Лупино — все одинаковы. Для Ванденберга все чужеземцы. Но этот сукин сын — блестящий юрист, такой же, как я, хитрый, несмотря на свой вид отличника. Франц, вы знаете, что Скарлетт собрал классную команду? Вам это известно. Но вы беспокоитесь, не так ли? Спокойно, мы победим. Меня это забавляет. Если хотите знать мое мнение, это один из самых каверзных ударов в истории финансов. Вот что я предлагаю: вы платите за коктейли, шампанское за столом, еду, а я предлагаю кофе. Что скажете? Расходы делим по-братски. И не забудьте позвонить Скарлетту.

Я не забуду позвонить Скарлетту, голос которого по телефону кажется необычайно далеким, звучным, будто идущим из могилы. Я легко представляю себе его, скрученного, как чудовищный зародыш, с сочащейся гноем плотью, в стальном кресле в центре стеклянной клетки, и стоящую рядом с телефоном женщину в перчатках и в маске.

При моих первых словах возникло некоторое замешательство. Поначалу он как будто забыл мое имя и причину звонка. Но потом его мозг, казалось, вернулся к работе.

— Вы ничего не забыли, Франц? Мне надо знать все.

— Я ничего не забыл.

Молчание.

— Теперь все должно получиться, молодой Симбалли. Ванденберг звонил мне прошлой ночью, и мы долго с ним разговаривали. Он проработал все детали. В данный момент или в ближайшие минуты, даже если Стерн или Глацман не позаботились об этом (хотя это меня удивит), новость бежит или вот-вот побежит в Женеву. Я даже не удивлюсь, если Мартин уже все знает. В любом случае, как только она до него дойдет, он предпримет действия. Даже невозможно себе представить, что он согласится, чтобы Танцор Франц Симбалли, которого он ненавидит и боится больше всего на свете, стал во главе его главного мирового конкурента, в два раза более мощного, чем он сам. Невозможно также себе представить, что, подталкиваемый ненавистью к вам, он по соображениям чисто коммерческой стратегии и благодаря возможности, позволяющей ему наконец стать мировым лидером в своем секторе, не станет действовать. Он будет действовать, молодой Франц, на губах которого еще не обсохло материнское молоко. И у него остается только один выход: спешить, чтобы выкупить у Стерна и Глацмана по высокой цене, по сокрушительной цене эти шестьсот семьдесят тысяч акций. И опередить вас на финишной прямой. Франц, я готов поклясться своей жизнью, избавление от которой для меня стало бы чудесным успокоением, что в ближайшие часы Мартин Ял перейдет в атаку. Или мое имя больше не Скарлетт. Вы сами будете поражены необычайной быстротой его ответа. Его публичным предложением о выкупе акций.

21

Публичное предложение или оферта о выкупе акций.

Это технический термин. Оферта предполагает публичное объявление с широким привлечением рекламы, чтобы всем было известно (и по закону использование рекламы является обязательным условием) о готовности выкупить по заведомо согласованной цене, превышающей действующую на данный момент, все акции конкретной компании. Она действует в течение определенного периода времени и без количественного ограничения выкупаемых акций. Другими словами, кто-то официально обязуется выкупить все акции, которые будут предложены на продажу.

Мартин Ял официально выставляет публичное предложение о выкупе акций в четверг, восьмого мая, в десять часов утра по нью-йоркскому времени. Цена за акцию, предлагаемая любому предъявителю в течение установленного времени, — 380 долларов США. Срок, в течение которого действует предложение, — пятнадцать дней.

То есть до пятницы, двадцать третьего мая, до десяти часов.

Мы узнаем новость в офисе на Пятьдесят девятой улице, который с чрезвычайной осторожностью, чтобы не потревожить агентов Яла, я арендовал от имени моей новой панамской компании. Новость по телефону передает со своего поста наблюдения на Нью-Йоркской фондовой бирже один из помощников Джеймса Розена. С его помощью мы будем координировать свои действия, согласованные в мелочах еще за несколько недель до встречи с Феззали в Риме, поскольку, должен сказать, этот человек — один из семидесяти работников в одном только Нью-Йорке, нанятых мною на полный рабочий день и выполняющих приказы штаба, состоящего из трех моих советников и меня. Штаб в свою очередь находится на постоянной связи со Скарлеттом. Кроме того, за пределами Нью-Йорка работает еще более двухсот человек. Целая армия.

Когда приходит новость, в офисе мы вчетвером: Филипп Ванденберг, Розен, Лупино и я. Мы ее ждали, но тем не менее в течение какого-то времени никто из нас не вымолвил ни слова. Я встаю и начинаю ходить по комнате. Джо Лупино по привычке подмигивает мне, Розен что-то рисует, а ледяной Ванденберг произносит с ехидной улыбкой:

— Он влип.

Филипп Ванденберг тоже встает и пристально смотрит на меня, и в выражении его светлых глаз я вижу то, чего никогда раньше не замечал: любопытство и некоторое уважение одновременно. Будто он впервые меня видит. Он говорит своим гарвардским голосом:

— Я очень уважаю Скарлетта. И всегда его уважал, но я не верил, что в этом случае он окажется прав. Триста восемьдесят долларов! Боже мой! Я никогда не думал, что такой банкир, как Мартин Ял, зайдет так далеко. Скарлетт раскусил его: этот швейцарец поддался ненависти, которую он испытывает к вам.

Он выше меня на целую голову. Я спрашиваю его:

— И вас это мучает?

— Да. Потому что человека судят по его врагам.

Я улыбаюсь ему. Я давно ждал момента, чтобы поставить его на место:

— Хорошо, старина. В таком случае у меня для вас отличная новость: вы мне неприятны. Более того, я вас не перевариваю.

Семнадцатого мая в пять часов дня я в Риме, в заурядном «фиате», который из сомнительной милости особо молчаливого водителя везет меня в небольшой отель недалеко от Аурелии. Я захожу, как договорились, в номер на втором этаже и предстаю перед Феззали.

— Как добрались?

— Разве мы не должны были обменяться кодовыми фразами типа «Будьте осторожны, канализация забита» и вы ответили бы: «Мне все равно, у меня запор»? Просто на случай, если я буду не я, а вы будете не вы. Так делают в шпионских фильмах.

Феззали улыбается:

— Как всегда, чересчур разговорчивый, да? Но играть мы будем в другой раз. Я должен быть на совещании в отеле Hassler, и у меня почти нет времени. Короче, все прошло, как планировалось.

— Вы встречались с Ялом?

— Сначала в Риме, прямо здесь, не в этом отеле, а в Hassler.

— Когда это было?

— В среду, седьмого мая, в девять часов вечера.

В три часа дня по Нью-Йорку! Я почти теряю дар речи: ответ Мартина Яла был фантастически быстрым, и это тоже предвидел Скарлетт. Всего через четыре часа после моей встречи с Глацманом и Стерном он уже связался с Феззали, сел в самолет и вылетел в Рим для переговоров.

— Что он вам предложил?

— Сначала он напомнил о моей просьбе, о нашей с принцем Азизом просьбе, с которой мы обращались к нему некоторое время назад, когда разместили в его банке депозит в шестьсот миллионов долларов. Просьбе оказать помощь и проконсультировать по вопросу успешных инвестиций. Он сказал мне: «Пришло время. У меня вправду есть для вас хорошее предложение». И он стал уговаривать меня купить его группу за двести шестьдесят миллионов долларов.

— И вы согласились.

— Я отказался и предложил ему двести тридцать. Мы договорились на условии, что наша сторона гарантирует ему последующее управление приобретенной нами группой в течение десяти лет с правом возобновления контракта. Я согласился, добавив, что нам и впрямь трудно будет найти лучшего управляющего. Мы также оговорили условие о недопустимости конкуренции между ЮНИЧЕМОМ и его бывшей группой.

Феззали увлечен порцией мороженого весом в целый килограмм. Я вздыхаю:

— Хорошо, старый продавец верблюдов, продолжайте и дальше томить меня, если это вас так забавляет. Вы хотите, чтобы я задал вопрос? Хорошо, я спрашиваю: а что насчет моего дела?

Хитрец явно не торопится и с усердием поглощает очередной кусок мороженого, достаточный для того, чтобы потопить еще один «Титаник». Наконец он бросает на меня печальный взгляд:

— Господин Ял попросил нас также взять на себя обязательство выкупить остальные акции ЮНИЧЕМА, которые будут выставлены на продажу, помимо тех шестисот семидесяти тысяч, что находятся в распоряжении банков Стерна и Глацмана. Я ответил, что не вижу в этом каких-либо принципиальных трудностей при условии, что мое обязательство будет одобрено эмирами, которым я, разумеется, должен об этом сообщить. Два дня назад я позвонил в Женеву, чтобы подтвердить, что мои доверители согласны подписать такое обязательство.

— Но вы ничего не подписали?

— Насчет последнего обязательства? Ничего. У нас было только устное соглашение. В конце концов за вычетом двухсот тридцати миллионов долларов, заплаченных нами за группу Яла, у нас на депозите у этого господина все еще остается триста семьдесят миллионов долларов. Я также заметил господину Мартину Ялу, что вероятность появления на рынке большого количества мелких акционеров к концу срока действия публичного предложения крайне мала, учитывая рассеивание, а также разрозненность таких акционеров.

Феззали проглатывает еще один кусок мороженого, сохраняя напоследок мараскиновую вишенку, которая ему явно по душе. Он заканчивает:

— Ял согласился со мной.

Покончив с мороженым, Феззали с еще большей грустью созерцает пустую вазочку. Он спрашивает меня:

— А что у вас?

— Стерн и Глацман продали свои ценные бумаги Его Банкирскому Величеству, который стал мажоритарным акционером ЮНИЧЕМА и управляющим конкурирующей группы. Что касается меня, несчастного невинного мальчика, жертвы собственной порывистости, то я с горечью убедился в том, что мой смертельный враг переплюнул по цене мое предложение и перехватил у меня то, о чем я так мечтал. У меня были «слезы на глазах», мой бедный господин.

— А другая операция?

— Уже более месяца команды Ванденберга, Розена и Лупино выполняют колоссальную работу. Все идет довольно-таки хорошо.

Мы обмениваемся взглядами, и я уверен, что он читает на моем лице беспокойство.

— Другое мороженое? — предлагает Феззали.

— Ешьте мое, как обычно.

— Учитывая, что вы платите, — снисходительно отвечает Феззали.

Голос Скарлетта, отраженный стенками стеклянной клетки:

— Помните, молодой Симбалли. Во-первых, вы добились от своих арабских друзей перевода в шестьсот миллионов долларов банку Яла и трехсот пятидесяти миллионов на ваш счет. Во-вторых, это ваш визит к Стерну и ваше предложение о трехстах пятидесяти долларах за акцию. В-третьих, то же предложение, сделанное следом Глацману.

Это ваши первые три шага. На данный момент, если все идет так, как планировалось, где мы находимся? Теоретически Мартин Ял должен ответить, и, насколько я его знаю, очень быстро. Имея тылы, застрахованные наличием в сейфах банка шестисот миллионов нефтедолларов, у него есть только один способ помешать вам выкупить пятьдесят пять процентов акций ЮНИЧЕМА: выкупить их самому путем публичного предложения. Он банкир, заинтересованный прежде всего в законности сделки, и для него публичное предложение о выкупе акций — это единственный способ действий. Чтобы выкупить акции, у него нет необходимого капитала, но у него есть выход: продать свою группу арабам. Я знаю Феззали: Мартин Ял, конечно, не получит от него двухсот пятидесяти миллионов долларов, на которые он надеется. Феззали даст не более двухсот тридцати. Чтобы перебить цену, которую вы предложили Стерну и Глацману, он должен подняться до трехсот семидесяти; но я думаю, что он пойдет выше, чтобы оглушить вас и показать свое могущество. Возможно, до трехсот восьмидесяти долларов и даже чуть больше, и это для него не такая уж плохая сделка: ЮНИЧЕМ — вполне здоровая компания, которая может бояться лишь конкуренции со стороны бывшей группы Яла… над которой Ял вполне способен сохранить контроль — это, во всяком случае, то, что я посоветовал бы ему сделать.

Давайте подведем итоги, Танцор Франц: шестьсот семьдесят тысяч акций, скажем, по триста восемьдесят долларов — это двести пятьдесят четыре миллиона шестьсот тысяч. Грубо говоря, двести пятьдесят миллионов. Он собирается получить двести тридцать от Феззали: не хватает двадцати четырех миллионов шестисот тысяч. У Яла они есть, если он позаимствует их из личных сбережений. Что он и делает. Поэтому он покупает все акции Стерна и Глацмана. И вот где становится весело…

Обратите внимание, что он не сумасшедший: он знает, что где-то в природе существует еще около пятисот пятидесяти тысяч акций ЮНИЧЕМА, на которые также распространяется его публичное предложение о выкупе. И он знает законы, старый добрый Марти: он хорошо знает, что тот, кто направляет публичную оферту о выкупе акций, должен купить ВСЕ акции, выставленные на продажу в ответ на предложение, в течение определенного срока действия этой оферты. Конечно же, эти акции разбросаны, а акционеры разрознены, но зачем подвергать себя риску? Выложив двести пятьдесят миллионов долларов на приобретение пятидесяти пяти процентов акций ЮНИЧЕМА, Ял использовал большую часть своих средств. У него, должно быть, осталось около пятидесяти-шестидесяти миллионов долларов, может быть, немного больше, точно сказать не могу. Плюс, конечно же, его банк, но он скорее десять раз застрелится, чем откажется от него. Равно как и от тех денег, что у него в резерве и не всегда в поле зрения, где-то работающих, ибо тогда он больше не банкир. И если по страшному совпадению эти пятьсот сорок тысяч акций миноритарных акционеров, позвольте мне так их называть, предстанут в массовом порядке в ответ на публичное предложение о выкупе, он, очевидно, не сможет ответить. Мартин Ял не верит в такую возможность и абсолютно в этом прав. Но он осторожен, очень осторожен. И прежде чем начать операцию, он попросит Феззали взять на себя обязательство выкупить оставшиеся акции ЮНИЧЕМА, которые могут быть выставлены на продажу и которые он сам не сможет приобрести…

И это четвертый ход…

Из Рима, несмотря на то что у меня мало времени, я не отправляюсь прямо в Нью-Йорк, а останавливаюсь в Париже на четыре часа — время пересадки между двумя рейсами. Но этого достаточно, чтобы поцеловать Катрин, которая приехала увидеться со мной в аэропорт Руасси.

— Ты выглядишь усталым.

— Я и впрямь устал. Но я не забываю о твоем обещании.

Ее золотые глаза, полные вызывающего лукавства, светятся:

— Не понимаю.

— Ну как же! В первый раз это было на Багамах, и на тебе был совсем маленький, почти никакой черный купальник. Во второй — в Париже, и ты была в синем платье в цветы. И оба раза ты говорила мне: «Я выйду замуж за тебя, мой обожаемый Франц, свет моей жизни, без кого жизнь не жизнь, я выйду за тебя, как только ты закончишь валять дурака и бегать в разные стороны — танцевать свой сумасшедший танец».

— Ты уверен, что я так говорила?

— Это в общем смысле.

Она вдруг перестает улыбаться, а на ее глаза наворачиваются слезы.

— Боже мой! — очень тихо говорит она. — Я уже думала, что ты забыл меня!

У нас нет времени, чтобы отправиться в Париж, и к тому же мы этого не хотим. Вместо этого мы медленно едем по проселочным дорогам, Катрин за рулем, а я сижу рядом, положив голову ей на плечо. Кажется, мы пересекаем Алаттский лес, потом пешком поднимаемся на вершину холма д'Омон, после этого заезжаем в Санлис, который превосходен в этот майский день. Затем она отвозит меня в аэропорт, и все это время мы в основном молчим.

— Катрин, ждать осталось недолго. Развязка близка, все заканчивается.

— Сколько ждать?

— Две недели, быть может, три. Даже меньше. Танец Симбалли заканчивается. Исполняются последние такты.

— И что будет потом?

— То, что обычно бывает после танца, когда замолкают скрипки. Все возвращаются домой. Закрывают за собой входную дверь, повесив табличку «Просьба не беспокоить».

— Пятый ход, молодой Симбалли. Если все пойдет так, как планировалось, стоит вспомнить о тех трехстах пятидесяти миллионах, которые Феззали перевел на ваш счет, депонировав до этого шестьсот миллионов в женевский банк Яла. Эти деньги уже послужили вам для покрытия чеков, которые вы самодовольно демонстрировали Стерну и Глацману без намерения передать их им на самом деле. Вы также использовали их, и на сей раз по-настоящему, для проведения операции, которую я назову «Большая охота». Не забывайте, что вам нужно постоянно руководить этой операцией. Все зависит от ее успеха. Подводите итоги каждый день, каждый час, будьте требовательны, тормошите своих людей, не давайте им ни минуты передышки. Если они ворчат, доплатите им…

Это началось еще до того, как я встретился с Феззали в Риме, чтобы попросить у него почти миллиард долларов. Вся структура была создана еще до того, как мы сговорились, и она пришла в движение сразу, как только они дали согласие. О чем идет речь?

— Франц, у вас есть две возможности. Либо создать Ассоциацию для защиты прав миноритарных акционеров, заявив, например, во всеуслышание, что имеет место мошенничество, наносящее урон меньшинству. Либо, и это лучшее решение, если это возможно, скупить самому максимальное количество акций, чтобы затем, как было обещано Феззали, продать их эмирам, если они того пожелают. Что касается деталей того, что должно стать самой большой и самой тайной охотой в истории фондового рынка, то пусть этим займутся Ванденберг, Розен и Лупино, особенно Розен, у которого есть особый талант на такие дела. Почему, по-вашему, я выбрал этих людей? Они в состоянии пустить по следу две или три сотни брокеров. Самых лучших. И держу пари, что ничего не просочится.

И конечно же, платить брокерам так же, как я плачу немыслимые гонорары Ванденбергу, Розену и Лупино и их бесчисленным помощникам, придется мне. И это не единственные мои основные расходы. Я предложил Феззали выкупить у меня «миноритарные» акции, которые я смогу скупить, то есть те, что не входят в число пятидесяти пяти процентов, выкупленных Ялом. Феззали соглашается, не переставая уплетать мороженое:

— Согласен. Но то, что ваш отец был моим другом, не означает, что я должен проявлять сумасшедшую расточительность. Я готов купить у вас все, что вы хотите продать, заплатив из тех трехсот пятидесяти миллионов, которые я передал вам «для презентации», но предупреждаю: акции ЮНИЧЕМА в настоящее время котируются в триста двадцать восемь долларов, я заплачу вам триста тридцать.

— Но, чтобы склонить мелких акционеров к продаже, я обязан заплатить им более трехсот восьмидесяти!

— Это ваша проблема, мой молодой друг.

И он снова принимается за свое мерзкое мороженое.

— Триста тридцать, Франц. Больше не могу. Покройте разницу из своего кармана.

Мартин Ял выставил публичную оферту в четверг, восьмого мая. Срок ее действия завершается в пятницу, двадцать третьего мая. Операция, названная Скарлеттом «Большой охотой», началась десятого апреля, ровно за двадцать восемь дней до публичной оферты. Именно в тот день около двухсот брокеров, призванных под знамена моими адвокатами, отправились на войну. У них приказ: попытаться выкупить максимальное количество акций и только в случае, если владелец откажется расставаться с ними, уговорить его присоединиться к Ассоциации по защите прав миноритарных акционеров.

Все это, конечно, при соблюдении полной тайны.

Для того чтобы поминутно следить за ходом этой фантастической охоты, я превратил арендованные офисы на Пятьдесят девятой улице в настоящую штаб-квартиру. Не менее двенадцати операторов обрабатывают информацию, направляемую нам брокерами, некоторые из них вылавливают акционеров в местах, облюбованных людьми золотого возраста: на Ямайке, на греческих островах, в Швейцарии и даже в округе Скотс-Блафф в штате Небраска. В дополнение к вознаграждению, которое уже само по себе немалое, брокерам была обещана доплата в размере одной тысячи долларов за каждый пакет из двадцати пяти тысяч выкупленных акций. Идея принадлежит Розену, который довольно щедро распоряжается моими деньгами. Розен — еврей маленького роста, обычно грустный и молчаливый, невероятно трудолюбивый и талантливый в организации командной работы, как Моцарт в музыке. У него неистовая энергия и упорство. В среду, седьмого мая, за час до того, как мы отправились к Стерну, он подводит первые итоги:

— Стоимость акции ЮНИЧЕМА почти не изменилась за пять лет. Она определяется рыночной конъюнктурой. К тому же, за исключением особых случаев, наши брокеры не прибегают к прямой покупке акций ЮНИЧЕМА; чаще всего они предлагают обмен на другие первоклассные ценные бумаги таких компаний, как IBM, Royal Dutch, General Motors, и других типа Hoffman La Roche, которые мы предоставили в их распоряжение. Очень часто они обставляют дело таким образом, что акционеры ЮНИЧЕМА сами предлагают свои акции, стабильность которых их не совсем удовлетворяет…

— И как это выражается в цифрах?

— На сегодняшний день мы связались с восемью тысячами акционеров. Шестьдесят восемь процентов из них согласились продать акции, двадцать семь процентов присоединились к Ассоциации. Выкуплено сто тридцать пять тысяч акций и сорок восемь тысяч сгруппированы при Ассоциации.

— Из какого количества?

— Всего пятьсот сорок восемь тысяч.

— Мы далеки от цели.

— Не стоит целиком полагаться на цифры. Мы продвинулись вперед гораздо дальше, чем кажется. До сих пор мы имели дело с мелкими акционерами, которые владели только одной или двумя акциями. Со вчерашнего дня мы начали наступление на более состоятельных мелких акционеров, кое-кто из них имеет до двадцати тысяч акций в своем портфеле. В некотором смысле убедить их будет легче: они внимательнее следят за движениями фондового рынка, и как только мы дадим им на десять процентов больше, чем в публичной оферте…

— Это будет стоить мне целое состояние.

Ехидная улыбка Ванденберга. Мне нравится этот парень.

— Отмщение стоит дорого, — говорит он.

Мне это стоило целое состояние. Двенадцатого мая общее количество контролируемых мною миноритарных акций, выкупленных или сгруппированных при Ассоциации, составило триста тысяч. Через два дня их будет уже триста пятьдесят тысяч. Затем каждый час цифры в таблицах Розена в комнатах офиса на Пятьдесят девятой улице будут меняться. Число акций будет расти с неистовой силой прилива. «Будущая цена акции согласно публичной оферте» плюс десять процентов, которые брокеры с подачи Розена пообещали любому акционеру, согласному уступить нам акции, приводит к тому, что одна акция уже обходится мне в четыреста восемнадцать долларов, при этом я смогу продать ее этому старому мерзавцу Феззали всего за триста тридцать. Утром двадцать второго мая, подведя окончательные итоги, добавив вознаграждения, бонусы и расходы на брокеров, королевские гонорары Ванденберга, Лупино и Розена, зарплаты их помощников, обещанные премии, чтобы выкупить сотни тысяч ценных бумаг себе в убыток, огромные издержки, которые я нес со всех сторон, взятки, которые нужно было давать здесь и там, я окончательно убеждаюсь, что стал беднее на тридцать два миллиона шестьсот тысяч долларов.

Но результат налицо, и он завораживает меня своей невероятной дерзостью. Мартин Ял выставил свою публичную оферту о выкупе акций; он заплатил за акции (продав, кстати, группу, которую украл у моего отца) двести пятьдесят четыре миллиона шестьсот тысяч долларов и еще что-то, учитывая дополнительные расходы. Он уже потратил двадцать миллионов из своих резервов, размер которых, скорее всего, не превышает шестидесяти миллионов. В то раннее утро четверга двадцать второго мая, когда в номере отеля Pierre я делаю свои записи и любуюсь восходом солнца над Центральным парком, мне приятно думать, что он, вероятно, тоже подводит свои итоги. В Женеве или Цюрихе — не знаю где — он, скорее всего, уже наслаждается победой.

В Нью-Йорке шесть часов утра. Я не спал всю ночь, предыдущие ночи были такими же волнительными, и я слишком напряжен, чтобы закрыть глаза. В Швейцарии уже полдень.

Ял, вероятно, за своим столом, он любит во всем порядок, пунктуальность, строгость. Я беру трубку телефона и набираю номер банка на набережной имени генерала Гизана в Женеве.

— Я хотел бы поговорить с господином Мартином Ялом лично.

— Кто спрашивает?

Первое имя, которое приходит в голову:

— Принц Анри Орлеанский.

Через несколько секунд я слышу ледяной голос, окрашенный немецким акцентом:

— Как приятно слышать вас, Ваше Высочество.

Я молчу. В наступившей тишине слышно только его дыхание. И он на другом конце линии все больше обеспокоен этим молчанием.

— Алло? Алло? Алло?

Вешаю трубку. Без четверти восемь выхожу на улицу утреннего Нью-Йорка и не торопясь иду вверх по Пятой авеню, не спеша выпиваю две чашки кофе — ужасные, как одна, так и другая. Несмотря ни на что, день выдался теплый, и улица выглядит оживленной. Уже почти девять часов, когда я наконец вхожу в офис на Пятьдесят девятой улице. Розен и Лупино уже на месте. Черные глаза Розена встречаются с моими, и он отвечает на мой вопрос еще до того, как я успеваю его задать:

— Триста тридцать девять тысяч выкупленных акций, сто тридцать пять тысяч сгруппированных при Ассоциации. Всего четыреста семьдесят четыре тысячи.

— Вы ждете еще каких-нибудь изменений?

— Пожалуй, нет. На мой взгляд, мы залили полный бак.

В сотый раз с той минуты, как, отказавшись от сна, который никак ко мне не приходил, я решил встать, смотрю на часы: девять утра. Срок публичной оферты Мартина Яла заканчивается через двадцать четыре часа и пятьдесят восемь минут. Я сажусь, чувствуя тяжесть в ногах.

— Четыреста семьдесят четыре тысячи акций в…

Звонит телефон. Лупино поднимает трубку и передает ее мне.

— Франц?

Это Феззали.

— Франц, звоню из римского аэропорта. Я сейчас улетаю. Один из моих дядей, мой любимый дядя очень болен. Он живет далеко в пустыне, где нет ни телефона, ни телеграфа, ни радио. Два дня, чтобы добраться, два дня на месте, два дня, чтобы вернуться назад. Шесть дней, в течение которых никто не сможет со мной связаться, даже по самым важным вопросам. Никто не сможет, Франц. Вы меня понимаете?

— Понимаю.

Тишина на линии. В это время в комнату входит Филипп Ванденберг. Вероятно, он тоже не спал, но чисто выбрит и безупречно выглядит, в отличие от Розена, который похож на усталую лошадь. Я говорю ему и остальным:

— Никто не сможет связаться с Феззали в течение ближайших шести дней.

Я не стану уточнять, что Феззали — единственный, кто распоряжается сотнями миллионов долларов, депонированных в частный банк Мартина Яла. Мои партнеры, как и я, понимают всю важность поступившей новости. Только что заработал еще один механизм ловушки. Я заканчиваю подсчеты, которые были прерваны звонком Феззали: четыреста семьдесят четыре тысячи акций по триста восемьдесят долларов — это сто восемьдесят миллионов сто двадцать тысяч долларов.

То, что Мартин Ял по закону обязан выплатить. И он должен будет выплатить эту огромную сумму в промежутке времени с того момента, когда я выставлю на продажу те четыреста семьдесят четыре тысячи акций, которые находятся в моем распоряжении, и до окончания срока действия выставленной им публичной оферты.

Само собой разумеется, что я оставлю ему как можно меньше времени. И это будет разыграно через несколько часов.

По мнению Скарлетта, Лаватера и его следователей, по всем нашим оценкам, в четверг, двадцать второго мая, Мартин Ял располагает в лучшем случае шестьюдесятью миллионами долларов и не обязательно в непосредственном распоряжении. Это в лучшем (для него) случае. И самое главное, это означает, что ему нужно будет найти сто двадцать миллионов долларов в течение времени, достаточного разве что для того, чтобы перейти на другую сторону улицы.

Он рассчитывал на помощь Феззали и даже хранил его деньги в сейфах своего банка. Но злосчастное отсутствие ливанца и его строгий приказ заместителю «НИКАКИХ ОПЕРАЦИЙ!» делают деньги, на которые так надеялся Ял, недоступными.

— Ход шестой, молодой Симбалли: предъявите ему блоком и как можно ближе к закрытию срока действия публичной оферты наибольшее количество миноритарных акций, выкупленных вами или сгруппированных при Ассоциации по защите прав миноритарных акционеров. Он не сможет за них заплатить. Он обратится к Феззали: закрытая дверь по причине, о которой вы знаете. Мартин Ял, несмотря на этот последний удар, все равно не потеряет надежду найти кредит у других финансовых групп. Он попытается это сделать. В конце концов, у него все еще остаются десятки миллионов долларов, а самое главное — у него все еще есть банк. Вот тогда вы должны предать огласке дело, о котором упоминали…

То «дело, о котором я упоминал» Скарлетту, предается гласности в тот же четверг, двадцать второго мая, в виде статей в две колонки, которые одновременно появляются в газетах Le Monde в Париже, The Financial Times в Лондоне, Washington Post в США, La Tribune в Женеве, Bild Zeitung в Гамбурге (c заголовком в три строки на первой странице и с фото Мартина Яла) и Frankfurter Allgemeine Zeitung. В целом все они основывались на досье, которое я конфиденциально им предоставил, и в значительной степени выражали общую идею: СТРАННАЯ ПУБЛИЧНАЯ ОФЕРТА СО СТОРОНЫ БЫВШЕГО НАЦИСТСКОГО БАНКА О ВЫКУПЕ АКЦИЙ ЕВРЕЙСКОЙ КОМПАНИИ ИЗ США.

Досье стоило мне и Марку Лаватеру почти четырех лет расследований и кучи денег. Оно не столь уж безапелляционно, как мы надеялись. Однако в нем выявляются несомненные связи и даже сговор семьи Яла, в частности Мартина Яла, с Хайнрихом Майнхардтом — командиром десантно-диверсионной группы, направленной Гитлером весной 1933 года в Швейцарию, чтобы взыскать там немецкие деньги, особенно деньги немецких евреев, спрятанные в швейцарских сейфах. Досье доказывает общность идеалов, существовавших в то время между молодым Мартином Ялом и такими людьми, как швейцарский гауфюрер Роберт Тоблер из Цюриха и организатор швейцарских фашистских отрядов Артур Фонжаллаз; оно также доказывает, что по крайней мере один раз банк Яла (ответственным за перевод был сам Мартин Ял, а не его отец) согласился произвести «репатриацию» денег немецких евреев, нарушив при этом закон, когда перевел в немецкий банк капиталы, которые ему доверил еврейский банкир из Ганновера, под тем предлогом, что перевод был выполнен по просьбе одного из сыновей упомянутого банкира, явившегося с запуганным видом в банк в сопровождении двух мужчин в плащах и предъявившего дрожащей рукой доверенность. И в этом досье, которое мы собирали несколько лет, есть также фотографии Мартина Яла с его друзьями из СС во время поездки в 1941 году в Нюрнберг, а также его письмо, адресованное одному из заправил «Фольксдойче Миттельштелле» — управления СС, в котором он приводит «в дополнение к отправленному ранее» список клиентов-евреев из Германии, чьи капиталы могут быть «репатриированы». Такое раскрытие посредством номерных счетов банковской тайны третьим лицам, кто бы они ни были, тем более немецким нацистам, является прямым нарушением статьи 47 Федерального закона Швейцарии от 8 ноября 1934 года «О банках и сберегательных кассах», который был принят как раз для защиты активов таких вкладчиков, как евреи.

— Молодой Симбалли, после вашего последнего хода он, должно быть, загнан в угол. Он прекрасно понимает, что никакая банковская группа, особенно в Швейцарии, не рискнет ему помочь в такие фантастически короткие сроки. Поставьте себя на место финансистов: поначалу они полагали, что речь идет об обычной публичной оферте, в большей степени привычной для Соединенных Штатов и в меньшей — для Европы. Но то, что произошло, — неожиданное и столь позднее предъявление сотен тысяч акций, эти разоблачения в прессе — доказывает, что на деле речь идет о решительной схватке между банком Яла и его незримым противником. Кто же этот противник? Никто не знает. Кто захочет ввязываться в схватку, не зная главного действующего лица и имея в своем распоряжении менее суток? В мире финансов, юный Танцор Франц, когда кто-то тонет, остальные отворачиваются и смотрят в другую сторону. Ял остался один. Ваш седьмой ход, мой мальчик, был великолепен. Позвольте мне подумать над восьмым…

Филипп Ванденберг говорит по телефону холодным, спокойным голосом воспитанного человека, голосом хирурга, который звучит в тишине операционной:

— Господин Ял, я назвал вам свое имя, должность и имя человека, по поручению которого я с вами связался.

— Я прекрасно слышал, что вы сказали. Я хочу знать причину вашего звонка.

Я тысячу раз слышал голос Яла. Он даже звучал в моих снах в яркие кенийские и удушающие гонконгские ночи. Но никогда его голос не был таким напряженным и глухим. Это был голос человека, в конце сражения осознающего неизбежность своего поражения.

— Господин Ял, мое имя Филипп Ванденберг, я возглавляю крупную адвокатскую контору из Нью-Йорка, откуда я вам звоню по совету Джона Кэррадайна, и я уполномочен не им, а клиентами, которых он представляет, предложить вам пятьсот тысяч долларов США в обмен на шестьсот семьдесят тысяч акций ЮНИЧЕМА, находящихся в вашем распоряжении. В случае вашего согласия на продажу на срочных условиях мои клиенты дадут письменное обязательство снять заявку по вашей публичной оферте и закрыть ее.

Тишина.

— Сколько вы сказали?

— Пятьсот тысяч долларов. Но я должен вам сказать кое-что еще, господин Ял…

С тем же спокойствием хирурга Филипп Ванденберг разворачивает газету так, чтобы шелест бумаги, пройдя через динамик телефона и Атлантику, достиг ушей Яла.

— Господин Ял, у меня в руках фотокопия письма, которое мы получили вчера по почте и которое одиннадцатого февраля 1935 года адресовано вами некому Иоахиму Шаеру из берлинского отделения Союза зарубежных немцев.

На самом деле в руках Филиппа Ванденберга рецензия офф-офф-Бродвея на театральную пьесу, которую критики, кстати, считают провальной.

— Господин Ял, срок действия вашей публичной оферты истекает через два часа. Вы не в состоянии удовлетворить требования продавцов, которых вы сами пригласили к участию в сделке. Примите предложение моих клиентов…

— Кто они?

— Я не имею права раскрывать их имена.

— Это Франц Симбалли?

— Даю слово, что этого имени среди них нет.

Совершенно верно. Это не я — на сей раз пятьсот тысяч долларов заплатит принц Азиз.

— …среди них нет. Примите сделанное вам предложение, господин Ял, и вы хотя бы сможете сохранить банк. Это совет, который вам дает Джон Кэррадайн. Если вы хотите сами поговорить с ним, я могу…

— Нет… Нет…

Голос Мартина Яла глухой, почти неразборчивый. Ледяной взгляд голубых глаз Филиппа Ванденберга отрывается от развернутой на столе газеты и встречается с моим, и я читаю в нем вопрос: «Какие чувства обычно вызывает смерть врага?»

— Господин Ял, — холодным тоном продолжает Ванденберг, — уже восемь часов и четыре минуты по нью-йоркскому времени. Двое из моих партнеров по этому делу, господа Джеймс Розен и Джозеф Лупино, только что прибыли в Женеву. Они находятся в нескольких сотнях метров от вас, в здании Швейцарского национального банка. Они ждут вас, чтобы выполнить формальности по продаже шестисот семидесяти тысяч акций компании ЮНИЧЕМ за пятьсот тысяч долларов. Взамен они вправе гарантировать вам покупку нашими клиентами четырехсот семидесяти четырех тысяч акций, которые сами вы приобрести не можете. Как только сделка будет заключена, они свяжутся с нашим офисом в Нью-Йорке.

— Юный Симбалли, на восьмом ходу он продаст за пятьсот тысяч долларов то, что сам десять или двенадцать дней назад купил за двести пятьдесят четыре миллиона шестьсот тысяч долларов. Оцените сами его потери. Конечно, он не разорен. У него все еще есть банк, которым он дорожит больше всего на свете, и, чтобы его сохранить, он согласился потерять более четверти миллиарда долларов. С банком он надеется поправить свои финансовые дела или, поскольку ему за шестьдесят, восстановить хотя бы часть былого могущества.

После этого остается только девятый ход, в результате которого, как сообщалось перед матчем, будет объявлен шах и мат.

Девятый ход сделает Марк Лаватер. В Швейцарии у Марка сохранились крепкие дружеские связи. В частности, с тем владельцем частного банка в Базеле, который, согласно традиции, руководит Швейцарской ассоциацией банкиров. После предварительной договоренности по телефону Марк Лаватер появляется в большом зале отеля Dolder в Цюрихе. В его портфеле то досье, некоторая информация из которого уже передана прессе, но теперь значительно пополненное за счет показаний Джона Кэррадайна, легально полученных в штате Невада. Показания касаются, в частности, операций, в результате которых исчезла компания «Кюрасао-Один», чтобы впоследствии превратиться в «Кюрасао-Два», другими словами, произошла кража.

День спустя, во вторник, двадцать седьмого мая, уже сам Мартин Ял прибывает в Цюрих, вызванный пэрами от финансов, которые собрались для реального суда. Он знает, что его ждет. Все происходит именно так, как он предполагал.

— Юный Симбалли, девятый ход будет самым страшным.

Ял предстанет перед пэрами, которые будут решать его судьбу. Франц, танцевавший вокруг него танец смерти, вы можете быть довольны: настал ваш час. Франц, в Швейцарии найдется немало людей с деньгами евреев, арабов, чернокожих монархов, диктаторов всех видов, левых и правых политиков, крупных наркобаронов и торговцев оружием, которые ничуть не лучше, а может, даже хуже, чем Мартин Ял. Но Мартин Ял попался, его дело предано огласке, его махинации с моими признаниями станут достоянием общественности завтра, и если он не согласится с условиями предъявленного ультиматума, то должен будет немедленно и навсегда отказаться от банковской и финансовой деятельности, так или иначе связанной со Швейцарией.

Франц, вы не разорили его, это было невозможно. Вы уничтожили его. Как уничтожен я в ожидании этой сладкой смерти…

Я устроил прощальный обед с Розеном и Лупино. Филипп Ванденберг, разумеется, оказался занят. Вечером я предложил прощальный ужин Лео Суссману и его жене Робин. Я вернулся в Pierre и один пил шампанское, пока сон наконец не забрал меня в свои объятия.

На следующее утро позвонил Феззали.

— Мы должны встретиться, друг мой.

Я ответил:

— Не сейчас.

— У принца и его двоюродных братьев есть для вас планы. Вы очень впечатлили их.

— Не сейчас.

Я повесил трубку. У стойки администратора отеля подтвердили, что на мое имя забронирован билет на самолет и что скоро придут за багажом.

Я смотрю на Центральный парк.

Я думаю о Саре и Йоахиме, Хаятте и Ли с Лю, Турке и Уте Йенсен, Дэвиде, Лео и Робин Суссман, Марке и Франсуазе Лаватер, Филиппе Ванденберге, Джеймсе Розене и Джозефе Лупино с его дружеским подмигиванием единомышленника. Я думаю о Роберте Зарре и Сьюзи Кендалл, хотя они живут в разных мирах, и о господине Хаке. Я снова думаю о Саре, и у меня на глаза наворачиваются слезы.

К телефону долго не подходят, и я представляю себе женщин в накрахмаленных халатах со скрещенными на животе руками, неторопливо шагающих в тишине босыми ногами.

Наконец снимают трубку, я называю свое имя и прошу соединить меня с ним. Мне отвечают, что уже десять дней, как его нет в живых, что они сами не знают, как он сумел проползти по горячему песку Долины Смерти вокруг испано-мавританского дома, чтобы попасть в гараж и найти бензин, который давно искал, что он облился им и таким образом положил конец гною, текущему по всему телу, не в силах жить далее в ожидании столь сладостной смерти.

Голос Джона Кэррадайна по прозвищу Скарлетт, который руководил мною в последнем сражении, доходил до меня уже после его смерти.

22

Я говорю Катрин:

— Твоя идея не имеет смысла. В июле найти комнату в Сен-Тропе невозможно. Разве что по невероятной цене. Ты, наверное, принимаешь меня за миллиардера.

— Ты и так миллиардер, — отвечает Катрин.

Не так давно мы поженились. Произошло это в затерянном уголке под названием Фурнак, и мы сразу же оттуда сбежали. Как только деревня оказалась позади, Катрин настояла, чтобы сесть за руль. Она ручается, что у нее замечательная идея для медового месяца.

Мы въезжаем в Сен-Тропе второго июля, когда солнце должно было вот-вот спрятаться за горизонтом. Не совсем в Сен-Тропе, так как моя любимая жена сворачивает в сторону Раматюэля. Моя голова у нее на плече, и я чувствую себя прекрасно. Не открывая глаз, я говорю ей:

— Осторожно, через тридцать метров на самом деле будет сужение дороги.

— Я отлично знаю дорогу, гнусный миллиардер. И еще хвастунишка.

— Я тоже отлично знаю, куда мы едем и почему мы туда едем. Мне давным-давно известно, что твоя мать — двоюродная сестра Мартина Яла, что именно она отправила то анонимное письмо, которое я получил в Кении, я знал, кто ты, и причину доброго отношения ко мне твоей матери.

Мы целуемся, и крыло «феррари» после удара о стену отлетает в сторону.

— Эти итальянские машины плохо держат дорогу, — оправдывается Катрин. — И мама с пятнадцати лет была влюблена в твоего отца, да так сильно, что, когда он умер и она догадалась, не имея прямых тому доказательств, что кузен Мартин — большой негодяй, купила дом в Сен-Тропе и сохранила его таким, каким он был всегда.

Мы снова целуемся, и левое крыло задевает телеграфный столб.

— А наша встреча на Багамах?

— Марк Лаватер не сказал тебе? Так как он был… Он сказал маме, что ты улетаешь в Нассау. Я едва успела сесть в самолет, на котором улетали английские друзья. Мне очень хотелось узнать, что ты собой представляешь.

Дорога становится все более узкой, и во время нашего очередного объятия каменную стену задевает уже заднее крыло автомобиля.

— Не слишком ли быстро я веду машину?

Чем ближе мы подъезжаем к месту, тем быстрее она едет. Это напоминает игру, и наше нетерпение и волнение все возрастают. И вот заканчивается асфальт, и дорога превращается в дорожку.

— Тормози.

Она останавливается.

— Дальше мне хотелось бы пройтись пешком.

Она без слов согласно кивает головой с полуулыбкой на губах, которую я начинаю хорошо понимать и знаю, что это выражение глубокого внутреннего согласия.

Я обхожу машину, беру ее за руку, и мы вместе идем по тропинке. У нас одинаковое желание плакать и смеяться одновременно, и мы медленно идем вперед, подавляя в себе нетерпение, и наслаждаемся временем, которое теперь принадлежит нам. Мы идем мимо кустарников ладанника и земляничника к дому на солнечном берегу пляжа Пампелон, который еще не видим, но мы знаем, что он нас ждет.

Мы сворачиваем на извилистую дорожку, и почти сразу я вижу высокие стены с бархатистой штукатуркой цвета охры.

Глухой удар в груди.

Катрин почувствовала, как сжалась моя рука. Она перестает улыбаться.

Я пристально разглядываю дом и обхожу его вокруг. Крыльцо, терраса, сад и безжизненный в это время года бассейн. Все жалюзи закрыты.

Я отпускаю руку Катрин и спускаюсь по ступенькам вниз. В моей памяти проносятся самые разные картины. И, как мне кажется, смех. Далекий. Детские возгласы.

Иду дальше, и вот я уже у конца понтона, где мирно покачивалась яхта из красного дерева.

Я даже не знаю, о чем думаю. Я смотрю на безлюдный, но не забытый пляж Пампелон.

Второй глухой удар в груди.

Я сажусь и медленно погружаю ноги в теплую воду. Катрин молча стоит позади. Я уверен, что она даже не задается вопросом, почему я не снял туфли.

Постепенно темнеющее небо приобретает цвет индиго.

Новые картины. Более четкие. Протянутая рука отца, чтобы поднять меня на борт лодки. К горлу подкатывает ком.

И вот я слышу свой детский голос, который шепчет:

— Папа.

Трудно представить себе, как мне удалось организовать, все предусмотреть, детально расписать сценарий того, что случилось в тот день, почти в тот же час, быть может чуть раньше, в том величественном и холодном здании на берегу Женевского озера в его швейцарской части слева, когда, покидая Женеву, вы проезжаете мимо парка О-Вив и продолжаете движение в сторону Эвиана.

В тот день газеты привезли на пикапе, который я специально арендовал по этому случаю.

Альфред Морф принимает доставку.

В сопровождении водителя-курьера он размеренным, механическим шагом быстро пересекает аллею перед домом.

Здесь были газеты со всего мира, из всех мест, где проходил танец Симбалли.

И это последний, заключительный такт танца, громогласный и сверкающий.

Поскольку все эти издания находятся здесь не просто для того, чтобы представить свою обложку или первую полосу.

Альфред Морф берет их одну за другой, скрупулезно следуя моим указаниям с того дня, как я купил его услуги. Альфред Морф — это тот, кто четыре года назад с бесстрастностью исполнителя посадил меня в самолет, летевший в Момбасу. Он поочередно раскладывает газеты, показывает их название, объявляет о географическом происхождении, разворачивает их в нужном месте, выравнивает на огромном дубовом столе, где Мартин Ял обедает один.

Я представляю себе лицо Мартина Яла в ту минуту, я представляю его не просто с радостью, а с наслаждением и сладострастностью. Оно поначалу обязательно должно выразить холодное удивление, а затем, через секунды, гнев, почти безумную ярость.

Доставленные со всего мира, представляя весь мир, которому они нагло провозглашают и кричат новости, все эти газеты содержат совершенно одинаковую страницу: она белая, за исключением фотографии, напечатанной посредине, которая по размеру не превышает кисть руки и на которой запечатлены мы с Катрин в момент нашей свадьбы.

И в качестве подписи под ней всего два слова:

Я СЧАСТЛИВ!

Сноски

1

Улица Глясьер (от фр. Glacière — ледник), которая находится на южной окраине Парижа, получила свое название от местности, изобиловавшей болотами, где парижане добывали лед для погребов. В описываемое в романе время — район, где селились главным образом бедняки. — Прим. перев.

2

Отец очень богатый (англ.). — Прим. перев.

3

Gloria in Excelsis Deo (лат.). — Слава в вышних Богу. — Прим. перев.

4

Спускайся (англ.). — Прим. перев.

5

Dolce farniente (итал.) — сладкое безделье. — Прим. перев.

6

Société des Bains de Mer — компания, владеющая казино, среди которых знаменитое казино Монте-Карло, отелями, классифицированными как самые красивые в мире, роскошными ресторанами, курортами и гольф-клубами. — Прим. перев.

Content

Поль-Лу Сулицер
Деньги

Часть первая Безудержное радостное возбуждение…

1

2

3

4

5

6

Часть вторая Операция «Серебряный дракон»

7

8

9

10

11

12

Часть третья Эти люди с Багамских островов

13

14

15

16

Часть четвертая Солнечный пояс

17

18

19

20

21

22

Сноски