Алексей Валентинович Валеров

Новгород и Псков

Очерки политической истории Северо-Западной Руси XI–XIV веков

Введение

В историографии, посвященной социально-политическим отношениям в Древней Руси, уже давно и продуктивно разрабатываются проблемы истории отдельных земель. Среди прочих продолжает изучаться эволюция государственного строя северо-западных волостей. Работ, посвященных внутренней истории Пскова и особенно Новгорода, в распоряжении современного исследователя достаточно много. Но в редких из них затрагиваются вопросы, связанные с межволостными отношениями, или, уже, — отношениями Новгородской и Псковской земель. К этому следует добавить, что мало кто из ученых сопровождал свои построения источниковедческими, в частности текстологическими, разъяснениями. Поэтому, как представляется, давно назрела необходимость рассмотреть историю взаимоотношений Новгорода и Пскова в контексте сосуществования двух волостных систем, причем, основывая свои наблюдения на выводах, полученных путем сравнительного анализа новгородского и псковского летописного материала. И тем не менее, прежде чем обратиться к данной проблематике, следует проследить, по каким основным направлениям развивалась до настоящего времени историография отношений средневековых Новгорода и Пскова.

Еще Н.М. Карамзин включил ряд сюжетов из псковско-новгородских конфликтов XII–XIV вв. в свою знаменитую «Историю государства Российского»[1].

Автор первой специальной работы, посвященной средневековой истории Пскова, киевский митрополит Евгений (Болховитинов), также высказал некоторые суждения относительно характера новгородско-псковских взаимоотношений. На его взгляд, внешнее давление со стороны чудских племен вынуждало псковичей искать покровительства и защиты у новгородцев, что обусловило союз Пскова с Новгородом и долговременную зависимость первого от последнего. Знаменитый Болотовский договор ограничил новгородское управление Псковом, но, по замечанию историка, «не всегда в точности соблюдался», поскольку «новгородцы около самого Пскова долго еще удерживали за собой некоторые земли и для оных имели во Пскове особого своего тиуна и печать»[2].

Зависимым пригородом Новгорода характеризовал Псков С.М. Соловьев. Корни этой зависимости он видел в княжеских отношениях, когда Рюрик после смерти своих братьев принял их власть[3]. Вместе с тем княжескими отношениями конца X–XI в. было положено и начало отделению Псковской земли от Новгородской, после того как Владимир роздал своим сыновьям волости[4].

Намного подробнее рассмотрел положение Пскова в составе Новгородской земли Н.И. Костомаров. По его мнению, Псков издревле являлся пригородом Новгорода, составляя часть его волости, однако более конкретно определить характер взаимоотношений между двумя городами в период до XII в. ученый не решался. Комментируя события уже второй четверти XII в., Н.И. Костомаров пришел к выводу, что Псков только считался новгородским пригородом, так как имел «достаточно признаков самобытности». В дальнейшем Псков являл собой «отдельную землю и особое управление», составляя при этом вместе с Новгородом своеобразную федерацию. Тем не менее, псковичи продолжали признавать первенство Новгорода, и связь двух городов виделась историку «в образе родственного союза: так Псков именовался меньшим братом Новгорода». Немаловажное значение на политическую жизнь Пскова, как считал Н.И. Костомаров, оказывало противоборство двух городских партий, одна из которых тяготела к союзу с Новгородом, другая — стремилась к обособлению и искала поддержку у литовских князей[5].

Схожим образом рассуждал И.Д. Беляев. Связав возникновение Пскова с новгородской колонизацией на западных окраинах, в землях воинственных чудских и литовских племен, и выводя отсюда последующий его зависимый как пригорода статус, он вместе с тем полагал, что именно благодаря своему пограничному положению и соответственно особенному устройству Псков впоследствии должен был отделиться от Новгорода. Самые успешные шаги псковичей в деле завоевания независимости И.Д. Беляев относил к годам княжения Довмонта, которое, по словам ученого, «было самым блестящим временем во всей псковской истории». Отмечая большую долю самостоятельности города и признавая Довмонта главным основателем псковской независимости, И.Д. Беляев все еще склонен был рассматривать Псков как пригород, находившийся в подчинении новгородского веча[6]. Такая позиция исследователя, видимо, объясняется тем, что, как и Н.И. Костомаров, он усматривал в Пскове борьбу двух партий, с тем разве отличием, что партии эти именовал новгородскими — либо «господствующей», либо «потерпевшей поражение в Новгороде». В зависимости от исхода их соперничества на протяжении XII–XIV вв. менялся и характер отношений между городами. Но уже ко времени заключения Болотовского соглашения Псков давно обладал на деле всем тем, что уступал ему по договору Новгород[7].

Деятельное участие псковичей в борьбе новгородских партий отмечал и К.Н. Бестужев-Рюмин. В этом он видел особенность Пскова в сравнении с другими пригородами Новгорода. Попытки Пскова изменить свое положение становятся заметны с XII в. Начинается борьба с Новгородом, закончившаяся подписанием Болотовского договора, который оформил самостоятельность Пскова[8].

Позднее взгляды К.Н. Бестужева-Рюмина разделил В.С. Иконников, предпославший главе о псковском летописании в своем обобщающем труде очерк по истории Пскова. При этом он осветил летописные сообщения о столкновениях Пскова с Новгородом[9].

Немало уделил внимания взаимоотношениям Новгорода и Пскова А.И. Никитский. Введя в научный оборот большое количество летописного и актового материала, он попытался построить целостную концепцию псковско-новгородских отношений посредством изучения в основном политического и церковного быта городов. А.И. Никитский считал, что Псков изначально выступал как пригород Новгорода, и связано это было с особенностями устройства областного быта в Древней Руси, при котором старшинство одного города распространялось на всю область-землю, что фактически делало всех ее жителей единым целым. Поэтому псковичи могли принимать самое активное участие в делах новгородского веча и, следовательно, в борьбе новгородских партий, отголоском чего было появление в Пскове первых князей. Но это вовсе не означало утверждения в Пскове самобытности, и, в отличие от Н.И. Костомарова, А.И. Никитский отказывался видеть существование между Новгородом и Псковом какой-либо федерации. Псков оставался в подчинении Новгорода, а псковские князья «продолжали носить характер новгородских наместников», иногда выборных, как литовский Довмонт. Лишь со второй четверти XIV в. наступает время решающей борьбы Пскова за независимость[10].

Как видим, вопрос о взаимоотношениях Новгорода и Пскова был обстоятельно рассмотрен еще в дореволюционной отечественной историографии. Привлечение богатого фактического материала по истории Новгорода и Пскова в значительной мере обусловило известное различие во взглядах ученых на конкретные пути развития двух городов. Вместе с тем общим моментом для дореволюционной историографии было понимание сущности и характера тех социально-политических процессов, связывавших Псков и Новгород, которые большинством исследователей трактовались как эволюция от отношений зависимости и подчиненности пригорода старшему городу к равноправному сосуществованию двух вечевых городов-земель, каждая из которых имела свой самобытный уклад.

Для дореволюционных исследователей история отделения Пскова от Новгорода зависела от развития основных элементов общинно-вечевой государственности в Псковской земле. Для советских же авторов, обращавшихся, начиная с 20-х гг. XX в. к рассмотрению новгородско-псковских отношений, был важен факт наличия в Псковской волости черт феодального княжества или феодальной республики. То есть, иначе говоря, на первый план ставилось изучение социально-экономических вопросов, что заслоняло собой исследование социально-политических проблем. В связи с этим распространилось мнение о том, что в период, предшествовавший появлению крупной частной земельной собственности и класса бояр-землевладельцев в Пскове, здесь не могло возникнуть самостоятельной государственности. Возможность появления сепаратистских настроений по отношению к Новгороду в Пскове советские исследователи ставили в прямую зависимость от материального благосостояния псковской «господы» и ее собственности на землю, что будто бы позволяло боярам «младшего брата» Новгорода заявлять о своем политическом суверенитете. Весьма симптоматичны, например, высказывания акад. Б.Д. Грекова о том, что псковское вече являлось орудием боярских интересов[11]. На страницах трудов советских историков все чаще начинают фигурировать псковские бояре, манипулировавшие делами внутренней и внешней политики.

Как уже говорилось выше, дореволюционные исследователи, обращавшиеся к изучению псковско-новгородских конфликтов, во многом считали их результатом борьбы определенных партий, дифференцированных по внутри- или внешнеполитической ориентации. Советские историки добавили к этому дифференциацию по социальному признаку. Так, И.И. Полосин на основании анализа псковских летописных текстов выделял среди псковского боярства особую группу — «изменников-сепаратистов», отстаивавших идею независимости Пскова и постоянно спекулировавших на соглашениях то с Литвой, то с Новгородом[12].

Более осторожно подошел к сообщениям летописей М.Н. Тихомиров. По его словам, Псков имел наибольшее значение среди всех новгородских пригородов и даже изначально «представлял как бы особый центр обширной территории». Первые серьезные попытки псковичей отделиться от Новгорода историк видел в известных событиях 1136–1137 гг.[13]

В дальнейшем вопрос об отношениях Пскова и Новгорода в период до Болотовского договора становится для советской историографии второстепенным. Историки предпочитали, как правило, ограничиваться констатацией общеизвестных фактов и событий, не вдаваясь в детальное рассмотрение темы[14].

В отличие от своих современников, А.Н. Насонов уделял внимание проблеме взаимоотношений двух северно-русских городов в связи с изучением истории псковского летописания. Ученый отметил зарождение и развитие в Пскове в период второй половины XIII — начала XIV в. стремлений к политической самостоятельности. К этому же времени он относил становление собственного летописного дела в Пскове[15].

О второй половине XIII в. как времени обретения Псковом независимости от Новгорода говорил В.В. Мавродин[16].

В тесной связи с изучением общественного и государственного строя Псковской земли рассматривал вопрос об отношениях Новгорода и Пскова историк-юрист И.Д. Мартысевич. В его работах наиболее полно и разработанно представлена концепция феодально-республиканского развития государственности средневекового Пскова[17].

Методологические принципы и основные выводы, содержащиеся в работах И.Д. Мартысевича, были восприняты и несколько модернизированы в начале 70-х гг. Г.В. Проскуряковой и поддержавшей ее И.К. Лабутиной. Как подчеркивают авторы, именно развитие феодальных отношений в XIII–XIV вв. привело к дроблению Новгородской земли и одновременно образованию Псковской феодально-аристократической республики[18].

Вопрос о взаимоотношениях Пскова и Новгорода в XII–XIII вв. затронул в своих исследованиях о Псковской Судной грамоте Ю.Г. Алексеев. Политическую историю двух городов ученый также связывает с относительно ранним развитием феодальных отношений, на определенном этапе которых складывается «закономерный вариант» вечевой государственности, «альтернативный другому — княжеско-дружинному…»[19].

Сходное с взглядами В.В. Мавродина мнение встречаем у В.И. Охотниковой. Автор особо подчеркивает, что в литературе Пскова периода его самостоятельности личности Довмонта уделяется повышенное внимание, а его имя для псковичей стало символом военной доблести и мужества[20].

Особое место среди исследований советских историков, обращавшихся к теме новгородско-псковских взаимоотношений, занимает работа С.И. Колотиловой. Высказанная ей точка зрения на суть отношений Новгорода и Пскова до и после заключения Болотовского договора резко контрастирует с общепринятым в исторической науке мнением. Главная мысль С.И. Колотиловой сводится к отказу видеть во Пскове XII–XIII вв. простой новгородский пригород, во всем подчинявшийся решениям старейшего города. Исследовательница пришла к парадоксальному, по словам В.Л. Янина, выводу о том, что равноправные отношения Новгорода и Пскова были нарушены на рубеже XIII–XIV столетий вследствие изменений, произошедших в их экономическом и политическом положении, что привело к установлению вассальной зависимости Пскова от Новгорода[21].

Как видим, история изучения вопроса о взаимоотношениях Новгорода и Пскова в период до конца XIV в. имеет давнюю традицию. Еще в трудах дореволюционных отечественных историков была разработана целостная концепция социально-политического развития городов северо-западной Руси, в рамках которой наряду с исследованием проблем общественного и государственного строя Новгорода и Пскова в целом немало внимания уделялось и отдельным аспектам политической истории городов, в том числе и вопросу об их взаимоотношениях. Особенно это касается ученых, чьи работы посвящены непосредственно изучению средневекового Пскова. Социально-политическое устройство Пскова дореволюционные историки рассматривали в русле единой государственно-волостной системы Древней Руси, а эволюцию его отношений с Новгородом — от пригорода, подчиненного старейшему городу, к самодовлеющему государственному центру, отложившемуся от своей метрополии. В общих чертах такая схема политического развития Пскова была воспринята и советской историографией. Несмотря на значительные расхождения теоретического и методологического характера при изучении общественного строя городов северо-западной Руси, единым, как для дореволюционных, так и для советских авторов, стало мнение о том, что характер взаимоотношений Новгорода и Пскова в XII–XIV вв. напрямую зависел от хода процесса образования государственности в Псковской земле. В этой связи основные этапы в отношениях между двумя городами в историографии расценивались как важнейшие показатели, отражающие ту или иную степень политической самостоятельности Пскова. Закономерным итогом неуклонно возраставшего стремления Пскова к независимости стал считаться политический разрыв с Новгородским государством, зафиксированный, как полагает большинство историков, Болотовским договором.

Традиционное мнение об этапном характере Болотовского договора для истории политических взаимоотношений Новгорода и Пскова было подвергнуто серьезной критике и коренному пересмотру в одной из последних публикаций В.Л. Янина. Ученый считает, что поворотным пунктом в отношениях между Новгородом и Псковом стали события 30-х гг. XII в. В результате чего во Пскове возникает и существует на всем протяжении XII — первой половины XIV в. свой княжеский стол, новгородцы больше не присылают от себя посадников и «Псков не обнаруживает даже малейших признаков политической зависимости от Новгорода». При этом автором не исключаются «ситуации временных военных союзов» между городами[22].

Правильность утверждений В.Л. Янина подверг сомнению В.А. Буров. Он предлагает свой вариант политического развития Пскова. Отправным моментом для выяснения сути взаимоотношений Новгорода и Пскова исследователю служит осмысление средневековых терминов «братство», «старейший брат» и «молодший брат». Констатируя вслед за Д.С. Лихачевым существование смысловой разницы в использовании данной терминологии на Руси XI–XIII вв. и современностью, В.А. Буров именует Новгород старшим братом или общиной, а Псков — соответственно младшим. Социально-политический строй такой организации, характерной для северо-западной Руси, определяется им следующим образом: «Обе самоуправляющиеся общины во главе со своими князьями были объединены в одно государство с соблюдением принципа иерархии. Князь в Пскове не свидетельство независимости Псковской земли, а элемент самоуправления». В подтверждение автор приводит ряд летописных сообщений не только за XII–XIII вв., но и за XIV–XV вв., в том числе и текст Болотовского договора. В.А. Буров нетрадиционно говорит о том, что Новгород продолжал быть «действительно господином по отношению к своему "младшему брату" Пскову даже в XV в.»[23].

Гораздо более перспективным в плане дальнейшей научной разработки темы и изучения социально-политического строя городов северо-западной Руси представляется подход, предложенный в последние десятилетия И.Я. Фрояновым. Развитие взаимоотношений Новгорода и Пскова историк рассматривает в рамках единого для древнерусских земель процесса образования города-государства. Псков наряду с Ладогой, как полагает И.Я. Фроянов, являлся древнейшим новгородским пригородом, однако его положение стало меняться уже с начала XII в., когда явственно обнаружился сепаратизм псковской общины. Следствием центробежных тенденций в Новгородской земле были распад северо-западной федерации и начавшийся процесс волостного дробления. Постепенно возникали «новые, более мелкие государственные образования, что наблюдалось во всех древнерусских землях-волостях»[24].

Взгляды В.Л. Янина на историю Псковской земли и, в частности, ее взаимоотношений с Новгородским государством, получили поддержку со стороны К.М. Плоткина. Кратко характеризуя основные события псковской истории, К.М. Плоткин вслед за В.Л. Яниным рассматривает ее как историю суверенного государства, завоевавшего независимость от Новгорода еще в конце первой трети XII в. Традиционно как один из ярких периодов выделено К.М. Плоткиным княжение во Пскове Довмонта[25].

Вклад отечественной историографии в изучение истории Пскова и его взаимоотношений с Новгородом в домосковский период невозможно отрицать. Между тем спорный характер многих историографических выводов позволяет, несмотря на довольно пристальное внимание исследователей к древней псковской истории, вновь обратиться к рассмотрению частных и общих аспектов политического развития Пскова в XI–XIV вв. Поскольку основной корпус известий по истории взаимоотношений Пскова и Новгорода составляют записи летописей новгородского и псковского происхождения, данное исследование необходимо проводить с учетом специфики и даже политической конъюнктурности летописного материала. К сожалению, историографическая традиция не всегда следовала этому правилу.

Хронологические рамки работы охватывают период с начала XI в. до конца XIV в. И эта временная привязанность не случайна. Традиционно в отечественной историографии переломным моментом в развитии взаимоотношений Новгорода и Пскова считается Болотовский договор, относимый большинством историков к 1348 г. Вторая половина XIV в. становится временем, когда в русских землях происходят важнейшие социально-экономические и социально-политические изменения, связанные с быстрым ростом феодальных отношений и началом складывания Московского централизованного государства. Эти процессы в полной мере коснулись Новгорода и Пскова. Перестройка всех сторон общественной жизни не могла не отразиться на характере взаимоотношений двух крупнейших вечевых городов Руси. Принимая во внимание, что впервые история Пскова и его связей с Новгородом начинает освещаться на страницах летописей с XI в., полагаем рассматривать развитие новгородско-псковских взаимоотношений в период XI–XIV вв. Именно данная эпоха вызывает у исследователей пристальный интерес и горячие споры, обусловленные различием авторских подходов и гипотез.

Глава I

Псковское летописание в XIII — первой половине XIV в.

1. История изучения псковского летописания

Одним из главных источников по истории взаимоотношений двух крупнейших городских общин северо-западной Руси являются псковские летописные памятники, исключительное значение которых для темы исследования заставляет более внимательно отнестись к истории летописного дела во Пскове. Необходимость детального и критического анализа сведений псковских летописей становится очевидной ввиду сложившегося в исторической науке мнения о том, что развитие летописания во Пскове в частности и становление цельной литературной традиции вообще происходило параллельно процессу роста и укрепления в XIII — первой половине XIV в. независимости Псковской земли[26].

Действительно, проблема изучения ранних этапов летописания того или иного средневекового городского центра не может рассматриваться вне связи с его политическим и экономическим развитием. Как справедливо отмечал А.Н. Насонов, «появление летописных сводов означало появление таких письменных исторических произведений, которые содержали опыт средневекового построения истории государства, народа или народов, опыт построения и истолкования исторического процесса, как его понимали современники. Ясно, что возникновение и развитие летописания обусловливалось в значительной мере образованием и развитием, оформлением и укреплением древнерусского государства»[27].

Иными словами, рождение собственного летописного дела было закономерным следствием создания самостоятельной государственности.

А.Н. Насонов показал характерность этого процесса для всей Древней Руси, но мы считаем возможным отнести высказывание исследователя применительно и к Псковской земле. Как уже говорилось, в историографии прочно утвердилось мнение, основанное во многом на фактах, почерпнутых из текстов новгородских летописей, что государственную самостоятельность Псков приобретает лишь на рубеже XIII–XIV вв. или даже к середине XIV в., перестраивая в это время сложившийся порядок взаимоотношений со своим «старшим братом» — Новгородом. Период расцвета независимого Пскова приходится уже на XV в.[28] Следовал историографической традиции и А.Н. Насонов, основное внимание уделивший изучению поздних псковских летописных сводов XV–XVI вв. Установление же начального периода псковского летописания и история возникновения псковских летописей XIV в. в научной литературе остаются на сегодняшний день в целом малоизученными (работа Г.-Ю. Грабмюллера, несмотря на ее существенный вклад в разработку проблемы, не снимает многих вопросов, ввиду достаточно спорной методики, примененной этим исследователем[29]). Между тем рассмотрение вопроса о времени создания ранних, не дошедших до нас псковских летописных сводов позволяет проверить не только источниковедческие наблюдения предшествующих исследователей, но и по-новому взглянуть на ход внутреннего и внешнего развития Пскова в XII–XIV вв. В свою очередь, особенности общественно-политического строя Псковской вечевой республики, формировавшиеся в условиях постоянной борьбы за собственный суверенитет, не могли не отразиться на характере и тенденциях местного летописания. Восстановление актуального для летописца и его современников смысла, вкладываемого в содержание летописных записей, становится необходимым, чтобы адекватно воспринимать текст летописей при реконструкции истории политических взаимоотношений Пскова с Новгородом. В данной связи представляется целесообразным предпринять текстологическое исследование структуры летописного материала; определить круг источников, призванных обосновать мысль о стародавней автономии Пскова; установить те причины, которые побуждали создавать первые псковские своды.

В связи с главной задачей настоящей работы — проследить историю взаимоотношений Новгорода и Пскова в XI–XIV вв. в контексте их политического развития — возникает также закономерный вопрос о сопоставимости степени изученности новгородского и псковского летописания, из которого черпаются основные интересующие нас сведения.

Летописные памятники новгородского происхождения подвергались неоднократному глубокому изучению со стороны таких известных в прошлом и настоящем источниковедов, как М.П. Погодин, И.П. Сенигов, А.А. Шахматов, Е.Ю. Перфецкий, И.М. Троцкий, Д.С. Лихачев, Я.С. Лурье, В.Л. Янин, А.А. Гиппиус[30]. По сравнению с новгородскими летописями, летописи псковские — это та ветвь русского летописания, в рассмотрении истории возникновения и развития которой до сих пор остается много спорных или даже вообще не решенных вопросов. В распоряжении исследователя имеется лишь несколько работ, в которых летописные памятники Пскова становились предметом пристального источниковедческого анализа, причем часть из этих работ в каком-то роде уже устарела.

Это касается, например, статьи И.А. Тихомирова, посвященной «первой псковской летописи», под которой следует понимать как собственно Псковскую Первую, так и Псковскую Третью летописи. И.А. Тихомиров пришел к выводу о том, что привлекаемые им псковские памятники являются летописными сводами, в основе которых лежат «Повесть Временных лет», новгородское и местное летописание[31].

Более подробному изучению летописание Пскова было подвергнуто В.С. Иконниковым. Также не различая списки Псковской Первой и Псковской Третьей летописей, он называл среди их источников хронограф, «Повесть Временных лет», Новгородскую Первую, Новгородскую Вторую и Новгородскую Четвертую летописи, церковные и светские псковские записи, которые систематически велись с конца XIII в. Одним из первых псковских сводов В.С. Иконников считал свод 1510 г.[32] В отношении Псковской Второй летописи автор указывал на такие ее источники, как Псковская Первая, Новгородская Первая и Новгородская Четвертая летописи. Создание редакции Псковской Второй летописи В.С. Иконников относил к середине XV в.[33] Сравнив тексты Псковских Первой и Второй летописей, В.И. Иконников пришел к выводу, что «в основании обеих летописей лежал общий, более пространный источник», датируемый им первой четвертью XIV в.[34] Кроме того, исследователь называл еще своды 1461 г., 1547 г., 1568 г.

Многие заключения В.С. Иконникова были сделаны на основании кратких замечаний А.А. Шахматова. К сожалению, этот известный источниковед специально не обращался к изучению псковского летописания. Тем не менее в его работах встречаются некоторые ценные наблюдения. Так, А.А. Шахматов первым предположил, что древний псковский летописный свод, ставший общим протографом для всех псковских летописей, был составлен около 1481 г.[35] Впоследствии эта гипотеза получила поддержку и развитие в исследованиях А.Н. Насонова.

Ученый провел кропотливое изучение и сравнение всех известных к настоящему времени списков псковских летописей и выделил в самостоятельную группу Строевский, Архивский 2-й, Эрмитажный, Румянцевский 2-й и Казанский списки, которые определил списками новой летописи, названной им Псковской Третьей[36]. Таким образом, было проведено разграничение Псковских Первой и Третьей летописей, которые до А.Н. Насонова считались одной и той же летописью. Исследование списков псковских летописей, проведенное А.Н. Насоновым и предваряющее соответствующее издание 1941–1955 гг., было дополнено работой того же автора о псковском летописании в целом. В ней значительное внимание уделено реконструкции летописных сводов Пскова. Дополнительно аргументировав мнение А.А. Шахматова о существовании свода 1481 г., ставшего основой для Псковских Первой и Третьей летописей, А.Н. Насонов пришел «к предположению о существовании летописного свода, предшествовавшего своду 1481 г.»[37]. Им был, по мнению ученого, свод начала 60-х гг. XV в. Его источниками стали помимо местного летописного материала краткая выборка из Новгородско-Софийского свода, хронографические статьи и Новгородская Пятая летопись, а также не дошедший до нас западнорусский источник. Как полагал А.Н. Насонов, псковский свод начала 60-х гг. XV в. являлся общим протографом для всех псковских летописей, в том числе и Псковской Второй летописи[38]. Завершая свое исследование, А.Н. Насонов пришел к заключению, что «на основе этого свода вырастали также летописные своды конца XV — начала XVI в.» — своды 1464 г., 1469 г., 1481 г., конца 80-х гг. XV в., 1547 г., 1567 г. (свод игумена Корнилия)[39].

Изучение псковского летописания было дополнено в середине 1970-х гг. работой немецкого ученого Г.-Ю. Грабмюллера, вышедшей на немецком языке. Г.-Ю. Грабмюллер подверг критике концепцию А.Н. Насонова о своде начала 60-х гг. XV в. как общем протографе всех псковских летописей, считая, что Новгородско-Софийская выборка и Новгородская Пятая летопись были привлечены не при составлении этого свода, а в более позднее время и только в Псковских Первой и Третьей летописях[40]. По мнению немецкого исследователя, есть все основания выделять псковские своды XIV — первой половины XV вв. Определив два «слоя» псковского летописания — церковный и посадничий, — Г.-Ю. Грабмюллер полагает, что они были впервые соединены в псковский свод в 1368 г. За ним следовали своды 1410, 1426, 1436, 1449, 1467, 1481, 1482, 1486 гг.[41]

Некоторые наблюдения Г.-Ю. Грабмюллера встретили положительную оценку в рецензии Я.С. Лурье. Так, Я.С. Лурье в целом согласился с трактовкой, данной Г.-Ю. Грабмюллером взаимоотношениям псковских летописей с Новгородской Пятой летописью и извлечениями из Новгородско-Софийского свода. Однако он указал на то, что для реконструкции ранних псковских сводов «недостаточно наблюдений над предполагаемыми источниками свода»[42]. И хотя существование предложенного Г.-Ю. Грабмюллером свода 1368 г. кажется Я.С. Лурье вероятным, но «текстологически оно не доказано»[43]. По мнению отечественного исследователя, «предположения о сводах 1368, 1410 и 1426 гг. — это скорее догадки, основанные на простых возможностях, и не более обязательные, чем множество иных предположений о псковских сводах, которые могли существовать до 1481 г.»[44].

Таким образом, гипотеза Г.-Ю. Грабмюллера не получила поддержки у советских ученых. В силе остались основные построения концепции А.Н. Насонова о создании общего протографа всех псковских летописей не ранее второй половины XV в. В нее были внесены лишь некоторые коррективы. В.И. Охотникова в статье «Словаря книжников и книжности Древней Руси», посвященной псковским летописям, предположила, что «к концу XIV — первой половины XV в. можно отнести составление одного из первых псковских летописных сводов, его следы обнаруживаются в общерусском летописании»[45]. Однако исследовательница указывает на то, что «его состав не изучен»[46].

Традиционно в вопросе воссоздания истории складывания первых летописных сводов Пскова следует за А.Н. Насоновым и И.О. Колосова. Причем исследовательница особенно подробно подвергла критическому разбору монографию Г.-Ю. Грабмюллера. В частности, было отмечено, что «ошибочность некоторых выводов Грабмюллера проистекает из того, что он, сосредоточившись на отношениях Пскова с Литвой, Новгородом и Москвой, упустил из виду важные особенности общественно-политического строя Пскова, влиявшие на характер летописания», которое признается И.О. Колосовой посадничьим, ведшимся при Троицкой церкви[47].

В последние годы некоторые интересные замечания относительно времени создания начального псковского свода были высказаны В.К. Зиборовым. Предположив, что наличие в тексте летописи серии индиктов свидетельствует о времени окончания редакторской работы, и указав на обилие индиктов в псковских летописях за 998–1538 гг., В.К. Зиборов высказал мнение о том, что они «несколько удревляют» насоновскую датировку первого псковского свода, а «сравнение Архивского I списка ГИЛ со Строевским списком ПШЛ позволяет восстановить текст псковского свода, оканчивавшегося на 6946 г.»[48].

Как видно из приведенного историографического обзора, изучение псковского летописания с использованием строго научных методов текстологического исследования, разработанных А.А. Шахматовым и его последователями, началось лишь с выходом в свет публикаций А.Н. Насонова в 40-х-50-х гг. XX столетия. Выводы А.Н. Насонова во всех основных моментах были поддержаны учеными, работавшими в последующие годы, за исключением немецкого автора Г.-Ю. Грабмюллера. Большой заслугой А.Н. Насонова является, во-первых, классификация и систематизация всех известных науке списков псковских летописей, во-вторых, выделение трех ветвей псковского летописания и, в-третьих, определение поздних этапов и времени редакторской работы и составления летописных сводов во Пскове начиная с 60-х гг. XV в. В то же время следует констатировать, что степень изучения ранних псковских сводов остается до сих пор малоразработанной. С одной стороны, мнение А.Н. Насонова о том, что первым псковским летописным сводом был свод 60-х гг. XV в., уже не принимается как строго обязательное; с другой стороны, никто из современных источниковедов не решился предложить собственную интерпретацию и датировку начальных этапов развития псковского летописания. Гипотеза о существовании во Пскове летописных сводов, предшествовавших своду 60-х гг. XV в., остается в целом необоснованной текстологически (включая и предположения Г.-Ю. Грабмюллера). Все это позволяет предпринять попытку восполнить недостаток сведений о раннем периоде псковского летописания и редакторской работе до середины XV в., основываясь на выводах и наблюдениях предшествующих исследователей и используя современный метод источниковедческого анализа древнерусских летописных текстов.

2. Псковские известия в Новгородско-Софийском своде

В исследованиях, посвященных изучению летописных памятников Пскова, неоднократно отмечалось, что тексты псковских летописей содержат выписки и фрагменты, восходящие в своей основе к Новгородско-Софийскому своду первой половины XV в.[49] Действительно, тексты Псковских Первой и Третьей летописей на пространстве статей за XI–XIV вв. имеют целый ряд заимствований из новгородских летописных сводов XIV–XV вв. Такие записи определить достаточно легко.

К Новгородско-Софийскому своду, отразившемуся прежде всего в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях, восходят статьи под 6643, 6675, 6677, 6684, 6694 (в Псковской Третьей ошибочно указан 6604 г.), 6700, 6744 (известие о знамении, помещенное в Новгородской Четвертой и Софийской Первой под 6745 г.), 6820 (о войне Михаила Тверского с Новгородом) гг. — в Псковских Первой и Третьей летописях[50]; под 6710, 6713 (в Новгородской Четвертой и Софийской Первой помещено под 6712 г.), 6749 гг. (о взятии Копорья Александром Невским) — в Псковской Первой[51]; под 6544, 6567, 6568, 6621, 6721, 6724 (в Новгородской Четвертой и Софийской Первой назван не Всеволод Юрьевич, а Всеволод Мстиславич), 6731, 6742, 6750, 6772 — в Псковской Третьей[52].

Кроме того, в Псковских Первой и Третьей летописях есть погодные записи, близкие к таковым в Новгородской Первой летописи старшего и младшего изводов. Это статьи под 6732 г. (сообщение о Калкской битве) — в Псковских Первой и Третьей[53]; 6645 (краткое известие о смерти Всеволода Мстиславича), 6722, 6724, 6746, 6776 гг. — в Псковской Первой[54]; 6720 (помещенная между записями под 6621 и 6645 гг.), 6722, 6725, 6730, 6736, 6741, 6746, 6748, 6744 (в рассказе о событиях 1240 г. — о походе немцев на Водскую землю), 6748 (о взятии Изборска и сдаче Пскова), 6770 гг. — в Псковской Третьей[55].

Псковская Вторая летопись содержит лишь единичные записи, которые можно возвести к новгородскому летописанию: под 6574, 6624 (с добавлением «и с псковичи»), 6643 гг., а также под 6677 г. обширное Сказание о знамении и битве новгородцев с суздальцами, частично совпадающее с текстом Новгородской Четвертой летописи[56].

Помимо указанных статей, сходные с летописью Авраамки и Рогожским летописцем записи, которые по сути представляют сжатую выборку из «Повести Временных лет» о важнейших событиях начальной истории Руси, читаются в Псковских Первой и Третьей летописях под 6477, 6496, 6497, 6574[57], в Псковских Второй и Третьей под 6488[58] и в Псковской Третьей под 6367, 6370, 6374, 6377, 6387, 6388, 6419, 6453, 6455, 6463, 6480[59].

Сравнение перечисленных известий псковских летописей с аналогичными записями в памятниках, восходящих к Новгородско-Софийскому летописанию, позволило А.Н. Насонову установить, посредством каких именно новгородских источников эти сообщения попали во Псков. Таковыми он считал прежде всего сокращенное изложение Новгородско-Софийского свода или так называемые «Краткие извлечения» из него, т. е. протограф летописи Авраамки, летописца епископа Павла и Рогожского летописца, а также Новгородскую Пятую летопись[60]. Влияние материала этих памятников на все три псковские летописи А.Н. Насонов считал следствием того, что уже в их общем протографе — псковском своде середины 60-х гг. XV в. — эти заимствования читались[61]. Установленная таким образом зависимость псковских летописей от записей, восходящих к Новгородско-Софийскому своду, не давала возможности датировать древнейший летописный свод Пскова временем ранее, чем начало 60-х гг. XV в.

Построения А.Н. Насонова были скорректированы и уточнены Г.-Ю. Грабмюллером. Немецкий ученый убедительно показал, что Новгородская Пятая летопись и летописный материал из «Новгородско-Софийского свода в извлечениях» были использованы на совершенно разных этапах развития псковского летописания. Новгородская Пятая летопись была привлечена компилятором Строевского списка Псковской Третьей летописи около 1556 г.[62]; «Новгородско-Софийский свод в извлечениях» послужил источником составителю общего протографа Псковских Первой и Третьей летописей не ранее 1449 г., а затем в период между 1481 и 1550 гг. — уже непосредственному предшественнику Псковской Третьей летописи. Кроме того, автор Архивского I списка Псковской Первой летописи в качестве дополнительного материала присоединил к своему изложению известия, почерпнутые им из летописи Авраамки[63]. Псковская Вторая летопись, по мнению Г.-Ю. Грабмюллера, оказывается свободной от влияния новгородского летописания[64].

Следовательно, вопрос о времени создания протографа псковских летописей и реконструкция этого древнего текста до конца остаются неразрешенными. Устранение жесткой хронологической границы (середина XV в.), установленной А.Н. Насоновым для определения первого псковского свода, с одной стороны, и возможность связывать с более ранними временем, чем 1448 г., составление Новгородско-Софийской компиляции с другой[65], открывают новые перспективы для изучения начальных этапов летописания Пскова.

Кроме поздних вставок Новгородско-Софийского летописания в тексте псковских летописей на протяжении статей первой половины XIV в. можно обнаружить несколько известий общерусского характера. Это статьи под 6836 и 6839 гг. в Псковской Первой летописи и 6847 г. в Псковских Второй и Третьей[66]. Псковская Первая летопись, а точнее — ее Архивский I список, содержит под 6836 (1328) г. запись: «Зачало княжения Московского»[67]. По всей видимости, это заголовок, за которым в источнике, отразившемся в Архивском I списке Псковской Первой летописи, следовало сообщение о восхождении Ивана Даниловича Калиты на московский великокняжеский стол. Подобное известие находим в летописях Софийской Первой, Новгородской Четвертой, Новгородской Пятой и Авраамки[68]. При этом заглавие статьи в Новгородской Пятой летописи и летописи Авраамки ближе всего к записи в Архивском I списке Псковской Первой летописи (ср. Новгородская Пятая и летопись Авраамки: «Начало княженьи Московьскаго Ивана Даниловича»)[69]. Следующее сообщение — статья 6839 (1331) г., также встречающаяся в тексте Архивского I списка Псковской Первой летописи. Под этим годом записано: «Бысть помрачение солнцу»[70]. О солнечном затмении, случившемся в 1331 г., содержатся записи в летописях Новгородских Четвертой и Пятой и Авраамки[71]. Как и в случае с известием 6836 г., свидетельство Архивского I списка Псковской Первой летописи дословно совпадает с вариантом Новгородской Пятой и летописи Авраамки. В них читаем: «Бысть помрачение солнцу»[72]. Наконец, последнее летописное сообщение об общерусских событиях за первую половину XIV в. помещено в Псковских Второй и Третьей летописях под 6847 г., где читаем, что «оубиша ва Орде князя Александра и сына его Феодора различною мукою септевриа въ 28 день» (в Псковской Третьей летописи отсутствует упоминание о различных муках, а датой смерти князей стоит 28 октября)[73]. Известия об этих событиях, но в более подробном изложении, обнаруживаем в летописях Софийской Первой с датой 29 октября, Новгородской Четвертой — 29 декабря, но под 6848 г., в Новгородской Пятой и Авраамки, где вместо точного указания числа и месяца сказано лишь «той же осени»[74]. Трудно сказать, какая именно летопись послужила источником для псковского автора, но в любом случае несомненно, что сообщение об убийстве тверских князей Александра и Федора в Орде, общерусское по своему характеру, взято было из памятника новгородского происхождения. Скорее всего, вслед за Г.-Ю. Грабмюллером, выделившим ряд статей за XI — начало XIV в., общерусские известия псковских летописей можно возвести к летописям Новгородской Пятой и Авраамки, так как немецким исследователем было установлено, что Архивский I список Псковской Первой летописи дополнительно испытал влияние летописи Авраамки, а Строевский список Псковской Третьей летописи — Новгородской Пятой летописи. Таким образом, статьи 6836, 6839 и 6847 гг. в псковских летописях — позднего происхождения и не могли быть включены в древнейший псковский свод, ставший основой для всех трех летописей — Первой, Второй и Третьей.

В тексте псковских летописей в некоторых статьях присутствует ряд авторских замечаний, которые позволяют сделать определенно новые наблюдения по поводу истории летописания во Пскове. В рассказе Псковской Первой летописи о голоде 1230 г. находим фразу: «и иное зло писалъ бых, но горе и тако»[75]. Схожее замечание в статье 1341 г.: «а иное бых писалъ, то розратие вельми приточно бяше, но за умножение словес не писано оставих»[76]. Под 1348 г. в конце повествования о конфликте псковичей с литовским князем Ольгердом летописец говорит: «Се же оставльша, о немъ же послед напишем, и ныне возвратимся на ино сказание»; далее следует описание мора[77]. Статья 1352 г., также рассказывающая о море во Пскове, содержит запись: «Се же ми о сем написавшю от многа мало, еже хоудыи ми оум постиже и память принесе»[78]. Как и в Псковской Первой летописи, обнаруживаем аналогичные замечания в Псковской Второй летописи, правда, только дважды: под 1341 г. и 1352 г. Причем в последнем случае сказано следующее: «о семь (о море. — А.В.) пространне обрящеши написано в Рускомъ летописци», о котором Псковская Вторая летопись упоминает еще и под 1471 г. («о семь аще хощаше оуведати, прошед Рускии летописець, вся си обрящеши»)[79]. Псковская Третья летопись в основном схожа в интересующих нас моментах с Псковской Первой. Авторские замечания в ней находим под 1230 г., 1348 г. и 1352 г.[80]

Характер приведенных записей свидетельствует, что они были сделаны в результате сокращения при переписывании каких-то предшествующих текстов. Подобная редакторская правка могла быть осуществлена одним человеком. На первый взгляд, учитывая свидетельства Псковской Второй летописи, автор, сокращавший псковские летописные статьи и отсылавший читателей к «Русскому летописцу», не мог работать ранее последней четверти XV в. Между тем такому определению времени редакторской работы противоречат два обстоятельства. Во-первых, о «Русском летописце» не знают Псковские Первая и Третья летописи. Во-вторых, что представляется особо важным, составитель статьи под 1352 г. в Псковских Первой и Третьей летописях, объясняя то, что он «написавшю от многа мало», замечает: «еже хоудыи ми оум постиже и память принесе». Иными словами, он ссылается на то, что плохо помнит о море во Пскове, иначе бы он написал о нем подробнее. Данная авторская реминисценция показывает, что летописец был свидетелем тех событий, которые произошли в 1352 г., а значит, он вряд ли мог заниматься редактированием летописного текста позднее XIV в., а в конце XV в. — тем более. В связи с этим можно предположить следующее объяснение несоответствий, возникающих при сопоставлении Псковской Второй летописи с Псковскими Первой и Третьей. В общем протографе псковских летописей содержалось одинаковое первоначальное чтение статьи 1352 г., сохраненное затем в Псковских Первой и Третьей летописях, восходящих к Псковскому своду 1481 г. Псковская Вторая летопись, а точнее, свод 1486 г., который она отразила, сократила запись под 1352 г., как это делалось на всем протяжении этой летописи с материалами ее источников. При этом составителем свода 1486 г. была внесена ссылка на «Русский летописец», который, скорее всего, являлся каким-то общерусским сводом или летописью, созданными в XV в. Для выяснения истории псковского летописания до XV в. поэтому важны в первую очередь Псковские Первая и Третья летописи.

Прежде всего необходимо выяснить, когда именно работал редактор, сокративший ряд статей за XIII–XIV вв. В Псковской Первой летописи вслед за статьей 1352 г., содержащей описание мора, следуют еще две записи, относящиеся к тому же году: о построении купцами во Пскове деревянной церкви Св. Софии и о походе псковичей на Полоцк под руководством князя Евстафия[81]. В Псковской Третьей летописи хронология несколько иная. Возведение Софийской церкви отнесено к 6862 (1354) г. В этой же статье, но с поправкой «по том же», дается сообщение о походе к Полоцку во главе с князем Евстафием. А в следующей записи, 6863 (1355) г., вновь рассказывается об этом же событии[82]. Подобное различие в хронологии Псковских Первой и Третьей летописей в тексте за середину 50-х гг. XIV в. (учитывая также, что в Псковской Второй летописи постройка церкви Св. Софии датирована 6865 (1357) г., а поход на Полоцк — 6866 (1358) г.[83]) наводит на мысль о том, что путаница изначально присутствовала в тексте общего протографа псковских летописей и при создании каждой из них в отдельности составители по своему усмотрению вносили «ясность» в описание событий в промежутке 1352–1358 гг., произвольно проставляя даты.

Если данная мысль верна, то возникают сомнения по поводу того, почему редактор, написавший, по его словам, лишь «от многа мало» о море во Пскове в 1352 г., а на самом деле изложив все с подробностями и мелкими деталями, вдруг не смог правильно датировать постройку Софийской церкви и поход на Полоцк, случившиеся в течение нескольких последующих лет. Также бросается в глаза контраст в характере и содержании летописных записей до и после статьи 1352 г. В тексте, предшествующем этой статье, мы обнаруживаем целый ряд пространных сообщений, посвященных описанию событий политической и экономической жизни Пскова первой половины XIV в. (статьи под 1323, 1327, 1341, 1343, 1348 гг. — в Псковских Первой и Третьей летописях[84]), а затем следуют краткие записи, как правило, рассказывающие о церковных делах и лишь изредка перемежающиеся упоминаниями о деятельности князей и посадников второй половины XIV в.[85] Подобная разница между текстами Псковских Первой и Третьей летописей за первую и вторую половины XIV в. позволяет считать, что летописные записи после 1352 г. делались не тем человеком, который редактировал статьи 1230, 1341, 1348 и 1352 гг. Полагаем, что этот редактор закончил свою работу как раз около 1352 г. Косвенным подтверждением данному предположению может являться тот факт, что после середины XIV в. в Псковских Первой и Третьей летописях мы не встречаем замечаний, аналогичных сделанным под 1230, 1341, 1348 и 1352 гг.

На завершение одного из этапов летописной работы именно в начале 50-х гг. XIV в. указывает и использование индиктов при датировке статей 6849 (1341) г. и 6851 (1343) г. в Псковской Третьей летописи[86]. Исследовавший вопрос о наличии индиктов в псковских летописях В.К. Зиборов полагает, что их обилие «уникально, и именно это обстоятельство дает возможность утверждать, что все эти индикты были проставлены рукой летописца, который окончил свои записи в 6946 г.»[87]. Позволим себе согласиться с мнением исследователя лишь отчасти. Действительно, использование двойной датировки за 6903–6946 гг. почти в каждой статье свидетельствует в пользу вывода В.К. Зиборова. Однако к данной серии индиктов, как кажется, неверно относить индикты в записях под 6496, 6738, 6817 (в Псковской Третьей летописи, кстати, не замеченный исследователем), 6849 и 6851 гг. Между статьями 6851 и 6903 гг. присутствует слишком большой временной разрыв. О двойной датировке в статье 6496 (6497) г. мы не можем сказать ничего определенного. Другие же четыре индикта (6738, 6817, 6849 и 6851 гг.) для нас весьма интересны. В первом и третьем случаях летописные записи содержат те авторские замечания, о которых уже говорилось выше, а статья 6851 г. непосредственно примыкает к изложению событий 6849 г. Представляется, что и использование двойной датировки, и сокращения текстов с отметками редактора были сделаны одним человеком, причем писавшим около начала 50-х гг. XIV в. Указания индиктов в статьях 6849 и 6851 гг. связаны с тем, что летописец «вносил различные дополнения… спустя несколько лет после реального события»[88]. Дополнительным аргументом в пользу такого истолкования может служить и то, что в статьях 6849 и 6851 гг. (а также в ближайших к ним записях под 6844, 6846, 6856 гг.) приведена точная календарная датировка с указанием месяца и числа[89].

Помимо косвенных доказательств наличия какого-то этапа летописной работы во Пскове в середине XIV в. для восстановления истории древнейшего летописания Пскова необходимо привлечь сходные с псковскими летописями тексты и подробно рассмотреть вопрос об их взаимоотношении.

Как уже отмечалось выше, летописные заметки новгородско-софийского происхождения повлияли на состав некоторых псковских летописей. Между тем известно, что материалы псковского летописания отразились в летописании общерусском и прежде всего — в Новгородско-Софийском своде XV в., явившемся протографом Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей.

А.А. Шахматовым в данном отношении были выделены как неновгородские вкрапления в Новгородско-Софийский свод (т. е., по всей видимости, псковские) статьи о Довмонте, в том числе записи под 1266, 1271 и 1299 гг.[90]

Один из первых исследователей псковских летописей, В.С. Иконников, также отмечал многочисленные заимствования Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей из летописей Псковских Первой и Третьей (последние, правда, В.С. Иконников считал разными списками одной летописи): статьи 1323, 1341, 1342, 1352, 1437, 1474 гг. в Новгородской Четвертой и 1242, 1265, 1271, 1272, 1299, 1323, 1330, 1341, 1342, 1343, 1368, 1407, 1425, 1481–1523 гг. в Софийской Первой летописях[91].

Псковский летописный материал в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях обнаруживал и А.Н. Насонов — знаток русского летописания. Местными псковскими известиями, попавшими в Новгородско-Софийский свод, исследователь считал записи под 1323, 1330, 1341, 1342, 1406, 1407 гг. Кроме того, А.Н. Насонов отмечал, что в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях «под разными годами помещены кусочки из жития Довмонта» (под 1266, 1268, 1271, 1272 и 1299 гг.)[92].

Вслед за А.Н. Насоновым Я.С. Лурье называл указанные статьи извлечениями из псковских летописей. Также Я.С. Лурье полагал, что записи в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях под 1266 и 1268 гг. — это «псковская житийная повесть о князе Довмонте-Тимофее… разделенная на две части…»; равным образом под 1270 г. «помещены отрывки псковского сказания о Довмонте», причем Софийская Первая сохранила, по сравнению с Новгородской Четвертой, чтение, более близкое к оригиналу[93].

Исследованию Жития Довмонта и летописных источников о деятельности этого князя посвящена работа В.И. Охотниковой. Автор обращает внимание на то, что Повесть о Довмонте, отразившаяся в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях в записях 1265, 1266, 1268, 1271, 1272 и 1299 гг., в большинстве своем близка к тексту Повести, содержащейся в редакции Псковской Первой летописи[94].

Если суммировать наблюдения исследователей о псковских заимствованиях в Новгородско-Софийском летописании, то мы можем увидеть следующий перечень летописных статей в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях, возводимых к псковскому источнику: под 1242, 1265, 1266, 1268, 1270, 1271, 1272, 1299, 1323, 1330, 1341, 1342, 1352, 1368, 1406, 1407, 1425, 1437 гг. Записи, начиная с 1474 г., выходят за рамки 1448 г., а именно такая дата — самая поздняя из тех, что предлагаются исследователями для определения времени составления Новгородско-Софийского свода[95].

Представляется, что из указанных выше статей, содержащихся в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях, не все могут целиком считаться фрагментами древнего псковского источника. Чтобы выявить полноту и степень влияния псковских записей на Новгородско-Софийский материал, необходимо дифференцированно рассмотреть взаимоотношения каждой летописной статьи в рамках сравнительного анализа текстов псковских летописей и летописей Новгородской Четвертой и Софийской Первой.

В Новгородской Четвертой летописи под 6945 (1437) г. после сообщения о приезде из Москвы в Новгород митрополита Исидора рассказывается о том, что «и на зиме поеха митрополитъ во Пьсковъ… и во Пьскове постави имъ архимандрита Геласья и дасть ему соудъ владычнь и вси пошълины владычни»[96].

По сравнению с этой краткой записью псковские летописи дают более полную информацию, причем под 6946 (1438) г.: «Приеха в домъ Святыя и живоначалныя Троица и во град Псковъ митрополит Сидоръ Киевъскии и всеа Р усии, на память святого отца Николы, в рожественное говенце; того же дни литоргию соверши во святеи Троицы; и былъ во Пскове 7 недель; и постави архимарита Галасия во Пскове, и отня суд и печать, и воды, и земли, и оброкъ владычень, и вси пошлины владычня, и дасть ту всю пошлину владычню своему наместнику аръхимариту Галасею, а самъ поеде прочь»[97].

Не трудно заметить, что конструкции и детали псковской и новгородской версий текстуально не совпадают. Единственное, что сближает обе статьи, — упоминание самого факта приезда Исидора во Псков, поставившего здесь Геласия архимандритом и передавшего ему источники дохода и функции, которыми до этого обладал новгородский архиепископ. Однако смысловая близость — это еще не основание считать рассказ Новгородской Четвертой летописи извлечением из псковского источника. События, произошедшие во Пскове зимой 1438 г., серьезно затрагивали интересы Новгорода, а значит, обязательно должны были найти отражение в новгородском летописании. Полагаем, что запись Новгородской Четвертой летописи под 6945 (1437) г. — именно новгородского, а не псковского происхождения.

Таким же образом можно охарактеризовать и статью, рассказывающую о море, помещенную в Новгородской Четвертой летописи под 6932 (1424) г., а в Софийской Первой — под 6933 (1425) г. Софийская Первая летопись повествует, что «тое же осени бысть моръ великъ во Пьскове, и въ Великомъ Новегороде, и въ Торжку, и на Тфери, и на Волоце на Ламьскомъ, и въ Дмитрове и во иныхъ Русьскыхъ градехъ и селехъ»[98]. В Новгородской Четвертой летописи это известие предваряется сообщением о денежной реформе («денге сковаша») во Пскове, а в описании мора сказано, что он поразил население Новгорода, Пскова, Заволочья, Литвы и Ливонии, и добавлено, что «моръ быти в людехъ железою и охракъ кровию»[99].

Псковские летописи дают несколько иные описания. Согласно их чтениям, эпидемия затронула только Новгородскую и Псковскую земли, а Псковская Вторая летопись, в отличие от Псковских Первой и Третьей, вносит еще уточнение, что «мряху от Ильина дни и до Крещениа Господня; и тако преста моръ»[100]. Учитывая, что Псковская Вторая летопись сохранила по сравнению с Псковскими Первой и Третьей чтения, полнее отразившие их общий протограф — свод середины XV в.,[101] мы признаем вариант Псковской Второй летописи, содержащий некоторые оригинальные детали, именно тем текстом, который не утратил своего первоначального вида. Подробностей, имеющихся в Псковской Второй, нет ни в Новгородской Четвертой, ни в Софийской Первой летописях. И наоборот, летописи, восходящие к Новгородско-Софийскому своду, упоминают, что мор затронул, кроме Новгорода и Пскова, еще довольно обширную территорию, чего мы не находим ни в одной из псковских летописей. Между тем вряд ли возможно, чтобы и Псковская Вторая летопись, с одной стороны, и Псковские Первая и Третья — с другой, дающие несколько различные тексты в статье 1425 г. (что было связано с двумя разными этапами их редактирования), одновременно сократили рассматриваемую запись. Следовательно, в общем протографе псковских летописей не было упоминания Торжка, Твери, Волока Ламского, Дмитрова, Литвы и Ливонии, то есть Новгородская Четвертая и Софийская Первая летописи, скорее всего, либо использовали другой источник, либо, что более вероятно, отразили запись новгородского происхождения. Тем более известно, что мор был и в самом Новгороде. К этому добавим, что в период с 1423 по 1429 гг. новгородскую архиепископскую кафедру возглавлял Евфимий I Брадатый, при котором неновгородские литературные материалы вряд ли могли быть использованы владычными летописцами. Архиепископ, принявший участие в работе над летописными памятниками, исходя из своих сепаратистских настроений, «возобновил традиционный узконовгородский подход к ведению владычной летописи»[102].

Следующими статьями Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей, которые возводятся исследователями к псковским летописям, являются записи под 6913 (1405) г., 6914 (1406) г. и 6915 (1407) г. Сравнение текстов двух редакций, псковской и новгородско-софийской, определяет их различное происхождение. Это заметно, даже если опустить многочисленные подробности, содержащиеся в псковских летописях и отсутствующие в Новгородской Четвертой и Софийской Первой.

Новгородская Четвертая сообщает, что накануне войны литовцев с псковичами «митрополитъ еха къ Витовтоу»[103]. В псковских летописях данное известие отсутствует. Далее Новгородская Четвертая рассказывает: «и Витовтъ взя войною без вести на мироу Плесковьскои городокъ Коложе, а Плесковьскоую грамоту крестную присла в Новъгородъ, и стоя подъ Вороначемъ 2 дни и отъиде, волости ихъ повоевавъ, а крестьяны посекъ, а ныхъ в полонъ свелъ»[104].

Эти же факты в Псковской Первой летописи (как и в других) изложены по-иному: «Прииде… князь литовъскии Витовтъ, и повоева Псковскую власть и город Коложе взялъ на миру и на крестномъ целовании, а миру не отказавъ, ни крестнова целования не отславъ, ни мирныхъ грамот, а грамоту разметную псковъскую посла к Новугороду, а самъ окаянныи поиде на Псковскую землю, и шедши повоева… Коложскую землю… овых изсече, овых поведе во свою землю, а всего полону взя 11 тысящь мужеи и женъ и малых детеи, опроче сеченых; а под городомъ Вороначем наметаша ратницы мертвых детеи две лодеи…»[105]

После рассказа о войне с Витовтом Новгородская Четвертая летопись сообщает о «помощи» псковичам новгородцев: «А Псковичи жаловашася на Витовта Новоугородоу про Литовъскую воиноу, и Новгородцы не меташа братьи своеи молодшеи Псковичь, послаша имъ в помощь на Литвоу воеводы: Олександръ Костянтиновичь, Афанасеи Есифовичь сына посаднича, Фомоу Трошуникина, с вои, и они приихаша во Пьсковъ. И Псковичи отславъ ихъ к Новоугородоу, а сами ехавше, на крестномъ целовании повоеваша села Новгородцькаа Лоуки и Ржовоу»[106].

Другая версия произошедшего содержится в Псковской Первой летописи: «Посадникъ псковъскии Юрие Филипович Козачкович поимя с собою мало дружины мужии псковичь охочих людей, Смена со изборяны и островичи и вороначаны и велияны, шедше, повоеваша Ржову, а на Великих Луках стягъ коложскии взяша, и полона много приведоша. А навогородцы пришедше, псковичемъ никоея же помощи не оучиниша»[107].

Следующая запись в статье 6914 г., которую мы сравниваем, — о пожаре во Пскове. В Новгородской Четвертой летописи лишь сказано, что «на Духовъ день выгоре Плесковъ до Домантове стене»[108].

Псковская Первая в этом случае более подробна в описаниях: «Того же лета, месяца маия въ 31, на память святого мученика Еремея, град Псковъ весь погоре на самый Духовъ день;… загорелося во время пения обеднии от Оксеньтия Баибороды»[109].

Очередное фактологическое совпадение Новгородской Четвертой и Псковской Первой летописей — известие о помощи великого князя Василия I псковичам против Витовта. Новгородская Четвертая летопись рассказывает: «Князь Василеи ста за Псковичи, и съ своимъ тестемъ миръ разверже, и ходи противоу Витовта, и воевашася промежи себе»[110]. К этой записи под 6914 г. Новгородская Четвертая летопись добавляет под 6915 г.: «И князь Василеи воевался с Витовтомъ»[111].

Псковская Первая летопись повествует об этих событиях под 6915 г.: «…И князь великии Василии разверже миръ со княземь литовъскимъ Витовтомъ, с тестемъ своимъ, пъсковъския ради обиды…»[112]

По-разному описаны в Новгородской Четвертой и Псковской Первой летописях военные столкновения Пскова с Полоцком и Ригой в 1406/1407 гг. В первой читаем следующий рассказ: «Плесковичи ходиша ратию к Полоцкоу, и волости Полоцкии воеваша, и отъидоша. Акортъ местерь Рискни с Немци пришедъ ко Пьсковоу, и отъиде, а зло оучинивъ. И Пьсковичи ходиша воевать Немецъ съ княземь Даниломъ Александровичемъ. И сретоша ихъ Немци за Новымъ Городкомъ, и тоу бишася; и одолеша Псковичи, и бита ихъ в погоню на 15 верстъ до Кирьяпиве, а иныхъ поимаша и приведоша во Пьсковъ»[113].

В Псковской Первой летописи находим такое известие: «…князь Данилеи Олександрович и посадникъ Ларионъ Доиниковичь и весь Псковъ подъемше свою область всю, и поидоша к Полотьску..; и стояша у Полотьска 3 дни и три нощи, приидоша к Полотьску в пятокъ, и поидоша прочь в понедельник… Того же лета… прииде местерь рижькии со всею силою своею и съ юриевци и с курцы к городу Изборску, и ходиша по волости две недели… а под Псковомъ не быша»[114]. В следующем же году «князь Данило Александровичи, и посадникъ Юрии Филиповичь, и вси мужи псковичи подъемше всю свою область, идоша на Немецькую землю… И идоша в землю Немецькую за Новыи Городокъ, и сретоша Немецькая рать псковичь за 15 верстъ от Кирьипиге… и оударишася на них; они же оустремишася на бегъ и биша их на всю 15 верстъ поганых и до Кирьипиге… и паки возвратишася во свою землю со многим добыт комъ»[115].

Последнее известие, которое нас интересует в плане сопоставления Новгородской Четвертой летописи с Псковской Первой, — сообщение о военном столкновении псковичей с немцами из-за Порха в 1407 г. В Новгородской Четвертой находим такой рассказ: «И князь Костянтинъ Дмитриевичь со Псковичи взя Немецкои городокъ Порхъ. И Новгородци испросиша оу Витовта Лугвеня, и дасть имъ; и они подаваша емоу пригороды. И Немци приидоша в землю Псковьскую ратью и сташа станы, не дошедше Пскова, на Комне; и Псковичи сняшася с ними бится; и победиша Немци Псковичь и оубиша 3 посадники: Ефрема Кортача, Елентеа Гоубкоу, Панкрата»[116].

В Псковской Первой летописи события изложены по-другому: «…князь великии Костянтинъ еще оунъ сыи, оумомъ совершенъ, со псковичи подъемъ свою всю область… и поидоша в землю Немецькую к Порху, и повоеваша много погостовъ и много добытка добыта… А новгородцы в то время приведоша собе князя из Литвы, и спросиша оу Витовта князя Лугменя, а все то псковичемъ на перечину… Того же лета, месяца августа…прииде местеръ со всею землею Немецкою ко Пскову, и сташа Немцы в станы в Туховитичах. И псковичи совокупивше свою власть, опроче пригородовъ, и оусретоша Немець оу броду в Туховитичах…. а пъсковичи с ними бияхуся оу рецы, и поидоша Немцы прочь не оучинивше ничто же. И псковичи оуполчившеся и поидоша за реку въ след их, и оугнаша их за Камномъ на Лозоговичьскомъ поли, оже Немцы станы стоять в неделю по вечернии… А они погании бяхуть ополъчилися, и оударишася на них псковичи… и показаша псковичи плещи своя и побегоша; и оубиша на первомъ ступе Еленътия посадника, Кортача посадника, Панкратия посадника и инех…»[117].

Итак, достаточно подробные цитаты из Новгородской Четвертой и Псковской Первой летописей о событиях, касающихся истории Пскова в 1406–1407 гг., наглядно показывают, насколько записи в двух летописных традициях — новгородско-софийской и псковской — разнятся между собой. Дело здесь не только в детальности и подробности Псковской Первой летописи по сравнению с Новгородской Четвертой, так как псковский рассказ, использованный при составлении последней, мог быть сокращен. Для нас важен тот факт, что изложение одних и тех же событий дано в обеих летописях по-разному; мы не обнаруживаем явных текстуальных совпадений. Об этом же свидетельствует наличие в Новгородской Четвертой летописи некоторых уточнений, отсутствующих в Псковской Первой (как, впрочем, и в Псковской Второй и Третьей). Помимо прочего, укажем на несоответствия в датировке (возникшие, вероятно, в результате применения различных хронологических стилей), что вряд ли могло бы появиться в том случае, если бы составитель Новгородско-Софийского свода пользовался при описании событий 1406–1407 гг. псковским источником (так, борьба Пскова с Витовтом отнесена в Новгородской Четвертой к 6913 г., а в Псковской Первой к 6914 г.; столкновение Витовта с Василием Дмитриевичем дано в Новгородской Четвертой под 6914 и 6915 гг., тогда как в Псковской Первой лишь под 6914 г.; поход псковичей на немцев во главе с Даниилом Александровичем описан в Новгородской Четвертой под 6914 г., а в Псковской Первой — под 6915 г.); в то же время ряд других известий (о пожаре во Пскове, походе псковичей к Полоцку, взятии псковичами Порха и их поражении на Камне) датирован одинаково и в Новгородской Четвертой летописи и в Псковской Первой.

Таким образом, изложенные выше соображения позволяют больше не согласиться, а, наоборот, усомниться в том, что летописные статьи в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях под 1406 и 1407 гг. являются извлечением из источника псковского происхождения.

В тексте Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей под 6886 (1378) г. помещено известие о приезде во Псков князя Андрея Ольгердовича, восходящее, по мнению Я.С. Лурье, к псковским погодным записям[118]. Сообщение о вторичном вокняжении Андрея Литовского во Пскове сохранилось в Псковских Первой и Третьей летописях, где оно датировано 6885 (1377) г. При ближайшем рассмотрении текстов становится видно, что явного текстуального сходства варианты Софийской Первой — Новгородской Четвертой летописей и Псковских Первой — Третьей летописей между собой не демонстрируют.

Софийская Первая — Новгородская Четвертая летописи и Псковские Первая — Третья летописи о приезде во Псков в 1377 г. литовского князя Андрея

Софийская Первая летопись

«На ту же зиму прибежа въ Пьсковъ князь Андрей Литовской, и побывъ въ Пскове немного, и поеха на Москву к великому князю Димитрею Ивановичу; Великый же князь приять его съ любовию[119]».

Новгородская Четвертая летопись

«На ту же зиму прибеже въ Псковъ князь Литовьскии Андреи Олгердовичь, и целова крестъ къ Псковицамъ, и поеха на Москву из Новагорода къ князю великомоу Дмитрию, князь же приа его[120]».

Псковская Первая летопись

«Прибеже князь Андреи Олгердович во Псковъ; и посадиша его на княжении[121]».

Псковская Третья летопись

«Прибеже князь Ондреи Олгирдовичь во Псковъ, и посадиша его псковичи на княжение[122]».

С достаточной уверенностью можно говорить только о смысловой близости цитируемых известий, что отнюдь не мешает объяснять их соотношение друг к другу восхождением к различным письменным традициям.

Очередным псковским заимствованием в летописях, восходящих к Новгородско-Софийскому своду, некоторые исследователи считали рассказ о событиях 1368 г. Между тем статьи под 6876 (1368) г. в Псковских Первой, Второй и Третьей летописях, с одной стороны, и статьи под 6875 (1367) г. в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях, с другой, не обнаруживают текстуальных совпадений, хотя смысловые аналогии, безусловно, имеются. Сравним между собой тексты Новгородской Четвертой и Псковской Третьей летописей, в которых даны наиболее полные версии изложения событий.

В Новгородской Четвертой летописи сообщается, что «пришедше рать Немечкая и Велневичкаа», которая повоевала Псковскую волость до реки Великой и разорила округу под Изборском и Псковом[123]. Псковская Третья летопись различает две «рати»: одна из них — «немецкаа», подошедшая ко Пскову, которая «пожгоша посад оу Пьскова всь и Запсковья», а другая — «инаа рать немецькаа оу Велья из Налесьи была»[124]. Неудача псковичей объяснялась отсутствием в городе крупных военных сил, но если в Псковской Третьей летописи сказано просто, что «князя Александра ни псковичь в городе не было», то Новгородская Четвертая более информативна: «не бяша тогда ни князя Александра, ни посадника Лентиа, ни иныхъ людей добрыхъ: много в розьезди»[125]. Нападение немцев на Псковскую землю вызвало ответные действия псковичей по возвращении Александра. И рассказ Новгородской Четвертой летописи опять отличен от повествования Псковской Третьей. Новгородская Четвертая содержит краткую запись: «И ходиша Плесковици на Немечкую волость, и оубиша оу Плесковичь Селилу воеводу»[126]. Пространное же изложение находим в Псковской Третьей, причем, опуская все содержащиеся в ней подробности, укажем на разночтения с Новгородской Четвертой: 1) поход был осуществлен «к Новомоу городкоу… Чюдскои земли»; 2) Селила Скертовский не назван воеводой[127].

Результат сравнительного анализа летописных статей Новгородской Четвертой и Псковской Третьей летописей, рассказывающих о военном столкновении между Псковом и немцами, произошедшем в 1368 г., свидетельствует, на наш взгляд, о том, что текст в летописях новгородско-софийской традиции не является производным от текста псковского летописного источника, а возник на основе самостоятельных записей новгородского происхождения.

Сложнее дело обстоит со статьей, помещенной в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях под 6838 (1330) г., в которой рассказывается о конфликте между Псковом и московским князем Иваном Калитой из-за Александра Тверского, оказавшегося во Пскове на княжении. Сведения об этих событиях в Псковских Первой и Третьей летописях находим в статье 6835 (1327) г., но после фразы «и на третьее лето» (в Псковской Второй аналогичный рассказ, но в сокращенном виде, расположен, как и в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях под 6838 (1330) г.)[128]. Сравним варианты двух летописных традиций между собой на примере Софийской Первой и Псковской Третьей летописей.

Последние обнаруживают оригинальные дополнительные чтения по отношению друг к другу. В Софийской Первой летописи рассказывается, что с князем Иваном Даниловичем в Новгород приехали «князи Русьстии и Тферьстии князи, князь Костянтинъ и Василей, и князь Александръ Суздальский, и подъяша Новогородцевъ»[129]. В Псковской Третьей летописи сопровождавшие Ивана Калиту не названы, зато сообщается, что московский князь «подъяше новогородцовъ и всю область Новогородскоую от Белаозера и от Заволочьа и от Корелы»[130].

Раскрывая состав новгородского посольства во Псков, Псковская Третья летопись, в отличие от Софийской Первой, добавляет к нему посадника Федора, а в отношении боярина Луки Протасьева упоминает, что он был с дружиной[131].

Передавая отрицательную реакцию псковичей на приказ Ивана Калиты Александру Тверскому явиться в Орду, Софийская Первая летопись сообщает, что сначала псковский князь решил подчиниться и объясняет это тем, что Александр Тверской не хотел новых жертв: «се ли имъ любо, погании Тферь взяша, а людий овыхъ плениша, а овыхъ мечи изсекоша?» и съжаливси»[132]. В Псковской Третьей летописи данное чтение отсутствует.

Далее рассказ Софийской Первой летописи также содержит больше фактов, нежели Псковская Третья: в ответ на отказ псковичей выдать Александра «поиде князь великий Иванъ Даниловичь со всеми князи и съ Новогородци на Пьсковъ ратию, и ста въ Опокахъ…»[133]. После этого, наоборот, информативнее Псковская Третья летопись. Приводя слова Александра Тверского, адресованные псковичам, в которых князь объяснял жителям Пскова необходимость своего отъезда из города Псковская Третья содержит такие детали в речи князя, как напоминание о грозящем отлучении и просьбу: «толико целуите кресть на княгини моеи како вамъ не выдати», что псковичи и исполнили[134].

Объяснившись со всем Псковом, Александр Тверской, согласно Софийской Первой летописи, «отъеха въ Литву»[135]. В Псковской Третьей точно не сообщается, куда отправился князь, зато сказано, что «выеха князь Александръ изо Пскова пословно с псковичи, не мога трьпети проклятиа и отлучениа, зане князь Александръ добротою и любовию в сердци псковичемъ. Тогда бяшеть во Пскове туга и печаль и молва многа по боголюбивомъ князи Александре»[136].

Окончание статьи в Софийской Первой и Псковской Третьей летописях совершенно различное. Если первая ограничивается лишь упоминанием о том, что «пьсковичи же прислаша къ великому князю съ челобитиемъ въ Опоку, и смиришася»[137], то вторая дает очень подробный рассказ. Псковская летопись называет состав посольства от Пскова, указывает расстояние между Новгородом и Опоками, передает речь псковичей, обращенную к Ивану Калите, описывает его реакцию, а об обстоятельствах заключения мира говорит: «и кончаша миръ вечныи съ псковичи по старине, по отчине, и по дедине; и благослови митрополит Феогнистъ и владыка Моисеи Селогу посадника и всь Псков. И по томъ князь Александръ, бывъ полтора года в Литве, и приехаше въ Псковъ ко княгини, и прияша его псковичи съ честию и посадиша его въ Пскове на княжении»[138].

К рассказу об отъезде Александра Тверского в Литву в Софийской Первой летописи примыкает сообщение о возведении каменных укреплений Изборска на Жеравьей горе при посаднике Селоге[139]. Об этом же, но более детально Псковская Третья сообщает в отдельной статье, датированной 6838 (1330) г.[140]

Итак, какие же выводы можно сделать исходя из сравнения двух летописных текстов — в Софийской Первой и Псковской Третьей летописях, рассказывающих о псковских событиях 1330?

Последнее известие в Софийской Первой летописи о постройке новой изборской крепости, безусловно, псковского происхождения. Значительно труднее объяснить многочисленные текстуальные совпадения Софийской Первой и Псковской Третьей летописей в рассказе об Александре Тверском. Казалось бы, если Софийская Первая в основном имеет более сокращенное чтение, нежели Псковская Третья, то это можно трактовать как отредактированную передачу псковского источника. Однако нельзя забывать, что Софийская Первая летопись, в свою очередь, сохранила целый ряд подробностей, отсутствующих в Псковской Третьей. Представляется, что текст как псковских, так и новгородско-софийских летописей не является первичным; обе летописные традиции могли отразить один и тот же рассказ — «протограф», но псковские летописи, особенно Псковская Третья, — более подробно.

Таким образом, если возвращаться в целом к вопросу о заимствованиях в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях из псковского источника в пределах до середины XV в., то приведенный выше постатейный перечень подобных заимствований, который определяется исходя из указанных в работах отечественных источниковедов погодных записей, может быть несколько сокращен. Мы полагаем, что записи в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях под 1437, 1425, 1407, 1406, 1378, 1368 гг. — не псковского происхождения, хотя в них и повествуется о событиях во Пскове. Точно такими же записями летописца-новгородца о псковских событиях, а не извлечениями из псковских летописных источников, являются записи в Софийской Первой летописи под 1347, 1350, 1362, 1367, 1385, и 1418 гг., указанные Г.М. Прохоровым как возможно псковские по содержанию известия[141]. Никаких текстологических совпадений между Софийской Первой летописью, с одной стороны, и Псковскими Первой и Третьей летописями, с другой, не обнаруживается. Здесь важно отметить, что чтения, аналогичные некоторым из названных, можно обнаружить в Новгородской Первой летописи младшего извода[142]. Не касаясь сложного вопроса о взаимоотношениях Новгородской Первой летописи младшего извода и Новгородско-Софийского свода XV в., выдвинем предположение, что известия о Пскове восходят к владычным записям, сделанным в Новгороде в XIV — первой половине XV в., а также могут отражать какую-либо иную традицию новгородского происхождения.

Тем не менее основная часть указанных В.С. Иконниковым, А.Н. Насоновым и другими исследователями псковских заимствований в Новгородско-Софийском летописании сомнений не вызывает, что видно при сопоставлении текстов интересующих нас статей.

Спорным на толкования текстом в исторической литературе является псковский летописный рассказ под 1242 г. Текстологическое сравнение Софийской Первой летописи с летописями псковскими устанавливает сходство статей в части, где содержится укоризненное обращение Александра Невского к псковичам (см. табл. 1.2).

К древнейшим местным известиям относил запись под 1242 г. в псковских летописях А.Н. Насонов, отмечая при этом, что в Новгородской Первой летописи и памятниках Новгородско-Софийского цикла о Ледовом побоище сообщается в другой традиции[143]. В приведенном же летописном отрывке А.Н. Насонов предположительно видел «плод позднейшей обработки текста, производившейся в княжение кого-либо из князей, прибегавших во Псков «в печали», возможно — князя Александра Тверского»[144].

Софийская Первая и Псковские летописи об обращении Александра Невского к псковичам в 1242 г.

Софийская Первая летопись

«О невегласи пьсковичи! Аще забудете се и до правнучатъ великаго князя Александра Ярославича уподобитеся Жидомъ… Се же вамъ глаголю: «Аще кто приидетъ и напоследокъ рода его великихъ князей, или въ печали, приедеть къ вамъ жити въ Псковъ, а не приимете его, или не почтите его, наречетеся вторая Жидова[145]».

Псковская Первая летопись

«И рече князь Александръ: о муже псковичи, се же вамъ глаголю: аще кто и напоследъ моих пленникъ или прибежит кто в печали или тако приидет жити во град Псков, а вы его не приимете и не почтете его, и наречетеся вторая Жидова[146]».

Псковская Вторая летопись

«И тако клятвою извеща псковичемь, глаголя: аще кто и напоследи моих племенникъ прибежить кто в печали или так приедет к вамь пожити, а не приимете, ни почьстете его акы князя, то будете окаанни и наречетася вторая Жидова, распеншеи Христа[147]».

Псковская Третья летопись

«И рече Александръ псковичемъ: се же вамъ глаголю: аще напоследокъ моих кто соплеменникъ или кто прибежит в печали или так приедет жити к вамъ во Псковъ, а не приимете его а не почтете его, и наречетеся втораа Жидова[148]».

Мнение А.Н. Насонова поддержал и развил Ю.К. Бегунов, который целиком сопоставил тексты всех трех псковских летописей и выявил их оригинальные сведения, охарактеризованные им как «вполне заслуживающие доверия»[149]. На взгляд Ю.К. Бегунова, и летописная запись псковских летописей о Ледовом побоище, и знаменитое обращение князя Александра к псковичам были составлены во второй половине XIII в., хотя в отношении известной фразы Александра Невского исследователь замечал, что она может быть истолкована не как его подлинная речь, а как «местное предание», обработанное сочувствовавшим суздальским князьям псковским летописцем[150].

С Ю.К. Бегуновым не согласился Я.С. Лурье, для которого обращение князя Александра к псковичам и рассказ псковских летописей о Ледовом побоище в целом представлялись не псковским «местным преданием», а отражением Жития Александра Невского, где, по мнению автора, уже читался текст укоризненной речи Александра. В подтверждение своей мысли Я.С. Лурье обращает внимание на тот факт, что в Псковской Второй летописи помещается и текст самого Жития Александра Невского[151].

Так или иначе, но указание А.Н. Насонова относительно того, что оригинальные подробности псковских летописей о Чудской битве больше нигде не встречаются, до сих пор остается в силе. Сказанное следует отнести в том числе и к памятникам, содержащим Житие Александра Невского или его фрагменты — Новгородской Первой летописи младшего извода, Софийской Первой и Новгородской Пятой летописям (в Лаврентьевской летописи текст Жития обрывается после описания Невской битвы). В связи с этим Ю.К. Бегунов справедливо заметил, что как в непсковских источниках псковского летописца, так и в общем протографе псковских летописных сводов Жития Александра Невского, в частности, близкого к Житию в составе Псковской Второй летописи, не содержалось[152]. Сравнение текста Жития в редакции Псковской Второй летописи с летописными записями Псковских Первой, Второй и Третьей летописей в части, где читаются записи о событиях 1242 г., действительно не обнаруживает полного текстуального сходства между ними. Вместо укоризненного обращения «невегласи» в летописях присутствует более благозвучная для средневекового псковича фраза — «мужи псковичи». Летописный текст лишен традиционных для агиографического стиля литературных формул и библейских параллелей. Некоторую стилистическую близость с Житием Псковской Второй летописи можно усмотреть лишь в летописном варианте той же Псковской Второй, вероятно, испытавшей позднейшую редакционную обработку.

Напротив, наличие в рассказе Жития о Ледовой битве некоторых подробностей, характерных только для псковских летописных заметок (например, известие о том, что пленных немецких рыцарей вели босыми), позволяет допустить возможность их заимствования в текст Жития именно из псковского летописания или, по крайней мере, из общего между ними источника, каковым, по предположению Ю.К. Бегунова, могло являться старинное псковское предание. Очевидно, что Житие Александра Невского и псковские летописные заметки при всей их смысловой идентичности содержат различные по текстуальной форме варианты «речи князя Александра». Текст же Софийской Первой летописи соединил в статье 1242 г. обе эти вариации, одна из которых восходит к Житию Александра Невского 2-й редакции, а другая является древнейшим псковским известием, заимствованным, видимо, еще на стадии создания протографа Софийской Первой.

Начиная с 1265 г. в составе летописей Новгородско-Софийского цикла встречается целый ряд псковских заимствований, представляющих разбитую по годам Повесть о Довмонте. Дословные текстуальные совпадения фрагментов Повести в составе Софийской Первой, Новгородских Четвертой, Карамзинской и Пятой летописей с псковскими летописными редакциями Жития Довмонта, как уже говорилось выше, неоднократно отмечались в исторической литературе. Изучение взаимоотношений известий о Довмонте, включенных в общерусские и новгородские летописи, с одной стороны, и читающихся в псковском летописании, с другой, поставило исследователей перед фактом влияния псковских летописных текстов на состав памятников Новгородско-Софийского цикла. Вопрос о генетических связях летописных редакций Повести о Довмонте, стилистическом и текстуальном их сходстве, а также разночтениях рассмотрен в работах А.Н. Насонова, Г.-Ю. Грабмюллера и особенно подробно В.И. Охотниковой[153]. Суммируя наблюдения авторов, можно говорить о том, что в составе Софийской Первой, Новгородских Четвертой, Карамзинской и Пятой летописей фрагменты псковской Повести о Довмонте отразились под 1265, 1266, 1268, 1270, 1271, 1272 и 1299 гг. Тщательный анализ и специальное изучение этих записей было недавно предпринято в обобщающей работе В.И. Охотниковой, что фактически избавляет от необходимости вновь детально сопоставить интересующие нас летописные статьи.

Сравнение чтений Повести в Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописях с ее псковскими редакциями показало, что в целом текст ее исторической части намного полнее отразился в Софийской Первой, а в варианте Новгородской Четвертой (а также Карамзинской и Пятой) обнаруживаются сокращения литературных подробностей и агиографических характеристик Довмонта, опущены некоторые эпизоды в рассказах о победах над литовцами и немцами[154]. Стилистическая обработка Повести, произведенная новгородским автором, приближала ее текст «к лаконичным, деловым летописным заметкам»[155].

Следующая группа известий, происхождение которой исследователи связывают с книжной традицией Пскова, встречается в составе Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей на отрезке конца первой и второй четвертей XIV столетия. Во всех случаях — это сообщения, имеющие отношение к псковской и новгородской истории. В источниковедческой литературе специальное изучение данных записей на предмет их соответствия псковскому летописному материалу до сих пор не предпринималось. Относительно псковских текстов в русских летописях, их виде и редакциях, по справедливому замечанию В.И. Охотниковой, «мы имеем самое общее представление»[156]. В работах В.С. Иконникова, А.Н. Насонова и Г.-Ю. Грабмюллера главным образом приводится лишь краткий хронологический перечень летописных статей Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей, отвечающих аналогичным в списках псковских летописей[157]. Характер этих известий, их текстуальный, стилистический и смысловой состав, степень зависимости от псковского летописного материала к настоящему моменту в целом остаются невыясненными. Между тем текстологическое исследование следов псковских записей, особенно за XIV в., включенных в летописный свод первой половины XV в., протограф Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей, важно как в плане реконструкции древнейших пластов летописного дела во Пскове, так и для выявления некоторых дополнительных особенностей, свойственных тенденциям общерусского летописания XV в.

Совпадения Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей с летописями псковскими за XIV в. обнаруживаются начиная с известия под 6831 (1323) г.: в конце летописной статьи помещен рассказ об осаде Пскова немецкой ратью в соединении с новгородским сообщением о заключении Ореховецкого договора со шведами. Для текстологического сравнения целесообразно привлечь, с одной стороны, текст Новгородской Четвертой летописи (т. к. статью 6831 г. отразила только старшая редакция Софийской Первой, в данном случае полностью совпадающая с Новгородской Четвертой), а с другой Тихановский список Псковской Первой, который восходит к летописному своду 1469 г., но в то же время представляет копию с более древней рукописи XIV–XV вв.[158]

Новгородская Четвертая и Псковская Первая летописи об осаде немцами Пскова в 1323 г.

Новгородская Четвертая летопись, 6831 г.

«Приидоша Немци ратью къ Псковоу в кораблехъ и в лодьяхъ, на конехъ; стояше 18 днии, пороки бьюще, городы своа придвигивающи, а биющи стеноу. И князь Давыдъ приспе с мужи своими из Литвы, съ Плесковици, ополчився за Великую рекоу, и порокы и городы ихъ отнята; ту оубиша посадника Плесковьскаго Селилу Олексиничя, и отбежаша Немци съ многимъ студомъ и срамомъ от Пскова[159]».

Псковская Первая летопись, 6831 г.

«…приидоша Немцы къ Пскову, загордевшеся, в силе тяжце, без бога, хотяще пленити домъ Святыя Троица; приехаша в кораблех и в лодиях и на конях, с пороки и з городы и со инеми многими замышлении. Тогда же оубиша посадника Солила Олексинича. И стояша оу града 18 днии, пороки биюще, городы свои придвигивающи, за лесами лезуще, и Лествицы исчинивше через стену лести; и иная их замышления многа бяше… По том же божиимъ поспешениемъ приспе князь Давыдъ из Литвы с людьми своими. И помощию Святыя Троица и молитвою князя Всеволода и князя Тимофея, с мужи псковичи вополъчившеся, прогна их за Великую реку и пороки их отъяша, и грады и иная их замышления зажьгоша; и отбегоша Немцы со многимъ студомъ и срамомъ[160]».

Отличительные черты псковского летописного рассказа — яркое и подробное изображение, информативная наполненность, структурная и смысловая взаимосвязь эпизодов — заставляют признать его вариант первоначальным, а текст Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей — рассматривать как заимствованный. Кроме того, обстоятельное повествование псковской летописи Новгородская Четвертая передает с большими сокращениями: опущены эпизоды об осеннем нападении немцев на псковских купцов на р. Нарове и ответном походе псковичей во главе с князем Давыдом, о мартовской осаде Пскова немецкими рыцарями, о помощи изборского князя Евстафия и прибытии послов «силнии» из Немецкой земли и заключении мира «по псковской воли по всей»; не читаются даты событий; отсутствуют упоминания Св. Троицы и псковских патрональных святых, о посылке гонцов из Пскова к великому князю Юрию Даниловичу в Новгород и о том, что новгородцы «не помогоша».

Как уже говорилось выше, псковские известия проступают в рассказе Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей под 6838 (1330) г. о походе Ивана Калиты с новгородцами на Псков, церковном отлучении псковичей митрополитом Феогностом и вынужденном отъезде Александра Тверского в Литву. Первоначальный вид статьи 6838 г. более полно отразила Новгородская Четвертая летопись, где, в отличие от Софийской Первой, сохранилось чтение, близкое к тексту первоисточника[161].

Псковские летописные своды описывают события 1330 г. неодинаково. Псковские Первая и Третья летописи содержат развернутое повествование, поместив его в статью 6835 г. после известия о тверском восстании против Щелкана, с указанием «и на третиее лето». Рассказ Псковской Второй датирован 6838 г., но передан с большими сокращениями, что значительно обедняет его фактическую сторону и, по сути, лишает исследователя возможности полноценно сопоставить текст данной редакции с сообщением Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей[162].

Противоречивое по тенденциям изложение Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей в рассказе об Александре Тверском могло возникнуть в результате сочетания собственно новгородского и отличного от него по характеру источника, возможно, как раз псковского происхождения. Как считает Я.С. Лурье, заимствование и соединение противоположных по смыслу источников было свойственно для протографа Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей — сложного по составу и происхождению памятника[163]. Летописец мог несколько сократить содержание псковского рассказа, приспособив его к собственной повествовательной линии (опущены слова «всю область Новогородцкую от Белаозера и от Заволочия», имя посадника Феодора, участвовавшего в посольстве к псковичам, эпитеты «боголюбивый князь»), добавив при этом сведения из новгородского, а также неизвестного нам источника (ответ князя Александра послам)[164]. Так или иначе, влияние псковского летописного материала на протограф Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей в статье 6838 г. определяется довольно точно. В конце статьи Софийская Первая и Новгородская Четвертая передают известие о постройке псковичами Изборской крепости, которое можно рассматривать как сокращенную версию псковских летописей, сообщающих об укреплении Изборска в 1330 г.

Совпадающие с псковскими записями чтения обнаруживаются в Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописях и под 6849 г. Комбинации из общерусских и новгородских известий в статье 6849 (1341) г. нарушаются вставками о военных столкновениях Пскова с Ливонским Орденом.

В псковских летописях статья 6849 г. является одной из самых больших по объему. Особой детальностью изложения отличается Псковская Третья летопись, текст которой изобилует точными датами, именами участников событий и некоторыми оригинальными сведениями. Яркое и динамичное описание псковских летописей, их общая протографическая основа и тесная взаимосвязь, наличие собственной точки зрения на происходившее позволяет видеть в летописной статье 6849 г. отражение погодных записей современника[165].

Софийская Первая и Псковская Первая летописи об обращении псковичей к великому князю литовскому Ольгерду в 1341 г.

Софийская Первая летопись, 6850 г.

«Пьсковичи отвергшеся Новагорода и великого князя Московскаго, и послаша послы своя въ Видьбескъ, къ великому князю Олгерду Гедименовичю Литовскому, помочи просити, а на Новъгородъ лжу вскладывая: «братия наша Новогородци не помогають намъ; помози намъ, господине, въ се время, великий княже Олгерде[166]».

Псковская Первая летопись, 6849 г.

«И по томъ псковичи, нагадавшеся, послаша послове в Витебско ко князю Ольгерду помощи прошати, ркущи тако: братия наша н овогородцы нас повергли, не помагаютъ намъ; и ты, господине, князь великии Ольгерде, помози нам в сие время[167]».

Рассказ о борьбе Пскова с Орденом, его отношениях с Литвой и Новгородом в 1341–1342 гг. оказался включенным в текст Новгородско-Софийского свода, где, в отличие от псковских летописей, испытал позднейшее хронологическое расчленение и представляет собой компиляцию из новгородских и псковских известий под 6849–6850 гг. Составитель свода, пытаясь придать общерусское, но в то же время близкое и понятное новгородцу звучание данным записям, тенденциозно изложил псковский летописный материал, что в равной степени присутствует как в подаче Софийской Первой летописи, так и в тексте Новгородской Четвертой. Редакторской обработке особенно подверглись начальная и заключительная части псковского оригинала, содержавшие, как это видно из текста псковских летописей, упреки и жалобы летописца на отсутствие новгородской помощи.

Софийская Первая и Псковская Третья летописи о заключении в 1342 г. псковско-новгородского мира.

Софийская Первая летопись, 6850 г.

«Видевше же пьсковичи, что имъ помощи отъ Литвы неть, и положиша упование на бога и на святую Богородицю и на молитву великого князя Всеволода и князя Домонта, нареченнаго Тимофея, и добиша челомъ Новугороду, и тако смиришася»[168].

Псковская Третья летопись, 6849 г.

«И псковичи видеша, оже помочи имъ нетъ ни от коа страны, и положьше оупование на святоую великоую Троицоу и на Всеволодо воу молитву и на Тимофееву, и смиришася с Новымъгородом[169]».

Изменив первоначальный текст псковского источника в угоду своей позиции, новгородский редактор в дальнейшем фактически полностью заимствовал из него соответствующие своему изложению части. Более точно псковские летописные записи воспроизвел автор Новгородской Четвертой летописи, повествование которой сохранило стилистическую форму, близкую к тексту первоисточника. С другой стороны, некоторые синтаксические конструкции (например, словосочетания «великий князь», «князь литовский») встречаются только в Софийской Первой. Вместе с тем разночтения в передаче псковских известий в статьях 6849–6850 гг. между Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописями незначительны и носят стилистический характер. Последовательность сюжета о нашествии немецкой рати на Псковщину в обеих летописях в целом совпадает с аналогичным рассказом, читающимся в Псковских Первой, Второй и Третьей. Значительный объем исторического материала, текстуальное сходство, общие стилистические и литературные формы статей Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей с псковскими записями о событиях 1341–1342 гг. ставят перед необходимостью более внимательно отнестись к вопросу о том, к какой именно редакции псковских летописей стоят ближе известия Новгородско-Софийского свода. Обратимся к самим летописным текстам. Большинство текстуальных параллелей, включая фрагмент под 6849 г., рассказ Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей обнаруживает с чтениями Псковской Первой летописи.

Софийская Первая и Псковская Первая летописи о начале военного столкновения Пскова с Орденом в конце 1341 г.

Софийская Первая летопись, 6849 г.

«Того же лета, месяца сентябрия въ 9, убиша Немци въ Латыголе, на селе на Опочне, пословъ пьсковьскыхъ 5 мужь, Михаила Любенова съ дружиною, на миру, и пьсковичи же ехавши съ княземъ Александромъ Всеволодичемъ, и повоеваша Латыголу; и князь Александръ учинивъ розмирье съ Немци, и поеха прочь… А Немци приходиша со всею силою своею, и поставиша Новый городокъ на реце на Пижве, на Пьсковской земли[170]».

Псковская Первая летопись, 6849 г.

«Месяца сентября в 9 день, оубиша Немцы в Лотыголе, на селе на Опочьне, псковъских пословъ пять мужь, Михаля Любиновича и с нимъ дружину его на миру; и псковичи ехавше повоеваша Лотыголу о князи Александре Всеволодиче. И князь Александръ оучини разратие с Немцы, разгневався на псковичь и поеха прочь… А Немцы, тое зимы приехавше со всею силою, поставиша Новыи городокъ на реце на Пивжи, Псковъскои земле[171]».

Новгородская Четвертая и Псковская Первая летописи о событиях псковско-ливонской войны в 1342 г.

Новгородская Четвертая летопись, 6850 г.

«А Олгердъ и Кестутии повелеша своимъ Литовникомъ и видбляномъ и плесковицамъ бродитися за Великую реку, а не ведающе подъ Изборьскомъ рати; и они сташа станми на Коломне, перебродившеся. Олгердъ посла своихъ людеи въ сторожю предъ полкомъ, и они, ехавше, языка яша за Коломномъ и приведоша ко Олгерду, и онъ оуведа силоу велику немечкои рати подъ Изборьскомъ[172]».

Псковская Первая летопись, 6849 г.

«А Ольгердъ князь и Кестутии князь повеле своимъ Литовникомъ и видбляном и псковичемъ бродитися за Великую реку, а не ведуще под Изборскомъ рати; и они перебродившеся и ставше станми на Камне. А князь Ольгердъ посла своихъ людеи въ сторожу пред полкомъ; они же ехавше языка яша за Холохолномъ, и приведоша ко Ольгерду; и онъ поведа силу велику немецькия рати подъ Изборскомъ[173]».

Новгородская Четвертая и Псковская Первая летописи об осаде немцами Изборска в 1342 г.

Новгородская Четвертая летопись, 6850 г.

«И стояше ту Немци подъ Изборьскомъ 10 днии и воду отьяше отъ изборянъ, и помощью святыа Троица и молитвою святаго Николы отъидоша прочь, пожегше и пороки и всь запасъ свои, не ведающе, что нету въ Изборьске воды; но богъ храняше бе люди, тоу сущаа в немъ, а поганымъ вложи страхъ в сердца ихъ и обрати а на бегъ[174]».

Псковская Первая летопись, 6849 г.

«И стояша Немцы под Изборъскомъ десять днии, и воду отъяша от изборянъ; и помощию Святыя Троица и молитвою святого отца Николы отъидоша прочь, пожегше пороки и грады и весь запас свои, не ведающе, что во Изборску воды нетъ. Но богъ храняше градъ и люди, сущия в немъ, а поганым страх вложи въ сердца их и обрати я на бегь[175]».

Новгородская Четвертая и Псковская Первая летописи о литовских князьях во Пскове в 1342 г.

Новгородская Четвертая летопись, 6850 г.

«Тогда плесковици много истомившеся съ Олгердомъ, крестити его хотяще и на княжение его посадити въ Плескове, онъже отречеся креститися и княжениа плесковскаго; крестиша сына его Ондреа въ сборнеи церкви, и посадиша его плесковици оу себе на княжении, надеющися помощи отъ Олгерда. А Олгердъ и брать его Кестутеи поехаша съ своею силою в землю Литовскую, а помощи ни коея же не оучинивше Пскову толко хлебъ и сена около Плескова потравиша[176]».

Псковская Первая летопись, 6849 г.

«Тогда псковичи много стомишася со княземь со Ольгердомъ, крестити его хотяще и на княжении посадити во Пскове; онъ же отречеся крестити и княжения псковъскаго; и окрести сына своего Андрея во святеи Троицы в соборнои церкви и посадиша его на княжении псковичи, надеющися помощи от Олгерда. А князь Ольгердъ и брат его Кестутии прочь поехаша с своеми людми, а помощи никоея же оучинивше, толко хлебъ и сено около Пскова отравиша[177]».

Описание гибели литовского князя Любко в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях оказывается несколько ближе к варианту Псковской Третьей, нежели Псковской Первой.

Новгородская Четвертая и Псковские Третья и Первая летописи о гибели литовского князя Любко

Новгородская Четвертая летопись, 6850 г.

«Любко князь Воиневъ сынъ Полочкого, самъ дроугъ отъехавше отъ Олгерда и въехавше въ сторожевыи полкъ немецкои, не ведающоу ему, и ту его оубиша самого друга, и бысть Олгерду и Кестутью и инымъ княземь скорбь и печаль по Любке князи[178]».

Псковская Третья летопись, 6849 г.

«А Любко князь, сынъ Воинев полоцкого князя, самъ другъ отъехаше от князя Олигорда, и въехавше в сторожевыи полкъ в немецкии, не ведающу ему сторожовово полка, и тако его оубиша само друга; и бысть князю Олигорду и братоу его Кестоуиту и инем княземь скорбь и печаль по князи по Любке[179]».

Псковская Первая летопись, 6849 г.

«И Любко князь сам другъ отъеха от Ольгерда, и въеха въ сторожевыи полкъ немецькии не ведающоу ему, и тако его оубиша самого друга; и бысть Ольгерду князю и Кестуиту и инем княземь скорбь и печаль по Любце князи[180]».

Кроме того, отдельные эпизоды в изложении Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей соединяют чтения сразу нескольких псковских летописей.

Новгородская Четвертая и Псковские Первая и Вторая летописи о событиях псковско-ливонской войны 1342 г.

Новгорородская Четвертая летопись, 6850 г.

«Князь же Олгердъ прия челобитие плесковское, посла к нимъ напредь себе воеводу своего князя Юрья Витовтовича, а самъ с братомъ своимъ Кестоутьемъ, и с мужи своими литовники приеха в помощь псковицамъ и приводе сына своего съ собою Андреа, тако беше имя ему молитвеное, а еще бене крещенъ. И Олгердъ посла Юрья Витовтовича к Новому городкоу языка добывать, онъ же подоимя пьлесковичь охвочихъ людей, и поехаша на сумежье; и сретошася с великою ратью немецкою, оже они идуть на стояние ко Изборьску. И оубиша немци изборянъ и плесковичь 60 моужь на Мекужичкомъ поли, оу реки у Мекужичи, а Юрьи прибежа въ Изборескъ въ мале дружине. На оутриа приидоша немци ко Изборьску городу силою великою, с пороки и съ многимъ замышлениемъ, и оступиша градъ, хотяще пленити домъ святаго Николы[181]»

Псковская Первая летопись, 6849 г.

«Князь же Ольгердъ, послушавъ пъсковъских пословъ, не оставя слова псковъскаго, посла воеводу своего князя Георьгия Витовтовича; а самъ Ольгердъ подъимъ брата своего Кестуита и мужии своих Литовъковъ и мужии видьблянъ, и приеха в помощь псковичамъ, месяца июля въ 20 день, на память святого пророка Илии, и приведе с собою сына своего Андрея, тако бо бяше имя ему молитвеное, а еще бе не крещенъ. И Ольгердъ посла к Новому городку языка добы вати Георгия Витовтовича. Онъ же подымъ псковичь и изборянь охочих людей, и поехаша на сумежие языка добывати; и сретошася с великою ратию с немецькою на Микужичькомъ поли оу Микужичи речки, оже они идуть на стояние ко Изборьску; и оубиша о князи Юрии изборянъ и пскович 60 мужь, месяца авъгуста во вторыи день, а сам Георгии прибеже во Изборескъ в мале дружине. На оутрия же немцы приидоша ко Изборску с пороки и со грады и со многимъ замышлениемъ, и оступиша град, хотяше пленити домъ святаго Николы[182]».

Псковская Вторая летопись, 6849 г.

«Князь же Олгердъ съжаливъси и не остави мольбы и чолобитиа псковскаго, но въскоре посла воеводу своего князя Юрья Витовтовича; а сам князь Олгердъ подъимъ брата своего Кестоутиа и мужь своих Литовниковъ и видьблян. И приеха въ Псковъ иоуля въ 20, на память святого пророка Илии, и приведе сына своего Андрея, а еще бе не крещенъ. И тогда посла Юрья Витовтовича к Новому городку языка добывати; он же, подъимя с собою охвочих людей псковичь и изборянъ, и поехаша на соумежье, и сретошася с великою немецкою ратью на Мекузицком поли, оже они едут на стояние къ Изборску; и оубиша пскович и изборянъ 60 муж, авгоуста 2, а самъ Юрьи прибеже въ Изборескъ в мале дроужине. А на заоутрие немци приидошя къ Изборску с порокы и з городы и со многымъ замышлениемь, и оступиша град[183]».

Новгородская Четвертая и Псковские Первая — Третья летописи о событиях псковско-ливонской войны 1342 г.

Новгородская Четвертая летопись, 6850 г.

«Олгердъ и Кестутеи повелевше своей Литве бродитися за Великую реку въ Плесковъ, тако же и плесковици перебродишася с нимъ блюсти своихъ домовъ и женъ и детей отъ Литвы, а Олгердъ и Кестутии остася взади съ своими литовники и съ пьлесковици, в мале дружине; и поехаша въ Грамьское болото и начата перепытывати немечкои рати[184]».

Псковская Первая летопись, 6849 г.

«Ольгердъ же и Кестутии повелеша своеи силе Литве и видьбляномъ бродитися за Великую реку во Псковъ; тако же и псковичи перебродишася с ними, блюдущи своих домовъ, женъ и детей от Литвы; а князь Ольгердъ и Кестутии осташася взади с своими Литовники и со псковичи в мале дружине, и поехаша въ Грамъское болото, и начата перепытывати немецькоя рати[185]».

Псковская Третья летопись, 6849 г.

«И князь Олигордъ и брать его Кестоуити повеле своим Литовником перебродитися за Великоую рекоу во Псковъ, тако же и псковичи перебродишася с ними, блюдучи своих домовъ и женъ и детей от Литвы; а самъ князь Олигордъ и брать его Кестоуити осташася взади своими Литовники и с моужи псковичи в мале дружине, и поехаше в Грамское болото, и нача перепытывати немецкиа рати[186]».

Новгородская Четвертая и Псковские летописи о событиях во время осады Изборска немцами в 1342 г.

Новгородская Четвертая летопись, 6850 г.

«А в то время притужно бяше Избореску, и прислаша изборяне гонець въ Плесковъ съ многою тоугою и печалью[187]».

Псковская Первая летопись, 6849 г.

«А в то время притужно бяше Изборску; и прислаша изборяне гонець во Псковъ со многою печалию[188]».

Псковская Вторая летопись, 6849 г.

«А в то время притужно бяше велми изборяном, и прислаша гонець въ Псковъ съ многою тугою и печалью[189]».

Псковская Третья летопись, 6849 г.

«А в то время притоужно бяше велми Изборскоу; и прислаша изборяне гонца во Псковъ съ многою тоугою и печалию[190]».

Сопоставление псковских известий Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей в статьях 6849–6850 гг. с соответствующими чтениями трех летописей псковских показывает, что во многом тексты этих памятников тождественны между собой. В большинстве случаев чтения Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей совпадают с текстом рассказа в редакции Псковских Первой и Третьей, хотя в некоторых из них содержатся грамматические сочетания, однородные с Псковской Второй. Трудно, однако, предположить, чтобы составитель протографа Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей имел под рукой сразу несколько псковских летописных сводов, откуда, выбирая и совмещая тот или иной материал, составлял связный рассказ, аналогичный тексту дошедших до нас Псковских Первой, Второй и Третьей летописей. Особенности изложения псковских известий в статьях 6849–6850 гг. (впрочем, как и в остальных случаях), скорее всего, указывают на раннюю летописную традицию Пскова, отразившуюся как в летописях Новгородско-Софийского цикла, так и прочно вошедшую во все позднейшие псковские своды. По крайней мере можно предполагать, что создателем Новгородско-Софийского свода был привлечен псковский летописный текст, послуживший также протографом для Псковских Первой и Третьей летописей.

В летописной статье под 6860 г. Новгородская Четвертая летопись помещает обширное сказание, озаглавленное «О мору пьсковьскомъ», которое рассматривается некоторыми исследователями как псковское заимствование. Действительно, повествование о поразившей в 1352 г. Псков эпидемии сохранилось и в псковской летописной традиции, а именно — в Псковских Первой и Третьей летописях (Псковская Вторая передает сокращенное известие об этом событии). От варианта Новгородской Четвертой рассказ псковских летописей отличается дополнительными подробностями о продолжительности мора, построении церкви Св. Богородицы во Пскове, а также оригинальной вставкой о пребывании в городе архиепископа Василия Калики[191]. В остальном совпадения текстов Новгородской Четвертой и Псковских Первой и Третьей летописей почти дословное. Тем не менее достаточно определенно говорить о том, что сказание было включено уже в протограф Новгородской Четвертой летописи — Новгородско-Софийский свод первой половины XV в., — нельзя ввиду отсутствия описания мора в Софийской Первой, более полно отразившей текст общего с Новгородской Четвертой оригинала. Это, в частности, позволило Я.С. Лурье рассматривать весь рассказ о псковском море 1352 г. как самостоятельный литературный памятник новгородского происхождения, который «имеет церковно-учительный характер»[192]. Возможно, появление сказания в составе Новгородской Четвертой летописи и явилось следствием редакторских изменений, внесенных в текст оригинала, как предполагает Я.С. Лурье. Хотя не исключен и противоположный вариант: составитель Софийской Первой летописи сократил текст своего протографа, опустив при этом рассказ о псковском море. И то и другое может быть допустимо в одинаковой степени.

Гораздо труднее согласиться с мнением исследователя о том, что создание сказания как самостоятельного произведения следует связывать исключительно с Новгородом. Выше уже говорилось, что текст сказания оказался включенным в пусть и тесно взаимосвязанные между собой, но сразу две псковские летописи, общий протограф которых можно датировать 40 гг. XV в.[193] Развернутый вариант сказания, видимо, был известен и автору Псковской Второй летописи, текстуальную основу которой в части за XIV в. составили летописные своды еще более раннего времени, чем 40-е гг. XV в.[194] Следовательно, рассказ о море 1352 г. читался уже в общем протографе псковских летописей, составление которого может быть отнесено ко времени ранее середины XV в.[195] Учитывая, что в рассказ псковских летописей также интерполирован целый ряд оригинальных сведений, можно полагать, что описание мора было создано псковичем — очевидцем трагических событий и известно в составе псковских летописцев, начиная со второй половины XIV в. Последнее косвенно подтверждают и следы характерной для псковских записей середины XIV в. редакторской обработки в летописных статьях 1352, 1348 и 1343 гг. Как самостоятельный памятник, существовавший вне летописных сводов, сказание неизвестно. Поэтому автор созданной в первой половине XV в. Новгородской Четвертой летописи вполне мог почерпнуть сюжет о море для своего изложения, не только используя сведения дополнительно из псковского источника, но и напрямую передавая материал своего протографа.

Список статей, заимствованных в Новгородскую Четвертую и Софийскую Первую летописи из псковского источника, можно дополнить. Считаем, что сюда необходимо отнести запись под 6845 (1327) г. в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях в той ее части, где говорится об Александре Тверском. Новгородско-Софийская версия гласит: «И князь Александръ поиде изо Пскова върдоу, бывши въ Пскове 10 летъ»[196]. Эта запись почти дословно воспроизводит псковский текст. Псковская летопись содержит следующее известие: «В лето 6845. Князь Александръ поеха из Пскова в Орду, а жит Александръ во Пскове 10 лет»[197].

Помимо указанного заимствования летописи, восходящие к Новгородско-Софийскому своду, возможно, содержат еще одно извлечение из псковского летописного материала, хотя здесь может быть и иное толкование. Речь идет об известии 6835 (1327) г., которое в Софийской Первой летописи читается под заголовком «Щолканова рать»[198], а в Новгородской Четвертой обозначено как «Щолкановщина»[199]. Сведения об антиордынском восстании в Твери находим в псковских летописях также под 6835 (1327) г., причем в Псковских Первой и Третьей летописях они составляют единое целое с рассказом о конфликте из-за Александра Тверского псковичей с Иваном Калитой[200].

Л.В. Черепнин считал, что редакция «Щелкановщины», сохраненная в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях и отразившая текст середины XIV в., обработавший близкую к событиям 1327 г. тверскую запись, «была использована применительно к потребностям местного летописания» в Псковской Первой[201]. Иными словами, по мнению Л.В. Черепнина, текст Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей, по сравнению с Псковскими Первой и Третьей, первичен.

Столь категоричен не был Я.С. Лурье. Он полагал, что известие о восстании в Твери в 1327 г. в Новгородскую Четвертую и Софийскую Первую летописи было взято «из неизвестного источника», возможно, тверского, хотя, по всей видимости, Я.С. Лурье допускал и то, что это был источник псковского происхождения[202].

О существовании особой, так называемой Второй, редакции Повести о Шевкале/Щелкане, вобравшей в себя псковский материал, пишет и Е.Л. Конявская. Признавая в целом тверское происхождение этой редакции и возводя ее к реконструированному А.Н. Насоновым своду Арсения середины XIV в., исследовательница указала на оригинальные чтения Повести в варианте Псковских Первой и Третьей летописях, отсутствующие в других летописных памятниках. К ним относятся начальная фраза монолога Александра Михайловича Тверского; рассказ о посажении князя во Пскове, заменяющий сообщение о Федорчуковой рати; отсутствие статей, разделяющих собственно Повесть о Шевкале и так называемую повесть о «взыскании» Александра Михайловича; именование ордынского царевича не Щелканом, а Шевкалом. По мнению Е.Л. Конявской, «псковская редакция Второй повести» была использована затем при создании текста Софийской Первой летописи[203].

Версия об использовании Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописями именно псковского рассказа нашла себе сторонников в лице Г.-Ю. Грабмюллера и В.И. Охотниковой, причем немецкий ученый текстологически обосновывает свое мнение[204].

Вероятнее всего, правы оппоненты Л.В. Черепнина. Его схема происхождения текста «Щелкановщины» в новгородско-софийских летописях имеет один серьезный изъян. Как считает Л.В. Черепнин, в Новгородскую Четвертую и Софийскую Первую летописи повествование о тверском восстании 1327 г. попало из источника, отразившегося в Ермолинской и Львовской летописях. Между тем в их основе лежал Московский великокняжеский свод 1479 г., составленный уже после создания Новгородско-Софийского свода. Следовательно, Новгородская Четвертая и Софийская Первая летописи не могли использовать великокняжескую версию Сказания о «Щелкановой рати», сохраненную в Ермолинской и Львовской летописях. Поэтому значительно больше дает сравнение летописных записей под 1327 г. в Новгородской Четвертой и Софийской Первой, с одной стороны, и Псковской Первой и Третьей летописей — с другой. При таком сопоставлении мы можем обнаружить, что псковский вариант чуть более пространен. В нем, в частности, содержится в конце описания разгрома «Щелкановой рати» похвальное слово, адресованное Александру Тверскому: «И тогда же бяше боголюбивый князь Александръ оунъ верстою, съвершенъ оумомъ, целомудръ душею, подъимя мало дроужине и поехавъ во Псковъ град, и псковичи его приаша честно и кресть к немоу целоваше, и посадиша его на княжение»[205]. Составитель Новгородско-Софийского свода, использовавший псковский источник, опустил эту фразу, так как в Новгороде, поддерживавшем в первой половине XIV в. Москву, политика Твери в отношении Золотой Орды и в том числе деятельность Александра Тверского, как отмечал Я.С. Лурье, не вызывала сочувствия[206].

На то, что текст «Щелкановщины» в Новгородской Четвертой летописи является вставкой, указывает дублировка известий о поездке Ивана Калиты в Орду, о приходе татарской рати на Русь, о бегстве Александра Тверского во Псков в статье 6835 (1327) г.[207], о чем писал еще Л.В. Черепнин[208]. Важным представляется и тот факт, что в Псковских Первой и Третьей летописях рассказ о событиях, начиная с избиения «Щелкановой рати» в Твери в 1327 г. и заканчивая возвращением Александра Тверского во Псков в 1332 г., представляет из себя связное цельное повествование, а в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях оно как бы разбито по годам и вклинивается между новгородскими известиями.

Изложенные аргументы о взаимоотношении Новгородской Четвертой и Софийской Первой, с одной стороны, и Псковских Первой и Третьей летописей, с другой, в рамках статьи под 1327 г. дают достаточно оснований, чтобы утверждать об использовании компилятором Новгородско-Софийского свода псковского источника, а не наоборот.

Верхнюю границу существования какого-то летописного материала, происходившего из Пскова и привлеченного в новгородско-софийское летописание, помогает определить время возникновения самого свода, ставшего протографом для Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей.

Общеизвестная датировка Новгородско-Софийского свода 1448 годом была предложена А.А. Шахматовым в 1900 г. в работе «Общерусские летописные своды XIV и XV веков»[209]. Эту же дату находим в шахматовских «Разысканиях» и «Обозрении»[210]. Однако впоследствии исследователь от нее отказался. В публикации 1915 г. «Летописи» в XXV томе словаря Брокгауза-Ефрона А.А. Шахматов говорил уже предположительно о 30-х гг. XV в.[211] Об этом же периоде как о времени составления Новгородско-Софийского свода А.А. Шахматов писал также в своих поздних работах[212].

Первоначальную гипотезу А.А. Шахматова принял М.Д. Приселков и вновь указал на 1448 г.[213] Эту же дату находим у Д.С. Лихачева[214].

В исследованиях Я.С. Лурье приведены критические замечания по поводу такого определения времени возникновения Новгородско-Софийского свода. Ученый предположил, хотя и в общих чертах, что этот свод был составлен «в трудные годы феодальной войны 30–40-х гг. XV в.»[215]. В одной из своих последних работ Я.С. Лурье дополнительно аргументировал и уточнил ранее высказанное мнение, согласно которому датировать Новгородско-Софийский свод следует 1434–1437 гг.[216] В целом Я.С. Лурье остался верен гипотезе А.А. Шахматова о существовании Новгородско-Софийского свода XV в., причем привлекал для подкрепления своей точки зрения также текст Новгородской Карамзинской летописи (точнее, Новгородской Карамзинской Первой и Новгородской Карамзинской Второй)[217].

Анализ той же Новгородской Карамзинской летописи привел к совершенно противоположным выводам Г.М. Прохорова. Он усомнился в правильности общепринятого до того мнения о том, что две части Новгородской Карамзинской — Первая и Вторая — восходят к одному общему протографу. По предложению Г.М. Прохорова, Новгородская Карамзинская Первая восходит к «Киевскому» своду 1185 г., а Новгородская Карамзинская Вторая — выборка из общерусского и новгородского летописания, начатая в середине XIV в.[218] Таким образом, отрицается связь Новгородской Карамзинской с Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописями через общий протограф. Как полагает Г.М. Прохоров, Софийская Первая летопись прежде всего восходит к Новгородской Карамзинской Первой, а Новгородская Четвертая — объединяет тексты обеих подборок Карамзинского списка[219]. Полученные выводы в дальнейшем были развиты Г.М. Прохоровым в работе по сравнению текстов Новгородской Карамзинской, Софийской Первой, Новгородских Четвертой и Пятой летописей. Одним из дополнительных аргументов в пользу высказанной гипотезы стало предположение о том, что все общерусские летописные своды создавались не разово, а на протяжении длительного времени начиная с 80-х гг. XII в. Завершилась же работа по созданию сводных текстов в XV в.[220]

Мнение Г.М. Прохорова об отсутствии общего протографа ряда общерусских летописей — Новгородско-Софийского свода — было отчасти поддержано А.Г. Бобровым. Если в более ранних работах исследователь признавал существование свода (хотя и датировал его 1418 г.), то в последних публикациях А.Г. Бобров принял и развил выводы Г.М. Прохорова, а также еще раз попытался опровергнуть критические замечания Я.С. Лурье. Согласно построениям А.Г. Боброва, Новгородская Карамзинская Первая (именуемая автором «Сводом 1411 г.») возникла путем соединения новгородского летописания с общерусским (использованным в известиях до 1185 г.) и является первичной по отношению к Новгородской Карамзинской Второй, Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописям[221]. Общерусские известия за XII — начало XV вв., читаемые в Новгородской Карамзинской Второй, Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописях, попали в них не из общего протографа — предполагавшегося А.А. Шахматовым и Я.С. Лурье Новгородско-Софийского свода, — а напрямую из митрополичьего летописания («Свод Фотия 1418 г.»), привлеченного при создании Софийской Первой, с одной стороны, и Новгородской Карамзинской Второй — с другой[222]. Текст же Новгородской Четвертой летописи по отношению к Софийской Первой, как считает А.Г. Бобров, вторичен[223]. Реконструируемая А.Г. Бобровым последовательность возникновения и использования предшествующих памятников относительно интересующих нас летописей (Новгородская Карамзинская Первая — Софийская Первая — Новгородская Четвертая) позволяет ему вслед за Г.М. Прохоровым отрицать существование Новгородско-Софийского свода.

Гипотеза о самостоятельном возникновении сначала Софийской Первой летописи, а затем Новгородской Четвертой должна подразумевать возможность утверждения о том, что текст Софийской Первой в известиях, общих с Новгородской Четвертой, должен быть всегда полнее и менее подверженным искажениям, чем текст Новгородской Четвертой. Тем не менее Г.М. Прохоров и А.Г. Бобров не уделили должного внимания доказательству данного тезиса[224]. Наоборот, остается неопровергнутой аргументация Я.С. Лурье, показавшего, что Софийская Первая и Новгородская Четвертая летописи имеют между собой различные чтения в одних и тех же статьях, что может быть только в том случае, если редакторы и составители обеих летописей пользовались одним общим источником-протографом[225]. Поэтому представляется, что дискуссия вокруг гипотетического Новгородско-Софийского свода далека от завершения. При этом изложенные соображения относительно взаимосвязи Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей не дают оснований отказаться от гипотезы Я.С. Лурье, развившего предположения А.А. Шахматова.

В то же время в свете научных изысканий последних лет датировка Новгородско-Софийского свода как 1448 г., так и 1434–1437 гг. уже не может удовлетворять. Представляется, что соответствующим действительности является отнесение времени составления протографа Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей к концу 10-х гг. XV в., предложенное А.Г. Бобровым в его более ранней работе «Из истории летописания первой половины XV в.», когда исследователь еще не отказался от признания факта существования Новгородско-Софийского свода. Тогда А.Г. Бобровым в качестве возможной даты создания свода назывался 1418 г. В пользу такого мнения говорят следующие факты: 1) списки старшей редакции Софийской Первой летописи заканчиваются именно 6926 г.; 2) в списках младшей редакции Софийской Первой статьи в части за 1418–1428 гг. практически не совпадают с Новгородскими Карамзинской и Четвертой летописями; 3) некоторые записи в Новгородских Четвертой и Карамзинской, а также Софийской Первой летописи младшей редакции после 1418 г. текстуально не соотносятся; 4) за 20–40-е гг. XV в. в летописях Новгородско-Софийского цикла летописные сообщения вообще фактически отсутствуют; 5) идеологическая направленность Новгородско-Софийского свода — неприятие междоусобицы князей-братьев и одобрение решительных антитатарских действий — соответствовала также и ситуации конца 10-х гг. XV в.[226]

Итак, мы пока не можем согласиться с мнением, отрицающим существование Новгородско-Софийского свода, ставшего протографом для целого ряда летописей. Этому противоречит наличие в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях статей, общих по содержанию, но не идентичных друг другу. Некоторые чтения Новгородской Четвертой не могут быть возведены к Софийской Первой и наоборот. Происхождение подобных статей может быть объяснено только наличием общего протографа названных летописей. Что же касается датировки Новгородско-Софийского свода, то наиболее верной представляется версия А.Г. Боброва, называвшего 1418 г.

Мы коснулись вопроса о времени составления Новгородско-Софийского свода не случайно. Выяснение даты его создания имеет непосредственное отношение к истории псковского летописания. Если мы признаем, что Новгородско-Софийская компиляция была создана в 1418 г., то есть основания полагать, что псковский источник, использованный ей, был составлен до этого времени, то есть не позднее начала XV в. (в свою очередь, проведенный нами текстологический анализ псковских известий в Новгородско-Софийском летописании показывает, что их перечень не выходит за рамки XIII–XIV вв., что косвенно может объясняться привлечением их ранее середины XV в.). В таком случае, во-первых, еще раз подтверждается высказанное нами мнение о том, что по крайней мере статьи, рассказывающие о событиях во Пскове, произошедших в 1437 и 1425 гг., помещенные в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях, — не псковского, а местного происхождения. И во-вторых (и это особенно важно), факт окончания какого-то этапа летописной работы во Пскове оказывается не позднее первого десятилетия XV в., что свидетельствует о существовании псковского летописного источника, доходившего до времени более раннего, чем предлагаемые В.К. Зиборовым 30-е гг. XV в. Отсюда можно сделать вывод о том, что открываются новые перспективы для изучения раннего летописания Пскова, возможно даже XIV в.

3. Псковский летописный свод 1352 г. и его источники

На основании анализа псковских известий в тексте новгородско-софийских летописей за XIII–XV вв. совершенно отчетливо выявляется время около 1352 г., на котором обрывается перечень записей, отразившихся в общерусском летописании. Псковские заметки за XIII — середину XIV в., вероятно, представляют собой тот источник (возможно, какую-то его часть), который и был использован при составлении Новгородско-Софийского свода, ставшего протографом в первую очередь для Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей. В данной связи возникает закономерный вопрос: что являли собой псковские летописные материалы, заканчивавшиеся около 1352 г.? Были ли это простые летописные записи, краткий местный летописец, доведенный до середины XIV в., или же мы имеем дело с остатками не дошедшего до нас псковского свода, который можно условно назвать «сводом 1352 г.»? Если обратиться к высказываниям крупных отечественных и зарубежных источниковедов, то последнее предположение не выглядит маловероятным.

В.С. Иконников отмечал, что использование псковского источника другими летописными памятниками (хотя заметим, В.С. Иконников неверно причислял к ним Новгородскую Первую летопись младшего извода, в которой не находим ни одного прямого заимствования из известных нам псковских летописей) «может указывать и на время появления одного из ранних сводов во Пскове» и относил его к первой четверти XIV в.[227]

А.Н. Насонов также предполагал вероятность существования до составления Новгородско-Софийского свода цельного псковского летописного памятника, под которым автор подразумевал именно летописный свод, причем более ранний, нежели реконструированный им самим свод 1464 г.[228]

Немецкий ученый Г.-Ю. Грабмюллер не только предполагал существование псковского свода XIV в., но и доказывал это. По его мнению, серьезным препятствием для А.Н. Насонова в плане признания данного факта была его уверенность в использовании составителем общего протографа всех трех псковских летописей Новгородской Пятой летописи и краткой выборки из Новгородско-Софийского свода. Г.-Ю. Грабмюллер довольно убедительно показал, что влияние этих памятников XV в. на Псковские Первую и Третью летописи (Псковская Вторая в целом не обнаруживает новгородских заимствований) было разновременным и неоднократным, что исключает возможность их разового отражения в общем протографе псковских летописей[229]. Следовательно, жесткая грань — середина XV в., поставленная А.Н. Насоновым для определения первого псковского свода, должна быть устранена. Г.-Ю. Грабмюллер, основываясь по большей части на изменении характера псковских летописных записей, реконструирует «Первоначальную Псковскую летопись», время возникновения которой он относит к 1368 г. Кроме того, немецкий исследователь называет еще два псковских свода, уже начала XV в. — 1410 и 1426 гг.[230]

В рецензии на исследование Г.-Ю. Грабмюллера Я.С. Лурье отметил, что предположение немецкого историка о ранних псковских сводах — «это скорее догадки, основанные на простых возможностях, и не более обязательные, чем множество иных предположений о псковских сводах, которые могли существовать до 1481 г.»[231]; мнение Г.-Ю. Грабмюллера, как указывает Я.С. Лурье, «текстологически… не доказано»[232]. В то же время Я.С. Лурье признает большую вероятность существования псковского свода второй половины XIV в. При этом он замечает, что данное положение «может быть обосновано иными, более косвенными данными», а именно путем обнаружения в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях «целой цепи» псковских известий, что свидетельствует о наличии псковских сводов, предшествовавших созданию Новгородско-Софийского свода[233].

Существование ранних (XIV — начала XV в.) псковских сводов признает и В.И. Охотникова. Особенно подробно в своем исследовании, посвященном литературным памятникам о князе Довмонте, она останавливается на предполагаемом Г.-Ю. Грабмюллером псковском своде 1410 г.[234]

Итак, в работах целого ряда исследователей по крайней мере допускалась мысль о том, что во Пскове уже в XIV в. существовал летописный памятник в виде самостоятельного местного свода. Не был ли именно таким сводом выявленный нами псковский летописный источник, заканчивавшийся около 1352 г., который, в частности, отразился в летописях новгородско-софийской группы? На этот вопрос мы сможем ответить утвердительно в том случае, если сумеем показать, что данный источник, помимо чисто псковских погодных записей, содержал другие письменные памятники или выдержки из них.

В связи с этим стоит обратиться к тексту псковских летописей за XIII в., которые помещают целый ряд оригинальных летописных записей, не имеющих аналогий в новгородских и других сводах. Под 6738 г. в Псковских Первой и Третьей летописях сообщается о знамении, случившемся 14 мая в 3 часа дня, и о голоде, о котором известно также из новгородских летописей, но где он описан совсем по-иному[235]. В Псковской Первой летописи после рассказа о походе Александра Невского на Копорье в 6749 (1241) г. сообщается о Чудской битве 1242 г., но в особой редакции[236]. Также, Псковская Первая упоминает о поражении псковичей на Камне от Литвы под 6747 (1239) г. и о взятии Пскова немцами в 6748 (1240) г.[237] (оба этих известия помещены в Псковской Третьей летописи под одним, 6744 г., однако с расчетом лет)[238]. Под 6750 г. в псковских летописях содержится рассказ об освобождении Пскова Александром Невским и о Чудской битве с датой 1 апреля[239]. В Псковской Третьей летописи есть сведения о междоусобице в Литве в 6773 (1265) г., присутствующие также в летописи Авраамки, но в ином виде[240]. Оригинальным является известие под 6755 г. в Псковских Первой и Третьей летописях о поражении псковичей от Литвы на Кудепи[241]. Далее находим сообщения о князе Довмонте, более нигде не читающиеся: о бегстве князя во Псков в 6773 (1265) г. в Псковской Первой[242], о походе псковичей во главе с Довмонтом на Литву в 6774 (1266) г. в Псковской Первой[243], о победе немцев над псковичами 12 января 1284 г. на Волысту (Мариенбург, Алуксна), случившейся «по двою недель» после знамения, в Псковских Первой и Третьей[244], о битве псковичей с немцами под Псковом в 6807 (1299) г. и о смерти Довмонта в Псковской Первой[245]. Наконец, Псковская Третья рассказывает под 6801 г. о бегстве во Псков Дмитрия Александровича Нижегородского[246]. Кроме того, Псковские Первая и Третья летописи содержат хронологическую сеть, обрывающуюся на 6776 г., и южнорусские известия, часть которых вообще уникальна, а часть обнаруживает аналогии с записями летописи Авраамки. Это сообщения о взятии татарами Переяславля Русского 3 марта 1239 г., Чернигова — 18 октября 1239 г., Киева — 19 ноября 1240 г., о смерти Владимира Рюриковича Киевского в 1239 г., об убийстве в Орде Михаила Черниговского и боярина Федора, помещенное ошибочно под 6747 г.[247] Причем, судя по записям в Псковской Третьей летописи под 6744 г., хронологическая сеть, южнорусские известия и некоторые оригинальные псковские записи были связаны между собой.

Выделенные статьи можно разделить на две группы. С одной стороны, это местные псковские летописные записи, начинающиеся с 30–40-х гг. XIII в., о чем писал А.Н. Насонов[248], с другой — заимствования из какого-то южнорусского источника, отмеченные В.С. Иконниковым и В.И. Стависким[249]. Если выводы А.Н. Насонова о существовании летописного дела во Пскове в XIII в. вряд ли у кого-нибудь вызовут сомнения, то вопрос об использовании в псковском летописании источника южнорусского происхождения, как нам представляется, не до конца выяснен. Заключения, к которым пришел В.И. Ставиский, проанализировавший южнорусские известия в Псковских Первой и Третьей летописях, не могут считаться полностью доказанными. Не имея возможности подробно пересказать содержание статьи В.И. Ставиского, в которой автор попытался восстановить историю появления в псковских летописях известий о событиях в Южной Руси, остановимся лишь на основном выводе данной работы. Исследователь, отметивший наличие сходных с Псковскими Первой и Третьей летописями южнорусских сведений также в летописях Авраамки и Супрасльской, полагает, что все эти летописные памятники восходят к псковскому своду 50–60-х гг. XV в., который использовал особую версию Новгородской Первой старшего извода, где отразилась Киевская летопись 1239 г., продолженная отдельными записями до 1250 г. Причем статьи за 1239–1250 гг. в данной Киевской летописи отличны от текста летописи Галицко-Волынской, лежащей в основе Ипатьевской[250].

С подобным ходом рассуждений В.И. Ставиского трудно согласиться. Во-первых, сразу же укажем на одну ошибку автора, которая обусловила, на наш взгляд, неправильное определение В.И. Стависким времени использования составителем общего протографа Псковских Первой и Третьей летописей южнорусского источника. Ученый (при этом почему-то ссылаясь на мнения А.А. Шахматова и А.Н. Насонова) полагает, что Псковские Первая и Третья летописи, с одной стороны, и летописи Авраамки и Супрасльская, с другой, восходят к одному и тому же псковскому своду середины XV в.[251] Между тем в основании этих двух групп летописей лежат разные своды, хотя и составленные (или переписанные) во Пскове. Псковские Первая и Третья летописи действительно имели своим протографом псковский свод, условно датируемый А.Н. Насоновым 1464 г.[252] Источником же летописи Авраамки (а также Супрасльской и летописей из Синодального сборника № 154 и Толстовского списка I № 189), как показал А.А. Шахматов, являлся свод второй половины XV в., вероятно, составленный во Пскове, но соединивший в себе летописи новгородские[253]. Таким образом, Псковские Первая и Третья летописи и летописи Авраамки и Супрасльская происходили из разных сводов, а значит, их южнорусские известия, более нигде не читающиеся, не могут восходить к одному общему протографу.

Во-вторых, В.И. Ставиский полагает, что южнорусские известия попали в псковский свод (и далее в псковские летописи) из Новгородской Первой летописи старшего извода особой редакции[254]. С этим вряд ли можно согласиться, поскольку сомнительно, чтобы подобные сведения были опущены сразу в трех реально дошедших до нас летописных памятниках Новгорода — Новгородской Первой старшего извода, Новгородской Первой младшего извода, Новгородской Четвертой, а также Софийской Первой летописи. Известно, что Новгородская Первая летопись старшего извода особой редакции отразилась в летописях, восходящих к Новгородско-Софийскому своду (Новгородской Четвертой и Софийской Первой), и в Новгородской Первой младшего извода, дополнительно повлияла на Новгородскую Четвертую, и в то же время некоторые ее чтения не имели аналогов в Новгородской Первой летописи по Синодальному списку[255]. Иначе говоря, если принимать в данном случае точку зрения В.И. Ставиского, мы должны будем признать, что оригинальные сведения южнорусского происхождения, имевшиеся в Новгородской Первой летописи особой редакции, независимо друг от друга были сокращены составителями или редакторами Новгородской Первой старшего извода, Новгородской Первой младшего извода, Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей, что просто было невозможно.

В-третьих, В.И. Ставиский считает, что определяемый им южнорусский источник (то есть Киевская летопись 1239 г., продолженная записями до 1250 г.) был идентичен южнорусскому своду, отразившемуся в Ростовском владычном летописании после редакции второй половины XIII в. (до 1276 г.), Новгородской Первой летописи старшего извода, а также в более первичном виде — в Московском своде 1479 г. и Ермолинской летописи (а вероятно, и в их протографе)[256]. Однако южнорусских известий, сходных с известиями Псковских Первой и Третьей летописей, в указанных летописных сводах мы не находим. Более того, в отношении Новгородской Первой летописи старшего извода установлено, что ее южнорусским источником была непосредственно Киевская летопись (по В.Т. Пашуто — 1238 г.), и в Новгородской Первой старшего извода после 1238 г. сообщений о событиях в Южной Руси вообще нет[257]. Южнорусский источник, использованный в псковских летописях, по крайней мере в части за 1239–1250 гг., был отличен от Галицко-Волынской летописи, отразившейся в Ипатьевской и сходной с ней летописи, южнорусские статьи которой попали в Московский свод 1479 г., Ермолинскую летопись и Ростовское владычное летописание второй половины XIII в.

В-четвертых, Новгородская Первая летопись особой редакции, или «Софийский Временник» по А.А. Шахматову, — это всего лишь гипотетический летописный свод, призванный облегчить задачу объяснения ряда трудновозводимых к какому-либо из известных письменных памятников новгородских известий Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей. Если при этом обратить внимание на точку зрения исследователей последних десятилетий о составлении «Софийского Временника» еще в XII в.[258], что кажется весьма правдоподобным, то, следовательно, этот предполагаемый особый новгородский свод не мог содержать в себе южнорусские известия за XIII в.

Итак, мысль В.И. Ставиского о привлечении в псковские летописи южнорусского источника посредством особой версии Новгородской Первой летописи старшего извода не может быть нами принята. В то же время вывод В.И. Ставиского о существовании особой южнорусской летописи редакции 1250 г., в основе которой лежала Киевская летопись 1238–1239 гг., продолженная оригинальными записями после 1238 г., кажется заслуживающим внимания. Когда же южнорусский материал был включен в состав Псковских Первой и Третьей летописей — в середине XV в. или, может быть, ранее?

Вновь обратимся к тексту псковских летописей. В первую очередь отметим, что южнорусские известия имеют четкую привязанность к хронологической сетке. Расчет лет в части, начинающейся со слов «от крещения Рускаго» и являющейся оригинальной записью, содержащейся только в псковских летописях, помещен под 6497 (989), 6732 (1224), 6738 (1230), 6747 (1239) и 6749 (1241) гг. в Псковской Первой летописи и под 6497 (989), 6732 (1224), 6738 (1230) и 6748 (1240) гг. в Псковской Третьей[259]. Из хронологической сети узнаем о таких событиях в Южной Руси, как второе перенесение в Киев мощей Бориса и Глеба, взятие Киева половцами, Калкская битва, взятие Батыем Киева в 1240 г. Появление хронологической сетки должно было, как предположил В.С. Иконников, придать местному своду, имевшему в своей основе отрывочные известия, более полный и связный вид, соединить путем у становления хронологии разрозненные записи[260].

Поздние вставки из новгородского летописания разорвали первоначальный вид сетки и в другом месте свода — в известии 6747 (1239) г., ошибочно датирующем убиение в Орде Михаила Черниговского. Если убрать новгородские известия, вставленные между статьями 6747 г. — об убиении Михаила и взятии Киева и избиении псковичей на Камне в Псковской Первой летописи, то никакого нарушения в хронологическом порядке летописи не будет, а последняя часть сетки (от татарской переписи до смертей Александра Невского и Миндовга), присутствующая в нынешнем виде в статье 6749 г., оказывается не на своем первоначальном месте.

Строевский и Архивский 2 списки Псковской Третьей летописи, также сохранившие в своей начальной части фрагменты древнейшего псковского летописания, обнаруживают аналогичную Тихановскому и Архивскому 1 спискам Псковской Первой летописи сбивчивость и путаницу в хронологическом изложении летописных статей. Убирая поздние заимствования из новгородского летописания в части от 6738 (1230) г. до известия 6748 (1240) г. о Невской битве, мы видим такой же, как и в Тихановском и Архивском 1 списках состав летописи — записи о южнорусских событиях и привязанную к ним выкладку лет. В части от известия о взятии татарами Киева вплоть до статьи 6755 г. (об избиении Литвой псковичей на Кудепи) текст псковской летописи по Строевскому и Архивскому 2 спискам опять оказался разорван вставками из новгородского летописания и разбитой по годам Повестью о Довмонте[261].

Исходя из вышеизложенного, можно предположить, что фрагмент хронологического расчета лет из Псковской Первой летописи (от татарского числа до смерти князей Александра Невского и Миндовга) должен был находиться после известия 6755 г. о Кудепском избиении, так как не сохранившаяся запись о переписи, видимо, следовала за этой статьей под 6765 (1257) г.[262] перед известием 6773 (1265) г о появлении Довмонта во Пскове.

С уверенностью можно констатировать, что расчет лет производился псковским летописцем, имевшим перед глазами, скорее всего, Киевскую летопись 1238 г., продолженную записями до 1250 г. Однако псковский автор не остановился на тех годах, которыми обрывался южнорусский источник. Судя по тексту Псковской Первой летописи под 6749 (1241) г., именно он довел событийную нить повествования до сообщения о смерти Александра Невского и убийстве Миндовга Литовского, остановившись на записи «а в лето 6776…». При этом нельзя исключать, что данный фрагмент расчетов не сохранился полностью и незаконченная фраза «а в лето 6776…», отразившаяся в Псковской Первой летописи, может свидетельствовать не о завершении работы над составлением свода, а о начале следующего известия, например о Раковорской битве.

Помимо уже перечисленных сведений, происходящих из южной Руси и включенных в хронологическую сеть, в Псковских Первой и Третьей летописях имеется еще несколько южнорусских известий. Как говорилось выше, это сообщения о взятии татарами Переяславля Русского 3 марта 1239 г., Чернигова 18 октября 1239 г., Киева 19 ноября 1240 г., о смерти Владимира Рюриковича Киевского в 1239 г. и о гибели Михаила Всеволодовича Черниговского, ошибочно помещенное под 6747 (1239) г. Указанные здесь статьи, безусловно, происходят из того же южнорусского письменного источника, на основании погодных записей которого была составлена хронологическая выкладка. Сомнительно, чтобы данный летописный памятник привлекался дважды. Скорее всего, сведения о событиях 1239–1240 гг. и известие об убиении Михаила Черниговского были использованы псковским летописцем тогда же, когда он составлял хронологическую сеть. Значит, мы с большой долей вероятности можем предполагать, что весь комплекс южнорусских известий в Псковских Первой и Третьей летописях привлекался в псковском летописании одновременно.

В пользу данной гипотезы свидетельствует также содержание летописных статей в Псковских Первой и Третьей летописях под 6732 (1224) г. и 6738 (1230) г. Под 1224 г. рассказывается сначала о Калкской битве, затем следует расчет лет «от втораго пренесения мощей святую новоявленую мученику Бориса и Глеба» «до потрясения земли», а потом сказано, что «того же лета великии глад был»[263]. Сообщение о голоде следует относить не к 1224 г., когда, судя по псковским летописям, произошла Калкская битва (если мы посчитаем хронологическую выкладку вставкой в летописную статью), а скорее к 1230 г., так как о голоде 1224 г. нам неизвестно из летописных источников. Голод разразился в 1230 г. и тогда же произошло землетрясение, после сообщения о котором в Псковских Первой и Третьей летописях и стоит запись о «великом гладе»[264]. Считаем, что об этом же бедствии повествует следующая, помещенная под 6738 (1230) г., статья в псковских летописях. Она начинается словами о том, что «индикта 3. Месяца мая въ 14 день, бысть знамение въ солнцы, въ 3 час дни. Того же лета побилъ мраз жита всюду; и бысть глад золъ по всей земли, яко же не бывало николи же тако…»[265]. Дважды употребленная связующая формула «того же лета» свидетельствует о том, что составитель статьи 6738 г. использовал либо уже готовую хронологическую сеть, либо ту южнорусскую летопись, на основании известий которой последняя и была составлена. Этот момент представляется очень важным. Поэтому следует обязательно обратить внимание на содержание статьи 6738 г.

Рассказ о голоде 1230 г. в псковских летописях мы считаем местной псковской записью, что не отмечалось предшествующими исследователями. Текст Псковских Первой и Третьей летописей отличен по содержанию от повествования в новгородских памятниках. В псковских источниках есть целый ряд оригинальных чтений о том, что подобного голода «не бывало николи же тако: мряхутъ бо людие по оулицамъ и некому бяше храните их», что «живии мужи или жены прихожаху къ гробомъ, плачютще со слезами горькими и глаголаше: лучьше вамъ, преже сего часа горкого изомроша, а намъ люте, видяще сию тугу и печаль», что «ядяхуть бо тогда людие конину во Святыя посты»[266]. Подобных подробностей мы не обнаруживаем ни в Новгородской Первой старшего извода, ни в Новгородской Четвертой, ни в Софийской Первой летописях, то есть текст псковских летописей не может быть возведен к какому-либо летописному источнику, использовавшемуся при составлении псковского свода середины XV в. Думается, что нет никаких препятствий тому, чтобы считать статью Псковских Первой и Третьей летописей под 6738 г. местной псковской записью. В связи с этим особую значимость приобретает фраза в данной статье, завершающая описание голода: «и иное зло писалъ бых, но горе и тако»[267]. Цитируемая авторская реминисценция, как мы уже выяснили, была сделана летописцем, который работал около 1352 г. и отредактировал также статьи под 1341, 1348 и 1352 гг. Очевидно, что псковский редактор середины XIV в. дополнил псковские летописные записи за XIII в. сведениями из южнорусского летописного памятника, доходившего до 1250 г., то есть свел воедино, по крайней мере, два источника.

Мы не случайно сделали оговорку, что два источника псковского свода — это лишь минимум. Есть серьезные основания для того, чтобы предполагать использование в летописании Пскова XIV в. еще одного памятника, уже нелетописного характера, а именно Повести о Довмонте, сохраненной в текстах псковских летописей. В связи с рассматриваемой нами темой возникновения самостоятельного псковского свода нас в первую очередь должны интересовать два момента: когда была создана Повесть о Довмонте и когда она была включена в псковское летописание.

По мнению А. Энгельмана, изобилующее различными деталями в описании деятельности Довмонта «сказание в первоначальном своем составе записано было в начале XIV столетия, когда еще живы были те или другие из современников героя…»[268]. Позднее неоднократно переписанная и измененная Повесть о Довмонте была включена в псковские летописи (но когда именно — исследователь не указывает)[269].

Из наблюдений В.С. Иконникова над историей псковского летописания также можно заключить, что в виде отдельного сказания Повесть о Довмонте имелась уже в составе первого псковского свода, который датирован автором первой четвертью XIV в.[270]

Против гипотезы о раннем (вскоре после смерти Довмонта) появлении самостоятельного литературного памятника — довмонтова Жития — и его включении в псковский летописный источник выступил Н.И. Серебрянский. Он попытался обосновать собственное мнение, согласно которому «светская биография князя появилась не раньше второй половины — конца XIV в. и тогда же она была внесена в лет опись»[271].

Интересные и обоснованные текстологически наблюдения над историей взаимоотношений Повести о Довмонте и псковских летописей сделаны А.Н. Насоновым. Признавая, что первоначально довмонтово Житие представляло собой цельный литературный памятник, А.Н. Насонов пришел к выводу, что если в отношении общего протографа псковских летописей (свода 1481 г.) не ясно, где именно было помещено сказание о Довмонте, то «в своде 1464 г. житие Довмонта помещалось в начале летописи…»[272]. Иначе говоря, биография псковского князя являлась своеобразным предисловием к летописному своду XV в.

Напомним, что отнести время составления этого первоначального псковского свода к более раннему периоду А.Н. Насонову помешала убежденность в том, что в его основе лежала краткая выборка из Новгородско-Софийского свода, хотя, как показывают исследования последних десятилетий, это положение может быть опровергнуто. Г.-Ю. Грабмюллер, исходя из собственных построений о том, что первый псковский свод возник еще в 1368 г., полагает, что уже в этот свод его составитель включил текст Повести о Довмонте[273].

Многое в истории данного литературного произведения можно считать выясненным после выхода в свет монографии В.И. Охотниковой, в которой обстоятельно изучен вопрос о времени создания и истории текста летописного повествования о Довмонте. Как полагает автор, многие факты, выявленные в ходе текстологического анализа, «позволяют говорить о том, что она (Повесть о Довмонте в первоначальном виде. — А.В.) существовала во второй четверти XIV в.»[274]. При этом В.И. Охотникова отмечает, что «с работой по сбору и обработке исторического материала, развернувшейся в Пскове во второй четверти XIV в., связано и написание Повести о Довмонте»[275]. Такое замечание следует, видимо, трактовать как признание факта включения текста довмонтова Жития в ранний псковский свод, каким мог быть и грабмюллеровский свод 1368 г.

Важным моментом для датировки Повести о Довмонте принято считать время возникновения Жития Александра Невского Особой редакции, послужившего литературным образцом автору Повести о псковском князе. Использование извлечений из Жития Александра Невского при создании Повести не вызывает сомнений[276]. Ю.К. Бегунов полагает, что влияние текста Жития Повесть о Довмонте испытала не ранее 40-х гг. XV в. (следовательно, эти годы и явились временем ее создания), когда появляется основной источник Особого Жития Александра Невского — Софийская Первая летопись[277]. Однако такое мнение наталкивается на ряд серьезных текстологических затруднений. Совершенно очевидно, что разбитые по годам фрагменты Повести (вероятно, так же, как они помещаются в Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописях), наряду с другими псковскими известиями, читались уже в протографе Софийской Первой и Новгородской Четвертой, создание которого можно отнести к началу XV в.[278] Само по себе это уже предполагает более раннюю, чем середина XV в., датировку Повести о Довмонте. Литературные рецепции из Жития Александра Невского, как установила В.И. Охотникова, встречаются во всех летописных редакциях Повести и, видимо, читались еще в ее архетипе[279]. Этот древнейший протограф Повести мог послужить источником для создателей Новгородско-Софийского свода. Ю.К. Бегунов, рассматривая соотношение текстов Повести о Довмонте и Жития Александра Невского, фактически уделил внимание лишь одной стороне этого вопроса — заимствованию фрагментов Жития в текст Повести. Такой подход исследователя обусловил и датировку им Повести 40-ми гг. XV в. Изучение псковских текстов о Довмонте, контаминированных с фрагментами Особого Жития Александра Невского, в составе памятников Новгородско-Софийского цикла осталось вне поля его зрения. Между тем именно эта сторона вопроса представляется наиболее важной ввиду факта влияния Жития на все летописные редакции Повести. Трудно допустить возможность неоднократного и разновременного влияния псковской Повести о Довмонте на летописные памятники Новгородско-Софийской группы. Гораздо более правдоподобным кажется мнение ряда исследователей о существовании Повести уже в середине XIV в. По всей вероятности, именно этот первоначальный текст Повести отразился в новгородско-софийских летописях, так как чтения Новгородской Четвертой и Софийской Первой в ряде случаев не совпадают с дошедшими до нас псковскими летописными редакциями Повести. Для доказательств обратимся к самим летописным памятникам.

Текст Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей под 6774 г. и Новгородской Четвертой под 6779 г. близок к тексту Повести о Довмонте в редакции Псковских Первой и Третьей летописей, причем статья Новгородской Четвертой под 6774 г. немного сокращена[280]. Запись под 6776 г. в Новгородской Четвертой и Софийской Первой повторяет чтение Новгородской Первой летописи, но в варианте Софийской Первой окончание статьи близко к Псковским Первой и Третьей[281]. Отрывки из Повести о Довмонте в Новгородской Четвертой, помещенные под 6780 и 6807 гг., в отдельных чтениях восходят как к Псковским Первой и Третьей летописям, так и к Псковской Второй; кроме того, статья под 6807 г. несколько более информативна, нежели псковские летописи[282]. И наконец, текст Софийской Первой в части за 6779, 6780 и 6807 гг. соответствует почти дословно варианту Псковской Второй летописи[283].

Итак, учитывая, что записи Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей, содержащие кусочки из Повести о Довмонте, не могут быть возведены к какой-либо одной из редакций псковских летописей и что они в некоторых случаях содержат лишние чтения по сравнению с Псковскими Первой, Второй и Третьей летописями, мы можем сделать вывод, что, вероятнее всего, в новгородско-софийских летописях отразился не какой-то из реально дошедших до нас псковских летописных вариантов Повести, а более ранний.

Намного сложнее, нежели с Повестью о Довмонте, обстоит дело с другим источником, который мог быть включен в летописный свод Пскова середины XIV в. — хронографическим введением, содержащимся в начальной части списков Псковских Первой и Третьей летописей. С полной уверенностью определить время его использования в псковском летописании вряд ли возможно, так как достаточно аргументированных доказательств для этого не обнаруживаем. Видимо, это обстоятельство повлияло на то, что практически никто из исследователей летописного дела во Пскове не обращался к вопросу о времени привлечения хронографического материала в псковском летописании.

Прежде всего отметим один важный момент: хронографическое введение к Псковским Первой и Третьей летописям не может быть возведено к какому-либо из известных на Руси хронографов. Тем не менее обнаруживаются текстовые аналогии между Псковскими Первой и Третьей летописями и тверским летописанием, отраженном в Рогожском летописце и Тверском сборнике. Данные параллели сравнительно недавно были рассмотрены Г.-Ю. Грабмюллером. Немецкий ученый пришел к выводу, что псковский и тверской летописные источники отразили неизвестное хронографическое сочинение, причем независимо друг от друга[284].

На самом деле Псковские Первая и Третья летописи и Тверской сборник практически дословно совпадают в кратких описаниях сюжетов из библейской, византийской и древнерусской историй: о сотворении мира от Адама до рождества Христа, о пророках, от воскресения Иисуса до первого собора, о смерти императора Константина, от первого до седьмого собора, от седьмого собора до перевода богослужебных книг на славянский язык, а также в расчете лет «купно» от Адама до Ярослава, от Олега до крещения Руси[285]. В то же время в Тверском сборнике более подробно рассказывается о рождении и жизни Христа, об обстоятельствах проведения церковных соборов[286]. В Псковских же Первой и Третьей летописях опущены повествования об Антонии, Цезаре и Клеопатре, о римских и византийских императорах. Кроме того, ряд хронологических выкладок в текстах псковских летописей и Тверском сборнике не соответствует друг другу. Помимо прочего, если в Псковских Первой и Третьей летописях после расчета лет «до крещения Рускои земли» начинаются летописные статьи, то в Тверском сборнике находим перечень русских князей от Ярослава до Василия III Ивановича с указанием времени их правления, «ино родословие техъ же князеи» от Игоря до сыновей Василия III, список киевских князей, доведенный до Ростислава Мстиславича, новгородских князей — до Мстислава Изяславича и, наконец, под заголовком «Сице славятся Русьстии князи» перечисление от Рюрика до сыновей Василия III[287]. Всего этого не обнаруживаем в псковских летописях. В их тексте находим хронологическую сеть в виде от> дельных кусочков под 6497, 6732, 6738, 6747 (6748 — в Псковской Третьей), 6749 гг. от Адама до 6776 г.[288]

Итак, состав хронографического материала в Псковских Первой и Третьей летописях и Тверском сборнике склоняет нас к выводу о его использовании в псковском и тверском летописании независимо друг от друга. Касательно истории возникновения летописного дела в Пскове нас должно интересовать, когда неизвестное нам хронографическое сочинение было привлечено в псковское летописание. На этот вопрос мы не можем ответить однозначно.

С одной стороны, кажется, что хронограф мог быть использован сравнительно поздно, в XV–XVI вв. Возможными доказательствами этого могут служить следующие факты: а) в Псковской Второй летописи хронографическое введение отсутствует, то есть в своде 1464 г. — протографическом для всех ветвей псковского летописания — его не было, следовательно, оно было привлечено позднее, в свод 1481 г., послуживший основой для Псковских Первой и Третьей летописей; б) в Тверском сборнике хронологический перечень князей доведен до сыновей Василия III, то есть до начала второй трети XVI в.; в) вероятно, в общем источнике тверских летописей — своде 1375 г. — хронографическое введение отсутствовало, так как его не находим в Рогожском летописце в том виде, в каком оно сохранено в Тверском сборнике, поскольку в Рогожском летописце хронографическое введение взято из краткой Новгородско-Софийской выборки (вряд ли при редактировании Рогожского летописца один хронографический материал был заменен на другой); по тем же причинам не содержалось хронографического введения и в протографе Тверского сборника и Рогожского летописца, испытавшем влияние митрополичьего свода начала XV в.; во второй половине XV в., когда перерабатывался текст, послуживший основой Тверского сборника[289], включение хронографической части было также сомнительным, поскольку такая переработка, видимо, затронула лишь «Предисловие летописца княжения Тферскаго благоверных князей Тферьскых»; в таком случае хронографическое введение могло появиться в Тверском сборнике только в начале второй трети XVI в.; значит, хронограф, использованный тверским сводчиком, в Твери до XVI в. был неизвестен, то есть он мог быть сравнительно позднего происхождения.

Все эти доказательства должны приниматься во внимание. Но с другой стороны, они не исключают возможности того, что хронографический материал был привлечен псковским сводчиком и в XIV в. Во-первых, сам факт того, что какой-то хронографический материал появился в Твери в XVI в., не означает, что хронограф похожего состава не был известен во Пскове в более раннее время. Во-вторых, перечень князей, доведенный в Тверском сборнике до сыновей Василия III, скорее всего, принадлежал тверскому автору, работавшему как раз около 1534 г., тем более что совпадения хронографического материала в Тверском сборнике и Псковских Первой и Третьей летописях доходили лишь до сведений о крещении Руси. В-третьих, отсутствие хронографического введения в Псковской Второй может быть объяснено тем, что в этой летописи оно было исключено, как и многие другие материалы (Псковская Вторая по сравнению с Псковскими Первой и Третьей весьма лаконична в начальной части), но содержалось в псковских сводах и 1464 г., и более раннего времени.

Таким образом, целый ряд аргументов склоняет нас к предположению о том, что хронографический материал был использован при составлении псковского свода XIV в. Такую мысль заставляет принять и еще одно обстоятельство. Хронологические выкладки, содержащиеся в Псковских Первой и Третьей летописях, безусловно, продолжали хронографическое введение и были сделаны под его влиянием. Как мы уже выяснили выше, хронологическая сеть была непосредственно связана с южнорусским летописным источником, использованным при создании псковского свода XIV в. В этом случае гипотеза о включении хронографического материала в предполагаемый нами свод 1352 г. более приемлема, нежели точка зрения о его использовании во Пскове в XV–XVI вв.

Каким же был состав и первоначальный вид древнейшего псковского летописного свода, условно называемого нами сводом 1352 г.? Полагаем, что летописный свод, составленный во Пскове около 1352 г., соединил в себе целый ряд летописных и нелетописных источников как местного, так и непсковского происхождения. Начинался свод таким литературным памятником, как Повесть о Довмонте. Именно красочное и живое жизнеописание знаменитого псковского князя, который «много бо дие пострада за домъ святыа Троица и за моужеи за псковичь стояниемъ домоу Святыа Троица», позволяющее автору свода напомнить о времени, когда зарождались величие и могущество Пскова, как нельзя кстати подходило в качестве пролога для первого самостоятельного литературно-исторического сочинения средневекового Пскова. Стремясь еще больше подчеркнуть значимость Псковской земли и ее истории, автор свода, видимо, после своеобразного житийного введения решил рассмотреть генезис и развитие самостоятельной государственности Пскова в контексте общерусской и даже всемирной истории. Для этого, как мы полагаем, вслед за Житием Довмонта был помещен текст хронографического содержания. В.С. Иконников ошибочно считал, что здесь мы имеем дело с выдержками из «Летописца вскоре» патриарха Никифора[290], хотя для такого сопоставления нет никаких текстологических параллелей. Скорее всего, в случае с псковским летописанием обнаруживается заимствование или прямое отображение какой-то малой византийской хроники-компендиума, которые имели широкое распространение не только в Византии, но и в соседних странах[291]. Данные хронографические сочинения бытовали в Древней Руси уже в XI–XII вв. и даже могли служить древнерусским книжникам в качестве образца при составлении самостоятельных выборок «сумм лет»[292]. Не являются в этом отношении исключением и псковские летописные памятники, упоминающие древние «грунографи»[293]. Произведя расчет лет «купно же от Адама до Михаила царя», автор псковского свода очень кратко, по аналогии с данной хронологической выкладкой, перечислил первых русских князей от Олега до Ярослава с указанием продолжительности их правления, после чего составил хронологическую сеть, отразившую важные, на его взгляд, события общерусской истории. Это, как отмечал В.С. Иконников, должно было «установить хронологию для начальной части летописи, местные известия которой представляют лишь отрывочный вид»[294].

Расчет лет производился псковским автором, имевшим под рукой южнорусскую летопись, следы которой в псковском летописании достаточно отчетливо прослеживаются на пространстве статей за 20–50-е гг. XIII в. Однако из нее не были взяты известия X–XII вв., так как это не входило в задачу псковского сводчика, для которого на первом плане стояла цель дать обзор истории именно Пскова, а общерусские события должны были служить как бы своеобразным фоном, что позволяло связать органически историю Псковской земли с жизнью других древнерусских земель. Такая мысль находит подтверждение в содержании псковских летописей за XIII — первую половину XIV в., где известия о событиях местного значения преобладают над сведениями о произошедшем в других регионах Древней Руси. Относительно характера собственно псковских летописных записей находим некоторые суждения у исследователей.

В.С. Иконников указывал, что составитель свода пользовался «официальными записями, представлявшими отчеты о ходе военных действий и условиях мира», а также «другими описаниями»[295]. Что представляли из себя последние, ученый не объяснял, но, судя по тому, что на промежутке 1370–1404 гг. он обнаружил «церковный источник», можно, наверное, полагать присутствие такового и в статьях более раннего времени.

Намного более сложную картину нарисовал Г.-Ю. Грабмюллер. В реконструированном им своде XIV в. автор выделяет два «пласта» — «повествовательный» и «летописный» («Erzahlschicht» и «Chronikschicht»)[296]. По мнению Г.-Ю. Грабмюллера, первый из них охватывает середину — вторую половину XIII в., на каковом пространстве псковские летописи раскрывают историю Пскова в контексте событий на всем Северо-Западе Руси, а второй соотносится со статьями за первую половину XIV в., в которых нашла отражение внутренняя, в основном городская жизнь Псковской земли, так как именно среди этих записей (особенно за 1300–1310 и 1350 гг.) сохранились сообщения о церковном и светском строительстве, деятельности посадников и церковных иерархов, пожарах, природных бедствиях и эпидемиях[297]. Общий вывод немецкого исследователя заключается в том, что в псковском своде XIV в было соединено два составленных независимо друг от друга летописных источника: один — историко-политического характера, придававший основной идеологический фон, другой — псковская региональная хроника, обращавшая внимание, главным образом, на события городского и церковно-политического развития Пскова.

Гипотеза Г.-Ю. Грабмюллера представляется несколько искусственной, тем более что «послойный анализ» («Schichtenanalyse»), используемый им для реконструкции древнейших летописных сводов Пскова, был справедливо подвергнут критике как метод текстологического исследования Я.С. Лурье[298]. Полагаем, что более обоснованно искать не «пласты» текста, а остатки летописных записей, разнообразных по своему происхождению. И здесь мы сближаемся с В.С. Иконниковым. Действительно, в псковских летописях можно обнаружить извлечения из предполагаемых источников церковного и светского происхождения, которые велись параллельно друг другу. Духовное летописание, скорее всего, надо связывать с деятельностью причта Троицкого собора, а светское, по-видимому, составлялось под руководством псковских городских властей — веча, посадника, сотских и т. д. Таким образом, автор — составитель Псковского свода 1352 г. — соединил в одном литературном памятнике две самостоятельные псковские летописи, которые условно можно назвать «церковной» и «посадничьей». Одновременно, как мы уже отмечали, сводчик привлек при работе также памятник южнорусского происхождения. При этом он не ограничился одним составлением хронологической сети на основании южнорусских известий, но и включил в состав свода отдельные статьи из него.

В данной связи возникает закономерный вопрос о происхождении использованного в псковском летописании южнорусского источника. Очевидно, прав был В.И. Ставиский, определивший его как Киевскую летопись Владимира Рюриковича 1239 г., продолженную отдельными заметками до начала 50-х гг. XIII в.[299] Однако мы не можем ее соотнести с летописным сводом митрополитов Петра Акеровича и Кирилла, созданным около 1250–1251 гг., как это делает В.И. Ставиский (в чем он во многом повторил выводы В.Т. Пашуто, который попытался реконструировать митрополичий свод Петра). Свод Петра Акеровича, согласно убедительному мнению В.Т. Пашуто, был привлечен в новгородское летописание и, в частности, отразился в Новгородской Первой летописи старшего извода[300]. Между тем нечасто встречающиеся статьи псковских и новгородских летописей, повествующие о южнорусских событиях, не обнаруживают текстологических и фактических совпадений (ср., например, известие 1224 г. о Калкской битве). По всей видимости, южнорусский источник, использованный в Новгородской Первой летописи старшего извода, и южнорусский источник, следы которого обнаруживаются в Псковских Первой и Третьей, были двумя разными летописными памятниками.

Итак, рассматриваемый нами памятник псковского летописания, созданный в середине XIV в., представлял собой не просто ведшиеся погодно записи летописного характера, но цельное историческое сочинение компилятивного типа. При его составлении автором были привлечены как псковские, так и непсковские литературные произведения. Среди них мы можем выделить летописные материалы самого Пскова, псковскую Повесть о Довмонте, неизвестный в настоящее время хронограф-компендиум и южнорусский летописный свод середины XIII в.

Столь значимый по своему содержанию памятник мог возникнуть в Пскове лишь при соответствующих исторических обстоятельствах. Полагаем, что в достаточной мере они сложились уже к середине XIV в. К этому времени Псков являлся одним из крупнейших городов не только северо-западной части Руси, но и всех бывших древнерусских земель. Ему приходилось вести постоянную борьбу с мощными и агрессивными соседями — Литвой, Ливонским орденом; сложными были отношения с Новгородской республикой. Сложившийся к тому времени уровень самосознания псковичей требовал и такого подтверждения значимости их земли, как собственное областное летописание, обосновывавшее мысль о стародавней автономии. Непосредственным толчком к составлению первого летописного свода в Пскове явился очередной псковско-новгородский конфликт, случившийся в 1348 г. Видимо, разногласия были настолько серьезными, что новгородцы, судя по сведениям Новгородской Четвертой летописи, даже попытались поставить на место псковичей, напомнив им о том, что до некоторых пор Псков находился под влиянием Новгорода. Мы далеки от того, чтобы связывать с 1348 г. подписание знаменитого Болотовского договора, имевшего место ранее (об этом будет говориться в соответствующем разделе настоящей работы). Однако вспомнить о договоре, заключенном в Болотове, заставило именно столкновение между Новгородом и Псковом, произошедшее в 1348 г. Возможно, как раз эти события и подтолкнули псковскую городскую общину к созданию собственного летописного свода, который должен был показать древность Пскова и Псковской земли, их значимость среди русских волостей, раннее обретение Псковом независимости, роль псковичей в борьбе с внешними врагами. Для завершения работы по составлению свода потребовалось несколько лет, и он был закончен вскоре после 1352 г. или в 1352 г.

Более поздняя датировка первого псковского свода, предлагаемая Г.-Ю. Грабмюллером, — 1368 г., вряд ли приемлема. Аргументация, которую приводит немецкий ученый в обоснование своей точки зрения, не совсем убедительна. Во-первых, Г.-Ю. Грабмюллер отмечает, что на 1367 г. заканчиваются записи о внутригородских событиях. Во-вторых, с этого момента политическая тенденция псковского источника якобы меняется с пролитовской на промосковскую. В-третьих, с 1368 г. вместо мартовского стиля летоисчисления начинает применяться ультрамартовский. Толчком к составлению в 1368 г. псковского летописного свода Г.Ю. Грабмюллер считает окончание в 1367 г. восстановительных строительных работ в главном патрональном храме Пскова — Троицком соборе[301]. Все эти соображения носят лишь общеисторический характер и не подкреплены серьезными текстологическими изысканиями, на что, в частности, указывал Я.С. Лурье[302]. Изменение содержания записей, их политической направленности, хронологическая путаница в статьях за 6873–6875 гг., связанная с использованием нового метода погодного счета, скорее, свидетельствуют о том, что в 1368 г. начался очередной этап в псковском летописании, но никак не о составлении свода, сопровождавшемся редакторской обработкой и сведением нескольких источников. В пользу же 1352 г. как времени создания летописного свода говорят уже приведенные выше обстоятельства и соображения, а именно: 1) последнее авторское замечание, какие мы встречаем на протяжении летописных записей за XIII–XIV вв., приходится на 1352 г.; 2) 1352 г. служит некой границей между подробными, четко датированными статьями, с одной стороны, и лаконичными, с путаницей в хронологии — с другой; 3) статьи за 40-е гг. XIV в. имеют в Псковских Первой и Третьей летописях указания времени с точностью до дня, а также индиктный счет; 4) последнее заимствование из псковского источника в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях — статья 1352 г. о море. Таким образом, особенно с учетом последнего обстоятельства, мы считаем возможным относить составление первого псковского летописного свода не к 1368 г., а ко времени около 1352 г.

Создание первого псковского летописного свода в середине XIV в., охватившего псковское летописание XIII — первой половины XIV в., могло произойти только в том случае, если Псков к этому времени имел уже богатые традиции существования местной литературной школы. О ее наличии нам позволяет судить целый ряд обстоятельств. Уже применительно к первой половине XIII в. есть основания видеть во Пскове один из книжных центров Древней Руси. В 1240 г. во время похода орденского войска на псковские земли, как сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода, в ходе пожара на псковском посаде «погореша церкы и честныя иконы и книгы и еуангелия»[303]. Обращает на себя внимание разграничение летописцем «книг» и «евангелий». Очевидно, под последними подразумевались не конкретные евангельские тексты, а богослужебная литература в целом, тогда как под книгами могли пониматься литературные памятники светской принадлежности, в том числе, вполне вероятно, и какие-то летописные записи. Во всяком случае, существование в Пскове светской письменности не подлежит сомнению. Из сохранившейся на пергаменном подлиннике рядной Якима и Тешаты, датируемой 1266–1291 гг., известна деятельность безымянного «Довмонтова писца»[304]. Этот писец, по-видимому, повсюду сопровождал псковского князя, и не исключено, что мог вести записи, рассказывающие о политической, в первую очередь военной деятельности Довмонта.

Образцы псковской богослужебной литературы, сохранившиеся в большом количестве от периода XIII–XIV вв., за это время дают, по подсчетам А.А. Покровского, не менее 19 имен писцов, оставивших свои авторские приписки на литературных памятниках[305]. Среди них такие известные личности, как Домид, чья запись на полях Апостола, датированного 1307 г., имеет текстуальные параллели с одним из мест в «Слове о полку Игореве», Андрей Микулинский и Козьма Попович, представляющие семейную преемственность в писцовом деле, Явило Полуектович, который, как и Андрей Микулинский, активно участвовал в политической жизни Пскова первой половины XIV в. Примечательно, что среди записей писцов значительное количество составляют тексты летописного характера, что лишний раз свидетельствует о распространении в Пскове XIII–XIV вв. практики отражения текущих событий в виде датированных статей.

Все вышесказанное позволяет предполагать возможность создания в Пскове в середине XIV в. собственного летописного свода. Это не выглядит невероятным, если учесть богатую литературную жизнь в Псковской земле в это и предшествующее столетие. Летописный материал дает достаточно оснований, чтобы высказать некоторые соображения и по поводу непосредственных участников составления Псковского свода 1352 г., хотя в данном случае мы вынуждены ограничиться лишь предположениями.

Из приписки писца Ярилы к псковскому Евангелию середины XIV в. узнаем, что это Евангелие принадлежало женскому Ивановскому монастырю и его жертвователем был староста этого монастыря, владычный наместник, Иаков Домашин Сумович[306]. А.А. Покровский считал, что Иаков был наместником одного из новгородских архиепископов — Василия Калики (1331–1352 гг.), Моисея (1352–1359 гг.) или Алексея (1359–1388 гг.)[307]. Скорее всего, во Псков Иаков был направлен Василием Каликой, так как именно при этом владыке он фигурирует на страницах псковской летописи. Псковская Третья летопись упоминает под 1341 и 1343 гг. о Якове Домашиниче, которого А.А. Покровский справедливо тождествил с Иаковом Домашиным Сумовичем[308]. В 1341 г. Яков Домашинич вместе с Есифом Лочковичем ездил в качестве псковского посла в Витебск к Ольгерду Гедиминовичу за помощью против немцев. Посольство оказалось удачным, так как Ольгерд, «послоушавъ псковскихъ пословъ Якова, Иосифа и, не останя некого слова, послаша во Псковъ воеводу своего князя Юргя Витовтовича», а затем и сам подошел ко Пскову с сыном Андреем, братом Кейстутом «и моужъ своихъ литовскихъ и видблянъ»[309]. В 1343 г. Яков Домашинич был одним из тех, кого из Пскова «послаша в Ызборескъ оуведывать на псковичь» после ложного донесения попа Руды о поражении псковичей и изборян на Малом Борку от ливонцев[310]. Можно полностью согласиться с А.А. Покровским, который писал о Якове Домашиниче, что «это был видный во Пскове человек, очевидно, отличавшийся своими дипломатическими способностями»[311]. Интересно, что писец Явило, списавший Евангелие по заказу Якова, также был участником политических событий во Пскове, правда, чуть более раннего времени. В Псковской Третьей летописи под 1327 г. сообщается, что в ходе конфликта между Александром Тверским и Иваном Калитой «послаша псковичи послове ко князю Ивану, Селогу посадника, а с нимъ Олуферья Мандыевича, Фомицю Дорожькиница, Яви ла Полоуектовича, Андреа попа святого Николы», которые в Опоках «правите слово псковское»[312]. Считаем, что Явило — писец Евангелия и Явило Полуектович — участник посольства в 1327 г. от Пскова к Ивану Калите — одно и то же лицо. Это тем более вероятно, что рядом с Явилой назван Андрей Микулинский, писец Шестоднева служебного (около 1312 г.), Пролога на март — август (начало XIV в.), Пролога на сентябрь — февраль (1313 г.) и Паремейника (1312–1313 гг.), что доказал В.В. Калугин[313]. Можно высказать следующее предположение: Явило Полуектович и Яков Домашинич, участвовавшие в дипломатических акциях Пскова в 1327, 1341 и 1343 гг., вполне могли являться информаторами для автора псковских летописных записей за эти годы. Более того, Явило сам мог быть автором этих летописных статей. Учитывая, что он же переписывал Евангелие по заказу Якова Домашинича, можно предполагать, что последний инициировал работу Явилы в конце 40-х гг. XIV в. Вероятно, по указанию и под непосредственным наблюдением Якова Домашинича Явило Полуектович в конце 40-х — начале 50-х гг. составлял летописные записи в Пскове и, возможно, являлся автором первого псковского свода середины XIV в.

Летописная работа в Пскове велась при церкви Св. Троицы с санкции вечевых властей города, на что обращали внимание еще В.С. Иконников и А.Н. Насонов[314]. Статус Якова Домашинича как владычного наместника еще раз указывает на его возможную причастность к летописанию Пскова. Исследователями уже отмечалось, что помимо церковных записей в текст псковских летописей вносились различные военные донесения, реляции, решения вечевых собраний, дипломатические документы и т. д.[315] Одними из информаторов о событиях светской жизни в середине XIV в. могли быть все те же Яков Домашинич и Явило Полуектович.

Вывод о создании в Пскове в середине XIV в. первого местного летописного свода, основу которого составили летописные записи псковского происхождении, позволяет поставить вопрос о путях привлечения псковского источника в состав Новгородско-Софийского свода начала XV в.

А.А. Шахматов считал, что псковские известия попали в Новгородско-Софийскую компиляцию через общерусский свод — Владимирский Полихрон 1423 г.[316]

Согласно замечаниям В.С. Иконникова, «начиная с 4-го свода Новгородской 1-й лет(описи)… составители ее пользовались уже Псков(ской) лет(описью)…», в которой исследователь предлагал видеть один из ранних псковских сводов[317].

Как полагал А.Н. Насонов, «в Новгородско-Софийский свод псковский летописный материал мог попасть или из общерусского свода (шахматовского Полихрона 1423 г. — А.В.), или из Новгородского владычного свода»[318]. В этом ученый отчасти повторил выводы А.А. Шахматова.

Я.С. Лурье, отвергая существование Владимирского Полихрона, высказал мнение о том, что «своеобразные известия начальной части CI — HIV могли… восходить к другим использованным здесь общерусским сводам»[319], в частности непосредственно и к псковским летописям[320]. В другой своей работе Я.С. Лурье уточнил, что «именно в протографе двух последних летописей (Новгородской Четвертой и Софийской Первой. — А.В.) соответствующие тексты были заимствованы из псковского летописания», причем из «псковских сводов»[321].

С выводами Я.С. Лурье соглашается В.И. Охотникова. Вместе с тем исследовательница отметила, что «псковские тексты в русских летописях еще не являлись предметом специального изучения»[322].

Таким образом, в реконструкции псковского свода 50-х гг. XIV в. и определении его источников важным моментом представляется выяснение тех исторических обстоятельств, при которых этот летописный памятник оказался использованным в период составления Новгородско-Софийского свода, где псковские заимствования встречаются до середины XIV в. Учитывая, что создание грандиозной Новгородско-Софийской компиляции относится ко времени около 1418 г., то привлечение в ее состав первого псковского свода — протографа всех трех псковских летописей — могло иметь место в промежутке между 1352 г. и 1418 г. Следовательно, именно в этом временном отрезке нужно искать факт тесных контактов Пскова с Москвой или митрополичьей кафедрой, когда псковский свод мог попасть в руки авторов-составителей Новгородско-Софийского свода. В связи с этим обращают на себя внимание две фигуры — митрополита Киприана и князя Константина Дмитриевича.

Под 1395 г. Новгородская Первая летопись сообщает, что «прииха в Новьгород митрополить Киприянъ с патриаршимъ послом» и «пребылъ весну всю в Новегороде»[323]. Псковские Первая и Третья добавляют к этому, что «псковичи к нему послове послали с поминкомъ; он же приять с честию, и благослови игуменовъ и поповъ и дияконовъ псковъских и весь Псковъ и окрестная грады их»[324]. Кроме того, «приехалъ от него во Псковъ на Петрово заговение, и быль во Пскове неделю едину, и привезе от митрополита патрияршу грамоту» полоцкий епископ Феодосий[325]. Совершенно очевидно, что между Киприаном и псковичами в 1395 г. дважды имели место тесные контакты. Возможно, именно тогда митрополит приобрел псковский летописный свод. Это не выглядит невероятным, так как широко известно об интересе Киприана к псковской истории и традициям. В его послании в Псков, датированном 12 мая 1395 г., прослеживается осведомленность о судной грамоте князя Александра и о приписках, сделанных к ней суздальским архиепископом Дионисием во время его визита в Псков в 1382 г.[326] Вообще, как отмечает Ю.Г. Алексеев, «на рубеже XIV и XV вв. Псков и Новгород были в центре внимания митрополичьей кафедры», «митрополиты Киприан и Фотий пристально следили за событиями церковной (следовательно, и общественно-политической) жизни вечевых городов-земель»[327]. Ввиду данного обстоятельства становится вполне возможным факт заинтересованности Киприана в получении каких-либо псковских литературных и правовых памятников (как это было в случае с грамотой Дионисия), в том числе — псковского летописного свода. Киприан известен как заказчик одного из ранних общерусских митрополичьих сводов — свода 1408 г. — Троицкой летописи[328]. Таким образом, псковский свод середины XIV в. мог быть востребован митрополитом и использован впоследствии при создании Новгородско-Софийской компиляции.

Путь, которым текст архетипа псковских летописей попал к составителям Новгородско-Софийского свода, мог быть и иным. Помимо митрополита Киприана тесные связи со Псковом имел князь Константин Дмитриевич, брат Василия I. В 1407 г. «ходиша пьсковици воиною в Немечкую землю с братом князя великаго Костянтином… и отъидоша во Пьсково, а князь Костянтинъ отъиха на Москву»[329]. В 1419–1421 гг., после ссоры с Василием, Константин находился в Новгороде и вполне мог бывать во Пскове. О пребывании князя Константина во Пскове в 1407 г. сообщают и псковские летописи. В них говорится, что «псковичи прияша его с честию» после изгнания неугодного Даниила Александровича[330]. Константин даже именуется титулом «великий князь». Согласно тем же псковским летописям, Константин был псковским князем в 1412–1414 гг.[331] Из текста Псковской Судной грамоты известно, что «ся грамота выписана изъ великаго князя Александровы грамоты и из княжь Констянтиновы грамоты…»[332]. Причем, если основываться на содержании послания митрополита Фотия псковичам от 24 сентября 1416 г., грамот Константина было как минимум две[333]. Как явствует, Константин Дмитриевич не только находился некоторое время во Пскове в качестве местного князя, но и принимал активное участие в законотворчестве. Не исключено, что после очередного пребывания во Пскове и отъезда из города Константин перевез в Москву псковский летописный свод середины XIV в., материалы которого через несколько лет подверглись редакторской обработке при создании общерусского митрополичьего летописания.

Завершая источниковедческую часть работы, посвященную реконструкции древнейшего летописного свода Пскова середины XIV в., необходимо отметить, что в связи с главной задачей исследования — восстановить историю взаимоотношений Новгорода и Пскова на протяжении XI–XIV вв. в контексте их политического развития на основании известий новгородских и псковских летописей — подобная реконструкция не была самоцелью. Обнаружение следов первого псковского свода в текстах псковских летописей и попытка воссоздания его первоначального вида имеет большое значение для наших, собственно исторических изысканий. При сравнении и сопоставлении известий новгородских и псковских летописей об отношениях между Новгородом и Псковом до середины XIV в., имея представление о составе реконструированного Псковского свода 1352 г. и о его взаимовлиянии с новгородско-софийским летописанием, мы сможем привлекать в первую очередь наиболее ранние и не подвергшиеся позднейшей обработке известия, а также не использовать в качестве оригинальных записи, попавшие из других источников (в псковские летописи — из новгородских, а в новгородские — из псковских), хотя в некоторых случаях редакторские поновления, вносимые летописцами в статьи, заимствованные из неместных памятников, также могут служить в качестве интересных иллюстраций к описанию новгородско-псковских взаимоотношений.

Глава II

Новгородско-псковские взаимоотношения в XI — первой половине XIII в.

1. Новгород и Псков в XI — первой трети XII в.

История новгородско-псковских взаимоотношений уходит еще вглубь XI столетия. Именно тогда завязывались первые связи между двумя крупнейшими городами Северо-Западной Руси. На протяжении XI в. складывались некоторые черты отношений Новгорода и Пскова, впоследствии наиболее ярко проявившиеся во всем своем многообразии и противоречивости.

Естественно, что для изучения поставленного вопроса необходимо в первую очередь привлекать новгородские и псковские летописи, которые в ряде случаев дают более полную картину, нежели другие летописные своды. При этом следует отметить, что основной корпус известий о взаимных отношениях Новгорода и Пскова для XI — начала XII в. дают летописи новгородские, так как собственно псковское летописание зародилось несколько позднее, в начале XIII в., и интересующие нас материалы в псковских летописях являются немногочисленными и отрывочными. В то же время, привлекая для изучения истории новгородско-псковских взаимоотношений летописные сведения, нельзя забывать об определенной идеологической и политической направленности данного типа исторических источников. Это проистекало из того, что, как когда-то хорошо заметил академик А.А. Шахматов, «рукой летописца управляли политические страсти и мирские интересы…»[334].

Первые более или менее достоверные сведения о Пскове, на основании которых можно приблизительно определить статус этого города на Северо-Западе Древней Руси, относятся к первой половине XI в. Из Новгородских Первой и Четвертой летописей можно выяснить, что в это время здесь имелся собственный князь — один из сыновей Владимира Святославича — Судислав. С его именем связаны сообщения о появлении княжеского стола во Пскове, о стремлении киевских и новгородских князей упрочить свою власть над псковской общиной, выразившемся в устранении местного князя от активной политической жизни.

Как явствует из записи в Новгородской Четвертой летописи под 988 г., «въ Плескове» Владимир посадил своего сына Судислава[335]. Следует отметить, что сам факт вокняжения Судислава в Пскове именно в этот момент вызывает некоторые сомнения. Еще А.Е. Пресняков заметил, что летописный «перечень (распределенных Владимиром между сыновьями «столов». — А.В.) страдает, скорее, тем, что сводит в одно разновременные явления»[336]. Действительно, совершенно очевидно, что распределение «столов» происходило как минимум дважды: до и после того, как «умеръшю же старейшему Вышеславу в Новегороде»[337]. Судислава Владимир отправил во Псков после смерти Вышеслава. Из сведений В.Н. Татищева известно, что старший сын киевского князя умер в 1010 г.[338] В таком случае можно заключить, что Судислав был посажен во Пскове между 1010 и 1015 гг. (год смерти Владимира Святославича), скорее всего, непосредственно после того, как умер Вышеслав.

В той же Новгородской Четвертой летописи находим отрывочные сообщения о дальнейшей судьбе Судислава. Согласно летописи, в 1036 г. «разгневася Ярославъ на меншии брать свои» и «всади его в порубъ во Плескове до живота своего; оклеветанъ бо бе к немоу»[339]. Лишь в 1059 г. Ярославичи — Изяслав, Святослав, Всеволод — «выняша строа своего Судислава ис поруба, беше бо седелъ летъ 24 въ Пскове»[340]. Однако племянники тут же «зане водиша его роте, целовавъ кресть; и бысть черньцемъ, и ведоша его в Киевъ»[341]. Там же, в Киеве, Судислав скончался в 1063 г.; его «погребоша въ церкви Святаго Георгия»[342].

Драматические перипетии жизненного пути первого достоверно известного псковского князя Судислава Владимировича свидетельствуют, на наш взгляд, о том пристальном внимании, которое уделяли сначала Ярослав, а затем его сыновья Пскову, благодаря во многом личности его князя. Отстраняя Судислава от активной политической деятельности, а впоследствии и вовсе лишая его возможности участия в ней путем пострижения в монахи, Ярослав и Ярославичи, с одной стороны, устраняли соперника в плане возможной реализации владетельных прав на новгородский или киевский стол (Судислав мог претендовать на новгородское княжение тогда, когда князем в Новгороде был его племянник Владимир Ярославич, и на киевское — после смерти своего брата Ярослава), а с другой — стремились удержать псковскую городскую общину в зависимом положении по отношению к Новгороду, а значит, и Киеву, поскольку в это время сам Новгород был во многом подчинен власти киевских правителей. Появление в Пскове в начале XI в. собственного князя помимо того, что само по себе подтверждало возросший авторитет и автономию псковской общины, еще и вызывало к жизни во все большей степени стремление к обособлению. Поэтому понятно, почему в 1036 г. Ярослав, а в 1059 г. Изяслав, Святослав и Всеволод не просто избавились от Судислава, но и вообще ликвидировали в Пскове княжеский стол, не назначив Судиславу преемника. Кроме того, дробление отцовского наследия не могло соответствовать интересам Ярославичей, действовавших до 1073 г. совместно. Однако все попытки Киева и Новгорода надолго подавить сепаратистские настроения псковской общины, как мы увидим далее, не достигли цели. Не случайно вплоть до середины XVI в. в псковском летописании сохранилась память о князе Судиславе, ко временам которого псковичи возводили начало самобытного существования своей земли. В Псковской Третьей летописи среди краткой выборки о самых важных событиях общерусской жизни X–XI вв. присутствуют записи, касающиеся княжения Судислава и его судьбы[343].

Как видим, в первой половине XI в. Псков был зависим от Новгорода и Киева благодаря политике, проводимой Ярославом Мудрым и его сыновьями. Начиная с середины XI в. и на протяжении второй половины XI — первой трети XII в. ситуация на Северо-Западе Древней Руси начинает меняться. Новгороду приходится в это время вести борьбу с могущественным западным соседом — Полоцкой землей, где княжил знаменитый Всеслав Брячиславич. Одновременно новгородская община расширяет свою собственную военную экспансию, ведя наступление на прибалтийско-финские племена. Сведения о вооруженных столкновениях Новгорода и Полоцка и походах новгородцев в прибалтийские земли можно почерпнуть из летописей Новгородских Первой и Четвертой, Софийской Первой, Псковских Первой, Второй, Третьей. Анализ летописных известий позволяет заключить, что напряженная внешнеполитическая деятельность новгородской общины не могла осуществляться без военной помощи жителей зависимых от Новгорода городов. Наиболее действенной такая помощь могла быть в первую очередь со стороны Пскова. Заинтересованность Новгорода в увеличении численности войска и укреплении военной структуры уже обширной тогда Новгородской области за счет привлечения «воев» подчиненных Новгороду городских общин позволяла Пскову, учитывая данные обстоятельства, пытаться достичь изменения характера его взаимоотношений со старшим городом от положения зависимости до военного союза равноправных партнеров. Летописные данные подтверждают правильность сделанных нами предположений.

В 1060 г. новгородцы, возглавляемые киевским князем Изяславом Ярославичем, совершили поход на «Сосолы» (саккала)[344]. В 1113 г. Мстислав Владимирович, новгородский князь, воевал против чуди на Бору (урочище в Чудской земле)[345]. Через три года, в 1116 г., он вновь вступил в чудскую землю и захватил Медвежью Голову (Оденпэ, Отепя)[346]. Новый новгородский князь, Всеволод Мстиславич, покорял в 1123 г. емь (ямь)[347]. В 1130 г. Всеволод со своими братьями Изяславом и Ростиславом опять совершил поход, как и его отец, на чудь[348]. Повторный поход вглубь чудских территорий в 1133 г. закончился взятием Всеволодом Юрьева (Дерпт, Тарту)[349].

Если пока оставить в стороне сообщение, помещенное под 1060 г., достаточно отчетливо видим, что известия об остальных походах сгруппированы в пределах первой трети XII в. — времени княжения в Новгороде Мстислава Владимировича и Всеволода Мстиславича. Такое пристальное внимание к личности этих двух князей со стороны летописца позволяет отнести записи сообщений о походах новгородцев 1113, 1116, 1123, 1130 и 1133 гг. к периоду составления в Новгороде летописного свода князя Всеволода, который реконструирован Д.С. Лихачевым[350]. Этот свод, составленный между 1119 и 1132 гг. и продолженный погодными записями, рассказывающими о деятельности Всеволода, был передан после 1136 г. в ведение владычного двора и вошел в состав новгородского владычного летописания XII в.[351] Благодаря трудам акад. А.А. Шахматова известно, что владычное летописание Новгорода отразилось, с одной стороны, в Синодальном списке Новгородской Первой летописи, а с другой — в Новгородском своде 20-х гг. XV в., условно названным А.А. Шахматовым «Софийским временником»[352]. Посредством «Софийского временника» владычные записи попали в Новгородский свод, который А.А. Шахматов первоначально датировал 1448 г., считая его протографом Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей[353]. Кроме того, «Софийский временник» и Новгородско-Софийский свод первой половины XV в. взаимосвязаны с Новгородской Первой летописью младшего извода[354]. Таким образом, выясняем, что известия о походах Мстислава Владимировича и Всеволода Мстиславича, восходящие к княжескому своду Всеволода начала XII в., оказались включенными в состав Новгородской Первой летописи старшего и младшего изводов, Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей. Все эти летописные памятники в той или иной мере сохранили записи владычной летописи.

Некоторые из приведенных выше сообщений (под 1113, 1116 гг.) вошли в тексты псковских летописей, составители которых в свою очередь черпали материал для изложения и из памятников новгородско-софийского происхождения[355]. Особый интерес в данном случае представляет Псковская Вторая летопись, в которой в записи о походе 1116 г. добавлено, что войско Мстислава, направлявшегося к Медвежьей Голове, состояло не только из новгородцев, но и псковичей[356]. А.Н. Насонов полагал, что Псковская Вторая летопись, в отличие от Псковских Первой и Третьей, использовала помимо известий, восходящих к «Софийскому Временнику», также сведения общерусского источника[357]. Это было подмечено еще А.А. Шахматовым[358] и В.С. Иконниковым, хотя последним в отношении псковских летописей в целом. В.С. Иконников писал о том, что известия, помещенные под 1138, 1230, 1240 гг. в псковской летописи «принадлежали части Киевской летописи, до нас не дошедшей», а сообщения 1138 г. «сходны с помещенными в южнорусском своде», отразившемся в Ипатьевской летописи[359]. Отметим любопытный факт: псковичи как участники похода 1116 г. названы в той же Ипатьевской летописи[360]. Это дает основание предполагать, что из какого-то общерусского свода, отразившего южнорусское летописание, а значит, вполне возможно, и «Повесть временных лет» в третьей редакции, близкой к Ипатьевской, известие об участии жителей Пскова в походе Мстислава на чудь в 1116 г. было включено в Псковскую Вторую летопись, но не попало в Псковские Первую и Третью. Возможно, таким сводом была сама Ипатьевская летопись, которая, как показал А.А. Шахматов, переписывалась в Пскове в первой половине XV в.[361], то есть незадолго до того, как была создана Псковская Вторая летопись[362].

Краткий источниковедческий анализ известий о событиях в северо-западном регионе Руси в первой трети XII в., запечатленных на страницах новгородско-софийского и псковского летописания, обнаруживает достаточно интересную деталь. Те летописи, которые включили в себя текст «Софийского временника» (Новгородская Четвертая летопись, Новгородская Первая летопись младшего извода, Софийская Первая летопись) либо напрямую использовали собственно владычные записи за XII столетие (Новгородская Первая летопись старшего извода), рисуют картину так, что в походах на прибалтийско-финские племена участвовали исключительно новгородцы. Другие же летописи (а именно Псковская Вторая), где помимо новгородских источников использовались и общерусские, то есть не подвергшиеся правке новгородского редактора, сохранили память о том, что в военных мероприятиях Мстислава и Всеволода принимали участие и псковичи. Отсюда делаем вполне соответствующее летописным реалиям предположение: первоначально в записях 1113, 1116, 1123, 1130, 1133 гг., сделанных составителем свода Всеволода начала XII в., наряду с новгородцами упоминались и псковичи, однако затем сведения о последних были исключены в результате редакторских изменений, внесенных в новгородский свод (как это будет подробнее объяснено ниже) после известных событий 1136–1137 гг.

Косвенным доказательством в пользу последнего вывода может служить содержание статьи под 1060 г., имеющейся в текстах летописей Новгородской Первой младшего извода, Новгородской Четвертой, Софийской Первой и Псковской Третьей, но отсутствующей в Новгородской Первой старшего извода. Указанные летописи повествуют, что после похода Изяслава на сосол последние «на весну же, пришедше, повоеваша» Юрьев, его окрестности и «Плескова доидоша воююще»[363]. Против сосол выступило объединенное войско новгородцев и псковичей, в итоге нанесшее им поражение[364].

На первый взгляд, может показаться странным, что подобного сообщения не оказалось в Новгородской Первой летописи старшего извода, но оно присутствует в более поздних Новгородской Первой младшего извода и Новгородско-Софийских летописях. Тем не менее этому есть объяснение, вытекающее из тех фактов, которые были установлены А.А. Гиппиусом в одной из последних работ, посвященных новгородскому летописанию, а именно: целый блок погодных записей за 6553–6582 (1045–1074) гг. был изъят из новгородской владычной летописи середины XII в. составителем свода конца 60-х гг. XII в. и заменен текстом, совместившим новгородские записи, продолжившие Новгородский свод середины XI в., и дефектный список «Повести временных лет»; отредактированная часть вошла в состав официального летописания Софийской кафедры, послужившего источником для составления Новгородской Первой летописи младшего извода,[365] а впоследствии Новгородско-Софийского свода XV в. Таким образом, известие 1060 г., укладывающееся в рамки 1045–1074 гг., читается в Новгородской Первой летописи младшего извода, в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях, но не читается в Новгородской Первой старшего извода, отразившей владычную летопись до редакторских изменений конца 1160-х гг. Раздел, охватывающий период 1045–1074 гг., в Новгородской Первой старшего извода передает первоначальный текст свода Всеволода, то есть является более поздним по происхождению[366], а синхронные сообщения Новгородской Первой младшего извода, Новгородской Четвертой и Софийской Первой, в том числе и за 1060 г., представляют летописную традицию XI в., что делает их предпочтительнее в своей исторической достоверности[367].

Если данные выводы верны, то возникает вопрос: почему в тех же Новгородской Первой летописи младшего извода, Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях в записях о событиях первой трети XII в., связанных с походами Мстислава и Всеволода на соседние Новгороду прибалтийско-финские племена, как уже отмечалось выше, новгородские редакторы убрали упоминание о псковичах, а в статье 1060 г., сообщающей о столкновении с сосолами, говорится о совместном выступлении псковичей и новгородцев? Думается, что это можно объяснить политическими соображениями новгородского правщика. Из сравнения содержания известий 1060 г. и за первую треть XII в. видно, что рассказы о походах Мстислава и Всеволода, в которых псковичи уже не упоминаются сохраняют повествовательную логику, поэтому новгородский редактор пошел на сознательное искажение имевшегося у него в наличии летописного текста. А вот в отношении известия 1060 г., в случае внесения в него изменений, замалчивавших сообщение о Пскове и псковичах, терялся бы тот аспект его содержания, который отражал всю действенность и решающую роль помощи, оказанной новгородцами соседнему городу. Желая всячески подчеркнуть влиятельность новгородской стороны в событиях 1060 г., редактор владычной летописи оставил статью, помещенную под этим годом, без изменений.

Итак, как видим из всего сказанного в отношении летописных данных о походах новгородских князей во второй половине XI — первой трети XII в. в земли, населенные прибалтийско-финскими племенами, вероятно, что в этих военных мероприятиях наряду с новгородцами принимали участие и псковичи. Псковская земля, располагавшаяся юго-западнее Новгородской, имела своими западными соседями чудь и сосол (саккала)[368]. Из шести рассмотренных нами походов пять были совершены именно против них. Выступая на чудь или сосол, а тем более направляясь к Медвежьей Голове и Юрьеву, новгородцы должны были обогнуть Псковское и Чудское озера с юга, то есть пройти через собственно псковские территории. Естественно, что к новгородскому войску присоединялись и отряды псковичей, для которых было выгодно принять участие в покорении своих западных соседей, что позволяло обеспечивать на определенный промежуток времени безопасность западных границ.

Одной из основных целей походов против прибалтийско-финских племен также было обложение их данью, шедшей новгородцам и, весьма вероятно, псковичам. Совершенно отчетливо об этом говорят сами летописи. Изяслав в 1060 г., покорив сосол, «дань заповеда даяти по 2000 гривенъ»[369]. В результате похода 1130 г. на чудь Мстислав посредством своих сыновей Всеволода, Изяслава, Ростислава «възложиша на не дань»[370]. В таком же ключе нужно читать в известии Ипатьевской летописи о походе Мстислава в 1116 г. на ту же чудь слова «и погость бещисла взяша»[371], так как, по наблюдениям А.Н. Насонова, здесь речь идет о чудских селениях в значении центров податной территории, в чем их функциональное отличие от погостов Псковской земли[372].

Столкновение с прибалтийско-финскими племенами как на населенных ими территориях, таки в пределах Псковской земли (1060 г.) — не единственное проявление военной активности северо-западных русских городов во второй половине XI — первой трети XII вв. Летописный материал свидетельствует о довольно ожесточенной борьбе Новгорода и Пскова с полоцкими князьями. В 1065 г., как явствует из Новгородской Четвертой и Псковской Второй летописей, Всеслав Полоцкий, «събравъ силы своя многыя, прииде ко Псковоу, и много тружався съ многыми замыслении и пороками шибавъ, отьиде ничто же оуспевъ»[373]. В 1066 г. (по Новгородской Первой летописи старшего извода и Псковским Первой и Третьей летописям) или в 1067 г. (по Новгородской Первой летописи младшего извода, Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописям) тот же Всеслав «възя Новъгородъ, съ женами и съ детьми» и даже «колоколы съима у Святыя Софие»[374]. Но уже в 1069 г. знаменитый полоцкий князь был разбит новгородцами на Кзене/Кземли.

Представляется, что военные конфликты второй половины 60-х гг. XI в. между Новгородом и Псковом, с одной стороны, и Полоцком, с другой, во многом были связаны с соперничеством из-за даннических территорий, коими являлись земли чуди и сосол. Для подтверждения этой мысли обратимся к событиям конца XII в. В 1180 г. «Мьстиславъ съ Новгородци поиде на Полтескъ на зятя своего Всеслава, ходилъ бо беаше дедъ его на Новгородъ и взялъ иерусалимъ церковный и сосуды слоужебныя, и погость единъ завелъ за Полтескъ»[375]. Совершенно очевидно, что мотивируя поход новгородцев в Полоцкую землю летописец решил напомнить о взятии Всеславом Полоцким в 1066/1067 гг. Новгорода и о разграблении при этом Софийского собора. В статье 1180 г. интерес представляет фраза, из которой выясняется, что Всеслав Брячиславич в конце 60-х гг. XI в. «погость единъ завелъ за Полтескъ». Погост, вероятно, входил в состав новгородских владений, так как под погостами в данном случае, как уже говорилось, следует разуметь центры податной территории. По всей видимости, после 1067 г. Полоцку отошла какая-то часть прибалтийско-финских земель, ранее зависевших от Новгорода. Обращает на себя внимание тот факт, что незадолго до триумфа Всеслава Полоцкого в 1065 г. новгородцы и псковичи покоряли сосол. Отсюда напрашивается вывод: борьба за право собирать дань с прибалтийско-финских племен — одна из главных причин войны полочан с новгородцами и псковичами. Как отмечал А.Н. Насонов, соперничество велось также и за Пусторжевскую волость и Заволочье, являвшиеся тем пространством, которое было освоено Псковом и Новгородом в отношении дани[376]. В борьбе с Полоцком новгородцы и псковичи, надо думать, выступали совместно, так как и Псков (в 1065 г.) и Новгород (в 1066/1067 гг.) подвергались нападению Всеслава Полоцкого.

Изучая взаимные отношения Новгорода и Пскова во второй половине XI–XII в., следует заметить, что, судя по немногочисленным записям в новгородских летописях, большинство из которых подверглось правке новгородского редактора в конце первой трети XII в., а также известиям из псковских источников, основное внимание летописцев было сосредоточено на военном аспекте взаимодействия двух городов-соседей. При более детальном анализе летописных статей, посвященных борьбе новгородцев и псковичей с полоцким князем Всеславом и походам Новгородско-Псковского войска в земли прибалтийско-финских племен с целью взимания с них дани в некоторой степени проясняется и внутриполитический аспект взаимоотношений Новгорода и Пскова.

После заточения Ярославом в 1036 г. Судислава и его пострижения в 1059 г. в монахи Ярославичами псковская община, лишившись собственного князя, была поставлена в положение зависимости по отношению к новгородской. Термин «пригород», применяемый рядом исследователей при определении статуса Пскова касательно Новгорода, вряд ли можно признать удачным, поскольку он не используется в самих летописных источниках применительно к Пскову[377]. Начиная с середины XI в., в связи с появлением общего врага в лиде Полоцкого города-государства и взаимных интересов в плане установления и расширения данничества на прибалтийско-финских территориях, характер новгородско-псковских отношений стал меняться в сторону создания военного союза. Конечно, в категоричной форме утверждать это мы не можем. Отрывочность известий новгородских летописей за вторую половину XI в. (отсутствие записей в ряде промежутков текста, особенно за 1079–1095 гг.) свидетельствует, как отметил еще А.А. Шахматов, о том, что «новгородское летописание в XI в. велось с перерывами»[378]. Летописание же во Пскове в XI в., скорее всего, отсутствовало, хотя А.А. Шахматов предполагал, что записи под 1060 и 1065 гг., читающиеся в Новгородской Четвертой летописи, псковского происхождения[379]. Поэтому реконструкция новгородско-псковских взаимоотношений в рассматриваемый период отчасти носит предположительный характер, так как основывается на немногочисленных сведениях, касающихся истории Пскова во второй половине XI — начале XII в., которые сохранились в Новгородской Первой младшего извода, Новгородской Четвертой, Софийской Первой, Псковской Второй и Ипатьевской летописях. Из содержания этих известий положение Новгорода и Пскова рисуется как приближенное к равноправному, хотя, конечно, не имея института княжеской власти, псковская община не могла пока претендовать в полной мере на статус, одинаковый со статусом общины новгородской. Как нам кажется, точнее всего определил суть новгородско-псковских связей на рубеже XI–XII вв. И.Я. Фроянов. Характеризуя «государственно-политическую систему в Новгородской волости», сложившуюся к началу второй трети XII в., исследователь отметил, что «Новгород, заметно продвинувшись вперед в приобретении независимости от Киева и строительстве собственной республиканской государственности, усилил политическое давление на Ладогу и Псков», но их противоборство «не дало, вероятно, решительного перевеса ни одной из конфликтующих сторон, и от стычек три крупнейшие общины Новгородской земли перешли к совместному управлению важнейшими общеволостными делами»; подобная взаимосвязь видится И.Я. Фроянову как «клонящаяся к паритету»[380]. Соглашаясь с мнением ученого, необходимо заметить, что возникновение подобных паритетных взаимоотношений между Новгородом и Псковом произошло скорее не в результате признания Новгородом неудачи своих попыток подавить стремление Пскова к большей самостоятельности, а благодаря взаимному интересу в плане противостояния Полоцку и распространения дани на чудские, саккалские земли. Совместное управление общими делами волости, отмеченное И.Я. Фрояновым, вряд ли сопровождалось слиянием территорий городских общин, как это представлялось А.Н. Насонову[381], и сущность государственной системы, возникшей в конце XI — начале XII в. на Северо-Западе Руси, можно определить во многом как конфедерацию уже сложившихся волостей, если, конечно, данный термин применим к этой эпохе.

Возраставшее на протяжении второй половины XI — первой трети XII в. значение Пскова как одного из членов конфедерации волостей, существовавшей на Северо-Западе Руси в это время, нашло отражение в немногочисленных и кратких известиях письменных источников. В 30-е гг. XII в. псковская община предпринимает попытку избавиться от последних элементов прошлой зависимости от Новгорода и занять внутри конфедерации положение, полностью равное новгородскому. Насколько это удалось псковичам, мы можем выяснить, обратившись к сведениям новгородских и псковских летописей, рассказывающих о событиях 1130-х гг. При этом воссоздаваемая на основе местных летописей картина взаимоотношений Новгорода и Пскова потребует сопоставления традиций двух летописных школ. Выявленные в результате такого сравнения разночтения помогут определить, в чем заключались различия в описании случившегося в 1132 и 1136–1137 гг. между новгородским и псковским летописанием, а значит, на основании полученных фактов мы сможем максимально приблизиться к пониманию причин, содержания и следствий тех процессов, которые происходили во взаимоотношениях Новгорода и Пскова на рубеже первой и второй третей XII в.

Сопоставление трактовки событий 30-х гг. XII в. в новгородских и псковских источниках мы предлагаем провести, с одной стороны, на примере Новгородской Первой летописи старшего извода, так как она содержит наиболее древний по сравнению с другими новгородскими летописями текст, который почти без изменений лег в основу поздних летописных сводов, а с другой — трех псковских летописей, которые в рассматриваемом случае воспроизводят во многом одинаково текст их общего протографа.

Что же можно выяснить, опираясь на известия Новгородской Первой лет описи старшего извода и псковских летописей? Насколько этот вопрос далек от окончательного своего разрешения, показывает довольно обширная историография, связанная с событиями 30-х гг. XII в.

Одним из первых решился дать им оценку еще в начале XIX в. Н.М. Карамзин. Историк, комментируя новгородские летописные записи, касающиеся новгородско-псковских взаимоотношений в рассматриваемый период времени, отмечал, что «город Псков сделался на время особенным княжением…»[382].

Младший современник Н.М. Карамзина, митрополит Евгений (Болховитинов), усматривал в действиях псковичей в 1136 г. узурпацию права призвания князей, дарованного Ярославом Мудрым новгородцам[383].

Наряду с подобными краткими замечаниями встречаем у историков прошлого столетия и пространные рассуждения по поводу значения событий 30-х гг. XII в. для дальнейшей истории Пскова. Например, С.М. Соловьев, подробно изложив канву происходившего, заключил, что в 1132 г. «псковичи и ладожане затем и приходили в Новгород, чтоб требовать себе назначения новых посадников»[384]. То есть, как это видно из последнего замечания исследователя, институт посадничества во Пскове существовал и раньше, и, по всей видимости, для С.М. Соловьева это было проявлением зависимого от Новгорода статуса Псковской земли. Недаром, заключая рассказ о событиях уже 1136–1137 гг., историк писал, что для псковичей «выгодно было… получить особого князя и освободиться таким образом от влияния старшего города»[385].

Другой видный специалист XIX столетия по истории средневековой Руси, Н.И. Костомаров, также связывал события 30-х гг. XII в. в Северо-Западе с проявлениями стремлений Пскова к политической самостоятельности. Н.И. Костомаров полагал, что в 1132 г. «псковичи вместе с ладожанами действуют с новгородцами как правные члены одного государственного тела», но уже события 1136–1137 гг. придали Пскову «вид самостоятельной удельной земли в русской федерации»[386]. В отличие от С.М. Соловьева, Н.И. Костомаров сумел увидеть не только внешние проявления борьбы Пскова за независимость, но и выявить саму суть федеративного начала в Древней Руси, которое обусловливало такое достаточно раннее возникновение особого Псковского государства.

Рядом с такими интересными высказываниями Н.И. Костомарова намного бледнее выглядят мысли И.Д. Беляева, К.Н. Бестужева-Рюмина и А.И. Никитского, согласно которым Псков являлся не субъектом, а объектом в борьбе новгородских партий, которые поддерживали того или иного князя, а Псков (в зависимости от исхода этой борьбы) принимал или нет князя, изгнанного из Новгорода, причем этот князь ни в коем случае не являлся действительно псковским в своих политических действиях[387]. В таком же ключе трактовались названными исследователями и события 11361137 гг., а значит, как писал, к примеру, А.И. Никитский, «было бы, однако, совершенно неосновательно считать подобного князя за псковского и искать в этом факте какой-либо перемены в псковском устройстве»[388].

Исследования И.Д. Беляева, К.Н. Бестужева-Рюмина, А.И. Никитского, вышедшие в свет в 60–70-е гг. XIX в., оказались до середины уже XX в. фактически последними работами, в которых некоторое внимание было уделено анализу политических отношений между Новгородом и Псковом в 1130-е гг. После них, вплоть до появления монографий М.Н. Тихомирова, А.Н. Насонова, В.В. Мавродина, И.Д. Мартысевича, историки, обращавшиеся к изучению положения Пскова в XII в., ограничивались лишь изложением содержания летописных статей 1132 и 1136–1137 гг. И только советские авторы, уже названные нами (М.Н. Тихомиров и др.), высказались по поводу характера новгородско-псковских взаимоотношений в связи с событиями 30-х гг. XII столетия. По их мнению, произошедшее с князем Всеволодом Мстиславичем в 1136–1137 гг. означало, что Псков, получив собственного князя, сделал серьезный и важный шаг к обретению самостоятельности от Новгорода[389].

Сходные мысли были высказаны Г.В. Проскуряковой и И.К. Лабутиной. Авторы очерка о древнем периоде псковской истории, являющегося составной частью коллективной монографии «Псков: Очерки истории», писали, что для псковских бояр появление своего князя в 1136 г. было важно в плане установления независимости от Новгорода, причем бояре опирались на широкую социальную поддержку — вече и духовенство[390].

В событиях 30-х гг. XII в. С.И. Колотилова усматривала борьбу не между Новгородом и Псковом, а «внутри новгородского и псковского общества», тем самым сближаясь в своих взглядах с И.Д. Беляевым, К.Н. Бестужевым-Рюминым и А.И. Никитским относительно существования новгородских партий[391]. При этом С.И. Колотилова отмечает, что псковичи не просто покорно принимают в 1132 г. посадника из Новгорода и соглашаются приютить в 1136 г. Всеволода, а очень активно, наряду с новгородцами, участвуют в политической жизни, совместно решая судьбы не только Пскова, но и Новгорода[392].

Глубокий анализ перемен, происходивших во Пскове в 30-е гг. XII в., дан у Ю.Г. Алексеева. Рассмотрев и сравнив показания новгородского и псковского летописных источников, исследователь пришел к выводу, что призвание в 1136 г. псковичами Всеволода «имеет значение важного политического акта — обособления от старшего города»[393]. Ю.Г. Алексеев, хотя и признает сохранение в последующее время связи и иерархического соотношения между Псковом и Новгородом, все же отмечает в первую очередь не просто удачу псковичей в деле укрепления своего политического положения, но тот факт, что в 1130-е гг. «псковичи выступают как организованная сила, успешно отстаивающая самостоятельность своего города»[394].

В отличие от Ю.Г. Алексеева, С.А. Афанасьев усматривает в событиях 30-х гг. XII в. лишь «стремление образовать свой суверенный город-государство», но не более того[395].

Намного ближе большинства своих предшественников в понимании сути того, что произошло в новгородско-псковских отношениях за пятилетие 1132–1137 гг., оказался В.Л. Янин. Разобрав не только летописные записи за эти годы, но и последующий источниковый материал, историк убедительно показал, что «события 1136 г. коренным образом изменили статус взаимоотношений Новгорода и Пскова»[396]. После 1137 г. «Псков не обнаруживает даже малейших признаков политической зависимости от Новгорода»[397]. Призвание же на псковское княжение Всеволода означало, что уже тогда «Псков провозгласил независимость от Новгорода»[398].

Характеристику борьбы Пскова с Новгородом за свою самостоятельность находим также у И.Я. Фроянова. Исследователь видит причину этого процесса не в удачных действиях тех или иных политических сил во Пскове, а показывает, что обретение Псковом суверенитета было обусловлено более глубокими и объективными факторами, а именно тем, что в событиях 30-х гг. XII в. «обнаруживаются симптомы дробления, разложения города-государства… что наблюдалось во всех древнерусских землях-волостях»[399]. Внутри северо-западной федерации городских общин Новгорода, Пскова и Ладоги «тяга к самостоятельности оказалась сильнее стремления к объединению», и Псков первым впоследствии добился независимого положения[400].

Приведенный обзор высказываний на первый взгляд демонстрирует разнообразие точек зрения на проблему новгородско-псковских отношений в 30-е гг. XII столетия. Между тем в историографической традиции можно усмотреть определенную тенденцию. Историки XIX в. трактовали положение Пскова как зависимое от Новгорода, ни в коей мере не изменившееся после 1136–1137 гг. Советские авторы 40–60-х гг., наоборот, признавали, что Псков в это время сделал значительный шаг на пути обретения самостоятельности. Исследования же последних лет показывают, что именно призвание князя Всеволода позволило псковской общине реализовать свои притязания на собственный суверенитет. Кто оказался прав, нам еще предстоит выяснить. Необходимо лишь отметить, что только немногие историки, обращаясь к изучению событий 1132 и 1136–1137 гг., пытались учитывать различный характер новгородского и псковского летописного материала.

Внимательное прочтение летописных статей показывает достаточно серьезное в них различие в изложении событий 30-х гг. XII в. Обратимся сначала к новгородскому источнику.

Запись в Новгородской Первой летописи старшего извода под 1132 г. — единственное свидетельство того, что во Пскове появился посадник[401]. Ни в более раннее время, ни в последующую эпоху, вплоть до XIV в., такого не случалось. Как ни странно, фактически все исследователи, основываясь на данном единичном известий, писали о том, что Псков был полностью зависим от Новгорода, что и проявлялось в практике направления из Новгорода посадника во Псков. Такое мнение стало в историографии даже хрестоматийным[402]. С ним можно было бы согласиться, если бы этому не противоречили некоторые обстоятельства, выявляемые при более детальном рассмотрении летописного текста. Мирослав в летописи никак не назван новгородским посадником во Пскове. Наоборот, смысл летописной статьи совершенно иной. Хотя вече и происходило в Новгороде, в чем отражалось его лидирующее положение на Северо-Западе, все-таки именно общеволостной состав веча, на которое «придоша» все — и новгородцы, и псковичи, и ладожане[403], «Мирославу дата посадьницяти въ Пльскове, а Рагуилове въ городе»[404]. Здесь и посадник Новгорода, и посадник Пскова абсолютно равны между собой в том плане, что они были избраны легитимно всей областью. Участие на вече и новгородцев, и псковичей, и ладожан не дает никаких оснований для того, чтобы признать Мирослава ставленником только Новгорода, иначе в противном случае Рагуила можно было бы объявить присланным из Пскова. Конечно, это выглядело бы абсурдным. Главная мысль летописного рассказа заключается в том, что новгородская, псковская и отчасти ладожская общины после изгнания из Новгорода в 1132 г. Всеволода выступают как равнозначные, равноправные составные части обширной Новгородской области. Ни о каких признаках зависимости Пскова от Новгорода нет и речи. Наоборот, в событиях 1132 г. достаточно ясно угадываются очертания возникшей в конце XI — начале XII в. государственно-политической системы, представлявшей собой конфедеративный союз волостей.

Между тем, как верно указывает И.Я. Фроянов, в северо-западном политическом объединении уже в конце 30-х гг. XII в. обнаруживается стремление к раздроблению. Псков начинает конституироваться в суверенную волость. Первым важным проявлением процесса обособления Пскова мы предлагаем считать 1132 год. Судя по отсутствию летописных известий о наличии во Пскове до 1132 г. посадников и их деятельности, можно предполагать, что если институт посадничества здесь и существовал (хотя это никак не может быть подтверждено данными источников), то он не играл какой-либо значительной роли в функционировании собственно городской общины Пскова. Видимо, псковские посадники в XI в. являлись лишь новгородскими наместниками, выразителями власти Новгорода над Псковом. В.Л. Янин, отводя выдающуюся роль институту посадничества в системе государственной организации Киевской Руси, для периода XI–XII вв. выделяет две его главные формы: первая — это посадничество старого типа, совпадающее с институтом княжения и являющее собой «механизм, работой которого обеспечивалось подчинение центральной власти многочисленных местных центров»; вторая — посадничество нового, выборного типа, появляющееся в результате борьбы местных центров за городские вольности и характеризуемое как орган республиканской государственной власти[405]. Посадничество, возникшее во Пскове в ходе событий 1132 г., мы склонны относить именно ко второй, республиканской форме управления. Изменение функций института посадничества во Пскове, произошедшее в 1132 г., стало проявлением новой по сравнению с предшествующим периодом политической обстановки. Напомним, что посадник, наряду с вечем и князем, — один из важнейших элементов, обеспечивающих нормальное функционирование механизма волостной структуры[406]. Существование веча во Пскове к началу XII в. — факт бесспорный. Посадник (подчеркиваем, не присланный из Новгорода) появляется в 1132 г. Для того чтобы заявить о своем полном суверенитете, псковской общине оставалось только одно — учредить собственный княжеский стол. Реализовать же на практике политические амбиции псковичам удалось через несколько лет после приглашения посадником Мирослава, а именно в ходе событий 1136–1137 гг.

Прежде чем обратиться непосредственно к вопросу о появлении во Пскове князя Всеволода Мстиславича, следует отметить, что политическая активность псковской общины после 1132 г. не пошла на спад. В 1134 г. вся «Новгородская область», как сообщает летописец, участвует в знаменитом походе против суздальцев, закончившимся полной победой последних в битве на Ждане горе[407]. Нет сомнений, что, говоря о «Новгородской области», летописный источник имеет в виду не только новгородцев, но и по крайней мере псковичей и ладожан[408]. Именно они, все вместе, «пришьдъше, даша посадницьство Мирославу Гюрятиницю» в Новгороде, так как уже в следующем, 1135 г., он от имени Новгорода выступает посредником в мирных переговорах между киевлянами и черниговцами[409]. Мы не знаем, был ли он заменен во Пскове кем-либо или нет — летописи об этом молчат, поэтому гадать здесь бессмысленно.

В 1136–1137 гг. псковичи — вновь участники важных политических событий, которые получили разную оценку в новгородском и псковском летописании. Новгородская Первая летопись старшего извода явно старается затушевать роль псковичей в связи с появлением во Пскове Всеволода. Сообщив о решении веча изгнать из Новгорода неугодного князя, летописец подробно описывает хоть и важные, но чисто новгородские происшествия. Вокняжение во Пскове Всеволода автор статьи под 1137 годом представляет в первую очередь как волю самого «Мьстиславиця», пусть и ненавистного новгородцам: «Въ то же лето приде князь Мьстиславиць Всеволодъ Пльскову…»[410]. Последующие за тем действия новгородской общины опять как бы заслоняют собой происходящее во Пскове. В Новгородской Первой летописи старшего извода есть лишь глухие сведения о том, что «услышано бысть се, яко Всеволодъ Пльскове съ братомь Святопълкомь»[411]. Во многом то, что Всеволод и Святополк оказались во Пскове, новгородский летописец объясняет интригами определенной части влиятельных мужей Новгорода — Юрия Жирославича, Константина, Нежаты и др. (в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях среди сторонников Всеволода в Новгороде названы еще, по-видимому, Жирята «и приятели его»[412]). Неудачу похода Святослава Ольговича на Псков составитель Новгородской Первой летописи старшего извода пытается объяснить не силой псковичей, а нежеланием новгородцев проливать кровь «съ своею братьею»[413]. Тем не менее, несмотря на всю явную политическую конъюнктурность записей в новгородской летописи под 1136 и 1137 гг., их автору все-таки не удалось полностью умолчать о роли псковичей в перемене Всеволодом княжеского стола. Рассказывая о том, как «сдумаша, яко изгонити князя» из Новгорода, летописец вначале сообщает, что на вече новгородцы «призваша пльсковиче и ладожаны», тем самым признав право псковской общины на участие в решении важнейших общеобластных вопросов[414].

Столь же показательна и оговорка в описании обстоятельств появления Всеволода во Пскове: тот не просто по своей воле «приде» во Псков, но «позванъ отаи новгородьскыми и пльсковьскыми мужи»[415]. Новгородский летописец не смог умолчать и о том, что, узнав о выступлении в поход Святослава Ольговича, «не покоришася пльсковици имъ, ни выгнаша князя от себе, нъ бяхуть ся устерегли, засекли осекы все», и что после смерти Всеволода именно представители псковской общины сами «яшася… по брата его Святопълка». Однако тут же он как бы в гневе прибавляет: «и не бе мира съ ними», сравнивая псковичей, помимо всех прочих, с тогдашними заклятыми врагами новгородцев — суздальцами[416].

Если Новгородская Первая летопись старшего извода пытается представить события 1136–1137 гг. как проявление непокорности Пскова по отношению к своему покровителю — Новгороду, то в псковских летописях (с некоторыми в них различиями в степени информативности) действия псковичей преподносятся как полностью правильные — нет и намека на то, что Псков решил покончить с какой-либо зависимостью от Новгорода. Сам приезд Всеволода во Псков, согласно псковским источникам, был возможен лишь после того, как «псковичи ехавше к нему биша чоломъ, и пояша… княжити к собе»[417]. Примечательно, что все три псковские летописи (но особенно Псковская Вторая) как бы подчеркивают, что выбор пал именно на Всеволода не только потому, что он был изгнан из Новгорода (каковым фактом псковская община несомненно противопоставляла себя новгородской), но и потому, что этот князь был достоин такой чести. Летописец будто забыл о недавнем «посрамлении» Всеволода в битве с суздальцами[418]. Для него он — князь, которого провожает сам Ярополк Киевский, которого «съ честию» по пути встречает Василько Полоцкий, «забывъ заповеди ради божиа злобу отца его», которого — и это самое главное — «все множество народа сретоша… честно съ кресты, и многолетьствовавше»[419]. О военных действиях между новгородцами и псковичами в псковских летописях есть только одна краткая фраза. Но она очень важна для понимания того, что усматривали летописцы Пскова в событиях 1136–1137 гг. В Псковских Первой и Третьей летописях сказано, что псковичи «новгородцы отложишася»[420]. Под этим подразумевается прекращение прежнего второстепенного положения псковской общины по сравнению с новгородской и в то же время объявляется о начале обособленного существования Пскова в качестве суверенного города-государства.

Факт «отложения» псковичей, что очень важно, отразился не только в псковском летописании, но и в Ипатьевской летописи. В ней также говорится, что «Пльсковичи… пояша к собе Всеволода княжить, а от новгородець отложиша»[421]. В связи с этим В.А. Буров считает странным привлекать в виде аргумента Ипатьевскую летопись, созданную «на удалении нескольких тысяч километров от мест событий», из-за чего, по его мнению, «в эпоху распада Руси… события псковско-новгородских отношений были восприняты в подобном «общерусском» контексте»[422]. Между тем, как показывает И.Я. Фроянов, центробежные процессы в северо-западной межволостной организации в 30-е гг. XII в. были вообще характерны для такого социально-политического явления древнерусской жизни XI–XIII вв., как город-государство[423]. Составление же Ипатьевского свода в Юго-Западной Руси совсем не означает, что в него не могли попасть псковские известия. Еще в начале XX в. акад. А.А. Шахматов отмечал, что между Псковом и юго-западным регионом Руси в XIV–XV вв. через западнорусские земли происходил взаимный обмен рукописными литературными материалами[424]. Следовательно, возражения В.А. Бурова против использования Ипатьевской летописи в качестве исторического источника по вопросу новгородско-псковских отношений в 30-е гг. XII в. кажутся необоснованными. Полагаем, что сведения Ипатьевской летописи об «отложении» псковичей от новгородцев, наоборот, подтверждают достоверность известий псковских Первой и Третьей летописей.

Таким образом, повествование о событиях 1130-х гг. предстает перед нами в двух летописных традициях — псковской и новгородской. Признавая, что летописание и Новгорода, и Пскова отражало политические интересы двух самых значительных центров Северо-Западной Руси, нам все-таки представляется, что для реконструкции основной сути взаимоотношений Новгорода и Пскова в конце первой — начале второй трети XII в. более адекватными в описании известных событий являются относительно краткие псковские записи, нежели подробные новгородские. Новгородский летописец предвзято рассказывает о псковичах и их роли в призвании князя Всеволода, в то время как псковский источник субъективен в другом — он пытается превознести в первую очередь не значение деятельности псковской общины, а личность самого Всеволода Мстиславича. Почему же Новгородская Первая летопись старшего извода столь необъективна по отношению ко Пскову? Ответ на вопрос почему в статьях 1136 и 1137 гг. автор-новгородец сделал их тексты по сути дела антипсковскими, мы сумеем получить, если выясним, что летописные записи, в частности содержащие известия о Пскове и псковичах за первую треть XII в., подвергались редактированию, причем в связи с определенной политической обстановкой в Новгороде.

В работах А.А. Шахматова было указано на то, что записи 1136 и 1137 гг. отличаются от предыдущих наличием подробных и точных арифметических вычислений. Это позволило исследователю с полным основанием утверждать об авторстве указанных статей Кирика, доместика новгородского Антониева монастыря[425]. Тем не менее А.А. Шахматов не решился выдвинуть предположение о редактировании текста новгородской летописи в конце 30-х гг. XII в. Составление свода, соединившего в себе новгородское владычное летописание через «Повесть временных лет» в редакции, близкой Ипатьевской летописи, с Начальным сводом XI в., отнесено им к 1167 г.[426]

В отличие от А.А. Шахматова, Е.Ю. Перфецкий обратил внимание на иную особенность статей 1136 и 1137 гг. — их богатство; фактическим материалом, точное описание событий, тесную редакционную и внутреннюю связь между ними. Это стало для Е.Ю. Перфецкого одним из аргументов, чтобы утверждать о существовании в Новгороде особого Княжого летописания, которое было включено в тот же самый шахматовский свод 60-х гг. XII в.[427]

Анализ новгородского летописного материала за XII в. на высоком профессиональном уровне был сделан Д.С. Лихачевым… В своей работе о «Софийском временнике» ему удалось убедительно, доказать существование в 30-е гг. XII в. летописного свода князя. Всеволода Мстиславича, в котором записи велись вплоть до 1136 г. С этого времени, как полагает Д.С. Лихачев, «свод Всеволода» был передан в ведение владычной кафедры в Новгороде и подвергся значительным: изменениям[428].

Мысль о существовании новгородского княжеского свода начала XII в. была поддержана А.А. Гиппиусом. В его исследовании, посвященном Новгородской Первой летописи, в гипотезу Д.С. Лихачева внесена некоторая корректировка. А.А. Гиппиус полагает, что впервые княжеский свод был составлен еще при Мстиславе Владимировиче, а затем продолжен летописными записями при Всеволоде Мстиславиче. Как показывает текстологический анализ статей Новгородской Первой летописи, сделанный А.А. Гиппиусом, терминология и политическая направленность записей, начиная с 1132 г., значительно отличаются от предшествующих летописных сообщений. Отсюда исследователь сделал вывод, что передача княжеского летописания в руки владычных летописцев произошла не в 1136 г., как считает Д.С. Лихачев, а ранее — после первого изгнания Всеволода из Новгорода в 1132 г.[429] Впоследствии, как показал А.А. Гиппиус, новгородское летописание вновь было подвергнуто редактированию при составлении в конце 60-х гг. XII в. свода Германа Вояты, причем княжеское летописание в пределах XII в. осталось в нем без изменений[430].

Основываясь на исследованиях наиболее авторитетных историков и источниковедов, в том числе и последних десятилетий, мы можем утверждать, что интересующие нас статьи 1136 и 1137 гг. были внесены в новгородское летописание уже после того, как оно было изъято из рук князей и передано новгородской архиепископской кафедре. Каков же в таком случае характер интересующих нас известий?

Редакция статей 1136 и 1137 гг. была осуществлена Кириком, человеком, приближенным к архиепископу Нифонту. Именно Нифонт, как пишет Д.С. Лихачев, произвел ревизию предшествующего новгородского летописания после «переворота» в Новгороде 1136 г.[431] Соглашаясь с этим выводом, мы не можем принять мнение Д.С. Лихачева об антикняжеском характере этого переворота, якобы приведшего к умалению значения княжеской власти в Новгороде. Как показал И.Я. Фроянов, после событий 1136–1137 гг. власть князя в Новгороде, наоборот, укрепилась, а главный смысл произошедшего в 30-е гг. XII в. заключался в том, что Новгородская волость наконец-то полностью избавилась от остатков зависимости по отношению к Киеву[432]. Следовательно, ревизию летописания при Нифонте, произведенную непосредственно Кириком, необходимо рассматривать не в антикняжеском, а в антикиевском ракурсе. Естественно, личность Всеволода, киевского ставленника, изгнанного новгородцами, получила у Кирика негативную оценку. Следствием же этого стало то, что враждебное отношение Нифонтова летописца перенеслось и на псковичей, призвавших Всеволода. Поэтому, редактируя княжескую летопись и составляя статьи 1136 и 1137 гг., Кирик постарался выставить действия псковичей в отрицательном свете, всячески принизить их политическое влияние и значение самого Пскова как самостоятельного городского центра.

Псковские летописи (это уже отмечалось выше) содержат известия совсем иного характера. Объяснять это редактированием во Пскове новгородского источника невозможно, так как летописные статьи, повествующие об изгнании Всеволода из Новгорода и его вокняжении во Пскове, в Новгородской Первой летописи старшего извода и псковских источниках имеют абсолютно разную конструкцию. Известно, что в псковских летописях, особенно в изложении событий за XI–XIII вв., отразилась сокращенная выборка из Новгородско-Софийского свода первой половины XV в.[433], который восходит к новгородскому владычному летописанию, в том числе и к своду Германа Вояты конца 60-х гг. XII в.[434] Следовательно, можно было бы ожидать, что события 1136–1137 гг. будут изложены в псковских летописях в плане структуры, так же как и в Новгородской Первой летописи. Однако этого мы не наблюдаем, но практически полностью идентичные псковским записям летописные статьи мы находим в Ипатьевской летописи. Сравним их.

Ипатьевская и Псковская Первая летописи о событиях 1136–1137 гг.

Ипатьевская летопись 1138 г.

«В лето 6646 выгнаша Новгородчи князя своего Всеволода Мьстиславича из Новагорода, а Святослава Олговича оуведоша к собе, а Всеволодъ Мьстиславичь и приде Кыевоу къ строеви своемоу Ярополкоу, и вдасть емоу стрыи Вышегородъ. Того же лета придоша Пльсковичи и пояша к собе Всеволода княжить, а от Новгородець отложиша. Того же лета преставися, седъ Пльскове месяца февраля въ 11 масленои неделе в четвергъ; тамо же и положень бысть въ цркви святой троиче, юже бе самъ създалъ въ Пльскове[435]».

Псковская Первая летопись 1132 г.

«В лето 6640. Выгнаша новогородцы князя своего Всеволода Мстиславича из Новагорода, а Святослава Ольговича приведоша княжити к собе; Всеволод же иде в Киевъ кь строеви своему Ярополку; Ярополкъ же посади его в Вышегороде. Того же лета приидоша псковичи и пояша Всеволода княжити к себе, а новогородцы отложишася; и проводиша Всеволода и Святополка до Пъскова. Василко Полоцкий князь, и Всеволоду идущу мимо Полотско самъ выеха к нему, проводи его с честию, заповеди ради божиа забывъ злобу отца их, что бяше сотворилъ всему роду его: вшедшу ему в руце его к нему, ничто же о немъ лоукавно помысли, якоже подобаше по человечеству, но и кресть межу собою целоваша, яко не поминати, что ся первое оудеяло, и на всеи правде, и тако добре проводи его. Того же лета преставися князь Всеволодъ во граде Пскове, месяца февраля въ 11 день, в четверток сырные недели; а в неделю положен бысть въ церкви Святыя Троица, ея же бе самъ создалъ[436]».

Можно предположить, что местной вставкой во всех трех псковских летописях является описание встречи князя Всеволода Васильком Полоцким, а в Псковской Второй летописи — описание встречи Всеволода во Пскове[437]. В остальном же тексты Ипатьевской и псковских летописей совпадают. Обратим внимание на то, что в Псковской Первой летописи в статье под 6645 (1137) г. уже сообщалось о смерти Всеволода Мстиславича во Пскове[438]. Наличие дублирующего известия наводит на мысль о том, что одна из этих статей — вставленная. Учитывая нарушение хронологической последовательности в Псковской Первой летописи (ср.: 6624, 6643, 6645, 6640, 6675, 6677, 6684, 6694 гг.), можно предположить, что вставкой, сделанной в середине XV в., при создании обширного летописного свода, ставшего одним из основных этапов в развитии независимого летописания во Пскове[439], является статья под 6640 г., а статья под 6645 г. восходит к варианту псковского летописного материала, составленного с привлечением краткой выборки из Новгородско-Софийского свода[440]. Представляется вероятным, что запись о событиях 1136–1137 гг., дополненная другими известиями, попала в протограф псковских летописей именно из Ипатьевской летописи или сходного с ней южнорусского свода (об этом говорит, например, датировка изгнания Всеволода из Новгорода и его появления во Пскове в Ипатьевской летописи, а также в Псковских Второй и Третьей летописях 6646 г.[441]), а не наоборот.

Однако мы не можем возвести сведения псковских летописей из статьи под 6646 (1138) г. к летописям, имеющим в основе Новгородско-Софийский свод, несмотря на то, что некоторые исследователи отмечают присутствие южнорусских известий в Новгородско-Софийском своде, куда они, вероятно, попали из Ипатьевской летописи или ее протографа[442]. Псковские летописи, с одной стороны, и Новгородская Четвертая и Софийская Первая летописи — с другой, содержат различные записи (без текстуальных и большей частью смысловых совпадений) о событиях, обнаруживающих текстовые аналогии в псковском и южнорусском летописании. Наиболее показательной в данном отношении и является статья под 6646 (1138) г. о появлении на псковском княжении Всеволода Мстиславича. Ее содержание идентично в вариантах Новгородской Четвертой, Софийской Первой и Новгородской Первой летописей и отличается от традиции, характерной для Ипатьевской и псковских летописей[443].

Итак, полагаем, что интересующие нас сведения Ипатьевской летописи — современного киевского происхождения: ведь Всеволод представлял в Новгороде власть киевских князей. Только в Киеве (не считая, конечно, Пскова) он мог встретить сочувственное к себе отношение после изгнания из Новгорода. Такие подробности, как кратковременное пребывание Всеволода в Вышгороде (киевском пригороде) и его проводы самим Ярополком, еще раз указывают на то, что запись, посвященная событиям 1136–1137 гг., была сделана киевским летописцем, а затем попала в Ипатьевский свод.

Данные Ипатьевской летописи были использованы составителем протографа псковских летописей, который отказался от привлечения новгородского материала. Последний, по мнению псковского летописца, тенденциозно изображал действия псковичей, что в намного меньшей степени присутствовало в подаче Ипатьевской летописи.

Таким образом, сведения Ипатьевской летописи и псковских летописей, ее использовавших, являются, на наш взгляд, более объективными, чем известия Новгородской Первой летописи старшего извода, учитывая, что летописные статьи, нас интересующие, в памятниках южнорусского и псковского летописания в текстуальном и хронологическом отношениях практически равного происхождения.

Выяснив, насколько это возможно, историю появления в новгородском и псковском летописании записей, посвященных событиям 1136–1137 гг., и разрешив вопрос о соотношении текстов в Новгородской Первой летописи и псковских летописях, попробуем реконструировать общий ход новгородско-псковских взаимоотношений во второй половине 30-х гг. XII в. Мы их представляем следующим образом.

После вечевого собрания, на котором было решено изгнать князя Всеволода, новгородская государственность оказалась в состоянии политической нестабильности. Почти два месяца, пока Всеволод со своей семьей сидел под стражей, князя в Новгороде вообще не было. Малолетний Владимир Всеволодович, которого новгородцы вроде бы «прияша», вскоре их не устроил и был заменен Святославом Ольговичем. Но и положение нового князя поначалу не было прочным, чему свидетельством — отказ архиепископа Нифонта венчать его («не достоить ея пояти»), а также неудавшееся покушение на жизнь Святослава, организованное «милостьницами Всеволожи»[444]. Новгородское общество продолжительное время находится в состоянии постоянной социальной напряженности: не затухает, несмотря на то, что Всеволода в Новгороде уже нет, борьба между «приятели его» и противниками князя, не обошедшаяся без смертоубийств и грабежей[445]. Конечно же, в подобной ситуации Новгород вряд ли мог продолжать строить свои отношения с соседними городами (Псковом, Ладогой) на прежней, конфедеративной основе и в полной мере контролировать ситуацию в северо-западном межволостном объединении. Безусловно, таким выгодным политическим моментом и не преминул воспользоваться Псков. Псковская община, тяготившаяся новгородской опекой, выражавшейся в стремлении Новгорода распространить свою непосредственную власть на близлежащие земли, призвала на княжение из Вышгорода Всеволода. Тем самым псковичи смогли «отложишася» от Новгорода, то есть Псков обрел свою суверенную государственность, последним из необходимых элементов которой и было собственное княжение. Однако самостоятельность своей волости нужно было отстоять, так как новгородцы не могли так просто смириться с потерей контроля над Псковом.

Фактически сразу, как в Новгороде стало известно о появлении Всеволода во Пскове, Святослав Ольгович «съвъкупи всю землю Новгородьскую», усилив войско курянами Глеба Ольговича и половцами и «идоша на Пльсковъ прогонить Всеволода»[446]. Псковичи оказали упорное сопротивление, проявив тем самым силу своей городской общины. По всей видимости, окончательно осознав, что Псков потерян для Новгорода и что военная экспедиция не принесет успеха, новгородцы отправили посольство к псковичам с целью заключить мирный договор. Представители обеих сторон «въспятишася на Дубровьне»[447]. Судя по тому, что новгородцы после этого не пошли на Псков, нужно думать, что Новгород не добился восстановления северо-западного политического объединения и соответственно участия в нем Пскова. Недаром новгородский летописец враждебно заметил в отношении псковичей: «и не бе мира съ ними»[448].

Отстояв недавно приобретенную независимость, Псков вошел в число суверенных древнерусских городов-государств. 11 февраля 1138 г. умер Всеволод Мстиславич, первый князь самостоятельной Псковской волости. Чтобы подтвердить этот статус, сразу же после его смерти «яшася пльсковици по брата его Святопълка»[449]. Призвание Святополка на княжение во Псков укрепило суверенный характер псковской общины. О том, что Псков после событий 1136–1137 гг. не перестал представлять реальную силу, свидетельствует запись в Новгородской Первой летописи старшего извода под 1138 г.: «а въ 23 того месяця (апреля. — А.В.) пополошишася людье: сългаша бо, яко Святопълкъ у города съ пльсковици»[450]. Примечательно здесь то, что для новгородцев Псков уже является особной волостью. Кроме того, необходимо указать, что возросла и политическая активность нового псковского князя. Можно предположить, что еще некоторое время в отношениях между Новгородом и Псковом сохранялась напряженность. Однако взаимные интересы, в первую очередь в области внешней политики, рано или поздно должны были послужить основой процесса Новгородско-Псковского сближения, о начале которого узнаем из известия Новгородской Первой летописи старшего извода под тем же 1138 г., где упоминается, что новгородцы «съ пльсковици съмиришася»[451].

2. Новгород и Псков в рамках военно-политического союза

(вторая половина XII — начало XIII в.)

События 30-х гг. XII века открыли новую страницу в истории Псковской земли. Они знаменовали собой завершение борьбы Пскова за свою независимость от Новгорода, которая стала следствием постепенного возрастания внутренней мощи Псковской волости, наблюдавшегося на протяжении XI — начала XII в. Появление во Пскове в 1132 г. посадника, не направленного из Новгорода, а выбранного на вече, в котором принимали участие псковичи, и самостоятельное призвание в 1137 г. на псковский княжеский стол Всеволода Мстиславича означали окончательное оформление суверенного статуса Псковского города-государства. Его последующая история в течение полутора столетий, начиная со второй трети XII века и вплоть до последней трети XIII века, когда наступила богатая яркими и знаменательными событиями эпоха княжения Довмонта, является недостаточно изученной в историографии. Во многом это обусловлено отсутствием широкой источниковой базы, поскольку летописные известия (в основном новгородского происхождения) крайне немногочисленны и отрывочны, а нелетописные источники далеко не всегда могут восполнить существующие пробелы. Тем не менее названные трудности не должны служить серьезным препятствием для реконструкции новгородско-псковских взаимоотношений на протяжении второй половины XII — первой трети XIII в.

Прежде чем конкретно обратиться к рассмотрению данного вопроса, ему следует предпослать историографический обзор литературы, посвященной отношениям Новгорода и Пскова. Во-первых, отметим, что какого-либо четкого концептуального решения обозначенной проблемы у большинства исследователей не обнаруживается; в основном они ограничивались эпизодическими высказываниями по поводу наиболее ярких событий. Во-вторых, практически все историки, обращавшиеся к изучению новгородско-псковских взаимоотношений, продолжают, несмотря на значение событий 30-х гг. XII в. для псковской истории, рассматривать Псков как зависимый от Новгорода город, хотя, как было показано выше, именно в ходе коллизий 1130-х гг. Псков добивается полной политической самостоятельности.

Автор первой специальной работы, посвященной региональной псковской истории, Е.А. Болховитинов полагал, что если призванием на княжение Всеволода Мстиславича, а затем Святополка Мстиславича псковичи проявили свою независимость от Новгорода, то после того как Святополк отправился из Пскова на Волынь (Е.А. Болховитинов ошибочно датировал это событие 1148 г.), Псков вновь попал в подчиненное по отношению к Новгороду положение, хотя исследователь называл последующих псковских князей «владетельными», то есть полновластными правителями Псковской отчины[452]. С 1226 г. псковичи «8 лет управлялись своими посадниками», но вскоре Псков вновь попадает в зависимость от Новгорода, что нашло свое отражение в княжение Ярослава Ярославича в Пскове в середине 50-х гг. XIII в.[453]

В представлении Н.И. Костомарова, Псков в XII в. хоть и признавал первенство Новгорода, но все же их отношения больше напоминали союз двух волостей. Псковичи самостоятельно распоряжались своей внутренней жизнью, что проявлялось в свободном призвании и изгнании «особных» от Новгорода князей. Впоследствии, а точнее — в 30-е гг. XIII в., при Ярославе Всеволодовиче Псков оказался в более тесной зависимости от Новгорода. Часть псковского общества, которую Н.И. Костомаров называет «поборниками зарождавшегося стремления оторваться от Новгорода», сочла возможным пойти на соглашение с Ливонским орденом и сдать город немцам, но благодаря деятельности Александра Ярославича Невского Псков вновь был «соединен» с Новгородом. Основой же новгородско-псковских взаимоотношений, как до княжения во Пскове Всеволода, так и после, оставалось, по мысли Н.И. Костомарова, федеративное устройство[454].

Для И.Д. Беляева Псковская земля в XII — первой половине XIII в. находилась в прочном подчинении у Новгорода. При этом Псков являлся объектом постоянной борьбы партий внутри новгородского боярства, от которых зависела его большая или меньшая внутренняя самостоятельность, так как каждая из партий, имевшая в какой-либо момент перевес, стремилась, по-видимому, заручиться поддержкой Пскова, направляла туда князя[455]. Кульминацией соперничества между новгородскими боярскими партиями стала сдача Пскова немцам в 1240 г. После победы Александра Ярославича Невского над немецкими рыцарями на Чудском озере Псков по-прежнему находился в зависимости от Новгорода. Между тем в самом Пскове была проведена реформа, результатом которой стало оттеснение от власти боярской аристократии и превращение Пскова в демократическую республику. И хотя новгородско-псковские взаимоотношения остались сами по себе прежними, то есть отношениями, которые строились по принципу господства — подчинения, все же их механизм изменился: связь между Новгородом и Псковом стала осуществляться без посредничества боярских партий, напрямую между новгородским и псковским вечем[456].

К.Н. Бестужев-Рюмин также усматривал сильную зависимость положения внутренних дел во Пскове от прочности позиций тех или иных партий в Новгороде. Ситуация несколько изменилась лишь после событий 40-х гг. XIII в., в чем К.Н. Бестужев-Рюмин соглашался с И.Д. Беляевым. Однако Псков продолжал оставаться пригородом Новгорода и вплоть до 60-х гг. XIII столетия не имел особных князей[457].

О зависимости Пскова от Новгорода в XII — первой половине XIII в. рассуждал и А.И. Никитский. Он полагал, что в это время Псков являлся новгородским пригородом, а довольно частое появление князей означало лишь превращение Пскова в стольный город[458]. А.И. Никитский отметил, что большое значение в жизни Пскова стали играть новгородские изменники, которые «подогревали» местные сепаратистские настроения, но с течением времени, «с отречением псковичей от участия в делах новгородского веча, такое влияние сделалось неуместным»[459]. Поэтому на первый план вышли псковские бояре. Новгород пытался проводить осторожную политику, иногда даже идя на значительные уступки Пскову, но все это делалось с единственной целью — сохранить власть над пригородом. Как считал А.И. Никитский, такому положению не противоречили факты изгнания и приглашения князей, так как это совершалось с согласия Новгорода[460].

В советское время А.Н. Насонов указывал, что «признаки нарастающей самостоятельности Пскова заметны уже с XII в.». Новгородско-псковские отношения стали очень напряженными. Для подтверждения этой мысли А.Н. Насонов привел летописное сообщение о конфликте новгородского князя Мстислава с псковскими сотскими в 1178 г.[461]

В соответствии с господствующей в 1950-е гг. концепцией истории Древней Руси И.Д. Мартысевич видел в стремлении Пскова отделиться от Новгорода в XII–XIII вв. в первую очередь, экономическую причину, а именно — развитие феодальных отношений. Также И.Д. Мартысевич отмечал и другое обстоятельство, которое заключалось в том, что обострению новгородско-псковских отношений способствовала близость к Пскову враждебных Литвы, Ордена, Швеции, с которым ему приходилось постоянно бороться, но часто — без помощи со стороны Новгорода[462].

По мнению С.И. Колотиловой, источниковый материал не позволяет называть Псков XII–XIII вв. пригородом Новгорода. Исследовательница попыталась доказать, что Новгород и Псков, скорее, являлись по отношению друг к другу равноправными партнерами. С.И. Колотилова отмечает, что псковичи зачастую в конфликтах с новгородцами принимали сторону какой-либо из новгородских боярских группировок. В целом, автор заключает, что, с одной стороны, наблюдалось «единство общественной и политической жизни» Пскова и Новгорода, а с другой — самостоятельность Пскова во внутренней и внешней политике[463].

Ю.Г. Алексеев считает, что при сохранении в XII–XIII вв. иерархического соотношения между Новгородом и Псковом политическая самостоятельность последнего продолжала неуклонно возрастать. Прямые подтверждения данного вывода — отсутствие в источниках упоминаний о назначаемых в Псков из Новгорода посадниках, совместные выступления новгородцев и псковичей в качестве союзников в военных походах. Как полагает Ю.Г. Алексеев, Псковская земля «имеет к середине XIII в. уже довольно богатые традиции политического бытия и в частности влиятельный слой вящих мужей во главе своего управления», которые начинают встречаться на страницах летописей со второй четверти XIII в. Эти вящие мужи, помимо прочего, руководят псковской общиной и в ее конфликтах с Новгородом[464].

В работе И.Я. Фроянова и А.Ю. Дворниченко, посвященной истории городов-государств Древней Руси, находим страницы, отведенные Пскову. Называя Псков пригородом Новгорода, исследователи четко показали изменение характера их взаимоотношений, имевшее место после событий 30-х гг. XII в. В XII — начале XIII в. в Пскове, бывшем старейшим и сильнейшим городом русского Северо-Запада после Новгорода, «сепаратистские тенденции… проявлялись весьма ярко». Псковичи не только имеют собственных князей, хоть и присланных из Новгорода, но и могут свободно призывать и выгонять их. Случалось, что Псков принимал политических беглецов из Новгорода, что вызывало серьезные конфликты в отношениях двух городов. Борьба между Псковом и Новгородом, как показывают И.Я. Фроянов и А.Ю. Дворниченко, явилась следствием территориального расширения и внутриполитического укрепления Псковской волости[465].

Схожим образом рассуждает и С.А. Афанасьев. В своей статье о взаимоотношениях псковской общины и князя в XII–XIII вв. автор рассматривает укрепление княжеской власти, явившееся следствием внутреннего усиления Псковского города-государства, помимо прочего, как и показатель возрастающей в своем накале борьбы Пскова за освобождение из-под власти Новгорода. Одним из симптомов набирающего силу процесса обособления Пскова от Новгорода С.А. Афанасьев считает практику изгнания псковичами неугодных им князей. Известия летописей, особенно за начало XIII в., служат тому иллюстрацией в построениях исследователя[466].

Оригинальная точка зрения на новгородско-псковские взаимоотношения изложена В.Л. Яниным. Высказав мнение, что в 1137 г. Псков окончательно освободился от власти Новгорода, автор привел целый ряд доказательств в пользу мнения о том, что независимость Пскова в последующее время продолжала укрепляться. Псковский суверенитет проявлялся во всех сферах: военной, дипломатической, культурной, церковной, внутреннем управлении. Основной вывод В.Л. Янина сводится к тому, что «на всем протяжении XII — первой половины XIV в. Псков не обнаруживает даже малейших признаков политической зависимости от Новгорода»[467].

С противоположными по смыслу критическими высказываниями выступил В.А. Буров. В отличие от В.Л. Янина и других современных исследователей, он считает, что «князь в Пскове не свидетельство независимости Псковской земли, а элемент самоуправления» и усматривает «существование вассальных отношений Пскова к Новгороду» вплоть до XV в. Сущность таких связей между двумя городами В.А. Буров видит в титулатуре Новгорода и Пскова, выражавшейся, соответственно, понятиями «старший» и «младший» брат по отношению друг к другу[468].

Итак, приведенные высказывания исследователей о характере новгородско-псковских взаимоотношений в рассматриваемый период, за редким исключением, демонстрируют единообразие мнений. Большинство историков говорит о том, что в XII — первой половине XIII в. Псков (в большей или меньшей степени) проявляет лишь тягу к самостоятельности, но полной независимости в это время так и не достигает. Иная трактовка, которая встречается у отдельных ученых, исходит из того, что в ходе событий 1136–1137 гг. Псков сумел выйти из-под власти Новгорода и обрести подлинный суверенитет. Представляется, что последнее мнение может быть подкреплено более тщательным и подробным анализом псковских и новгородских известий.

Как было показано в предыдущей части исследования, учреждение собственного княжеского стола, произошедшее в 1137 г., и призвание на псковское княжение Всеволода Мстиславича позволили Пскову обрести независимость от Новгорода. После скорой смерти Всеволода псковичи вновь продемонстрировали свою политическую самостоятельность, пригласив в 1138 г. нового князя — Святополка Мстиславича, появление которого подтвердило и закрепило суверенитет Псковской государственности. К сожалению, ни псковские, ни новгородские летописи более ничего не сообщают о деятельности Святополка во Пскове. Скорее всего, причиной этого было непродолжительное княжение Святополка в Псковской земле. Во всяком случае так явствует из содержания летописной статьи под 1140 г. в Ипатьевской летописи. В ней, в частности, сообщается, что Всеволод Ольгович, бывший в то время киевским князем, «не хотя перепоустити Новагорода Володимерю племени, призва шюрина своя, да има Берестии»[469]. Учитывая, что до этого летописец назвал «шюрина» более конкретно — «Мьстиславич»[470], — становится ясно, что имеется в виду Святополк. Значит, в 1140 г. Святополк Мстиславич покинул Псков. Таким образом, его псковское княжение продолжалось два года.

Трудно сказать, чем характеризовались новгородско-псковские взаимоотношения в 1138–1140 гг. Летописи не упоминают о каких-либо военных конфликтах между Новгородом и Псковом, которые бы закончились для последнего полной или частичной потерей независимости. Тем не менее по поводу сущности новгородско-псковских связей в ближайшие десятилетия после событий конца 30-х гг. XII в. можно сделать некоторые предположения.

Обращаясь к летописным статьям более позднего времени — первой половины XIV в., — видим, что в 1329 г. и 1342 г. псковичи нарушали одно из условий какого-то соглашения с новгородцами[471]. В.Л. Янин заметил, что, в частности, «вечный мир» новгородцев со псковичами, заключенный в 1329 г. «по старине, по отчине и по дедине», «опирался на некий традиционный формуляр договоров Новгорода с Псковом»[472]. Следовательно, подписание древнейшего из этих договоров нужно относить ко времени еще до XIV в. В связи с этим возникает закономерный вопрос о том, когда это произошло.

В.Л. Янин выдвинул свою гипотезу. По мнению исследователя, формуляр Новгородско-Псковского соглашения сложился еще в XII в. после княжения во Пскове Всеволода Мстиславича, а точнее — после смерти Псковского князя Аведа (середина XII в.). Княжение Аведа, бывшего выходцем из Литвы, стало прецедентом, после которого псковичи обязались не принимать князей «из литовской руки», каковое условие и было нарушено в 1329 г. и 1342 г.[473]

Гипотеза В.Л. Янина о составлении древнего традиционного формуляра договоров Новгорода со Псковом в XII в. представляется конструктивной. Однако конкретная датировка — вторая половина столетия, на наш взгляд, не вполне обоснована. Во-первых, в XIII в. во Пскове княжил еще один литовский князь — знаменитый Довмонт, но о том, что его появление в Пскове вызвало недовольство новгородцев, ни в новгородских, ни в псковских летописях не говорится. В таком случае можно предполагать, что обязательство псковичей не держать князя — выходца из Литвы, скорее всего, появилось позднее, а именно в первой четверти XIV в. Во-вторых, включение подобного условия в новгородско-псковский договор, которое в каком-то отношении ограничивало самостоятельность Пскова, могло произойти только после какого-либо неудачного для псковичей столкновения с новгородцами. Но о таком конфликте в ближайшие десятилетия после середины XII в., судя по летописям, не известно. Наконец, в-третьих, в связи с княжением Аведа не сохранилось никаких упоминаний о заключении Новгородско-Псковского соглашения. Таким образом, датировка составления первоначального формуляра договоров между Новгородом и Псковом, предлагаемая В.Л. Яниным, нуждается в уточнении.

Есть все основания полагать, что факт подписания первого Новгородско-Псковского мирного соглашения имел место в период псковского княжения Святополка Мстиславича. Из летописей известно, что в 1137 г. во время военного конфликта Новгорода со Псковом представители обеих сторон сначала «въспятишася» на Дубровне, а вскоре, в 1138 г. новгородцы со псковичами «съмиришася»[474]. Видимо, мирный договор и был подписан в 1138 г. после предварительных переговоров на Дубровне. Полагаем, что именно он стал основой для всех последующих соглашений Новгорода и Пскова. Позднее традиционный формуляр договоров был дополнен условием, согласно которому псковичи обязывались не принимать князей из Литвы. Однако первый новгородско-псковский договор 1138 г. был заключен, несомненно, на равных условиях. Иначе быть не могло, так как военная экспедиция Новгорода против Пскова успеха не имела. Мирное соглашение 1138 г. стало той «стариной и дединой», к которой апеллировали псковичи в своих законных притязаниях на независимость и в XIV, и в XV в.

Кратковременное княжение во Пскове Святополка Мстиславича имело важное значение для внутри- и внешнеполитического положения Псковской земли. При этом князе произошло юридическое оформление государственного статуса Пскова, чья независимость в последующее время продолжала укрепляться. Одним из факторов, способствующих этому процессу, стало появление на псковском княжении литовского князя Аведа.

В летописной статье 1524 г. Псковских Первой и Третьей летописей содержится ценная запись, которая гласит: «Поставлена бысть церковь каменая святыи мученикъ христовъ Дмитреи, новая, в Домантове стене; и священа бысть на его празник, октября въ 26; а старая церковь первая бысть во Пскове каменая с кирпичом, а поставил ее благоверный князь Авед, нареченыи во святем крещении Дмитреи, а мощи его лежать оу святого Спаса на Мирожи, на левой стране под стеною; а стояла первая церковь в Домантове стене великомученикъ христовъ Дмитреи 400 летъ без 20 летъ»[475]. Сомневаться в реальном существовании князя Аведа-Дмитрия не приходится, поскольку его имя упомянуто в Стефановском синодике Спасо-Мирожского монастыря под Псковом — рукописном памятнике начала XVI в.[476] Простой арифметический расчет показывает, что псковская церковь во имя великомученика Дмитрия Солунского была создана Аведом в 1144 г. Отсюда следует, что после отъезда Святополка Мстиславича псковский княжеский стол не был упразднен и по крайней мере в 1144 г. во Пскове был свой князь.

Иначе трактует запись псковских летописей под 1524 г. С.В. Белецкий. Исследователь предположил, что в протографе Псковской Первой летописи, в дате о поставлений Дмитриевской церкви Аведом, была допущена ошибка при переписке буквенного обозначения даты и что правильно читать не «400 летъ без 20 летъ», а «400 летъ без 8 летъ», откуда получается, что Авед поставил церковь Св. Дмитрия не в 1144 г., а в 1132 г.[477] С.В. Белецкий называет Аведа псковским наместником новгородского князя Всеволода Мстиславича и относит его деятельность к началу 30-х гг. XII в.[478]

Подобное предположение основано исключительно на допущении описки в протографе Псковской Первой летописи, что само по себе маловероятно. Вряд ли стоит сомневаться в правдоподобности известия псковской летописи. Имя князя и сведения о том, что первоначально он был язычником, свидетельствуют в пользу литовского происхождения Аведа. Княжение литовского выходца во Пскове — показатель политической самостоятельности Псковской земли. Трудно представить, как это делает С.В. Белецкий, чтобы литовской князь был направлен во Псков из Новгорода. Более логичным выглядит предположение, что Авед был призван псковичами независимо от новгородцев, а само это призвание произошло вскоре после ухода из Пскова Святополка Мстиславича, преемником которого и стал Авед-Дмитрий.

Помимо сообщения в летописной статье 1524 г. иных сведений о княжении во Пскове Аведа, а тем более о новгородско-псковских взаимоотношениях в это время русские летописи не содержат. Дальнейшие события показывают, что Новгород и Псков оставались крупнейшими суверенными городами-государствами Северо-Западной Руси, неоднократно выступая совместно против общего врага.

Об одном из таких фактов военной взаимопомощи рассказывает Новгородская Первая летопись. Под 1167 г. в ней повествуется о конфликте новгородцев с изгнанным из Новгорода князем Святославом Ростиславичем. Святослав захватил и сжег новгородский пригород Новый Торг, а его братья Роман и Мстислав — Луки. Как сообщает летопись, «луцяне устерегосшася и отступиша они въ городъ, а ини Пльскову»[479]. В следующем, 1168 г., «ходиша новгородьци съ пльсковици къ Полотьску и пожьгъше волость, воротишася от города за 30 вьрстъ»[480]. Скорее всего, поход был ответной военной акцией против полочан, оказавших годом ранее содействие Святославу Ростиславичу.

А.Н. Насонов совершенно справедливо полагал, что события 1167–1168 гг. были одним из проявлений борьбы между Новгородом и Псковом — с одной стороны, и Полоцком — с другой, за территорию Заволочья (в верховьях Великой и Ловати), освоенную новгородцами в отношении данничества еще в XI в. и на которую претендовал также Полоцк[481]. В то же время исследователь считал, что Великие Луки традиционно были связаны со Псковом, а тот, в свою очередь, находился под властью Новгорода[482], с чем трудно согласиться.

Во-первых, мы не видим никаких оснований для признания новгородской зависимости Пскова. Во-вторых, говорить о принадлежности Великих Лук к псковской территории также не приходится, поскольку подобная мысль А.Н. Насонова основывается, на наш взгляд, на неверном толковании летописного текста. Ученый считал, что лучане будто бы бежали от Мстислава и Романа Ростиславичей «не вниз по Ловати, под защиту Новгорода, а в Псков…»[483]. Однако слова летописца об отступлении лучан «въ городъ» следует понимать не как поиск спасения в самих Луках, о чем писал А.Н. Насонов, а как бегство в Новгород, так как сами Великие Луки к тому моменту были сожжены полоцко-смоленским войском, а значит, не могли стать защитой для своих жителей. Следовательно, лучане укрылись как в псковских стенах, так и в новгородских. Полагаем, что Псков выступает в событиях 1167–1168 гг. не в роли старшего города по отношению к Великим Лукам, а скорее, в роли военного союзника Новгорода, а стало быть, и его пригородов, в том числе и Лук. Конфликт 1167 г. случился не между Святославом и псковичами, а между Святославом и новгородцами, которые не захотели видеть его в качестве новгородского князя. И военный поход Ростиславичей имел целью «отомстить» именно новгородцам, чьи территории как раз подверглись разорению. Напрямую Пскова экспедиция полоцко-смоленских князей не коснулась. Тем не менее псковичи в 1168 г. выступили на стороне своих соседей — новгородцев, так как Полоцк представлял угрозу и для Новгорода, и для Пскова.

Военный союз двух городов продолжал сохраняться и в следующем десятилетии. Зимой 1176 г. «приходиша вся Чюдьска земля къ Пльскову, и бишася с ними… а Чюди множьство избиша»[484]. Во время этого военного столкновения псковичи действовали самостоятельно, не получив помощи новгородцев, вероятно, ввиду неожиданного и быстрого нападения чудской рати. Зато в 1179 г. Мстислав Ростиславич совершил поход «съ новгородьци на Чюдь, на Очелу, и пожьже всю землю ихъ, а сами отбегоша к морю, нъ и ту ихъ досыта паде»[485]. А.Н. Насонов резонно указывал, что «поход 1179 г. носил характер карательной экспедиции» в ответ на действия чудских племен против псковичей[486].

Однако отношения между новгородской и псковской городскими общинами, видимо, не всегда были столь гладкими. Иногда возникали конфликтные ситуации, которые, как полагаем, были вызваны попытками Новгорода вмешиваться во внутренние дела Пскова. Примером могут служить события конца 70-х гг. XII в., о которых, к сожалению, псковские и новгородские летописи не упоминают, вследствие чего считаем необходимым привлечь данные южнорусского источника.

Под 1178 г. Ипатьевская летопись сообщает, что новгородский князь Мстислав Ростиславич, возвращаясь из похода на чудь (вероятно, имеется в виду тот поход, о котором в Новгородской Первой летописи записано под 1179 г.), «вниде во Плесковъ и изыма сотьскеи про Бориса сыновця своего, зане не хотяхоуть сыновца его Бориса и тако оутвердивъ с людьми и иде оттоудоу к Новоугородоу»[487].

События, зафиксированные южнорусским хронистом под 1178 г., получили противоречивую трактовку в историографии.

Н.И. Костомаров писал о том, что Борис был посажен Мстиславом в Пскове вопреки воле псковичей, в чем проявлялась зависимость Пскова от Новгорода[488].

Схожим образом рассуждал и И.Д. Беляев, отмечавший, кроме того, что Борис был изгнан из Пскова сразу же после смерти Мстислава, после чего псковичи «около двадцати пяти лет жили под одним князем с Новгородом»[489].

По мнению А.И. Никитского, конфликт Мстислава с псковскими сотскими носил характер противостояния городской общины Пскова, возглавляемой выборными администраторами, и пришлого князя, каковым явился Борис, присланный из Новгорода; княжение Бориса А.И. Никитский определяет в пределах 1178–1180 гг.[490]

Советские исследователи, в частности А.Н. Насонов, усматривали в событиях 1178 г. «признаки нарастающей самостоятельности Пскова» по отношению к Новгороду[491].

Более четко на этот счет высказывалась С.И. Колотилова, которая считала, что отказ псковичей принять новгородского наместника означал самостоятельность Пскова[492].

Ю.Г. Алексеев отмечал особую важность в противостоянии Пскова Новгороду мужей, стоявших во главе общины, о которых летопись упоминает под 1176 г. (называя по именам Вячеслава, Никиту Захаринича, Станимира Иванина) и под 1178 г. (используя общее обозначение — сотские)[493].

С.А. Афанасьев видел в конфликте 1178 г. «противостояние и борьбу между псковской и новгородской общинами», когда направленный из Новгорода князь «не удовлетворил» псковичей[494].

Противоположное мнение находим у В.Л. Янина, который считал, что Борис не был псковским наместником Мстислава, так как право призвания — изгнания князей «находилось в юрисдикции псковского веча»[495].

Несмотря на наличие столь многочисленных суждений по поводу событий во Пскове, произошедших в 1178 г., позволим все-таки высказать некоторые собственные замечания. Полагаем, что невозможно согласиться с теми исследователями, которые признавали факт княжения Бориса во Пскове как до 1178 г., так и/или после 1178 г. Летописный материал не дает повода для подобных толкований. Единственное, что можно вынести из контекста летописного повествования — это лишь попытка Бориса сесть во Пскове, закончившаяся, по всей видимости, неудачно. В какой связи находились стремление Бориса вокняжиться в Псковской земле и репрессивные действия Мстислава против какой-то части псковичей — тоже неясно. Прямых указаний на то, что первый был ставленником второго, в летописях не обнаруживаем. Нельзя не учитывать и такой возможной трактовки рассматриваемого известия, как использование новгородским князем подходящей ситуации (неприятие псковичами его племянника) для установления власти Новгорода над Псковом. Кроме того, интересен круг лиц, пострадавших от гнева Мстислава. Пострадали те, кого «изыма» новгородский князь, то есть сотские. С остальными псковичами Мстиславу удалось достигнуть мирного соглашения, что видно из фразы летописи «и тако оутвердивъ с людьми». С одной стороны, сотские — это общинные лидеры, выражавшие волю городской общины. С другой — летописный рассказ позволяет усматривать некоторое несоответствие между настроением всего Пскова и действиями сотских, которых, по-видимому, псковичи не взяли под свою защиту и предоставили решать их судьбу Мстиславу. В этом случае мы можем говорить о первых проявлениях внутриволостного противостояния во Пскове. Учитывая краткость и недостаточную ясность привлекаемого летописного материала, предлагаем следующую картину событий, развернувшихся в 1178 г. в Псковской земле.

Городская община, решая вопрос о кандидатуре претендента на княжеский стол, разделилась на две части. Большинство рядовых псковичей, скорее всего, было согласно призвать Бориса. Однако немногочисленная группа «вятших мужей» — сотские — выступила против. Внутриобщинный конфликт, если он действительно имел место, ослаблял силу Пскова. Этим и не преминул воспользоваться новгородский князь Мстислав. Обвинив в нежелании принимать на псковское княжение своего племянника псковичей, он сумел устранить лидеров псковской общины — сотских. Вместе с тем столь решительные действия Мстислава, грозящие Пскову потерей независимости, могли вызвать сопротивление городской общины. Можно предположить, что именно этот факт заставил новгородского князя отступить и пойти на примирение с псковичами. Тем более что Мстислав возвращался из военного похода на чудь, а значит, его войско понесло потери. Урегулировав конфликт, Мстислав уехал в Новгород. Вышеизложенное отчасти имеет характер гипотезы, но в любом случае никаких сведений о восстановлении господства Новгорода над Псковом в 1178 г. мы не имеем. Считаем, что политический суверенитет Пскова был сохранен.

Между тем конфликт между Псковом и Новгородом, имевший место в 1178 г., не мог не отразиться на взаимоотношениях двух городов и привел к обоюдному охлаждению. В первую очередь это отразилось на новгородско-псковском военном союзе. Если прежде новгородцы и псковичи действовали совместно против общего врага, то после событий 1178 г. некоторое время взаимная помощь не наблюдается. Наоборот, летописный источник — Новгородская Первая летопись — изображает военную активность Новгорода и Пскова вне зависимости друг от друга. Псковичам приходится самостоятельно противостоять внешним врагам — Литве и чуди, — не имея новгородской поддержки. Так, зимой 1183/1184 гг. «бишася плесковици с Литвою, и много ся пакости издея плесковицемь»[496]. Помощи от Новгорода не последовало. По крайней мере, летопись о ней не сообщает. Такую же картину наблюдаем и в летописной записи 1190 г.: «Избища плесковици Чюдь поморьскую», пытавшуюся на 7 шнеках войти в Псковское озеро[497]. Как видим, военные действия, в которых принимали участие псковичи, заканчивались с разной степенью успеха. То же можно сказать и о новгородцах. Некоторые их военные предприятия завершались неудачно. Например, в 1183 г. во время похода новгородского войска на Болгар был убит князь Изяслав Глебович, а сам поход, вероятно, оказался безрезультатным[498]. В 1187 г. Новгород не сумел защитить своих данников в Печерской, Югорской и Заволочской землях, «и паде головъ о сте къметьства»[499].

В то же время рано или поздно традиционные взаимные интересы в сфере борьбы с внешним врагом должны были пересилить охлаждение в отношениях Новгорода и Пскова. Сближение было неизбежным, в первую очередь — на основе возобновления военного союза. Именно в подобном контексте следует рассматривать свидетельство Новгородской Первой летописи о совместном новгородско-псковском походе 1191 г. на чудь. Летопись сообщает, что зимой 1191/1192 гг. «иде князь Ярославъ съ новъгородьци и съ пльсковици и съ оболостью своею на Чюдь и в възя городъ Гюргевъ, и пожьгошя землю ихъ и полона бещисла приведоша»[500].

Указания на положение Пскова на Северо-Западе Руси во второй половине XII в. могут дать также сведения из договорных грамот Новгорода с князьями от XIII в. Историки уже обращали внимание на то, что в перечне новгородских волостей, содержащемся в грамотах, Псков не называется[501]. Не встречаем упоминании о Пскове и среди других владений Новгорода, упоминаемых договорами, а именно — Взвада, Русы и Ладоги[502]. Отсутствие Пскова в составе территорий, входивших в юрисдикцию Новгорода, не может не отражать реальных особенностей его политико-правового положения на момент составления грамот между Новгородом и приглашаемыми им князьями. Учитывая важность вопроса о соотнесении политического положения Пскова с перечисляемыми в грамотах новгородскими волостями-владениями, полагаем, что необходимо выяснить, к какому времени следует относить возникновение практики новгородско-княжеских докончаний.

Составление древнейшей редакции дошедших до нас договоров, а именно грамоты Новгорода с великим князем Ярославом Ярославичем, большинством исследователей относится к 1262–1263 гг. или началу 1264 г.[503] Однако, как показывает текст Новгородской Первой летописи, существование аналогичных договоров между Новгородом и приглашаемыми им князьями можно предполагать и в более ранний период, в 1228, 1229 и 1230 гг., когда князья Ярослав Всеволодович и Михаил Черниговский в качестве присяги новгородцам должны были крестоцеловать «на вьсехъ грамотахъ Ярославлихъ»[504]. На «уставы старыхъ князь» летопись указывает и под 1209 г.[505] Л.В. Черепнин на основании изучения докончальных новгородских грамот 60–70-х гг. XIII в. на имя великого князя Ярослава Ярославича установил, что именно во времена Ярослава Всеволодовича в Новгороде был проявлен интерес к разработке формулы договоров[506]. Восстанавливая хронологию возникновения традиционного формуляра новгородско-княжеских докончаний, Л.В. Черепнин обратился к летописным данным конца XII в., анализ которых позволил ему сделать заключение, что прототип, содержащий условия договорных взаимоотношений Новгорода с князьями, был выработан при Ярославе Владимировиче, княжевшем в Новгороде с перерывами с 1182 по 1199 г.[507] Весьма вероятно, что и список новгородских волостей, данный в разных редакциях в грамотах второй половины XIII в., не включал в свой состав Псковской земли уже в прототипе конца XII в.

Датируя сложение договорного формуляра Новгорода с князьями концом XII в., Л.В. Черепнин замечал, что к 1197 г. можно относить его появление в виде письменного текста, «который постепенно подготавливался и в более раннее время, с середины XII в.»[508] В.Л. Янин, принимая в целом точку зрения Л.В. Черепнина, добавляет, что во второй половине XII в. традиция возводила новгородские «свободы» уже ко временам прадедов[509]. Действительно, указания в летописи на существование договоров, формулирующих новгородские «свободы», можно встретить не только под 1197 г., но и под 1172 г. (упоминание «всей правды»)[510]. Изучая становление основных институтов республиканской государственности и ход политической борьбы в Новгороде XII–XIII вв., В.Л. Янин пришел к заключению, что «схема взаимоотношений республиканской и княжеской власти в конце XII в. пока остается неизменной сравнительно с серединой XII в. и подчиняется формуляру, выработанному в период борьбы с Всеволодом Мстиславичем»[511].

Таким образом, размышления отечественных исследователей над историей складывания формуляра новгородско-княжеских докончаний в конечном итоге приводят к выводу, что датировка его гипотетичного протографа временем не позднее второй половины XII в., с учетом отсутствия в тексте договоров в перечне новгородских владений Пскова, косвенным образом подтверждают правильность предположения об обретении Псковской землей суверенитета в конце 30-х гг. XII столетия.

Военно-политический союз Новгорода и Пскова, несомненно, был основан на равноправном участии в нем двух крупнейших городов Северо-Западной Руси. И вряд ли стоит говорить о новгородской власти, простиравшейся на Псковскую волость. Между тем в отечественной историографии (как было показано выше) касательно новгородско-псковских взаимоотношений в конце XII в. бытует мнение о подчинении Пскова Новгороду. С подобных позиций традиционно трактуется содержание летописной статьи Новгородской Первой летописи о появлении во Пскове в 1192 г. новгородского князя Ярослава Владимировича. Летопись сообщает: «Иде князь Ярослав Пльскову на Петровъ день, и новъгородьци въмале; а самъ седе на Пльскове, а дворъ свои пославъ съ пльсковици воевать, и шьдъше възяша городъ Медвежю Голову и пожьгоша, и придоша сторови»[512].

Распространенной является точка зрения, согласно которой «приезд в 1192 г. князя Ярослава во Псков… был обусловлен желанием навести «порядок» в усиливающемся Пскове»[513], иными словами, по замечанию И.Я. Фроянова и А.Ю. Дворниченко, «новгородцы до поры до времени хозяйничали в пригородах, как у себя дома», что свидетельствует о зависимости Псковской волости от Новгородской[514].

Представляется, что подобные выводы, сделанные на основании одного только упоминания о появлении во Пскове князя Ярослава, выглядят несколько поспешными и не совсем обоснованными. Попробуем внимательнее разобраться в том, что за события произошли во Пскове в 1192 г. Если мы допустим, что приезд Ярослава был вызван необходимостью укрепить господство Новгорода над Псковом, то странным будет выглядеть полное отсутствие каких-либо сведений в источниках о предшествовавшем этому новгородско-псковском конфликте. И уж совсем непонятно, почему Ярослав прибыл с «новъгородьци въмале», да еще отправил «дворъ свои». Эти действия никак не увязываются с идеей о карательном характере поездки новгородского князя. Скорее, они наводят на мысль об отсутствии даже малейшей напряженности в новгородско-псковских взаимоотношениях. Считаем, что цели посещения Пскова Ярославом были иными. Во-первых, данный факт мы предлагаем рассматривать в контексте сохранения военного союза Новгорода и Пскова. Летопись отчетливо сообщает, что сразу же после приезда Ярослава новгородцы с псковичами оправились в поход на Медвежью Голову, закончившийся, к слову, довольно удачно. Во-вторых, привлечение нелетописных письменных источников дает основание для достаточно обоснованного предположения, что появление новгородского князя было связанно с церковными торжествами, происходившими в этот момент во Пскове. В церковных служебных книгах, происходящих из Пскова и датируемых XVI в., автором которых был пресвитер Василий, обнаруживается запись, свидетельствующая, что в 1192 г. «пренесенъ бысть святыи благоверный князь великии Всеволодъ, нареченныи въ святемъ крещении Гаврилъ, исъ церкви Святого Димитриа Солуньскаго въ церковь Святыя Троицы, месяца ноемвриа въ 27 день, при князи псковскомъ Ярославе Владимеровичи и при архиепископе великого Новаграда и Пскова владыце Гавриле, при посаднике псковъском Иоанне Матфеевичи»[515]. Аналогичное сообщение содержится и в Степенной книге[516]. Примечательно, что Василий передавал некоторые сведения со слов какого-то «многолетнего» клирика Ивана[517]. Данное замечание натолкнуло Н.И. Серебрянского на весьма интересное и правдоподобное предположение о том, что у Василия «действительно были под рукой готовые письменные материалы», и «слово об обретении мощей бл. князя могло существовать в виде отдельного памятника и список этого сочинения Василий мог получить от того же, например, клирика Ивана»[518]. Так это было на самом деле или нет, с полной уверенностью мы говорить, конечно, не можем, но в любом случае факт участия новгородского князя Ярослава Владимировича в церемонии перенесения мощей Всеволода Мстиславича сомнению не подлежит.

Таким образом, именно церковные торжества стали причиной приезда Ярослава во Псков. Вряд ли это может свидетельствовать в пользу мнения о произошедшем в 1192 г. новгородско-псковском конфликте. Скорее всего, как раз этот визит и описан в Новгородской Первой летописи, но, как мы видели, новгородский книжник по-своему переосмыслил события. Объяснение данному факту, очевидно, кроется в неприязненном отношении новгородцев к любому напоминанию о псковской независимости, олицетворением которой в те времена и было имя первого псковского князя Всеволода Мстиславича.

А.С. Хорошев противопоставляет известия о приезде Ярослава во Псков и о перенесении мощей Всеволода Мстиславича, полагая, что первый был вызван именно торжествами, устроенными псковичами с целью демонстрации и подтверждения собственного суверенитета; получается, будто бы визит новгородского князя должен был снивелировать значимость акта апелляции Пскова к общинным церковным святыням[519].

В отличие от А.С. Хорошева, мы не видим в поездке Ярослава проявлений обострения новгородско-псковских взаимоотношений. Как уже говорилось, посещение Пскова новгородским князем, наоборот, означало заинтересованность Новгорода в поддержании военного союза со Псковом.

Сам факт канонизации во Пскове в 1192 г. князя Всеволода Мстиславича и перенесение его мощей в заново отстроенный Троицкий собор, равно как и устроенные по этому поводу церковные торжества, противоречат мнению о политической зависимости Пскова от Новгорода. Обретение мощей Всеволода имело важное идеологическое значение. Псковичи еще раз заявили о суверенитете своей городской общины. В данном контексте следует рассматривать и факт поминания во Пскове новгородского архиепископа Ивана Попьяна, занимавшего владычную кафедру с 1110 г. по 1130 г.

В.Л. Янин, а вслед за ним и А.С. Хорошев, аргументированно показали, что произошедшее в 1130 г. «отверженье» Ивана Попьяна от архиепископства было связано с внутриновгородским конфликтом, закончившимся изгнанием из Новгорода в 1136 г. князя Всеволода Мстиславича, чьим другом и соратником был Иван[520]. В связи с этим в списке новгородских святителей, помещенном в Новгородской Первой летописи, рядом с именем Попьяна стоит фраза: «сего не поминают»[521]. Таким образом, даже упоминание об архиепископе Иване в Новгороде было запрещено. Между тем во всех псковских синодиках обнаруживается имя опального Попьяна[522]. Следовательно, Иван Попьян почитался во Пскове вопреки желаниям новгородцев. Псковичи вновь, как и в случае с князем Всеволодом Мстиславичем, выразили сочувствие политическому деятелю, изгнанному (или не принятому) в Новгороде, чем Псков, безусловно, противопоставлял себя Новгороду в качестве лидирующего городского центра в Северо-Западной Руси. Вероятно, включение в число местных псковских святых Всеволода Мстиславича и церковное почитание Ивана Попьяна — явления, сопоставляемые как по хронологии, так и по своему значению. Суверенитет Пскова требовал подобного идеологического подкрепления.

Обретение мощей князя Всеволода и связанная с этим церемония могли вызывать раздражение и негативную оценку у новгородцев. Однако разрушения Новгородско-Псковского военного союза не произошло. Взаимные политические интересы были сильнее идеологических демаршей друг против друга. Вот почему в начале XIII в. мы видим псковичей и новгородцев действующими совместно в военных походах в прибалтийские земли. Новгородские летописи неоднократно упоминают имена псковских князей, участвовавших в военных экспедициях наряду с князьями Новгорода[523].

Данное обстоятельство позволило многим исследователям, особенно дореволюционного периода, говорить о практике направления новгородских ставленников во Псков, а следовательно, и о псковской зависимости от Новгорода. Подобным образом рассуждали Н.И. Костомаров, А.И. Никитский, И.Д. Беляев. Например, находим у названных авторов рассуждения о том, что «при назначении князей во Псков (из Новгорода. — А.В.)… псковичи принимали последних с любовью»[524], или даже, что «псковичи решительно запутались в раздоры новгородских партий… и сделались орудием… противников суздальским князьям, так что эта партия… заправляла всеми псковскими делами»[525].

Советские исследователи размышляли схожим образом. А.Н. Насонов также рассматривал новгородско-псковские походы на чудь в конце XII — начале XIII в. в связи с «переходом Пскова в руки новгородцев»[526]. Более осторожен в своих оценках С.А. Афанасьев, но и он пишет лишь о «набирающем силу процессе обособления Пскова от Новгорода в начале XIII в.», что выражалось в завоевании псковичами права изгонять неугодных князей, как это было, например, в 1213 г. в отношении Владимира Псковского[527].

В то же время в работах отечественных историков можно обнаружить мнение, согласно которому свидетельства летописей о событиях в Северо-Западной Руси в первой четверти XIII в. не дают оснований для утверждения о зависимости Пскова от Новгорода. Так, И.Я. Фроянов и А.Ю. Дворниченко, хоть и рассматривают статус Пскова начала XIII в. как новгородского пригорода, все же пишут о том, что «городская община Пскова достигла такой самостоятельности и суверенности, что изгоняет князей так, как это делала и главная городская община»[528]. Еще более определенна характеристика В.Л. Янина, который, обращаясь к событиям 1212–1225 гг., подчеркивал, что ««вольность в князьях» находилась в юрисдикции и псковского веча», и Новгород не имел права вмешиваться во внутренние дела Пскова[529].

Действительно, содержание летописного материала за первую четверть XIII в. свидетельствует о том, что Псков и Новгород являлись суверенными государственными образованиями, объединенными лишь общими интересами в рамках военного союза. Отсюда понятно, почему новгородцы и псковичи выступают совместно в 1212 г. (поход на чудь Торму)[530], 1214 г. (поход на чудь Ереву)[531], 1216 г. (война с суздальцами, битва на Липице)[532], 1217 г. (поход на чудь Торму)[533].

С данными русских летописей, сообщающих об этих походах, перекликаются свидетельства «Хроники Ливонии» Генриха Латвийского, содержащей много известий, касающихся истории Новгорода и Пскова. Немецкий источник также не дает оснований видеть в отношениях псковичей и новгородцев какого-либо неравноправия. Рассказывая об осаде русским войском города Оденпе (Медвежья Голова) в 1210 г., Генрих сообщает, что новгородский и псковский князья действовали рука об руку, как союзники, а не как сюзерен и вассал[534]. Кроме того, западный хронист оставил интересное свидетельство, которое окончательно опровергает мысль о подчинении Пскова Новгороду. Под 1217 г. у Генриха содержится описание военных действий между новгородцами и ливонцами. В частности, сообщается, что «после того как ливонское войско возвратилось из Гервена, новгородцы тотчас, в великом посту, собрали большое русское войско, с ними же был и король псковский Владимир со своими горожанами…»[535]. Нет сомнений, что новгородско-псковскими полками руководил псковский князь, так как под тем же годом Генрих повествует, что «великий король Новгорода Мстислав в то время был в походе против короля Венгрии…»[536]. Видимо, тогда, когда Мстислав Мстиславич занимался галицкими делами, его место в качестве командующего объединенным русским войском на Северо-Западе занял Владимир Мстиславич Псковский. Безусловно, подчинение новгородских воев псковскому князю отнюдь не означает факта зависимости Новгорода от Пскова. Роль Владимира Мстиславича в военных действиях 1217 г., как она обрисована в «Хронике Ливонии», еще раз подтверждает союзническо-равноправный характер отношений новгородцев и псковичей.

Приведенный материал никак не может быть привлечен в качестве свидетельств подчинения Пскова Новгороду. Казалось бы, в пользу такого подхода говорит сообщение Новгородской Первой летописи под 1211 г. о том, что новгородский князь Мстислав Мстиславич «лучяномъ да князя Володимера Пльсковьскаго»[537]. Но как узнаем далее, из текстов той же Новгородской Первой, а также Псковской Третьей летописей в 1213 г., Литва достигла успеха в набеге на Псков потому, что «пльсковици бо бяху въ то время изгнали князя Володимира от себе…»[538]. Так, становится понятным, почему в Луки в 1211 г. был направлен именно Владимир — он был лишен княжения по воле псковичей.

Летописное известие об изгнании псковичами князя Владимира Мстиславича послужило некоторым исследователям основой для предположения о коренных изменениях во внутриполитической жизни Пскова, произошедших в 1211 г. Мы имеем в виду мнение С.А. Афанасьева о том, что «несмотря на противодействие Новгорода, псковичам удалось добиться права изгонять от себя неугодных им князей»; автор сравнивает этот момент в истории Пскова с изгнанием из Новгорода в 1136 г. Всеволода Мстиславича, после чего новгородцы обрели независимость от Киева[539]. Однако подобный взгляд на характер новгородско-псковских взаимоотношений основывается на ошибочном представлении о том, что Псков даже в XIII в. является пригородом Новгорода. Между тем, как было показано выше, обретение Псковом политического суверенитета приходится еще на период 30-х гг. XII в., после чего Псковская волость становится независимым государством.

Совместные военные экспедиции новгородцев и псковичей в земли прибалтийско-финских племен возвращают нас вновь к мысли о существовании в северо-западном регионе Древней Руси конфедеративной организации, объединявшей крупнейшие волости, в первую очередь — Псковскую и Новгородскую. О том, что в походах в Прибалтику в первой четверти XIII в. помимо новгородцев участвовали и жители Псковской земли свидетельствует текст Псковской Третьей летописи под 1212 г., согласно которому в войске Мстислава Мстиславича под Медвежьей Головой находились и псковичи[540], хотя новгородская летопись насчет данного факта умалчивает.

Отсутствие упоминаний о псковичах как участниках прибалтийского похода 1212 г. в Новгородской Первой летописи может быть объяснено тем, что владычное летописание за первую четверть XIII в. подверглось редакторской обработке. Например, М.Х. Алешковский считает, что в конце 1220-х гг. в Новгороде был составлен владычный летописный свод, а его инициатором был архиепископ Антоний, прибывший из Перемышля в 1225 г. и умерший в 1232 г. По мнению М.Х. Алешковского, работа над сводом производилась между 1225 г. и 1228 г., когда Антоний тяжело заболел и был разбит параличом[541]. Если бы это было верно, то можно было бы предположить, что упоминания о псковичах, участвовавших в походах новгородцев в Прибалтику в 1212, 1222, 1223 гг., намеренно были устранены автором свода архиепископа Антония. Однако факт редакторской обработки текста владычной летописи, имевший место в конце 20-х гг. XIII в., не может в настоящее время считаться доказанным ввиду отсутствия серьезных текстологических аргументов[542]. Вероятно, в статьях Новгородской Первой летописи за 1212 г., 1222 г. и 1223 г. упоминаний о псковичах изначально не существовало. Но как в таком случае они появились в тексте Псковской Третьей летописи? Ведь очевидно, что псковский летописец для описания событий 1212 г. использовал в первую очередь новгородский источник, а статьи Псковской Третьей летописи о военных походах в Прибалтику вообще почти дословно совпадают с записями Новгородской Первой летописи, иначе говоря, являются заимствованиями из новгородского летописания[543]. И хотя работа по привлечению новгородских письменных материалов в псковское летописание относится исследователями к более позднему времени (середина XV в. — по А.Н. Насонову[544], XVI в. — по Г.-Ю. Грабмюллеру[545]), следует согласиться с мнением В.С. Иконникова, который писал о том, что «позднейший составитель свода мог воспользоваться» «официальными записями, представлявшими отчеты о ходе военных действий и условиях мира, которые вносились на рассмотрение веча и хранились для справок в общественной "лари"»[546]. Видимо, из таких отчетов и почерпнул псковский летописец сведения об участии псковичей в военных походах на Медвежью Голову, Кесь, Колывань, а затем включил жителей Пскова в состав новгородского войска, когда переписывал статьи из новгородского источника. Данное предположение выглядит еще более убедительным с учетом высказываний А.Н. Насонова о том, что псковские «приписки» делались, кроме всего прочего, в «перечину» новгородцам[547]. Таким образом, мы считаем, что сведениям Псковской Третьей летописи об участии псковичей в военных экспедициях новгородских князей следует доверять, даже принимая во внимание позднее происхождение этой летописи.

Высказанные соображения подкрепляют данные самой Новгородской Первой летописи, из которых становится ясно, что военные мероприятия новгородцев не обходились без псковичей. В 1228 г., во время обострения новгородско-псковских взаимоотношений, псковичи обращались к новгородцам с упреками: «Къ Колывани) есте ходивъше…. а у Кеси такоже, а у Медвеже Голове такоже…»[548]. Очевидно, что псковские вои были в составе русского войска в походах 1223, 1222 и 1212 (или 1217) гг., соответственно.

О совместных военных действиях жителей всех (или большинства) северо-западных городских общин сообщают и те записи, в которых говорится о том, что новгородцы ходили «со всей областью». Здесь характерно как раз известие о выступлении «всею областию къ Колывани)», причем в самой летописной статье 1223 г. летописец не расшифровывает, кто скрывался под этим термином[549]. В связи с этим следует заметить, что в русских летописях понятия «область», с одной стороны, и «волость»/«земля» — с другой, видимо, не всегда тождественны, хотя в плане обозначения войска, как показал И.Я. Фроянов, они равнозначны[550]. «Область» может характеризовать политическое образование, обладающее независимостью как во внутренних, так и во внешних делах. Отмечая ту или иную государственную территорию (главный город с пригородами и округой), древнерусские летописи чаще оперируют термином «волость». Нам представляется, что в отношении территориальной структуры значение слова «область» более широкое, нежели «волость-земля». В Новгородской Первой летописи область противопоставлена земле-волости. Например, под 1137 г. в ней говорится, что «Святославъ Олговицъ съвъкупи всю землю Новгорадьскую… идоша на Пльсковъ прогонитъ Всеволода»[551]. Здесь совершенно ясно, что Псков с округой представлял нечто отдельное от Новгородской земли-волости. Зато когда летопись рассказывает о совместных действиях псковичей и новгородцев против общего врага, она использует термин «область», подразумевая под ним совокупность как минимум двух волостей — Новгородской и Псковской. Так, в Новгородской Первой летописи под 1191 г. сообщается: «…Иде князь Ярославъ съ новъгородьци и съ пльсковици и съ оболостью своею на Чюдь…»[552]. Также под 1198 г. читаем: «…Ходи князь Ярославъ съ новъгородьци и съ пльсковици и съ новотържьци и съ ладожаны и съ всею областию Новгородьскою къ Полотьску»[553]. Сделанные наблюдения позволяют заключить, что для обозначения самостоятельного, суверенного государственного образования, имеющего определенные территориальные границы, летопись обычно использует термин «волость», когда же имеется в виду политическое объединение нескольких волостей, где каждая из входящих в него земель обладает внутренней независимостью, фигурирует чаще понятие «область».

Если высказанное предположение соответствует действительности, то мы можем говорить, что в целях сохранения внешнеполитической стабильности в регионе и взаимных интересов в плане расширения даннических территорий на Северо-Западе Руси на рубеже XII–XIII вв. продолжал существовать межгосударственный (межволостной) союз Новгорода и Пскова, в основу которого был положен конфедеративный принцип устройства.

Равноправное и равнозначное положение Новгорода и Пскова в составе единого военно-политического союза прослеживается в известных событиях 1216 г. Покинувший новгородский княжеский стол Ярослав Всеволодович обосновался в Торжке и, опираясь на новоторжцев, часть своих новгородских «приятелей» и суздальцев, руководимых его братом Юрием Всеволодовичем, начал борьбу с призванным новгородцами Мстиславом Мстиславичем Удатным, которому оказали поддержку новгородцы, псковичи, смольняне и ростовцы. Это уже была крупномасштабная война, которая, по точному определению И.Я. Фроянова, «приобрела черезвычайно сложный характер, будучи межволостной и внутриволостной, т. е. внешней, и внутренней, или гражданской»[554]. Апогеем этой борьбы стала знаменитая Липицкая битва, состоявшаяся 21 апреля 1216 г., в которой Мстислав Мстиславич одержал убедительную победу.

Древнерусские летописи сохранили ценнейшую воинскую повесть о битве на реке Липице. Для нас особенно важно, что в наиболее пространном виде она содержится в летописях новгородско-софийского цикла, которые, как показал Я.С. Лурье, имели в своей основе текст древнейшей Новгородской Первой летописи, но дополнили его другими, самостоятельными известиями, хотя и неясного происхождения[555]. Отметим, что по своей политической направленности эти дополнительные чтения, как правило, новгородского происхождения, что придает им еще большую значимость[556].

Вариант Новгородской Четвертой летописи в нашем случае самый интересный, так как в данном летописном тексте взаимоотношения новгородцев и псковичей показаны сквозь призму взглядов новгородского автора. Но даже эта возможная тенденциозность не искажает истинной сути новгородско-псковских связей. Для доказательств обратимся к содержанию Новгородской Четвертой летописи в интересующих нас местах текста летописной статьи 6724 (1216) г.

В первую очередь заметим, что на всем протяжении военных действий псковичи, возглавляемые своим князем Владимиром, действуют как автономная боеспособная единица (конечно, под общим руководством новгородского князя Мстислава Мстиславича) наряду с полками смольнян и ростовцев, находившимися под началом собственных князей — Владимира Смоленского и Константина Ростовского. Например, Мстислав «Володимеря Пьсковьского съ псковици и съ Смолняны на рубежь послаша проводити, а сами с новгородци поидоша на Волзе, воююще»[557]. После прибытия ростовской рати Мстислав и Константин «отрядиша Володимера Псковскаго съ дружиною въ Ростовъ, а сами, пришедше с полки, сташа противоу Переяславлю…»[558].

Сам факт «отряжения» псковского князя с дружиной в Ростов, конечно, не может говорить о вассалитете Владимира Псковского по отношению к Мстиславу Новгородскому, о чем писали некоторые исследователи. Так, Г.В. Проскурякова и И.К. Лабутина полагали, что «псковский князь Владимир Мстиславич… — это скорее старший дружинник, подручник своего брата…»[559]. Но, как мы видели, отправляет Владимира не один Мстислав, а все князья, входившие в антисуздальскую коалицию. До этого точно так же «отрядиста Всеволода с дружиною и послаша къ Костянтину, а сами поидоша (то есть говорится о нескольких лицах. — А.В.) по Волзе…»[560].

Далее, укажем, что накануне самой битвы каждый из князей — союзников Мстислава самостоятельно ставит свои полки: «Володмер же Смоленьскии постави полкъ свои с края, а отъ него ста Мьстиславъ и Всеволодъ съ новгородци и Вълодимерь съ псковици, а отъ него ста Костянтинъ с ростовци»[561]. Во время сражения также все князья, в том числе и Владимир Псковский, самостоятельно вели в бой свои рати: «И оудариша на нихъ сквозе свои пешци Мьстиславъ съ своимъ полкомъ, а Володимеръ съ своимъ, а Всеволодъ Мстиславичь съ дружиною, а Володимеръ съ псковици пристиже, Костянтинъ с ростовци»[562]. Мы. с полным основанием можем считать, что летописец разделяет новгородцев и псковичей, хотя, если предполагать его тенденциозность в освещении новгородско-псковских взаимоотношений, новгородский автор должен был бы подразумевать под новгородцами и псковичей, не упоминая о последних специально. Для новгородцев псковские полки, так же как и ростовские и смоленские — это войска, союзных Новгороду, но самостоятельных, суверенных волостей. Недаром летописец в конце рассказа о событиях 1216 г. замечает, что после окончательной победы над суздальцами «князи поидоша разно: Костянтинъ к Володимерю, а Мьстиславъ к Новугороду, Володимеръ къ Смоленьску, а другии Володимеръ къ Пскову…»[563].

Учитывая вышеизложенные обстоятельства, мы считаем возможным утверждать, что летописный рассказ о новгородско-суздальской войне 1216 г. еще раз доказывает, что в первой четверти XIII в. продолжал существовать лишь новгородско-псковский военный союз, но никакой зависимости Пскова от Новгорода не было.

Липицкая битва стала важным этапом во внутри- и внешнеполитическом развитии Новгорода. Прав И.Я. Фроянов, отмечавший, что «благодаря Липицкой битве Новгород не только удержал, но и укрепил свое положение главного города в волости, отстояв при этом ее территориальную целостность»[564]. Прежде всего были подавлены сепаратистские тенденции в Торжке и положен конец давним притязаниям Владимиро-Суздальской земли на господство над Новгородом. Однако все эти изменения ни в коей мере не затрагивали суверенитет Пскова. Псков не входил в состав Новгородской волости, а сам представлял независимое волостное объединение. Об этом, кстати, свидетельствует и тот факт, что псковичи выступили именно на стороне новгородцев, а не суздальцев, чего стоило бы ожидать в том случае, если бы Псков, как и Торжок, был новгородским пригородом, стремившимся избавиться от этой зависимости и выделиться в самостоятельную волость. Повторим, что участие Пскова в антисуздальской коалиции было обусловлено в первую очередь общностью внешнеполитических интересов с Новгородом в северо-западном регионе. В случае победы суздальцев над новгородцами вряд ли Псков сохранил бы свою самостоятельность. Поэтому псковичи в 1216 г. оказались верны своим союзническим обязательствам перед новгородцами. Вновь, как и в предыдущий период, проявилась эффективность такого политического объединения, как конфедерация, образованная в данном случае на основе союза Новгородской и Псковской волостей.

XIII век привнес, безусловно, новизну в характер новгородско-псковских взаимоотношений. Традиционно прочные связи между двумя крупнейшими городскими общинами Северо-Западной Руси в этом столетии неоднократно подвергались испытаниям, причем как со стороны внешнего воздействия, так и изнутри. Наступали моменты, когда межволостное противостояние Новгорода и Пскова становилось причиной резкого ухудшения отношений между ними, что вело к кризису союза.

Одним из таких этапов стали события конца 20-х — начала 30-х гг. XIII в. Они не остались незамеченными в отечественной историографии, однако на текущий момент нельзя утверждать, что характер отношений Новгорода и Пскова в это время изучен всесторонне. Исследователи XIX столетия ограничивались передачей канвы событий, пересказывая соответствующие летописные статьи[565]. Советские авторы и историки, работающие в настоящее время, сосредоточиваясь, как правило, на социально-политических аспектах истории Новгорода в период с 1228 г. по 1230 г., лишь вкратце дают обзор новгородско-псковским взаимосвязям[566]. Следует также отметить, что внутриполитическая история Пскова на рубеже 20–30-х гг. XIII в. до сих пор в историографии не становилась предметом специального изучения в связи с внутренней историей Новгорода.

Значительную роль в выяснении истинной сути произошедших изменений в новгородско-псковском союзе имеют летописные статьи, в которых описываются соответствующие события. Главный письменный источник в данном случае — Новгородская Первая летопись старшего извода, которая по сравнению с относительно поздними летописными памятниками — Новгородской Первой летописью младшего извода, Новгородской Четвертой летописью, Новгородской Пятой летописью, летописью Авраамки, а также Софийской Первой летописью, основывающими свое изложение в данном случае на повествовании как раз Новгородской Первой летописи старшего извода, содержит наиболее древний текст. Записи о событиях 1228 и 1232 гг. сохранились также в Псковской Третьей летописи (Строевский и Архивский 2-й списки[567]). Однако и ее вариант вторичен по отношению к Новгородской Первой летописи старшего извода. Как установил немецкий исследователь Г.-Ю. Грабмюллер, новгородские известия в Псковской Третьей летописи, отсутствующие в Псковских Первой и Второй летописях, были включены редактором XVI в., пользовавшимся текстом Новгородской Пятой летописи, передающей, в свою очередь, рассказ Новгородской Первой летописи старшего извода[568]. Следовательно, источником, на который мы будем опираться в своих построениях, является именно Новгородская Первая летопись старшего извода.

В 1228 г. в условиях конфликта псковичей с новгородским князем Ярославом Всеволодовичем псковичи «възяша миръ съ рижаны, Новгородъ выложивъше»[569]. Фактически военно-политический союз Новгорода и Пскова прекратил свое существование. Безусловно, такой оборот дела был непосредственно связан с современными новгородскими событиями. Внутриполитическая борьба в самом Новгороде, равно как и раскол Новгородско-Псковского союза, нашли свое отображение на страницах Новгородской Первой летописи старшего извода. В связи с этим считаем, что в первую очередь важно проследить историю возникновения текста Новгородской Первой летописи на отрезке конца 20-х — начала 30-х гг. XIII в.

А.А. Шахматов полагал, что новгородский свод XII в. Германа Вояты был в конце столетия продолжен записями того летописца, который упомянул о смерти Вояты; в середине XIII в. работал еще один автор, которого ученый отождествлял со знаменитым Тимофеем-пономарем[570].

В исследованиях последнего десятилетия было показано, что текст Новгородской Первой летописи на всем пространстве первой половины XIII в. не мог принадлежать Тимофею[571].

М.Х. Алешковский предположил составление в промежутке между 1225 и 1228 гг. новгородского свода архиепископа Антония. Однако кроме новгородских летописных записей за первую четверть XIII в. ученый сумел привести в качестве примера лишь статьи, повествующие о южнорусских событиях, не известных по другим летописям. При этом сам же М.Х. Алешковский признает их вставками, сделанными по указанию Антония новгородским автором[572].

В таком случае о составлении именно свода, то есть о соединении нескольких письменных источников, говорить не приходится. Вызывает сомнение и отождествление сводчика с попом Иоанном. М.Х. Алешковский почему-то считает, что имя Иоанн, сохраненное в Академическом списке XV в. Новгородской Первой летописи младшего извода, было неправильно заменено именем Тимофей в Синодальном списке XIII в. той же летописи старшего извода в статье 1230 г. и что будто бы обратное «нехарактерно для XV в.», причем ссылается на А.А. Шахматова[573]. Между тем у А.А. Шахматова совсем наоборот: в источниках Академического списка — Комиссионном списке, Троицком списке, своде 1448 г. (по А.А. Шахматову) — чтении «Иоанну полови» не было, оно появилось лишь в результате того, что «составитель Академического списка подверг свой труд настолько основательной редакционной переработке, что, конечно, не перенес бы в него подобного чтения, а заменил бы чужое имя в молитвенном обращении своим»[574]. Тем не менее, даже если не учитывать неправильного понимания М.Х. Алешковским точки зрения А.А. Шахматова, все равно совершенно необъяснимо., как поп Иоанн, закончивший свою работу, по М.Х. Алешковскому, в 1228 г.[575], мог записать свое имя в статье 1230 г.?! Кроме того, не удовлетворяет и аргументация датировки свода, предлагаемая исследователем.

Действительно, сведения о южнорусских событиях, полученные из рассказов Антония, не могли быть внесены в текст новгородской летописи ранее 1225 г., кода Антоний вернулся в Новгород из Перемышля[576]. Но вот верхняя граница — 1228 г. — вызывает сомнения. М.Х. Алешковский указывает, что в этом году Антоний был разбит параличом и онемел (?!), ссылаясь на запись о его смерти в 1232 г.[577] Однако в этой статье сказано, что архиепископ, умерший 8 октября, «бысть лет 6 въ болезни тои и 7 месяць и 9 днии», а «онеме (то есть не «онемел» в буквальном смысле слова, а оказался недвижен!) на святого Ольксия»[578]; значит, паралич у Антония случился 17 марта 1226 г.

Следовательно, если бы М.Х. Алешковский правильно произвел арифметический расчет, он верхней границей составления свода назвал бы 1226 г. В то же время отметим, что болезнь не мешала Антонию Продолжать заниматься делами, так как он ушел «на Хутино къ Святому Спасу по своей воли» только в первой половине 1228 г., а осенью того же года Антоний на непродолжительное время был вновь приглашен новгородцами[579].

Все эти соображения не позволяют принять мысль М.Х. Алешковского о составлении в конце 20-х гг. XIII в. новгородского летописного свода. Но вместе с тем наблюдения исследователя о том, что оригинальные южнорусские известия Новгородской Первой летописи встречаются лишь на пространстве 10–20-х гг. XIII столетия и что их появление в тексте летописи было связано с возвращением в Новгород архиепископа Антония, кажутся интересными.

Полагаем, что во время второго пребывания Антония на новгородском архиепископском столе по его указанию было продолжено владычное лето-писание, и сделаны погодные записи. Скорее всего, последняя из них — статья 1227 г., так как в начале 1228 г. Антоний ушел в монастырь. Видимо, в течение нескольких лет летописание в Новгороде не велось, поскольку владычная кафедра фактически оставалась незанятой (точнее, архиепископы часто сменялись друг за другом, не будучи хиротонисованными киевским митрополитом) вплоть до 19 мая 1230 г., когда в Новгород прибыл Спиридон, «поставленъ от митрополита Кюрила»[580]. Данный факт, кстати, был отмечен А.А. Гиппиусом, хотя последний почему-то считает, что в 1228–1229 гг. «Новгород провел вообще без владыки»[581], в то время как архиепископом после ухода Антония был Арсений, а затем вновь Антоний. Однако в любом случае следует согласиться с А.А. Гиппиусом, который писал, что «с приходом нового владыки явился и новый владычный летописец»[582]. Им как раз и был Тимофей, начавший работу в 1230 г. и завершивший ее в 1274 г., то есть Тимофей трудился над продолжением летописи при двух архиепископах — Спиридоне (1229/1230–1249 гг.) и Далмате (1250/1251–1274 гг.).

Что касается интересующих нас статей в пределах 1228–1230 гг., то принадлежность их авторству Тимофея обнаруживается исходя из того, что в записи 1228 г. в пассаже об увеличении цен на продовольствие в Новгороде сказано, что «и тако ста по 3 лета»[583], то есть запись была сделана не ранее 1230 г., а именно под 1230 г. упомянул о себе Тимофей. Можно полностью согласиться с А.А. Гиппиусом по поводу того, что «начав свою работу в 1230 г., Тимофей описал сначала события двух предыдущих лет, после чего обратился к текущим событиям»[584].

Как видим, источниковедческая наука в изучении новгородского летописания XIII в. не стояла на месте и с каждым новым исследованием все более уточняла характер развития летописного дела в Новгороде. Основываясь на выводах, представленных в некоторых работах, а также на собственных дополнениях и построениях, мы полагаем, что в начале 1228 г., с уходом в Хутынский монастырь архиепископа Антония, в связи со сменой новгородских владык и внутренними неурядицами в Новгородской земле, летописное дело, которое велось при архиепископской кафедре, на некоторое время (до 1230 г.) было приостановлено. Его возобновление следует связывать с именем нового владыки Спиридона и появившегося при нем летописца Тимофея-пономаря, закончившего работу около 1274 г. Следовательно, интересующие нас статьи за 1228–1230 гг. находятся на отрезке летописного текста второй — третьей четверти XIII в. Внесение в летопись записей о событиях конца 20-х — начала 30-х гг. в Новгороде и Пскове было сделано не в середине 70-х гг., а в 1230 г., то есть непосредственно вслед за их окончанием. Таким образом, мы придаем особую важность летописному тексту за 1228–1230 гг. при исследовании новгородско-псковских взаимоотношений этого времени, так как записи были сделаны летописцем, что называется, «по горячим следам». Мы можем увидеть в этих статьях позицию новгородца-современника, повествующего о конфликте 1228 г. между Новгородом и Псковом.

Текст Новгородской Первой летописи старшего извода содержит целый ряд ценных сведений по истории новгородско-псковских отношений в связи с событиями 1228 г., но в нем обнаруживается некоторая хронологическая непоследовательность, которую необходимо объяснить. В статье 1228 г. после известия о добровольном уходе от дел архиепископа Антония следует сообщение о нападении финского племени емь на Ладогу, а затем рассказывается о новгородско-псковском конфликте, но летописец при этом оговаривается, что было это «преже сеи рати»[585]. Из этого же летописного текста узнаем, что на помощь ладожанам отправились новгородцы «съ князьмь Ярославомь», а уже к осени «Ярослав поиде съ княгынею из Новагорода Переяславлю»[586]. Кроме того, в той же летописной статье 1228 г., а также в статье 1230 г. попеременно чередуются рассказы о стихийных бедствиях и социальных волнениях, охвативших Новгород и Новгородскую землю. Для И.М. Троцкого это стало основанием, чтобы утверждать о присутствии в данных статьях следов двух тенденций новгородского летописания — Софийской владычной и Юрьевского монастыря. Сведение воедино софийской и юрьевской традиций И.М. Троцкий относил к концу 30-х — началу 40-х годов XIII в. и связывал с деятельностью Тимофея-пономаря, которого считал человеком, близким к Юрьевскому монастырю[587]. Исследования последних лет, посвященные изучению новгородских событий 1228–1230 гг., показывают, «что они дают пример сложного переплетения бытовых потрясений, идеологической и социально-политической борьбы»[588]. В связи с этим объяснять непоследовательность летописного рассказа в статьях 1228–1230 гг., подобно И.М. Троцкому, компилятивным характером владычной хроники нет необходимости. Гораздо более правильной в плане оценки названных статей представляется позиция А.А. Гиппиуса, согласно которой для летописца «охватившие в те годы Новгород социальные потрясения и природные катаклизмы подлежали единому провиденциальному объяснению, и именно чередование двух планов описания позволило ему создать исключительно выразительную и полную напряжения картину»[589].

Учитывая изложенные факты, полагаем, что столкновение между Новгородом и Псковом произошло весной или в начале лета 1228 г., а набег еми на Ладогу — либо во время этих событий, либо чуть позже, но в любом случае — не позднее осени. Вполне возможно, что поведение новгородцев, отправившихся к Ладоге и решивших на стихийно собравшемся вече убить некоего Судимира, укрывшегося у Ярослава, после чего новгородское войско вернулось обратно, «ни ладожанъ ждавъше»,[590] как-то было связано с предшествующей неудачной поездкой князя в Псков.

Однако эти обстоятельства мы пока оставим в стороне и обратимся непосредственно к столкновению между Новгородом и Псковом. Новгородская Первая летопись старшего извода следующим образом раскрывает последовательность произошедших событий. Новгородский князь Ярослав Всеволодович вместе с посадником Иваном Дмитриевичем и тысяцким Вячеславом отправился во Псков, но псковичи, узнав об этом, «затворишася въ городе, не пустиша к собе»[591]. Возвратившись в Новгород, Ярослав собрал вече и «положи на нихъ (псковичей. — А.В.) жалобу велику»[592]. Вслед за тем летописец сообщает, что Ярослав «тъгда же приведе пълкы ис Переяславля», задумывая поход на Ригу[593]. До псковичей сразу же дошли соответствующие известия и они, «убоявшеся того, възяша миръ съ рижаны, Новгородъ выложивъше»[594]. Между Ярославом и псковичами состоялся обмен посольствами: князя представлял некий Миша, Псков — Гречин. С псковской стороны последовал отказ участвовать в походе на Ригу, что было объяснено, во-первых, псковско-рижским мирным соглашением и, во-вторых, недовольством псковичей разделом военной добычи в предыдущих походах на Кесь, Колывань и Медвежью Голову, после которых Псков еще и пострадал от ответных нападений немцев. Неудача переговоров привела к тому, что и новгородцы заявили Ярославу: «мы бе — своея братья бес пльсковиць не имаемъся на Ригу…»[595]. Князю ничего не оставалось делать, как отказаться от похода на Ригу и отправить переяславльские полки домой. Псковичи же «отпустиша» прибывших к ним на помощь немцев и вспомогательные прибалтийские отряды. Одновременно из Пскова были изгнаны сторонники Ярослава — те, кто «ималъ придатъкъ» у князя. После этого Ярослав Всеволодович с женой покинул Новгород, оставив в нем своих сыновей Федора и Александра «съ Федоромь Даниловицемь, съ тиуномь Якимомь»[596].

Итак, предстоит выяснить, в чем же заключалась причина конфликта между Новгородом и Псковом или, точнее говоря, между князем Ярославом Всеволодовичем и псковичами, произошедшего в первой половине 1228 г.

Чрезвычайно интересно, что в рассказе Новгородской Первой летописи старшего извода, принадлежащем перу одного летописца, прослеживаются как бы две версии случившегося. Согласно одной из них, при приближении Ярослава, Иванка и Вячеслава к Пскову стало известно, что князь «везеть оковы, хотя ковати вяцьшее мужи», после чего псковичи не пустили Ярослава и его спутников в город[597]. Все последующие Ярославовы действия псковская община воспринимала также крайне враждебно. Так, псковичи опасались, что прибывшие в Новгород переяславльские полки будут использованы Ярославом для похода не на Ригу, а на Псков и поэтому, заключая мир с рижанами, просили их: «нъ оже поидуть на насъ, ть вы намъ помозите»[598].

Военные приготовления новгородского князя трактовались как направленные против Пскова и в самом Новгороде; новгородцы на вече говорили: «князь насъ зоветь на Ригу, а хотя ити на Пльсковъ»[599]. Об этом же заявляли повторно псковичи через своего посла Гречина: «или есте на нас удумали, тъ мы противу васъ съ святою богородицею и съ поклономъ; то вы луче насъ исечите, а жены и дети поемлете собе, а не луче погании»[600].

Таким образом, разрыв между Новгородом и Псковом, согласно первой точке зрения, нашедшей отражение в Новгородской Первой летописи старшего извода, был обусловлен изначально враждебной по отношению к псковичам политикой Ярослава Всеволодовича.

Оставим пока в стороне возможное истолкование такой позиции новгородского князя и вновь обратимся к тексту Новгородской Первой летописи старшего извода. Вторая версия, которая узнается в статье новгородского летописца, передает суть конфликта не отстраненно, а как бы через речи самого Ярослава. Возвратившийся из неудачной поездки к Пскову, князь объяснял новгородцам на вече: «не мыслилъ есмь до пльсковичь груба ничегоже; нъ везлъ былъ въ коробьяхъ дары: паволокы и овощь, а они мя обьщьствовали»[601]. После этого, посылая во Псков Мишу, Ярослав обращался к псковичам через посла: «зла до васъ есмь не мыслилъ никотораго же; а техъ ми выдаите, кто мя обадилъ къ вамъ»[602].

Судя по словам Ярослава Всеволодовича, он не замышлял ничего плохого против Пскова и псковичей, но был оклеветан своими недоброжелателями. В связи с этим логично рассмотреть, какая же из двух определяемых в Новгородской Первой летописи старшего извода версий причины конфликта 1228 г. между Псковом и князем Ярославом соответствовала действительности.

Прежде всего выясним, насколько обоснованными были обвинения в адрес Ярослава со стороны псковичей в покушении на суверенитет Пскова. Обращает на себя внимание фраза летописца о том, что о желании новгородского князя арестовать вятших псковских мужей «промъкла бо ся весть бяше си въ Пльскове»[603], то есть до псковичей лишь дошли сведения о подобных намерениях Ярослава, но полной уверенности в этом у них не было. Недаром, отказываясь от участия в походе на Ригу, псковичи мотивировали свою позицию в первую очередь не враждебным отношением к Ярославу, а тем, что присутствие жителей Пскова в составе войска новгородского князя до этого не всегда было оправданно с точки зрения участия псковичей в разделе военной добычи; лишь в конце речи псковского посла Гречина обнаруживается неприязнь к Ярославу со стороны граждан Пскова, однако это заявление сопровождается оговоркой: «или есте на нас удумали», то есть вновь мы видим неуверенность псковской общины в том, что посягательства Ярослава и Новгорода на независимость Псковской земли имели место на самом деле.

Данные обстоятельства не принимались в расчет отечественными исследователями, касавшимися событий 1228 г. Как дореволюционные авторы (Н.М. Карамзин, С.М. Соловьев, Н.И. Костомаров, И.Д. Беляев, А.И. Никитский)[604], так и советские и современные историки (Ю.Г. Алексеев, И.Я. Фроянов и А.Ю. Дворниченко, В.Л. Янин)[605], в основном ограничиваясь пересказом летописного текста, в целом соглашались с версией псковичей (по Новгородской Первой летописи старшего извода) о том, что причина Новгородско-Псковского конфликта 1228 г. заключалась именно в стремлении Ярослава Всеволодовича ограничить псковскую политическую самостоятельность.

Возникает вопрос: а не был ли Ярослав искренен, когда говорил, что не замышлял ничего плохого против Пскова и что его «обьщьствовали», «обадили», оболгали? Может быть, князь и вправду «везлъ есмь былъ въ коробьяхъ дары: паволокы и овощь»? Последнее вполне вероятно, если мы вспомним, в каких условиях случилось столкновение Новгорода и Пскова в 1228 г. Двадцатые годы XIII в. были отмечены целой серией засух, неурожаев, вызывавших голод как во Владимиро-Суздальской, так и Новгородской земле, поскольку Новгород «зависел от привозного, низовского хлеба»[606]. Исследователями установлено, что недостаток продовольствия сказывался и в период 1227–1230 гг., о чем свидетельствует запись Новгородской Первой летописи старшего извода под 1228 г. об увеличении цен на продукты на новгородских рынках и о том, что «и тако ста по 3 лета»[607].

Вполне правдоподобно, что в 1228 г. голод охватил также и Псковскую волость[608]. Возможно, Ярослав и представители новгородской администрации (посадник и тысяцкий) действительно везли в Псков продукты («овощ»), чтобы помочь псковичам, страдающим от отсутствия продовольствия. Кстати, подобную мысль допускали и И.Я. Фроянов и А.Ю. Дворниченко, хотя и в качестве лишь оговорки[609]. Если же мы действительно поверим Ярославу, утверждавшему, что он не собирался «ковать» вятших мужей Пскова, то значит, князь мог быть кем-то оклеветан. Кто же был тайным врагом Ярослава?

По всей видимости, ситуация может проясниться, если мы вспомним, что в самом Новгороде в это время происходили внутриобщинные столкновения, осложненные народными социальными волнениями на почве возрождения язычества, вызванными обстановкой голодных лет. И.Я. Фроянов справедливо отмечал, что в событиях 1227–1230 гг. в Новгородской земле «определенную роль… играла политическая борьба правящих группировок за власть и материальные выгоды, сопряженные с этой властью»[610]. В ходе этой борьбы осенью 1228 г. новгородцы «поидоша съ веца въ оружии на тысячьского Вяцеслава, и розграбиша дворъ его и брата его Богуслава и Андреичевъ, владычня стольника, и Давыдковъ Софиискаго, и Судимировъ; а на Душильця, на Липьньскаго старосту, тамо послаша грабить, а самого хотеша повесити, нъ ускоци къ Ярославу; а жену его яша…»[611]. Вскоре «отяша тысячьское у Вячеслава и даша Борису Негочевичю»[612]. Весной же 1229 г. «отяша посадничьство у Иванка у Дъмитровиця и даша Вънезду Водовику»[613].

Итак, в конце 1228 — начале 1229 года посадник Иванка, тысяцкий Вячеслав и их сторонники потерпели поражение в политической борьбе, которая началась еще задолго до осени 1228 г. Связь Иванка и Вячеслава с князем Ярославом Всеволодовичем, ушедшим в Переяславль, очевидна. Недаром многие историки говорили о соперничестве в Новгороде конца 20-х гг. XIII в. «суздальской» и «антисуздальской» партий[614].

Учитывая вышеизложенное, можно с достаточной уверенностью говорить о том, что в условиях неурожаев и голода, обострения социальной борьбы противники посадника Иванка, тысяцкого Вячеслава и князя Ярослава Всеволодовича, воспользовавшись ситуацией, повели с ними скрытую, а затем и явную борьбу. Можно полагать, что Ярослав был оклеветан перед псковичами именно сторонниками Внезда Водовика и Бориса Негочевича. Значит, есть все основания считать непосредственной связь Новгородско-Псковского конфликта 1228 г. с внутриполитической борьбой в Новгороде в это же время. Если на самом деле Ярослав ничего на замышлял против Пскова, то нет никаких фактов, которые свидетельствовали бы в пользу мнения о том, что Новгород в 1228 г. попытался лишить Псков его суверенитета. Примечательно, что тот же Внезд Водовик чуть позже искал поддержки уже не во Пскове, а в Торжке, в результате чего новгородцы совершили поход против новоторжцев[615]. Политический мотив отъезда Внезда Водовика в Торжок с целью поиска союзников очевиден. В этой связи трудно согласиться с мнением А.В. Петрова, полагающего, что Внезд оказался в Торжке, «чтобы попытаться хоть как-то улучшить продовольственное снабжение волховской столицы»[616]. Объяснение действий новгородского посадника стремлением найти продовольствие кажется малоубедительным (тем более, как уже было отмечено выше, голод в конце 20-х гг. XIII в. охватил не только Новгородскую область, но и Низовскую землю).

В любом случае, признавая наличие конфликта между Новгородом и Псковом, его истоки следует искать в некотором кризисе Новгородско-Псковского военного союза, наметившемся в 20-е гг. XIII в. Псковичи совершенно отчетливо высказали свои претензии к Ярославу через посла Гречина: новгородцы не соблюдали союзнические обязательства во время совместных военных походов к Кеси, Колывани и Медвежьей Г олове. В момент похода на Колывань объединенным войском командовал как раз Ярослав Всеволодович, допустивший, чтобы новгородцы «серебро поимали… а правды не створися»[617]. Помимо всего прочего, псковичи пострадали от ответных действий немцев («а за то нашю братью избиша на озере, а инии поведени»[618]). Именно поэтому в 1228 г. псковичи настороженно отнеслись к идее Ярослава пойти на Ригу, а после того как появление в Новгороде переяславльских полков было представлено противниками Ярослава как подготовка к походу на Псков, псковичи вообще разорвали союз с Новгородом и заключили мир с рижанами. М.Н. Тихомиров по этому поводу резонно заметил, что «личность Ярослава Всеволодовича, жестокого и властного, не внушала псковичам никакого доверия»[619].

Совсем по-другому оценивал действия Ярослава В.Т. Пашуто. Согласно его точке зрения, этот князь был руководителем борьбы русских земель с крестоносной агрессией в Прибалтике. Конфликт же Ярослава со Псковом в 1228 г., равно как и с Новгородом, произошел, по мнению автора, из-за нежелания псковских бояр и купцов терять свои доходы с прибалтийских территорий, в результате чего верхушка псковского боярства расторгла новгородско-псковско-рижский договор 1224 г., о котором сообщает Генрих Латвийский[620].

События 1228 г., даже в рассказе новгородского автора, не позволяют усматривать какую-либо политическую зависимость Пскова от Новгорода. Здесь мы видим не конфликт пригорода с главным городом, а столкновение двух самостоятельных городовых волостей. И в этом мы сближаемся с точкой зрения В.Л. Янина, который отстаивает мысль о полном суверенитете Пскова, начиная с первой трети XII в. Хотя, желая усилить фактическую сторону своих доказательств, исследователь использовал такую интерпретацию летописного текста из статьи 1228 г., с которой трудно согласиться[621].

Таким образом, следует еще раз подчеркнуть, что Псков предстает в событиях 1228 г. как суверенная волость, которая самостоятельно определяет свою внешнюю политику, выбирая новых союзников. И как всегда, псковичи действовали сообща (если не учитывать сторонников Ярослава, изгнанных из города), городская община оказалась сплоченной, единой перед лицом опасности (как оказалось, мнимой), исходившей от новгородского князя. Совершенно справедливую характеристику псковской государственности находим у Ю.Г. Алексеева, который считает, что «Псков как вечевой город-земля имеет к середине XIII в. уже довольно богатые традиции политического бытия и в частности влиятельный слой вящих мужей во главе своего управления»[622].

В тесной взаимосвязи с новгородско-псковским столкновением 1228 г. стоят события во Пскове 1232–1233 гг., которые в историографии XIX в. в основном традиционно рассматривались в контексте борьбы между партиями в Новгороде. В 1232 г. сторонники Внезда Водовика, за два года до этого изгнанные из Новгорода и нашедшие пристанище и политическое убежище у Михаила Черниговского, «придоша ис Цернигова… въгонивше въ Пльсковъ, яша Вячеслава, и бивъше его, оковаша и»[623]. В действиях Бориса Негочевича со товарищи («въгонивше») угадывается решительность, неожиданность, напористость, но в то же время кажется, что все это происходило с согласия или же при полном безразличии псковичей. Как вскоре обнаруживается из текста Новгородской Первой летописи старшего извода, захваченный во Пскове Вячеслав был «мужем» князя Ярослава Всеволодовича, который, приехав в Новгород из Переяславля, в свою очередь, «изима пльсковици и посади я на Городищи въ гридници», после чего отправил псковичам требование: отпустить Вячеслава и выгнать Бориса Негочевича и его сподвижников[624]. Тот факт, что жители Пскова «сташа за ними крепко»[625], говорит о том, что Ярослав «изима» псковичей не в самом Пскове, а видимо, тех, кто в момент его приезда из Переяславля находился в Новгороде, что отмечали И.Я. Фроянов и А.Ю. Дворниченко[626]. Ультиматум Ярослава остался неудовлетворен. Наоборот, псковичи выдвинули встречные требования: «прислите к нимъ жены ихъ и товаръ, тоже мы Вячеслава пустимъ; или вы собе, а мы собе»[627]. Конфликтующие стороны не смогли прийти к компромиссу, в связи с чем летописец записал: «и тако быша безъ мира лето все»[628]. Однако в руках Ярослава оказались мощные рычаги экономического давления на Псков. Согласно Новгородской Первой летописи старшего извода, «не пусти князь гости къ нимъ, и купляху соль по 7 гривен бьрковьскъ»[629]. Псковичи были вынуждены отступиться. Вячеслав был отпущен из Пскова, а Ярослав отправил во Псков жен мятежных новгородцев. Отметим, что Вячеслав не был ни псковским посадником, присланным из Новгорода, ни новгородским наместником во Пскове[630]. Считаем, что прав В.Л. Янин, полагающий, будто Вячеслав «оказался во Пскове с каким-то дипломатическим поручением князя Ярослава»[631], так как явные сторонники Ярослава Всеволодовича были изгнаны псковичами еще в 1228 г.

Примечательно, что после упомянутого обмена заложниками Борис Негочевич и его сподвижники по-прежнему находили убежище во Пскове. Точно также в 1228 г. псковичи поддерживали Бориса и посадника Внезда Водовика. Именно потому, что Псков укрывал изгнанных из Новгорода Бориса Негочевича, Михаила и Петра Водовиковичей, Глеба Борисовича, Мишу[632], по словам автора Новгородской Первой летописи старшего извода, новгородцы со псковичами «мира не взя»[633]. Конфронтация продолжалась. Лишь «на зиму, придоша пльсковици, поклонишася князю: «ты наш князь»[634], попросив дать им князя. И хотя для Пскова была желанна кандидатура Федора Ярославича, новгородский князь дал псковичам своего шурина, Юрия Мстиславича. Получив князя, псковская община «Борисове чади показаша путь съ женами»[635].

Как видим, Псков был вынужден уступить Новгороду. Однако, изгоняя Бориса Негочевича и его сторонников, Псков получил много больше — а именно собственного псковского князя. Такая уступка псковичей ни в коем случае не означает, что была ущемлена политическая самостоятельность Псковской волости. В очередном новгородско-псковском столкновении 1232 г. мы видим лишь обычный межволостной конфликт, но не более того[636]. Несмотря на это столкновение, во взаимоотношениях Новгорода и Пскова уже через год наметились улучшения. Неслучайно в 1233 г., когда «изгониша Изборьскъ Борисова чадь съ княземь Ярославомь Володимирицемь и съ Немци», псковичи не только встали на защиту своего пригорода, но и, одержав победу и «измаша и кънязя», «даша я великому Ярославу; князь же, исковавъ, поточи я въ Переяслаль»[637]. Таким образом, Псков продемонстрировал свою лояльность к Новгороду.

Завершая анализ событий конца 20-х — начала 30-х гг. XIII в. во Пскове, непосредственно связанных с изменениями во внутриполитической истории Новгорода, следует отметить, что все произошедшее можно рассматривать не столько с позиции новгородско-псковских взаимосвязей, сколько с точки зрения отношений между Псковом и князем Ярославом, если мы примем во внимание выводы некоторых исследователей об изменении характера княжеской власти в Новгороде в 20-е гг. XIII в. В.Л. Янин показал, что эволюция новгородской государственности привела к тому, что в первой четверти XIII в., уже при Ярославе Всеволодовиче, наличие собственного новгородского стола становится необязательным. Новгород приглашает великих владимирских князей, которые являются новгородскими лишь номинально. «Признание суверенитета над Новгородом суздальской княжеской династии» способствовало, по мысли В.Л. Янина, установлению союзнических отношений Новгородского государства с Северо-Восточной Русью[638]. Концепция В.Л. Янина получила поддержку у О.В. Мартышина, внесшего в нее, правда, некоторые коррективы. О.В. Мартышин, приняв и развив тезис о ликвидации собственно новгородского княжеского стола в связи с практикой призвания новгородцами представителей великокняжеской династии, основной акцент сделал на том, что данное обстоятельство главным образом служило установлению нормальных экономических и политических отношений Новгорода с остальной Русью[639]. Если принять точку зрения В.Л. Янина — О. В. Мартышина (а для этого основания есть, так как картина, рисуемая летописными источниками, вполне соответствует построениям исследователей), то можно говорить о том, что в событиях 1228–1233 гг. Ярослав Всеволодович в его отношениях со Псковом выступал скорее не как новгородский, а как переяславльский князь. Отсюда будет понятно и стремление псковичей получить князя в Псков из-под руки не новгородского князя, чем еще больше подчеркивался суверенитет Псковской волости.

3. Внешний фактор в истории новгородско-псковских взаимоотношений

(вторая треть XIII в.)

Драматичные события развернулись в Псковской земле вскоре после неудачного похода псковичей «на безбожную Литву» в 1237 г. и их поражения от тех же литовцев на Камне в 1239 г.[640] В 1240 г. Псков и его территории оказались под властью Ливонского ордена. Сюжет, посвященный борьбе Северо-Западной Руси с агрессивной политикой немецких рыцарей, обосновавшихся в Прибалтике, многократно рассматривался в работах историков прошлого и настоящего. В то же время, в отличие от внешнеполитических аспектов истории Новгорода и Пскова в начале 40-х гг. XIII в., вопрос о взаимных отношениях между двумя крупнейшими северо-западными городскими общинами не получил в историографии должного освещения. Поэтому есть все основания подробно рассмотреть новгородско-псковские взаимосвязи данного времени, хотя, конечно, обойти тему борьбы Руси с Орденом невозможно.

В первую очередь следует определить тот круг источников, который будет необходим для привлечения в плане изучения внутренней истории Пскова в начале 40-х гг. XIII в.

Рассказ о захвате Пскова немцами в 1240 г., о рыцарском правлении в Псковской земле и об освобождении города в 1242 г. Александром Невским содержат как новгородская, так и псковская летописные традиции. Новгородское летописание дает несколько вариантов повествования об интересующих нас событиях, представленных в Новгородской Первой летописи старшего и младшего изводов, Новгородской Четвертой, Новгородской Пятой, Новгородской Карамзинской летописях и летописи Авраамки. Как показывают исследования Я.С. Лурье, наиболее древний и свободный от последующих литературных обработок и дополнений вариант содержит Новгородская Первая летопись старшего извода. Остальные новгородские летописи имеют в своей основе или по крайней мере испытали в части за 1240-е гг. влияние Новгородско-Софийского свода первой половины XV в., где рассказ Новгородской Первой летописи старшего извода был соединен с извлечениями из Жития Александра Невского, имеющего позднее происхождение и насыщенного художественными деталями[641]. Следовательно, для исторической реконструкции новгородско-псковских взаимоотношений в начале 40-х гг. XIII в. из новгородских источников мы будем использовать прежде всего Новгородскую Первую летопись старшего извода.

Что касается псковского летописания, то оно также испытало влияние Новгородско-Софийского свода, в том числе в той части, где рассказывается об Александре Невском[642]. Однако все три псковские летописи содержат кроме того ряд уникальных известий под 1242 г. местного псковского происхождения, которые, видимо, попали в их текст в качестве погодных записей, сделанных, возможно, вскоре после описываемых событий. Именно так полагал А.Н. Насонов, отмечая при этом, что в Новгородской Первой летописи и памятниках новгородско-софийского цикла о Ледовом побоище сообщается в другой традиции[643].

Таким образом, обращаясь к истории Пскова и новгородско-псковских взаимоотношений в период 1240–1242 гг… необходимо использовать памятники как новгородского летописания (Новгородскую Первую летопись старшего изв ода), так и псковского, основываясь при этом на сопоставлении их оригинальных, независимых друг от друга чтений.

Повествование о борьбе Северо-Западной Руси с Ливонским орденом Новгородская Первая летопись старшего извода начинает с сообщения о взятии князем Ярославом Владимировичем, сыном Владимира Псковского, в войске которого были «немци, медвежане, юрьевци, вельядци», в 1240 г. Изборска[644]. Псковичи, узнав о военном поражении своего пригорода, отправились на помощь изборянам. Однако псковское войско было разбито: «победишая немци. Ту же убиша Гаврила Горислалича воеводу; а пльсковичь гоняче, много побиша, а инехъ руками изъимаша»[645].

В отличие от Новгородской Первой летописи старшего извода, псковские летописи в своей оригинальной части ничего не сообщают о взятии Изборска Ярославом Владимировичем с помощью Ордена, но это подразумевается, так как в них сохранено известие об «избиении» псковичей немцами под Изборском, причем приводятся данные о потерях Пскова — «600 муж»[646]. Также все три псковские летописи содержат дату сражения под Изборском, хотя и в разных вариантах: Псковская Вторая летопись дает дату 16 октября 1239 г.[647], а Псковские Первая и Третья летописи — 16 сентября 1240 г.[648], что соответствует действительности.

Овладев Изборском и разгромив псковское войско, немцы, согласно Новгородской Первой летописи старшего извода, двинулись к самому Пскову (Ярослав Владимирович вместе с ними не упоминается). Псковский посад и сельская округа были опустошены, осада города продолжалась неделю, но взять Псков немцы не смогли. Тогда ливонцы «дети поимаша у добрыхъ мужь в тали, и отъидоша проче; и тако быша безъ мира»[649]. Но среди псковичей, как сообщает новгородская летопись, нашлись изменники во главе с неким Твердилой Иванковичем, сдавшие Псков немцам. Твердила «сам поча владети Пльсковом с немци, воюя села новгородская»[650]. Часть псковичей с семьями бежала в Новгород. Кроме того, интересные подробности о пребывании ливонцев во Пскове оказались включены в новгородское летописание XV в. Подчеркивая исключительность ситуации, сложившейся на русском Северо-Западе с приходом орденских войск, Новгородская Первая летопись младшего извода и Новгородская Четвертая летопись рассказывают, что во Пскове немцами были «тиоуни оу нихъ посаждени соудить»[651]. В псковских летописях все эти известия отсутствуют, в них лишь сообщено о взятии немцами Пскова. В то же время псковское летописание содержит дополнительные сведения. Так, упоминается, что «седоша немцы в Пскове два лета» (в Псковской Второй летописи ошибочно указано «3 лета»)[652]. Таким образом, Псковская земля оказалась под властью Ливонского Ордена.

Для нас данный эпизод из истории Пскова интересен в первую очередь тем, что с момента установления немецкого господства в Псковской волости начались открытые столкновения между Псковом и Новгородом, хотя часть псковичей нашла у новгородцев политическое убежище. В связи с этим возникает целый ряд вопросов: кто и как сдал Псков немцам, какую цель преследовали изменники, чем был вызван новгородско-псковский конфликт. Отечественная историография издавна пыталась ответить на эти вопросы.

Еще в середине XIX в. С.М. Соловьев высказал мнение о том, что взятие Пскова немцами в 1240 г. стало результатом внутренней борьбы среди псковичей, когда победившая сторона пошла на прямую национальную измену, преследуя цель отделения Пскова от Новгорода, пусть даже путем установления иноземного владычества[653].

Схожим образом рассуждал и Н.И. Костомаров, в представлении которого псковские изменники «были вместе поборниками зарождавшегося стремления оторваться от Новгорода», которым в 1240 г. удалось одержать верх над своими противниками, бежавшими в Новгород[654].

В отличие от своих современников, И.Д. Беляев рассматривал эти события в контексте влияния на внутреннюю историю Пскова партии новгородских бояр, которые «из вражды к Новгороду передали Псков немцам»[655].

Необычную трактовку событиям 1240 г. дал А.И. Никитский. Исследователь считал, что Псков пострадал от группировки новгородских изгнанников, которые «слишком эгоистично преследовали свои личные цели и для осуществления их не пренебрегали даже наведением на Псков иноземцев», причем Твердила Иванкович назван родственником свергнутого в Новгороде посадника Иванка Дмитровича, хотя для такого отождествления никаких основании нет[656].

Оригинальное объяснение произошедшему во Пскове в 1240 г. предложил и Е.В. Чешихин. Он полагал, что Твердила, потомок новгородского посадника Мирошки Нездиловича, захватил власть в Пскове еще до появления немецкого войска и «свирепствовал против своих соперников», а затем, стремясь удержаться во главе управления псковской общины, призвал орденских немцев на условиях раздела властных полномочий[657].

Если дореволюционные авторы причину падения Пскова видели в основном в политической борьбе партий, сторон, то советские историки смотрели на события 1240 г. как на результат классовой борьбы внутри самого Пскова.

М.Н. Тихомиров, отметив, что изменники «подняли голову» тогда, когда Псков находился «в отчаянном положении» после поражения под Изборском и разорения монголо-татарами Суздальской Руси, высказал мнение о том, что «сдача города была произведена феодальными кругами», тогда как «народные круги были противниками такого предательства»[658].

Акцент на противостоянии классов в псковском обществе еще больше усилил В.Т. Пашуто. Исследователь писал о том, что «пронемецкая группировка» (начало деятельности которой автор относил еще к 1228 г.), сторонники Твердилы Иванковича — боярство и купечество — «предали Русскую землю врагу, а русских людей, трудящийся народ, населявший города и села, подвергли ограблению и разорению, надев на него ярмо немецкого феодального гнета»[659]. Формальное, видимое правление Твердилы сопровождалось наступлением на новгородские территории.

В последние десятилетия некоторые авторы, несмотря на явное указание Новгородской Первой летописи старшего извода на факт разорения псковичами и немцами новгородских сел, почему-то усматривают в событиях начала 40-х гг. XIII в. не конфликт между Новгородом и Псковом, а, наоборот, «единство», «неразрывную связь» этих двух земель[660].

Завершая краткий историографический экскурс, отметим также, что, как правило, исследователи (особенно дореволюционного периода) ограничивались лишь пересказом летописной канвы псковских событий 1240 г. Между тем из немногочисленных известий Новгородской Первой летописи старшего извода и псковских летописей можно попробовать извлечь сведения, которые позволят разобраться в причинах и обстоятельствах сдачи Пскова немцам и связи данного события с обострением новгородско-псковских взаимоотношений в это же время.

Итак, в первую очередь необходимо выяснить, кто на самом деле стоял во главе псковских изменников. Обращает на себя внимание, что часть жителей Пскова сумела покинуть город и уйти в Новгород прежде, чем в Пскове установилась власть немцев. Следовательно, у тех псковичей, которые не желали попасть под немецкое господство, была возможность уйти из Пскова. Однако к Новгороду бежали лишь «инии» псковские семьи, значит, какая-то часть псковичей (и, видимо, большая) не воспользовалась этой возможностью и осталась во Пскове. Получается, что появление немцев во Пскове произошло с согласия значительной части псковской общины. Возможно, Твердила Иванкович действовал как раз с ее санкции[661]. Правда, укажем на тот факт, что Псков оказался в руках немцев не сразу, ведь первая попытка овладеть городом была для ливонцев безуспешной. Немецкое войско даже ушло из-под Пскова. Именно так описывает ход событий Новгородская Первая летопись старшего извода. Интересны сведения и другого источника, хронологически приближенного ко времени середины XIII в. — западноевропейского исторического сочинения, так называемой ливонской «Рифмованной хроники».. Согласно свидетельствам этого литературного памятника, «русские изнемогли от боя под Изборском: они сдались ордену», хотя автору хроники было известно, что псковский кремль (burc), в отличие от посада (stat), был неприступен при условии единства его защитников[662]. Тем не менее город оказался сдан. Последнее Новгородская летопись объясняет «переветом», то есть изменой. Однако трудно назвать изменой то, когда большинство псковичей было согласно впустить немцев. Сомневаемся мы и в том, что свою роль здесь сыграло то, что немцы «дети поимаша у добрыхъ мужь в тали». В данном случае «тали» — скорее, не заложники, а пленники, так как, говоря о заключении мира между Ливонским орденом и Александром Невским, та же Новгородская Первая летопись старшего извода сообщает об обмене пленниками и добавляет, что немцы «таль пльсковскую пустиша»[663], хотя часть этой «тали» могла быть взята немцами в качестве заложников. Вполне вероятно, что после неудачи немецких рыцарей под Псковом псковичи в течение короткого времени кардинально изменили свою внешнеполитическую позицию. По большому счету, можно говорить о добровольной сдаче города самими жителями, а не кучкой бояр-заговорщиков. Трудно согласиться с мыслью о том, что в Пскове действовала пронемецкая боярская группировка, изменнически сдавшая город, как считает целый ряд исследователей[664]. Кто же сумел убедить псковичей в необходимости открыть ворота Пскова немцам?

Новгородская Первая летопись старшего извода, как мы уже знаем, первым называет Твердилу Иванковича, вероятно, одного из лидеров псковской общины, может быть, боярина. Твердила и его ближайшие сторонники могли обладать огромным авторитетом и влиянием среди простых псковичей. Остается только непонятным, почему изменники не сдали Псков сразу. Действительно ли Твердило Иванкович был способен манипулировать вечевыми массами? Как нам кажется, прояснить ситуацию в эпизоде со сдачей Пскова ливонцам поможет уже упоминавшаяся нами «Рифмованная хроника».

Согласно ее изложению, псковичи, увидев подготовку рыцарей к штурму, «сдались ордену», после чего начались переговоры, в ходе которых важную роль сыграл «Герпольт, который был их (псковичей. — А.В.) князем»[665]. Лишь после этого Псков оказался под властью немцев.

В.Т. Пашуто, изучая «Рифмованную хронику» как источник по русской истории XIII в., отождествил упомянутого в ней псковского князя Герпольта с новгородским наместником Ярополком. Последний, как указывал В.Т. Пашуто, позднее участвовал в Раковорском сражении 1268 г. в качестве подручного князя Дмитрия Александровича. Историк полагал, что после измены Твердилы этот Ярополк «мог оставить Псков и вместе с другими уйти в Новгород»[666]. Транскрипция в немецком источнике русского имени «Ярополк» как «Gerpolt» и отрицание какой-либо роли князя Ярополка в сдаче Пскова рыцарям не исключает возможности для иного толкования рассматриваемого отрывка «Рифмованной хроники». Следует отметить, что западный хронист упоминает Герпольта только в связи со сдачей города орденскому войску. Кстати, и перевод В.Т. Пашуто по сути дает аналогичное по смыслу чтению. Исходя из этого невозможно представить, чтобы князь-изменник избежал сурового наказания и впоследствии служил Дмитрию Александровичу.

Комментируя данный фрагмент хроники, И.Э. Клейпенберг и И.П. Шаскольский обосновали точку зрения, по которой Герпольта следует отождествить с Ярославом Владимировичем, завладевшим с помощью ливонцев Изборском. По всей видимости, Ярослав-Герпольт «в ходе начавшихся переговоров использовал свои личные связи с псковским боярством и помог немецкому командованию уговорить (а может быть, сыграл в переговорах решающую роль, т. е. уговорил) значительную часть псковских бояр сдать город немцам»[667]. Данное предположение представляется вполне вероятным, тем более если мы вспомним, что Ярослав Владимирович был сыном псковского князя Владимира Мстиславича и, возможно, сам княжил какое-то время в Пскове (хотя А.Н. Насонов на основе анализа летописных известий считал, что в Пскове в это время не было князя)[668].

Учитывая свидетельства «Рифмованной хроники», можно полагать, что именно Ярослав сумел склонить псковичей открыть ворота города немцам, а Твердила Иванкович, скорее всего как влиятельный псковский боярин, представлял во время переговоров Псков. Решение сдать город было принято не одним Твердилой или кучкой изменников, а всеми псковичами, возможно, на вечевом собрании. Не случайно новгородский летописец говорит, что «перевет» с немцами «держали» псковичи, а не конкретные представители псковской общины[669].

Если из содержания летописных статей за 1240 г. факт «перевета» псковичей выявляется довольно отчетливо, то намного труднее дело обстоит с выяснением причин, которые заставили большую часть общины Пскова пойти на соглашение с немцами. Специфика летописного материала такова, что в данном случае придется ограничиться лишь предположениями.

Не исключено, что незадолго до событий 1240 г. между Псковом и Новгородом возник очередной, достаточно серьезный конфликт, вызванный тем, что псковичи оставались верны союзному договору с Ригой. Отчасти это можно рассматривать как демонстрацию Псковом своего неприязненного отношения к Новгороду. Псковско-рижский союз, заключенный еще в 1228 г. в условиях напряженных взаимоотношений Пскова и Новгорода, оставался действенным по крайней мере до конца 30-х гг. XIII в., так как источники ничего не говорят о его разрыве. Наоборот, становится понятным, почему в 1237 г., когда немцы, рижане и чудь «идоша на безбожную Литву», «Пльсковичи от себе послаша помощь мужь 200»[670]. Содержание приведенного отрывка летописи ясно свидетельствует о дружественных отношениях между Псковской землей и Рижским архиепископством. В связи с этим не представляется возможным согласиться с мнением В.А. Кучкина, который, связывая упоминание в Житии Александра Невского о приезде к новгородскому князю «от Западныя страны» некоего Андреяша (исследователи в нем видят орденского вицемагистра Андреаса фон Фельвена[671]) с участием псковской дружины в походе 1237 г., полагает, что псковичи в тот момент составляли «единое целое» с новгородцами[672]. На наш взгляд, ситуация была диаметрально противоположной. Тем более что датировка посещения фон Фельвеном Новгорода, принятая В.А. Кучкиным, крайне гипотетична, на что указывает, в частности, Е.А. Назарова[673].

Учитывая данные обстоятельства, совсем небезосновательным будет выглядеть предположение о том, что во Пскове в 20–30-е гг. XIII в. произошла внешнеполитическая переориентация от союза с Новгородом к союзу с Ригой. Возможно, именно этим объясняется тот факт, что в тексте Новгородской Первой летописи за 1237 г. проглядывает негативное отношение летописца к разрыву псковичей с новгородцами. Поход на Литву оказался неудачным, и автор летописи отметил: «тако, грехъ ради нашихъ, безбожными погаными побежени быша, придоша кождо десятый въ домы своя»[674]. В сочувствии к псковичам, которые допустили политическую ошибку, сблизившись с немцами, явно угадывается намек новгородца на отрицательные последствия отказа Пскова от союза с Новгородом.

Видимо, новгородский летописец оказался прав. Через несколько лет произошло новое военное столкновение Пскова с Литвой, о котором сохранились оригинальные местные записи в псковских летописях, сделанные вскоре после описываемых событий[675]. В сражении на Камне в 1239 г. псковичи участвовали одни, без союзников, и их отряд скорее всего был немногочисленным. Каменская трагедия псковичей фактически была предопределена. Здесь мы имеем еще одно свидетельство того, что разрыв союза с Новгородом оказался для Пскова в конечном итоге большой ошибкой, и его негативные последствия не могло компенсировать соглашение с Ригой. В условиях крайне нестабильной внешнеполитической ситуации, при постоянной угрозе потерять собственную независимость, псковичи предпочли в 1240 г. установление власти немцев возможному поглощению суверенной Псковской земли Новгородской волостью. Не случайно после появления немцев во Пскове войска псковичей и ливонцев совместно «воюя села новгородьская». По всей видимости, псковская рать в конце 1240 — начале 1241 г. принимала участие и в нападении на земли води, чуди, на Тесов, на новгородские территории по Луге и Сабле и в постройке крепости Копорье[676]. Полагаем, что для Пскова Новгород в это время являлся большим врагом, чем Ливонский орден, тем более если мы учтем, что олицетворением немецкого господства в Пскове являлись, по сообщению «Рифмованной хроники», лишь два фогта[677]; следовательно, другие нити государственного управления оставались в руках псковичей.

Именно так представляется нам положение дел в Пскове в конце 1240 — начале 1242 г. В упоминании фогтов, которых обычно отождествляют с тиунами русских летописей, можно было бы увидеть грубое вмешательство немцев в административно-судебную систему Пскова. Между тем известие о тиунах, сидевших в Псковской земле, помещено лишь в позднем новгородском летописании, в древнейшей Новгородской Первой летописи старшего извода оно отсутствует. Остальные же новгородские летописи, где оно имеется, отразили в данном случае текст Жития Александра Невского. В одной из наиболее ранних редакций Жития вместо тиунов названы наместники[678]. Термин «наместник», как нам представляется, более точно передает содержание понятия «фогт», под которым подразумевалось лицо, поставленное для управления административно-территориальной единицей на землях, подчиненных Ордену[679]. Учитывая данное обстоятельство, мы не можем согласиться с С.В. Завадской, которая, сравнивая известия Новгородской Первой летописи старшего извода и «Рифмованной хроники», настаивает на тождестве функций немецкого фогта и русского тиуна[680]. Считаем, что ближе к истине был Ф.Г. Бунге, который на первый план в функциях фогта ставил именно руководство администрацией и полицией в порученном ему округе и «сбор земских властительских доходов с подданных»[681]. Из «Рифмованной хроники» мы знаем, что таких фогтов в Пскове было лишь два, а значит, все другие государственные должности, вероятно, были оставлены за представителями псковской общины. Если и были посажены тиуны, то это были тиуны местные, выполнявшие те же обязанности, что и при древнерусских князьях. В целом, считаем возможность изменения при немецком правлении системы государственного аппарата в Пскове маловероятной. Напомним, что, согласно сведениям Новгородской Первой летописи старшего извода, Псковом «самъ поча владети» Твердила Иванкович. Вряд ли дело обошлось и без Ярослава Владимировича, который, согласно новгородскому источнику, участвовал во взятии Изборска, а если верить сообщению «Рифмованной хроники», был инициатором переговоров о сдаче Пскова. Есть все основания полагать, что Ярослав остался в Пскове в качестве местного князя, а Твердила был выдвинут как общинный лидер, избранный на вече, возможно, в посадники. В любом случае Твердила активно участвовал в управлении Псковом, как на это указывают слова Новгородской Первой летописи старшего извода. Поэтому присутствие немецких фогтов должно рассматриваться как наличие представителей Ордена, которые контролировали деятельность местной псковской администрации. Говоря о сохранении в значительном объеме вечевого самоуправления во Пскове, нельзя отрицать и определенную зависимость Псковского государства от ливонцев. Недаром русские летописи отмечают, что Твердила Иванович «владел» Псковом «с немци».

Признав власть немцев, Псков надеялся защититься от притязаний Новгорода. Тем не менее вынужденный характер сдачи Пскова не подлежит сомнению. Скорее всего, между псковичами и ливонцами имел место компромисс. В условиях ослабления военной мощи Пскова после поражения под Изборском, вследствие понесенных потерь (600 мужей по Псковской Первой летописи, 800 — по «Рифмованной хронике») город не был способен к продолжительному сопротивлению и осаде и был обречен на взятие превосходящими силами противника. Однако если бы штурм Пскова состоялся, немецкие рыцари понесли бы определенный урон в материальных и людских ресурсах, что явно не было им на руку. Поэтому, добровольно сдав город, псковичи поступили в интересах ливонцев. В то же время Псков имел все основания для того, чтобы выторговать себе ряд серьезных уступок, в частности участие представителей местной общины в административном аппарате города. Взаимные обязательства сторон, обоюдные уступки, то есть компромиссные условия, были определены во время тех переговоров, о которых сообщает «Рифмованная хроника». Вероятно, важнейшей договоренностью было то, что включение территорий Псковской земли в сферу влияния Орденского государства не повлекло за собой коренной ломки древнерусской волостной структуры в самом Пскове. В то же время компромиссное соглашение, достигнутое на переговорах Твердилы и Ярослава-Герпольта, не могло быть слишком прочным, и, видимо, немцы могли взять у псковичей заложников (мы уже говорили, что псковская «таль» могла обозначать как пленников, так и заложников). Это было вызвано тем, что ливонцы не были полностью уверены в лояльности жителей Пскова к иноземной власти, а «таль» служила значимым гарантом соблюдения псковичами условий соглашения.

Вместе с тем мы не разделяем мнение, высказанное недавно С.В. Белецким и Д.Н. Сатыревой, которые, видимо, принимая во внимание выводы зарубежных исследователей последних десятилетий, в частности Э. Хёша, полагают, что в первой половине XIII в. взаимное сближение Новгорода и Пскова с Орденом, в первую очередь — в сфере торговли, было выгодно обеим сторонам. Однако внешнеполитическая линия Александра Невского, который предпочел «союз с Востоком» «союзу с Западом», отрицательно отразилась на экономическом положении Пскова. Поэтому Псков резко порвал с Новгородом[682]. Появление немецких рыцарей во Пскове в 1240 г. С.В. Белецкий и Д.Н. Сатырева расценивают как «временный ввод ограниченного контингента» войск естественного союзника[683]. Подобная трактовка представляется излишней модернизацией. Столкновение интересов Ордена и Северо-Западной Руси в прибалтийско-финских землях очевидно. Сближение же Пскова с Орденом (как раньше с Ригой) должно объясняться лишь как компромиссная политика, обусловленная стремлением сохранить псковский суверенитет в обстановке настойчивых попыток Новгорода включить в состав своих территорий и территории Пскова, перед чем опасность со стороны немцев отступала для псковичей на второй план. На короткое время такая тактика возымела действие.

Но уже в 1241 г. военная удача оказалась на стороне новгородцев и их князя Александра Ярославича. Немецкая крепость Копорье была взята, а часть рыцарей захвачена в плен. В начале 1242 г. Александр и Андрей Ярославичи в землях чуди «зая вси пути и до Пльскова»[684]. Вскоре после этого новгородский князь «изгони… Пльсковъ, изъима немци и чюдь, и сковавъ поточи в Новгородъ, а сам поиде на чюдь»[685]. Обращает на себя внимание термин «изгони», который указывает, что Псков был взят с помощью оружия. Однако если мы вспомним, что в городе было всего два ливонских фогта со слугами, то можно предположить, что сопротивление Александру Невскому оказали не немецкие рыцари, а псковичи. И это не выглядит невероятным: ведь Псков добровольно сдался Ордену. Казалось бы, в противоречии с такой трактовкой находится сообщение «Рифмованной хроники» о том, что псковичи «от всего сердца обрадовались» приходу новгородского князя[686]. Но, как нам представляется, здесь автор хроники несколько субъективно преподнес факты; это и понятно — такое объяснение позиции псковичей отчасти оправдывало поражение немцев в Пскове. Недаром «Хроника» содержит в этом месте пассаж о предопределенности военной неудачи на завоеванных территориях в том случае, если на них не будут оставлены войска[687]. Таким образом, версия событий 1242 г., изложенная Новгородской Первой летописью старшего извода, кажется предпочтительнее, и мы можем предполагать, что по крайней мере часть псковичей оказала сопротивление Александру Ярославичу, опасаясь справедливого возмездия за сдачу города немцам в 1240 г.

Интересно, что о каких-либо репрессиях в отношении жителей Пскова после освобождения его новгородцами и суздальцами летописи (а также другие источники) не сообщают. Что это — очередное умолчание летописца, вновь приводящее исследователей в недоумение? Думается, что нет. Позиция Александра Ярославича, не обрушившего свой гнев на Псков, может найти логическое объяснение.

Во-первых, предстоял решающий поход против Ливонского ордена и его союзников из числа прибалтийско-финских племен, и Новгороду просто не выгодно было тратить силы на наказание псковичей. Во-вторых, сами псковичи могли быть привлечены в состав общерусского войска (что предоставляло им возможность искупить вину измены). Последнее обстоятельство находит подтверждение в летописных источниках. В частности, Псковские Первая и Третья летописи зафиксировали факт участия псковичей в знаменитом Ледовом побоище на стороне новгородского князя[688]. Вероятно, именно эти участники битвы на Чудском озере сообщили псковскому летописцу ее подробности, и тот, например, сделал запись о том, что пленных немецких рыцарей «босы поведе по леду»[689].

Исходя из изложенного, можно говорить о том, что в начале 40-х гг. XIII в. Псков сумел наглядно убедиться в ошибочности своей внешнеполитической линии, которая возобладала в конце 20-х гг., когда союзу с Новгородом псковичи предпочли сближение с немцами, закончившееся установлением власти Ордена над Псковом. После 1242 г. Псков, скорее всего, вновь стал ориентироваться на Новгород, хотя новгородцы, надо полагать, не забыли измену псковичей. Одновременно как упрек и порицание звучит в тексте Новгородской Первой летописи младшего извода укоризненная фраза, восходящая к Житию Александра Невского, которую древнерусский книжник вложил в уста новгородского князя, обращавшегося к псковичам: «О невегласии пьсковици, аще се забудете до правнучатъ Александровъ, уподобитеся жидомъ…»[690]. Данная фраза примечательна не только тем, что в ней отражено отношение Александра Ярославича к факту сдачи Пскова немцам в 1240 г., но и тем, что она представляет интерес для возможной реконструкции орденской политики в подчиненном Пскове. Понятием «невегласи» могли обозначаться не только невежды, но и язычники или люди, отпавшие от истинной веры, дословно — «не ведающие гласа божьего»[691]. Для нас представляет важность второе содержание термина «невегласи». Возможно, Александр Невский говорил о псковичах-язычниках: языческие представления прочно коренились и долго сохранялись среди жителей Псковской земли, прорываясь наружу даже в XVI в.[692] Но могло быть и другое: употребляя слово «невегласи», Александр Ярославич подразумевал в этом случае тех псковичей, которые оказались отчуждены от христианской, а точнее, православной веры. Сменившие вероисповедание не могли не оказаться вне православной общины Пскова, превращаясь в социально неприемлемые элементы. Они оказывались вне общественной структуры и вызывали социальное отчуждение. Вполне допустимо, что именно данное обстоятельство нашло свое отражение во фразе Александра Невского «уподобитеся жидомъ». В представлении христиан XIII в. жиды — это евреи, исповедующие иудаизм. В период Средневековья в Европе они вызывали неприятие у христиан, представляя собой замкнутую корпоративную общность, подвергающуюся всяческим унижениям и преследованиям[693]. Вероятно, обращаясь к псковичам, Александр Невский намекал им на возможные последствия в случае очередных фактов прозелитизма среди жителей Пскова. Псковская община могла оказаться полностью отлученной от православного мира остальной Руси. Не исключено, что определенная часть населения Пскова и его окрестностей была подвергнута в конце 1240 — начале 1242 г. окатоличиванию. Политическая экспансия крестоносных государств на Восток сопровождалась распространением католической религии, поэтому «ожесточенная борьба Руси за сохранение северо-западных владений протекала в условиях противостояния православия римско-католической («латинской») церкви»[694]. В Пскове, как кажется, Орден действовал иначе, чем в землях прибалтийско-финских племен, где крещение язычников производилось насильственным способом. Полагаем, что обращение части псковичей в католичество происходило не с помощью силы, а путем уговоров и подкупа. Известный исследователь взаимоотношений папской курии с Русью Б.Я. Рамм осторожно допускал, что агенты папского легата Вильгельма Моденского сумели склонить на свою сторону группировку псковских политических лидеров, включая и Твердилу Иванковича[695]. Данный тезис может быть развит в сторону предположения о том, что какая-то часть общины Пскова перешла в лоно римской церкви. Интересно в связи с этим одно место из «Рифмованной хроники», где автор восклицает по поводу потери Пскова Орденом в 1242 г.: «если бы Псков был тогда убережен, то это приносило бы сейчас пользу христианству до самого конца света»[696]. Под христианством в данном пассаже исследователь прошлого века Е.В. Чешихин подразумевал именно католичество[697]. Вполне возможно, что в этой цитате из «Рифмованной хроники» содержится намек на распространение среди псковичей католической веры. Вот почему в отношении псковичей Александр Невский со всем основанием использовал термин «невегласи», то есть неправославные.

Независимо от других источников речь князя Александра отразилась и в памятниках псковского летописания, где она приобрела совершенно иное политико-идеологическое звучание. Вместо неодобрительного восклицания «невегласи» в псковских летописях присутствует более благозвучная для средневекового псковича фраза — «мужи, псковичи», а основной акцент произнесенной невским героем речи смещен в сферу политических взаимоотношений Пскова с князьями суздальской ветви: «Аще напоследокъ моих кто соплеменникъ или кто прибежит в печали или такъ приедет жити к вамъ во Псковъ, а не примите его а не почтете его, и наречетеся втораа Жидова»[698].

Изгнание немцев из Пскова в 1242 г. войсками Александра Невского и разгром Ордена на Чудском озере привели к изменению политической ситуации в Псковской земле. Нет сомнений, что та часть псковичей, при помощи которой в 1240 т. городом завладели немцы, должна была нести ответственность за свои действия. Если ввиду отсутствия летописных данных предположение о казнях «переветников» не может быть принято как факт, имевший место, то вряд ли стоит сомневаться в том, что сторонники приглашения орденских рыцарей были изгнаны из Пскова. Скорее всего, политическая жизнь псковичей после 1242 г. направлялась уже противниками сближения Пскова с Орденом. Иначе говоря, псковская дипломатия вновь стала придерживаться линии Новгородско-Псковского союза. Вполне вероятно, что восстановление новгородской ориентации во внешней политике Пскова отразилось и на изменении внутриполитического положения в Псковской земле, проявившемся не только в ликвидации пронемецкой группировки. Видимо, к власти в Пскове пришли именно сторонники сближения с Новгородом. В связи с этим некоторыми исследователями даже предполагались внутрипсковские реформы, вызванные событиями 1242 г. Подобная мысль отчетливо прослеживается у И.Д. Беляева. Историк считал, что «передача Пскова немцам в 1240 году совершенно изменила отношение веча к боярам и выборным или присылаемым из Новгорода властям»[699]. Видя в псковских изменниках новгородских «выгонцев» (сходные суждения, кстати, высказывал и А.И. Никитский)[700], И.Д. Беляев выдвинул гипотезу о том, что сразу же после победы 1242 г. эта «новгородская партия» лишилась своего влияния и, наоборот, возросла роль меньших людей. Итогом таких изменений стала демократизация веча в Пскове. Кроме того, «вместе с внутренней реформой псковское вече даже стало в лучшие отношения к новгородскому вечу, чем в каких было до реформы», так как «партия» новгородских «выгонцев», мешавшая этому сближению, была устранена[701].

Напротив, по мнению А.И. Никитского, первенствующее положение псковских бояр — влиятельной местной силы — не было утрачено и после событий 1242 г. Перемены в основном затронули характер новгородско-псковских взаимоотношений. С одной стороны, ликвидировалось правило, позволявшее псковичам участвовать в делах новгородского веча, а с другой — обнаружились притязания Пскова «на право участия в избрании собственных князей» из числа новгородских наместников[702].

Конечно, трактовать изменения в отношениях между Новгородом и Псковом после событий 1242 г., подобно А.И. Никитскому, как, впрочем, и говорить о реформе псковского веча с такой уверенностью, как это делал И.Д. Беляев, оснований нет. Псковичи не упоминаются в летописях как участники вечевых собраний в Новгороде еще с 30-х гг. XII в., а самостоятельные, независимые князья во Пскове (Святополк Мстиславич, Владимир Мстиславич и др.) — обычное явление, начиная также со второй трети XII в. В то же время смена политической элиты Пскова и связанное с этим изменение внешней ориентации городской общины в сторону возобновления союза с Новгородом — процессы, которые вполне могли иметь место в 1242 г. и ближайшее последующее время.

Освобождение Пскова объединенными войсками суздальцев и новгородцев несомненно изменило баланс внешнеполитических сил в Северо-Западной Руси, вследствие чего после 1242 г. усилилось влияние Новгорода на внутреннюю жизнь Пскова. Одним из признаков значительного воздействия Новгорода на псковские дела было его вмешательство в судебную систему Пскова. За время короткого немецкого правления в Пскове, по-видимому, началось преобразование судопроизводства по немецкой системе, особенно если вспомнить, что к моменту освобождения города в нем находились орденские фогты, которым, очевидно, подчинялись и псковские тиуны. Возвращение Пскова в состав земель Руси должно было привести к возобновлению функционирования русской судебной системы. Именно с этим можно связывать создание прототипа Псковской Судной грамоты.

В преамбуле Псковской Судной грамоты упомянута «великого князя Александрова грамота», которая была одним из основных источников псковской судной. Есть все основания отождествить этого великого князя Александра с Александром Ярославичем Невским, что аргументированно доказал Л.В. Черепнин, чьи доводы поддержаны современным исследователем грамоты Ю.Г. Алексеевым[703]. По всей видимости, судная грамота была дана Александром Невским как раз сразу после освобождения Пскова в 1242 г. с целью восстановить нарушенную систему отправления суда.

Несколько иную версию в отношении причин выдачи грамоты псковичам выдвинул Ю.Г. Алексеев, который полагает, что тем самым Александр Невский подрывал основы новгородского и псковского сепаратизма[704]. Мы не можем принять данную точку зрения, так как не считаем верным определение Новгорода и Пскова как единого социально-политического организма, о чем пишет Ю.Г. Алексеев. В действиях князя нет причин усматривать его стремление подавить новгородских сепаратистов, будто бы находивших поддержку и опору у псковичей. Подобные рассуждения были бы справедливы в отношении Пскова, но, как мы думаем, участие псковичей в Ледовом побоище говорит в пользу того, что в Пскове возобладали тенденции к развитию в едином общерусском направлении.

О регулировании судебно-правовых отношений в Псковской земле при непосредственном участии новгородского князя свидетельствует также и то, что тот же Александр Ярославич был одним из авторов другой грамоты — рожитцким смердам, так как в ней князь Александр назван «великим», а этим титулом из всех Александров, имевших отношение к Пскову, в полной мере обладал лишь Невский[705]. В то же время примечательно, что грамота смердам была дана Александром Ярославичем совместно с посадником Твердилой[706]. Видимо, здесь имеется в виду псковский посадник, хотя и нет явных оснований идентифицировать его с Твердилой Иванковичем, «героем» событий 1240 г.[707]

Основная тенденция, прослеживаемая в правовых памятниках Пскова, очевидна: новгородский князь в правление Александра Невского вмешивается в деятельность судебных органов власти Псковской земли, регулирует судебные отношения в целом. Восстановление прежней системы судопроизводства было необходимо после кратковременного периода правления немцев. Конечно, из этого нельзя делать вывод о полном политическом подавлении псковской государственности Новгородом, поскольку необходимо помнить, что во Пскове Александр Невский действовал не только как новгородский, но и как князь Северо-Восточной Руси и сын великого князя владимирского[708]. Заслуживает внимания тот факт, что в середине XIII в., в результате монголо-татарского нашествия, изменились отношения с князьями и самого Новгорода. В.Л. Янин указывал, что при Александре Ярославиче новгородцы признают суверенитет великокняжеской власти. В то же время власть великого князя была ограничена со стороны республиканских органов Новгорода путем заключения двусторонних договоров[709]. Несколько иначе рассуждает И.Я. Фроянов. По его мнению, возникновение новгородско-княжеских докончаний свидетельствовало о появлении монархических черт власти князей, которая теперь противостоит и подчиняет себе общинные вечевые структуры[710]. Соглашаясь с исследователем, можно констатировать, что князья в Новгороде, начиная с середины XIII в., представляли великокняжеские интересы и юрисдикцию. В случае же с Александром Невским «великокняжеская власть и новгородское княжение совместились именно в руках Александра, личный авторитет которого особенно усиливал позиции княжеской власти в Новгороде»[711]. Следует также присоединиться к Ю.Г. Алексееву, полагающему, что действия Александра Ярославича были связаны «со стремлением… сохранить Псков в составе Русской земли», причем «прочность связей Пскова с Русской землей воплощалась в прочность его политических связей с князем, минуя Новгород»[712].

Сложность и неоднозначность взаимоотношений Новгорода и Пскова в эпоху Александра Невского во многом обусловлены влиянием внешнего фактора — иноземных сил в лице ряда крестоносных государств на территории Восточной Прибалтики. Расширение немецкой агрессии на Востоке привело к драматическим последствиям для Псковской земли. Пытаясь маневрировать в условиях новой внешнеполитической ситуации на Северо-Западе и одновременно противостоять новгородским притязаниям на псковскую самостоятельность, псковичи в 1240 г. сдали город рыцарям. Ошибочность такой политики вскоре стала очевидной, но ценой избавления от власти Ордена для псковичей стала зависимость от Новгорода, в первую очередь проявлявшаяся во вмешательстве новгородского князя в судебную систему Пскова. С другой стороны, в это же время начинают оформляться нормы взаимоотношений Пскова с великокняжеской властью, что впоследствии сыграет немаловажную роль во внешне- и внутриполитическом развитии Псковской вечевой республики, ее связях с Москвой. В своем обращении к псковичам после освобождения города от немцев Александр Невский вводит фактический запрет на изгнание из Пскова «своих племенник». В ближайшее после 1242 г, время псковичи не нарушали этого условия. Вообще, следует отметить, что, несмотря на усиление новгородского влияния, Псков никогда не видел в Александре Ярославиче врага для своей суверенной государственности. Не случайно Житие князя было включено в состав одной из псковских летописей, что указывает на значимость фигуры Александра Невского для псковичей. Память о нем в местной письменной традиции сохранялась долгие годы. Псковские летописные своды XV–XVI вв. включали в свой состав сведения о нем, почерпнутые из памятников Новгородско-Софийского цикла. Более того, в литературных произведениях заметно стремление к почитанию Александра Невского наравне с военными покровителями Пскова — князьями Всеволодом и Довмонтом[713]. Не забывали в Пскове и ту «клятву», которую Александр Ярославич Невский произнес после освобождения города от немцев. Эта «клятва» была действием, «направленным на укрепление связей Пскова со всей Русской землей, в частности, с политической властью Руси — властью великого князя»[714].

Оставаясь в политической системе относительно единой Руси, возглавляемой Владимиро-Суздальским княжеским домом, Псков, естественно, сохранял тесные связи и с Новгородом. На первом плане в новгородско-псковских взаимоотношениях начиная со второй половины 40-х гг. XIII в. находилась прежняя обоюдная заинтересованность двух городов друг в друге как в военных союзниках. События 1240–1242 гг. повлекли за собой перемены в расстановке политических сил в северо-западном регионе Восточной Европы. Сохранялась напряженная внешнеполитическая обстановка, в условиях которой, как это уже бывало в истории, и происходило сближение Пскова и Новгорода. В конце 1240-х — начале 1250-х гг. они совместно выступают против Ордена и союзной ему Литвы, что нашло отражение как в новгородском, так и псковском летописании.

Согласно псковским летописям, в 1247 г. произошло псковско-литовское вооруженное столкновение в районе Кудепи[715]. В 1253 г., по сообщениям уже новгородского летописца, литовцы напали на Новгородскую волость[716]. В том же году ко Пскову подошло немецкое войско. Показательно, что «поидоша новгородци полкомь к нимъ (псковичам. — А.В.) из Новагорода»[717]. Вскоре псковичи и новгородцы сумели нанести Ордену поражение уже на его территории. Завершая описание событий 1253 г., в конце статьи летописец сообщил, что немцы «прислаша въ Пльсковъ и в Новъгородъ, хотяще мира на всеи воли Новгородьскои и на пльсковьскои»[718]. В.Л. Янин справедливо указал, что это — «формула, отразившая политическое равноправие Новгорода и Пскова»[719].

С конца 50-х гг. XIII в. внешнеполитическая ситуация на Северо-Западе Руси и в Прибалтике претерпевает существенные изменения. Разгром татарской ратью Литвы в 1258 г.[720] и некоторое усиление позиций Ордена ускорили образование нового военно-политического блока, в который, помимо Новгорода, Литвы и Твери[721], вошел также Псков. В 1262 г., по свидетельству ряда русских летописей, состоялся совместный поход союзников в земли Ордена, закончившийся взятием одного из сильнейших орденских городов — Юрьева. Новгородская Первая летопись старшего извода, содержащая наиболее древнее повествование об этом событии, сообщает, что «идоша новгородци съ княземь Дмитриемь Александров ичемь великымь полкомь подъ Юрьевъ; бяше тогда и Костянтинъ князь, зять Александровъ, и Ярославъ, брат Александровъ, съ своими мужи, и Полотьскый князь Товтивилъ, с ним полочанъ и Литвы 500, а Новгородьского полку бещисла, толко богъ весть»[722]. Псковская Третья летопись, как бы внося поправку в новгородскую летописную запись, делает к ней ценное добавление об участии в походе псковичей: «Ходиша Ярослав Ярославич и Дмитреи Александрович и Товтил Полочскии, новгородци и псковичи и полочани под Юрьевъ»[723]. Несмотря на явно позднее новгородское происхождение данной летописной записи Псковской Третьей летописи (на это, кстати, указывает и имя князя Ярослава Ярославича, поставленное редактором на первое место в числе участников похода на Юрьев[724]), сам факт присутствия псковского войска под стенами немецкой крепости не должен вызывать сомнений. Уроки 1240 г. псковичи, видимо, помнили долго: безопасность своих границ и рубежей от агрессивных посягательств германских крестоносцев Пскову была выгодна в неменьшей степени, чем Новгороду или Литве.

Успешный итог юрьевского похода, когда, по словам летописца, «единым приступом 3 стены взяша, а немцы избиша, а сами здоровы приидошя»[725], стал возможен именно в результате союзнических действий двух крупнейших земель-волостей русского Северо-Запада — Псковской и Новгородской. Отметим также, что, пополняя текст своей летописи новгородскими материалами, интересовавшими читателя-псковича, псковский сводчик, безусловно, был хорошо знаком с предшествующей местной историографической традицией и ходом истории Пскова в целом.

Таким образом, можно предполагать, что в течение десяти лет после захвата Пскова Орденом, ставшего возможным благодаря «перевету» части псковичей, псковская община вновь обрела былое могущество, и это позволило Пскову ликвидировать ту незначительную зависимость, в которую он попал после 1242 г. в результате политики Александра Невского.

Укрепив свое положение и избавившись от новгородского влияния, псковская волостная община попыталась получить собственного князя, который бы не находился в прямом подчинении у великого князя Владимирского. В 1253 г. в Пскове появляется Ярослав Ярославич, поссорившийся с Александром Невским, а в 1257 г. сюда бежал, спасаясь от гнева своего отца, Василий Александрович[726]. Возможно также, что в Пскове незадолго до появления Довмонта сидел Святослав Ярославич[727].

Возобновление практики призвания князей в Псков, особенно княжение Ярослава Ярославича, по мнению некоторых историков, должно расцениваться как важный этап в развитии новгородско-псковских взаимоотношений. И.Д. Беляев, например, отмечал, что псковичи призвали Ярослава «уже не по указанию той или другой новгородской партии, как бывало прежде, а по собственному усмотрению», причем это «нисколько не рассорило их с Новгородом»[728]. Исследователь подчеркивал, что принятие решений «решительно зависело» только от псковского веча[729]. По мысли И.Д. Беляева, начиная с Ярослава Ярославича во Пскове появился «новый ряд князей», и Псков вступил в новую фазу своей истории — «самый блестящий период самостоятельной деятельности»[730].

Точка зрения И.Д. Беляева была совершенно противоположной взглядам А.И. Никитского. Последний, будучи очень осторожным в своих выводах, писал, что «было бы весьма опасно, с одной стороны, преувеличивать значение этого поворота, с другой же — упреждать историю и считать за выборных псковских князей первых попавшихся на глаза лиц», в том числе Ярослава Тверского[731]. А.И. Никитский склонен был видеть в появлявшихся в 50–60-х гг. XIII в. в Пскове князьях лишь новгородских наместников[732].

Однако гипотеза И.Д. Беляева была поддержана и развита уже в советское время И.Д. Мартысевичем. Ученый высказал мнение, согласно которому 1253 г. стал отправной точкой «политического обособления» Пскова от Новгорода, «важным этапом в истории становления псковской государственности»[733].

Представляется, что точка зрения, которой придерживались И.Д. Беляев и И.Д. Мартысевич, имеет больше аргументов в свою пользу, нежели взгляды ее противников. По сути, возражения А.И. Никитского исходят лишь из признания им факта присылки князей в Псков в середине XIII в. из Новгорода. Между тем для подобных выводов летописные данные не дают никаких оснований. Наоборот, тот же Ярослав Ярославич оказался на псковском столе только после того, как он поссорился со своим братом Александром Ярославичем Невским и «выбеже… из Низовьское земли»[734]. Очевидно, что в таком случае «посадиша его въ Пльскове» не Александр, а именно псковичи. Интересно, что даже такой осторожный в выводах и вообще скептически относящийся ко многим летописным сообщениям исследователь средневековой Руси, как английский историк Дж. Феннел, обращаясь к судьбе Ярослава, отмечал, что в Пскове «всегда были готовы с радостью принять любого, кто враждебно настроен по отношению к правящей в Новгороде группировке или к великому князю владимирскому», каковым в 1254 г. являлся Александр Невский[735]. Если мы и признаем, что Ярослав был направлен в Псков своим старшим братом, то это будет означать, что все равно Псковская земля не была зависима от Новгорода, так как Невский являлся в это время Владимирским великим князем и находился в Низовской земле[736].

В пользу мнения А.И. Никитского могла бы свидетельствовать запись в Новгородской Первой летописи о том, что в 1255 г. «выведоша новгородьци изъ Пльскова Ярослава Ярославича и посадиша его на столе…»[737]. Однако и здесь не все так просто. Одним из значений слова «вывести» было «привести, призвать на княжение, должность»; при этом составители «Словаря древнерусского языка» в соответствующей статье в качестве подтверждения такой семантики термина «вывести» привели как раз пример из записи Новгородской Первой летописи под 1255 г.[738] Следовательно, сообщение о том, что Ярослав Ярославич был «выведен» новгородцами из Пскова могло означать его призвание в Новгород. Поэтому совсем не обязательно, что новгородцы или новгородский князь распоряжались в это время псковским столом. Ввиду изложенных соображений мы считаем необходимым присоединиться к той точке зрения, согласно которой Ярослав Ярославич был князем, самостоятельно призванным псковичами.

На обстоятельства появления в Пскове Ярослава Тверского очень похожи условия вокняжения на псковском столе Василия Александровича. Сын Александра Невского «побеже въ Пльсковъ» опять же после того, как не исполнил волю отца — собрать с Новгорода татарские «тамгы» и «десятины»[739]. Конфликт между Александром и Василием был серьезным. К тем новгородцам, которые «Василья на зло повелъ», Невский применил жестокие меры: «овому носа урезаша, а иному очи выимаша»[740]. Самого Василия великий князь выгнал из Пскова и отправил «в Низъ»[741]. Скорее всего, за этим нужно угадывать какие-то действия, предпринятые Александром Ярославичем против псковичей, возможно, даже военный поход. Во всяком случае, из летописного рассказа никак не проистекает, что Василий Александрович был направлен в Псков Александром Ярославичем. Василий «побеже въ Пльсковъ», то есть вбежал в город, опасаясь родительского гнева, где временно нашел убежище.

Нет никаких оснований предполагать то же самое и в отношении Святослава Ярославича. О нем лишь известно, что в 1256 г. он крестил литовских перебежчиков «с попы пльсковьскыми и съ Пльсковичи»[742]. Примечательно, что новгородский автор добавил, что «новгородци хотеша ихъ исещи, но не выда ихъ князь Ярославъ и не избьени быша»[743]. Здесь явно обнаруживается несовпадение интересов новгородцев и псковичей, а Ярослав Ярославич выступает на стороне последних. Как и предыдущие князья, появлявшиеся в Пскове в 50–60-е гг. XIII в. (Ярослав Ярославич, Василий Александрович), Святослав Ярославич, занимая псковский княжеский стол, олицетворял независимость псковской общины. С прибытием же во Псков литовского князя Довмонта, принявшего православие и провозглашенного псковичами своим князем, суверенитет Пскова достиг своего апогея.

Итак, прежде чем обратиться к исследованию новгородско-псковских взаимоотношений в княжение Довмонта, сделаем следующие выводы.

События 30-х гг. XII в. определяются в данной главе как важный момент в политической жизни Пскова, который, будучи в XI в. новгородским пригородом, сумел добиться полной независимости, обретя статус суверенной волостной общины. В то же время с учетом старых связей между двумя городами и взаимной заинтересованностью в борьбе с северными и западными соседями в лице Полоцкого города-государства и прибалтийско-финских племен закрепляется новая форма отношений Новгорода и Пскова. Ее можно охарактеризовать как военно-политический союз в рамках конфедеративного устройства. Основной же факт — политическое обособление Пскова — следует рассматривать в контексте общего процесса дробления волостей, начавшегося в XII в. и охватившего все земли Киевской Руси. Распад древнерусских городов-государств на более мелкие территориальные единицы и увеличение таким образом количества политических образований приводил к усилению межволостной борьбы. Подобное противостояние затронуло Новгород и Псков, тем более что новгородцы не желали смириться с потерей столь важного пригорода. Во многом по этой причине 20–60-е гг. XIII в. стали сложным этапом в истории новгородско-псковских взаимоотношений. В этот период союз двух крупнейших и наиболее мощных волостей Северо-Западной Руси прошел испытания на прочность. Военно-политическое соглашение между Новгородом и Псковом временами прекращало действовать и на смену мирным отношениям приходил межобщинный конфликт. Значительную роль в этом плане играл и внешний фактор. На территории Восточной Прибалтики в начале XIII в. возникает ряд крестоносных государств, из которых наиболее значительными были Рижское архиепископство и Орденское государство немцев. Первоначально Псков и Новгород совместно выступали против них, совершая походы в земли прибалтийско-финских племен, стремясь сохранить и расширить даннические отношения на этих территориях. Однако вскоре интересы новгородской и псковской общин разошлись. Псков был заинтересован в нормализации отношений с немецкими государствами Прибалтики, что было вызвано как стратегическим положением Псковской земли, так и выгодностью внешней торговли с Западом. Такая позиция псковичей вызывала недовольство в Новгороде, особенно возраставшее тогда, когда в последнем к власти приходили сторонники определенной политической партии или вообще обострялась внутриобщинная борьба. Так, серьезные разногласия возникли между Новгородом и Псковом в 1228 г. Конфликта не удалось избежать, и новгородско-псковский союз перестал существовать. В этих условиях псковичи сочли возможным пойти на сближение с Ригой. Казалось бы, союз с немцами должен был стать доминантой внешнеполитической линии Пскова, выгодной для русского города. Но расширение немецкой агрессии в Прибалтике привело к драматическим последствиям для Псковской земли. Надеясь, что Орден поможет противостоять новгородским притязаниям на псковскую самостоятельность, псковичи в 1240 г. сдали город рыцарям. Ошибочность такой политики вскоре стала очевидной. Поэтому Александр Невский, выбивший немцев из русских земель, был встречен в Пскове как освободитель от иноземного господства. Ценой избавления от власти Ордена для псковичей стала политическая зависимость от Новгорода, в первую очередь проявлявшаяся во вмешательстве новгородского князя в судебную систему Пскова. Еще при жизни Александра Ярославича псковичи сумели вернуть свой государственный суверенитет, призвав на княжение представителей великокняжеской семьи. Возобновление практики приглашения князей в Псков положило конец стремлениям новгородцев ликвидировать псковскую самостоятельность.

Глава III

Новгород и Псков в политической системе великого княжения Владимирского

1. Новгородско-псковские взаимоотношения в княжение Довмонта

История Пскова второй половины XIII — первой половины XIV в. и особенно время княжения Довмонта традиционно выделяется исследователями в особый период в его развитии. И это не случайно. Как внутренняя, так и международная жизнь Пскова на данном этапе богата яркими событиями, нашедшими подробное отражение в письменных источниках. Основываясь на их сообщениях, историки восстанавливали последовательность фактов, касающихся Пскова, предлагали свои трактовки. Не были исключением и вопросы, связанные с развитием в указанный период новгородско-псковских взаимоотношений, хотя данная проблематика не получила столь обстоятельного освещения, как, скажем, военная деятельность князя Довмонта или поход Ивана Калиты на Псков.

Одним из первых к подробному изложению характера новгородско-псковских отношений конца XIII — первой половины XIV в. обратился Н.М. Карамзин. Указав на довольно частые столкновения интересов Новгорода и Пскова, автор в конечном итоге отметил, что «отчизна св. Ольги приобрела гражданскую независимость» именно в конце этого периода[744].

Другой известный историк XIX столетия, С.М. Соловьев, также обращал внимание на «неприятности» между Новгородом и Псковом, «переходящие иногда в открытую вражду»[745]. По мнению С.М. Соловьева, это объяснялось желанием Пскова «выйти из-под опеки старшего брата своего», которое «все более усиливается» после смерти Довмонта и приводит к фактическому прекращению политического господства новгородцев над псковичами[746].

Несколько иначе рассуждал Н.И. Костомаров. Как он полагал, при Довмонте «Псков уже твердо осознал свою самостоятельность и, образуя отдельную землю и особое управление, составил, однако, с Новгородом федеративное тело…»[747].

С позицией Н.И. Костомарова перекликались выводы И.Д. Беляева. Исследователь считал, что при «втором ряде» князей, которые искали и находили убежище и защиту в Пскове, то есть при князьях, сидевших на псковском столе во второй половине XIII — первой половине XIV в., «псковичи, заведши у себя такой порядок, тем самым поставили себя в такое положение, что, не разрывая своих связей с Новгородом, они в то же время сделались более или менее самостоятельными и независимыми в своих действиях»[748]. Признавая некоторую двойственность в новгородско-псковских отношениях, И.Д. Беляев и всю главу, посвященную истории Пскова в 1243–1348 гг., назвал соответственно: «Псков приобретает значительную самостоятельность, хотя и продолжает быть новгородским пригородом»[749].

В этом отношении прямой противоположностью выглядят высказывания еще одного дореволюционного историка, А.И. Никитского. Исследователь настаивал на том, что не следует «преувеличивать значение этого поворота»; «с этим поворотом нимало не связывалось не только никакого изменения в существенном характере княжеской власти в Пскове, но даже — и это главное — простой перемены в отношениях псковских князей к Великому Новгороду»[750]. Появление первых признаков стремления Пскова к независимости А.И. Никитский связывал лишь со временем не ранее конца первой четверти XIV в., когда во Пскове оказался литовский князь Давыдко[751].

Из исследователей советского периода одним из первых дал свою оценку новгородско-псковским взаимоотношениям А.Н. Насонов. Отметив признаки значительного экономического роста Пскова во второй половине XIII — начале XIV в., А.Н. Насонов связал с этим и активизацию в псковской политической жизни, когда Псков начинает выходить из-под власти Новгорода, окончательно достигнув желанной цели в 1323 г.[752]

И.Д. Мартысевич полагал, что «Псков с середины XIII в. стал на путь политического обособления от Новгорода», фактически закрепив свою самостоятельность в 1323 г., а юридически — в 1348 г.[753]

С.И. Колотилова, проанализировав политическую терминологию новгородского летописания, пришла к выводу, что как при князе Довмонте, так и после него Псков оставался в состоянии зависимости от Новгорода, что видно, по мнению автора, даже из текста Болотовского договора. Тем не менее С.И. Колотилова указала на то, что на рубеже XIII–XIV вв. в отношениях между Новгородом и Псковом произошли некоторые изменения ввиду их различного экономического и политического положения, отразившие процесс замены связей «город — пригород» на понятия «старший брат — младший брат»[754].

Более традиционен в своих выводах А.С. Хорошев, для которого «именно со второй половины XIII в. начинается обособление Пскова от Новгорода», проявлявшееся в первую очередь в независимой «от интересов новгородского боярства» политике Довмонта[755].

Схожим образом определяют изменения в новгородско-псковских отношениях конца XIII — начала XIV в. Г.В. Проскурякова и И.К. Лабутина. При этом они усматривают не только начало процесса политического отделения Пскова от Новгорода, но и отмечают, что в княжение Довмонта Псков уже полностью стал самостоятельным государством. Об этом, в частности, по мнению авторов, свидетельствует тот факт, что все псковские летописи начинаются с текста Жития Довмонта, то есть для самих псковичей князь был символом псковской независимости. Официальное же признание своего суверенитета со стороны Новгорода Псков получил по Болотовскому договору, составление которого Г.В. Проскурякова и И.К. Лабутина относят не к 1348 г., а ко временам псковского княжения Александра Тверского[756]. Интересным, хотя и недоказанным, является предположение о влиянии самого Новгорода на процесс обретения Псковом суверенитета, что выражалось в дозволении новгородцами псковичам приглашать собственных князей[757].

Нетрадиционное прочтение истории Пскова в период княжения Довмонта попытался предложить С.А. Афанасьев. Исследователь отметил, что «вторая половина XIII в. ознаменовалась решающими успехами псковской общины на пути создания самостоятельной волости-государства», когда псковичи добились своей цели «в деле добывания себе собственного князя»[758]. С.А. Афанасьев подчеркнул, что Довмонт даже вмешивался во внутренние дела Новгорода. Однако выводы, изложенные автором, оказались опровергнуты им же самим. С.А. Афанасьев почему-то определил Псков конца XIII в. лишь как «нарождающийся» город-государство, а затем указал на то, что в политике Пскова «воля веча превалировала», хотя до этого была выделена самостоятельность и независимость деятельности Довмонта[759].

В отличие от С.А. Афанасьева, внутренней логикой и аргументированностью отмечена точка зрения В.Л. Янина. Развивая свою мысль о псковском суверенитете, сохранявшемся на протяжении нескольких столетий после 1137 г., В.Л. Янин предположил, что при Довмонте произошло лишь одно изменение в новгородско-псковских отношениях — взаимосвязь двух городов укрепилась, в первую очередь — в плане военного союза. Появление в Пскове неместных князей (например, Ярослава Ярославича)

В.Л. Янин объясняет тем, что они в этих случаях действовали не как новгородские, а как великие владимирские князья, которые стремились сохранить Псков в орбите великокняжеского влияния[760].

В полемику с известным ученым вступил В.А. Буров. Он считает, что в своих выводах В.Л. Янин не прав и что появление в Пскове князей «из литовской руки» хоть и вызывало настороженность у новгородцев в отношении возможного перехода Псковской земли под сюзеренитет Литвы, но все же не меняло вассальных обязательств Пскова перед Новгородом[761].

Для Ю.Г. Алексеева очевидны «явные признаки возрастания независимости Пскова от Новгорода», которые «относятся именно ко второй половине XIII в.». Как полагает исследователь, Довмонт — князь, не подчиненный Новгороду и не подверженный новгородскому влиянию[762]. В этом ученый оказался солидарен с С.А. Афанасьевым.

Аналогичных взглядов придерживается и А.Ю. Дворниченко. В его монографии, посвященной судьбам западных и южных русских земель после монголо-татарского нашествия, достаточно часто проводятся параллели между внутренним устройством Полоцка и Пскова. В связи с этим А.Ю. Дворниченко отметил, что вокняжение Довмонта — «новый этап в развитии псковского земства, когда оно стало испытывать потребность в сугубо своем князе». При этом исследователь подчеркнул, что, в отличие от Полоцкой земли, «самостоятельность псковской волости была еще недолгой, это волость молодая»[763]. Таким образом, рассуждения А.Ю. Дворниченко оказываются довольно традиционными в оценке значения княжения Довмонта в истории Пскова.

Как считает А.А. Горский, Псков в XIII — начале XIV в. признавал сюзеренитет великого князя Владимирского, но после событий 1322–1323 гг., когда «псковское боярское правительство заключило союз с Литвой», вышел из сферы влияния Северо-Восточной Руси. Великокняжеский суверенитет над Псковом был восстановлен сначала на короткий период 1337–1341 гг., а окончательно — с конца XIV в.[764]

Согласно немецкому исследователю Г.-Ю. Грабмюллеру, Псков во второй половине XIII — первой половине XIV в. испытывает мощное влияние соседней Литвы, принуждавшее его к политическому союзу с усиливающимся литовским Западом. Пролитовская ориентация псковичей выражалась в призвании на княжение выходцев из Литвы и совместных действиях в борьбе с расширявшим территориальную экспансию Ливонским Орденом. Одновременно псковско-литовский альянс способствовал освобождению Пскова из-под власти Новгорода, что окончательно было зафиксировано договором 1348 г.[765]

Итак, выявление основных точек зрения в отечественной и зарубежной историографии XIX–XX вв. на проблему новгородско-псковских взаимоотношений во второй половине XIII — первой половине XIV в. позволяет прийти к выводу, что, за редким исключением, авторы, с большей или меньшей степенью осторожности, единодушны в своих высказываниях. Если С.И. Колотилова и В.А. Буров усматривают для указанного времени усиление зависимости Пскова от Новгорода, а В.Л. Янин отстаивает свою мысль о суверенном характере псковской государственности начиная с XII в., то большинство исследователей говорит о значительном продвижении Пскова по пути достижения самостоятельности от Новгорода. Особо значимым в этом плане считается период правления в Пскове литовского князя Довмонта. Это и понятно, так как данный этап был насыщен различными политическими событиями, нашедшими отражение в летописных памятниках как Новгорода, так и Пскова.

Значение письменных известий, повествующих о времени второй половины XIII — первой половины XIV в. в истории новгородско-псковских отношений, не подлежит сомнению, особенно если мы учтем, что об этом периоде сохранились записи в двух летописных традициях — псковской и новгородской, — которые взаимообогатили друг друга. Вопросы источниковедения летописания Новгорода и Пскова относительно указанной эпохи по-прежнему остаются недостаточно разработанными. Изучение развития собственного летописания во Пскове привело нас к выводу о создании около 1352 г. первого псковского летописного свода, что представляется важным в отношении исследования новгородско-псковских связей второй половины XIII — первой половины XIV в. Именно на это время приходится большинство первых оригинальных псковских летописных записей.

Это известия о Довмонте под 1265 г., 1266 г. (в Псковских Первой и Третьей летописях), 1284 и 1299 гг.; о бегстве в Псков Дмитрия Александровича под 1293 г. (в Псковских Второй и Третьей); краткие записи, в основном связанные с деятельностью посадника Бориса под 1303 г., 1307 г. (в Псковской Третьей), 1308 г. (в Псковских Первой и Третьей), 1309 г., 1310 г., 1312 г., 1314 г., 1320 г.; рассказы о приезде во Псков Юрия Даниловича и войне с Орденом под 1323 г.; о бегстве Александра Михайловича в Псков и о конфликте с Иваном Калитой под 1327 г.; статьи о градостроительстве Пскова и о деятельности посадника Шелоги под 1328 г. (в Псковской Первой), 1330 г. (в Псковских Второй и Третьей), 1331 г. (в Псковской Первой), 1332 г. (в Псковской Второй), 1336 г., 1337 г., 1339 г.; свидетельства о войне с литовским князем Ольгердом под 1341 г., об осаде Пскова немцами под 1343 г., о походе к Орешку под 1348 г. (в Псковских Второй и Третьей), о Юрии Витовтовиче и его отношениях со Псковом под 1349 г. (в Псковской Второй), об Андрее Ольгердовиче под 1350 г. (в Псковской Второй), о море в Пскове под 1352 г.

Как было установлено в соответствующей главе нашего исследования, все эти записи, делавшиеся на протяжении второй половины XIII — первой половины XIV в. местными псковскими летописцами, путем соединения их с другими летописными и нелетописными источниками, составили первый собственный псковский свод, созданный около 1352 г., то есть в середине XIV в. Мы уже отмечали, что ряд известий этого свода нашел отражение в новгородском летописании посредством Новгородско-Софийского свода XV в. Текстологические совпадения статей псковских и новгородских летописей о Пскове и псковичах свидетельствуют, на наш взгляд, о том, что эти записи не подвергались значительной редакторской обработке в более позднее время как в псковском, так и новгородском летописании, а с учетом их хронологической приближенности к описываемым событиям мы может говорить, что перед нами те ценнейшие исторические сведения, которые отразили в себе взгляды безымянного летописца-псковича, младшего современника этих событий. В то же время коррективы, внесенные в псковские известия в новгородских летописях, также представляют значительный интерес, поскольку позволяют выявить уже новгородскую точку зрения на псковские дела и понять позицию новгородского книжника. В целом именно те летописные статьи, которые мы атрибутировали как следы летописного свода Пскова середины XIV в., являются материалом первостепенной важности для реконструкции новгородско-псковских взаимоотношений второй половины XIII — первой половины XIV в.

То же самое следует сказать и о знаменитой Повести о Довмонте, которая в наиболее полном виде сохранилась в составе псковских летописей. Как уже говорилось в соответствующей части данного исследования, мнение таких известных источниковедов, как А. Энгельман, В.С. Иконников, А.Н. Насонов, В.И. Охотникова, о составлении Повести в первой половине XIV в. и гипотеза Н.И. Серебрянского — А.Н. Насонова, согласно которой этот литературный памятник предшествовал собственно погодным записям в протографе всех трех псковских летописей, должны быть приняты. В пользу этого свидетельствуют как текстологические, так и общеисторические обстоятельства. С учетом же хронологической близости времени написания Повести и периода княжения Довмонта в Пскове можно считать, что сведения, содержащиеся в сказании, отразили точку зрения псковича — современника Довмонта. Поэтому житийный рассказ об этом князе, открывавший собой текст псковского свода середины XIV в., представляет такой же огромный интерес и большую ценность в качестве источника, что и статьи самого свода, условно относимого к 1352 г. Кроме того, принимая во внимание, что в тексте Повести о Довмонте использованы летописные записи о деятельности князя (или наоборот — вопрос этот дискуссионный), а также то обстоятельство, что редакции трех псковских летописей имеют некоторые разночтения в составе Повести, сравнение всех этих различий внутри жития и житийного рассказа с летописным позволит еще больше приблизиться к пониманию тенденций псковского летописания, в том числе и позднего периода, отразившего в себе уже новую историографическую и идейно-политическую подоплеку XV–XVI вв., в освещении политики Довмонта и взаимоотношений Новгорода и Пскова во время его правления в последнем.

Не менее значимыми представляются сведения о Пскове и его связях с Новгородом в новгородской летописной традиции XIV–XV вв. Как уже отмечалось, целый ряд летописей, имеющих в своей основе текст Новгородско-Софийского свода первой половины XV в. — Новгородские Четвертая, Карамзинская, Пятая, Софийская Первая, Авраамки, — сохранили в своем составе выдержки из псковского свода середины XIV в., снабдив их некоторыми собственно новгородскими замечаниями. Дополнительно в этих летописных памятниках обнаруживается несколько новгородских известий о Пскове. Последние в пределах рассматриваемого нами периода второй половины XIII — первой половины XIV в., как и большинство других новгородских записей, встречающихся в Новгородско-Софийском своде, являются заимствованиями из Новгородской Первой летописи. Как известно, ее старший извод заканчивается статьей 1333 г., с приписками доходя до 1352 г., то есть охватывает интересующее нас время, как и младший извод, где записи продолжаются до середины XV в. Следовательно, оба извода-редакции Новгородской Первой летописи представляют для нас значительную ценность. Между тем вопрос о взаимоотношении двух изводов Новгородской Первой летописи до сих пор остается дискуссионным. В связи с этим целесообразно будет остановиться на историографической характеристике данной проблемы, ограничившись изложением основных точек зрения.

Еще А.А. Шахматов полагал, что Новгородская Первая летопись старшего извода — Синодальный список — была составлена около 1330 г. и включала в себя из новгородских источников поздний извод летописи, ведшейся при церкви Св. Иакова, над которым работал в середине XIII в. знаменитый Тимофей-пономарь, и владычную летопись, использованную начиная с того момента, когда закончилась летопись церкви Св. Иакова, а также привлекавшуюся Тимофеем для дополнения текста в предшествующей части[766]. Старший извод Новгородской Первой летописи был использован при составлении Новгородской Первой младшего извода как напрямую, так и опосредованно, через новгородский свод 1421 г., соединивший в себе в первую очередь владычную летопись на отрезке с 1333 г. до 1422 г. и домашние записи Матвея Михайлова Кусова, сделанные на рубеже XIV–XV вв. Кроме того, А.А. Шахматов указал на сложную взаимосвязь между Новгородской Первой летописью младшего извода и Новгородско-Софийским сводом первой половины XV в.[767]

Против мнения о литературной деятельности причта церкви Св. Иакова выступил И.М. Троцкий, видевший в тексте Новгородской Первой летописи отражение прежде всего двух традиций новгородского летописания — софийской владычной и юрьевской архимандритской. По предположению И.М. Троцкого, существовало несколько новгородских сводов XIII–XIV вв., соединивших известия этих двух летописей, причем результатом последнего этапа летописной работы Юрьева монастыря в конце XIII — начале XIV в. явился старший извод Новгородской Первой летописи, представленный Синодальным списком[768].

Традиции изучения русского летописания, заложенные А.А. Шахматовым, в последние десятилетия были продолжены современными исследователями. Из наиболее значительных работ, посвященных новгородскому летописанию XIII–XIV вв., следует выделить публикации В.Л. Янина и А.А. Гиппиуса. В одной из своих статей В.Л. Янин обратился к рассмотрению источников Новгородской Первой летописи младшего извода. Проанализировав и сопоставив между собой список князей в Новгородской Первой летописи младшего извода и текст Новгородской Первой старшего извода за вторую половину XIII в., он пришел к выводу, что отсутствие в Синодальном списке записей за период конца 1272 — начала 1299 г. вследствие утери целой тетради соответствует лакуне в перечне князей в конце Новгородской Первой летописи младшего извода, откуда автор указал на тот факт, что именно дефектный Синодальный список был привлечен при составлении Новгородской Первой летописи младшего извода[769]. Однако в тексте последней на отрезке 70–90-х гг. XIII в. не обнаруживается «пробела» в статьях. Следовательно, по мысли В.Л. Янина, кроме Синодального списка среди источников Новгородской Первой летописи младшего извода была какая-то новгородская летопись «иной семьи», которая продолжала предполагаемый исследователем новгородский «Временник» (свод) 1204 г.[770]

Противником гипотезы В.Л. Янина выступил А.А. Гиппиус. В своей работе о сложении текста Новгородской Первой летописи он высказал мнение, что Синодальный список был использован составителем Новгородской Первой летописи младшего извода, однако ее текст в границах 1273–1298 гг. был заполнен не по летописи «иной семьи», которую усматривал В.Л. Янин, а на основании записей «во владычном своде летописца архиепископа Климента, пришедшего на смену Тимофею пономарю», причем этот владычный свод был «более полным и исправным, чем дошедший до нас в Синодальном списке»[771]. Полемизируя с В.Л. Яниным, А.А. Гиппиус подверг критике и построения А.А. Шахматова о прямом отражении старшего извода Новгородской Первой летописи в младшем изводе. Как считает А.А. Гиппиус, подкрепляя свою точку зрения не только текстологическими, но и кодикологическими изысканиями, нет надобности предполагать привлечение в значительном объеме Синодального списка для составления Новгородской Первой летописи младшего извода. Оба извода Новгородской Первой летописи независимо друг от друга использовали одну и ту же владычную летопись, что и объясняет схожесть их текстов. Из Синодального списка редактор Новгородской Первой летописи младшего извода взял лишь приписки, стоящие в его конце, которые своим происхождением обязаны летописанию Юрьевского монастыря, ведшемуся параллельно владычному[772].

Итак, несмотря на давность изучения состава Новгородской Первой летописи как старшего, так и младшего изводов и их взаимоотношения, в историографии высказывались различные, порой исключающие друг друга точки зрения. И тем не менее практически все авторы были единодушны в том, что новгородское летописание XIII–XIV вв., в том числе и за интересующий нас период, совместило в себе несколько летописных традиций, основными из которых были софийская владычная и юрьевская архимандритская. Естественно, это обусловило разные оценки событий внутриновгородской истории, прослеживаемые в тексте Новгородской Первой летописи. Однако — и это для нас самое важное — при описании внешнеполитических аспектов жизни Новгорода, а значит, и отношений со Псковом, новгородские летописцы, вне зависимости от своей принадлежности к той или иной летописной школе, были единодушны в своих взглядах.

Остается определить, какие из новгородских летописей являются наиболее информативными для освещения истории новгородско-псковских связей второй половины XIII — первой половины XIV в. Полагаем, что важнейшим источником и здесь остается Новгородская Первая летопись старшего извода как древнейшая из дошедших до нас. Вместе с тем ввиду наличия в ее тексте указанной лакуны, а также с учетом окончания записей Синодального списка на 1333 г. (с приписками на 1352 г.) необходимо обращаться к Новгородской Первой летописи младшего извода для реконструкции новгородско-псковских взаимоотношений, соответственно, в период 1272–1299 гг. и после 1333 г. (до Болотовского договора). Кроме того, целый ряд известий, отсутствующих в Новгородской Первой летописи, содержит поздние новгородские и общерусские летописи, восходящие к Новгородско-Софийскому своду первой половины XV в. — Новгородские Четвертая и Пятая, Софийская Первая и летопись Авраамки. В том числе в составе памятников Новгородско-Софийского цикла сохранился ценнейший текст Болотовского договора между Новгородом и Псковом, который отсутствует в Новгородской Первой летописи младшего извода.

С момента появления в Пскове литовца Довмонта, который вскоре стал псковским князем, во внутренней и внешнеполитической жизни Пскова произошли значительные изменения, в связи с чем новгородско-псковские взаимоотношения вступили в новую фазу. Летописание Новгорода и Пскова сохранило повременные записи об обстоятельствах и времени княжения Довмонта в Псковской земле. Информативная наполненность и историческая ценность псковских и новгородских летописей при этом неодинакова. Новгородские источники, как правило, содержат пространные сообщения, обстоятельно излагают ход событий, в них встречаются исторические и литературные параллели. Псковские памятники, наоборот, довольно скупы на изложение, отмечая лишь наиболее значительные факты из истории Пскова. Краткий, сжатый, лаконичный рассказ здесь нарушается только агиографическим повествованием о Довмонте — произведением, которое подробно описывает и прославляет деятельность и достоинства псковского князя.

Предыстория появления Довмонта в Пскове в новгородских и псковских летописных памятниках связывается с событиями 1263 г. в Литве. Как известно, в это время произошло убийство великого литовского князя Миндовга. О нем из интересующих нас летописей упоминают под соответствующим годом Новгородская Первая летопись, Новгородская Четвертая и Софийская Первая летописи, сообщая, что это сделали «родици, свещавшеся отаи всехъ»[773]. В тех же источниках находим сведения о случившейся междоусобице, когда убийцы не поделили «товаръ его» (Миндовга. — А.В.), причем запись сопровождается уточнением: «того же лета»[774]. В конфликт оказался вовлеченным полоцкий князь Товтивил, которого постигла участь Миндовга. Едва избежал смерти сын Товтивила — ему удалось бежать «с мужи своими» (видимо, полоцкие бояре, которых незадолго до того «исковаша», но затем «пустиша») в Новгород. В Полоцке сел литовский князь, и между Полоцком и Литвой был заключен мирный договор[775]. Примечательно, что в рассказе о «мятеже» в литовских землях совершенно отчетливо видны симпатии новгородского летописца к Товтивилу, которого он называет «князь добрый», и его сторонникам[776].

Псковские летописи, а также включенное в их текст Житие Довмонта, о событиях 1263 г. в Литве умалчивают, поскольку их сообщения о том, что «побишася Литва межи собою, некиа ради ноужа», помещены под 1265 г.[777]

К этому году относится месть литовского князя Войшелка убийцам Миндовга, своего отца. Старший и младший изводы Новгородской Первой летописи сохранили достаточно подробный рассказ об этих событиях, расцвеченный многочисленными похвалами Войшелку, принявшему христианство, и риторическими выступлениями против «поганой» литовской веры[778]. Неясно только, были ли «мятеж великъ в Литве» и месть Войшелка разновременными событиями или же летописец имел в виду одну и ту же междоусобицу. Вероятно, проясняет ситуацию фраза из Жития Довмонта в Псковской Второй летописи, в которой победа и вокняжение Войшелка расцениваются как логический исход многочисленных распрей среди литовских князей[779]. В любом случае удача Миндовгова сына привела к тому, что в землях Северо-Западной Руси вновь появились изгнанники из Литвы, видимо, противники Войшелка. На этот раз пристанищем для 300 литовских семей стал Псков, где «крести я князь Святъславъ с попы пльсковьскыми и съ Пльсковичи». Такие подробности происходившего узнаем из Новгородской Первой летописи, в статье, помещенной под 1265 г.[780]

Примечательно, что вторая волна литовских беглецов направилась не в Новгород, как в 1263 г. сын Товтивила со сподвижниками, а в Псков. Если в 1263 г. бежали сторонники Миндовга, то в 1265 г. — враги его сына Войшелка. Не случайно, что тех, кто укрылся в Пскове, «новгородци хотеша… исещи»[781]. Здесь мы вновь видим проявления давнего противостояния между двумя крупнейшими городскими центрами Северо-Западной Руси.

Спасение к литовским «выгонцам» пришло от Ярослава Ярославича, который «не выда ихъ… и не избьени быша»[782]. Необходимо указать на тот факт, что Ярослав в данном случае действовал скорее не в качестве новгородского, а в качестве великого князя. В то же время из этого вовсе не следует, будто бы «в 1265 г. Ярослав с новгородским полком находится во Пскове», о чем пишет В.Л. Янин, объясняющий таким образом «возможность оперативного вмешательства в столь стремительное событие»[783]. Представляется, что для того чтобы помешать новгородцам расправиться с беглецами из Литвы, Ярославу не обязательно нужно было быть в Пскове. Он мог предотвратить избиение и находясь в Новгороде. Не случайно мнение В.Л. Янина было подвергнуто критике А.Н. Хохловым, который, в частности, указывал на отсутствие каких-либо данных в источниках о пребывании Ярослава Ярославича в 1265 г. в Пскове с новгородским полком. Кроме того, тогда «остается непонятным, почему крайне важная церемония массового крещения язычников проходит под руководством и в присутствии Святослава Ярославича, а не самого великого князя»[784].

По всей видимости, именно после победы Войшелка в междоусобной войне в Литве в Пскове оказался и Довмонт «съ дроужиною своею и съ всемъ домомъ своимъ. «Литовский князь крестился в храме Св. Троицы, приняв имя Тимофей[785]. Появление Довмонта в Пскове, равно как и то, что его посадили псковичи на княжеский стол, датируется в псковских летописях 1265 г. и связывается с военной активностью Войшелка.

В отличие от Повести о Довмонте в редакции Псковской Третьей летописи, Новгородская Четвертая летопись умалчивает о роли жителей Пскова в вокняжении Довмонта и использует неопределенный термин «посадиша»[786]. Однако такое сокращение следует связывать с редакторской правкой летописца-новгородца, не желавшего заострять внимание на самостоятельных действиях псковичей, так как в Софийской Первой летописи чтение «посадиша его псковичи» сохранено, в чем проявляется еще раз ее более бережное отношение к тексту протографа, бывшего основой и для Новгородской Четвертой[787].

В Новгородской Первой летописи запись о вокняжении Довмонта во Пскове помещена под следующим, 1266 г. Отсюда у некоторых исследователей возникали закономерные вопросы: когда Довмонт стал псковским князем; был ли он среди 300 литовских беглецов; как произошло его вокняжение, учитывая, что, согласно новгородской летописной традиции, сбежавших литовцев крестил князь Святослав Ярославич, находившийся, видимо, в это время в Пскове.

И.Д. Беляев полагал, что Довмонт бежал в Псков среди тех 300 семей, которые нашли приют у Святослава, причем датировал это событие 1266 г. И лишь затем, по мнению историка, «псковское вече, поразмысливши, что с бесприютным Довмонтом будет легче ладить, чем с великокняжеским сыном Святославом, имевшим опору в своем отце, посадило Довмонта на псковский престол, а Святослава попросило оставить Псков»[788].

Примерно таким же образом рассуждал Н.И. Костомаров, хотя он и не объяснял, что же сталось со Святославом Ярославичем[789]. Из современных исследователей подобной версии придерживаются А.Ю. Дворниченко и К.М. Плоткин[790].

Иначе считает А.Н. Хохлов, но из его рассуждений не совсем ясно, какие силы «свели» Святослава с псковского княжеского стола и что за часть литовских беглецов «первой волны», ушедшая с ним в Тверь[791].

С.В. Белецкий полагает, что Довмонт действовал при поддержке Новгорода[792].

Не проясняют ситуацию и высказывания Л.В. Столяровой, которая пишет, что Довмонт бежал в Псков и, «сместив кн. Святослава Ярославича, оказался на княжеском столе…», поскольку не объясняется, как и когда был «смещен» Святослав[793]. Источники не сообщают ни о каком вооруженном конфликте и не дают оснований предполагать какое-либо столкновение между Довмонтом и Святославом Ярославичем.

Итак, видим, что достаточно аргументированных ответов на обозначенные выше вопросы историографическая традиция не дает. В свете изложенных показаний новгородских и псковских источников предлагаем следующий вариант развития событий середины 60-х гг. XIII в.

К 1265 г. нужно относить прибытие в Псков 300 литовских семей, а к 1266 г. — появление здесь Довмонта и его вокняжение. В пользу такого разграничения, как нам кажется, свидетельствует датировка Новгородской Первой летописи, появившаяся, конечно же, неслучайно. Считаем необходимым указать также на тот факт, что Довмонт, согласно псковским летописям, бежал в Псков с дружиной, а ее численность в 300 воинов для малозначительного нальшанского князя сомнительна. Уместно здесь будет вспомнить известие Рогожского летописца о том, что «Довмонтъ прибеже въ Плесковъ въ 70 дроуговъ»[794], что более соответствует количественному составу его дружины. Скорее всего, Довмонт был одним из самых последних, кто покинул Литву вслед за основной массой беглецов, скрывающихся от мести Войшелка. Можно выдвинуть еще одно предположение, что Святослава Ярославича к моменту появления Довмонта в Пскове уже не было. Вероятно, незадолго до этого он был изгнан псковичами. Неслучайно литовские «выгонцы» нашли защиту от новгородцев не со стороны Святослава, а со стороны его отца. Такую позицию Святослава Ярославича, если она в действительности имела место, псковичи должны были расценивать как предательство интересов Пскова, в результате чего Святослав и мог быть изгнан с псковского княжеского стола в конце 1265 — начале 1266 г. Таким образом, появление в Пскове Довмонта должно было быть как нельзя кстати. Конечно, все это лишь предположения, основанные во многом на логических допущениях, но, тем не менее, псковские летописи о вокняжении Довмонта, в отличие от летописей новгородских, сообщают с большим пафосом и достаточно подробно. В любом случае мы склонны считать, что Довмонт стал псковским князем именно в 1266 г., но прибыл сюда самостоятельно, а не в числе тех 300 литовских семей, о которых рассказывают новгородские источники под 1265 г.

Первым шагом нового князя Пскова стала организация похода на Литву, который состоялся в том же 1266 г. Новгородские и псковские источники с разной степенью информативности сообщают об этом событии. Из всех псковских летописей лишь Псковская Первая сохранила летописную статью, которую следует считать отражением погодной записи, имевшейся уже в древнейшем псковском своде середины XIV в. Псковская Первая летопись рассказывает, что «ходилъ князь Домонтъ с мужи псковичи, и плени землю Литовскую, и погону побиша»[795].

Новгородские летописи сохранили намного более подробное повествование. Из них узнаем, что Довмонт захватил литовского князя Герденя с двумя сыновьями; что погоня, организованная самим Герденем, была остановлена на Двине; что попытка литовского войска переправиться через реку была отбита псковичами, и Гердень был вынужден бежать «в мале дружине»[796]. Интересно, что новгородский летописец относится с явной симпатией к Довмонту и псковичам, чему свидетельством служат рассуждения о божьей благодати и покровительстве патрональных храмов Новгорода и Пскова Св. Софии и Св. Троицы участникам похода на Литву, а также очевидное удовлетворение результатами военных действий, что подтверждают слова: «Пльсковичи же придоша вси здорови»[797].

Житийный рассказ о Довмонте, включенный в текст Псковских Второй и Третьей летописей, пестрит еще большими деталями и отличается литературной обработкой. Так, среди плененных Довмонтом названа еще его тетка Евпраксия; поименованы другие литовские князья, вместе с Герденем бросившиеся в погоню; указана численность псковского (270 человек) и литовского (700 человек) войска и арьергарда псковичей на Двине (90 человек); сохранены имена некоторых из боевых товарищей Довмонта, в том числе погибшего Антония Лочковича; говорится о смерти литовского князя Гоиторта и других князей, а также о том, что часть литовцев была «извержена» на островки на Двине[798]. Явной последующей литературной вставкой следует считать обращение Довмонта к псковичам перед боем и ссылки на заступничество св. князя Всеволода и св. Леонтия[799]. Примечательно, что, в отличие от новгородского летописца, который упоминает как новгородские, так и псковские святыни, автор-пскович ни словом не обмолвился о заслугах Довмонта перед всей Северо-Западной Русью, в чем можно усмотреть отражение собственного идеологического подхода к интересам Новгорода и Пскова.

Иной была позиция новгородского книжника. Он добросовестно описывает события, не опуская упоминания о Пскове и псковичах, в том числе и тогда, когда это не имеет прямого отношения к истории Новгорода. При этом Новгородская Первая летопись в обеих своих изводах оказывается более информативной по сравнению с псковскими летописями. В последних совершенно отсутствуют сведения о военной деятельности Довмонта в конце 1266–1267 гг. Новгородская Первая летопись, наоборот, сообщает, что в 1266 г., после похода против Герденя, «ходиша пакы Пльсковичи на Литву съ княземь Довмонтомь», а в 1267 г. «ходиша новгородци съ Елеферьемь Сбыславичемь и с Доумонтомь съ Пльсковичи на Литву, и много ихъ повоеваша, и приехаша вси здорови»[800]. Новгородские Четвертая, Карамзинская и Пятая летописи еще добавляют, что во время этого похода был убит литовский князь Гердень[801]. Молчание псковских летописей в данных случаях объяснить трудно. Однако, важно само содержание летописных статей Новгородской Первой летописи, особенно под 1267 г. Здесь мы наглядно видим, что Новгород и Псков вновь выступают совместно против общего врага, действуют как союзники. Отсюда можно сделать вывод, что между двумя городами отношения, несколько испорченные в связи с событиями 1263–1266 гг., вновь наладились.

Результатом стало то, что «на протяжении тридцатитрехлетнего псковского княжения Довмонта существует его деятельный союз с Новгородом»[802]. С.В. Белецкий датировал его заключение временем между 1265 г. и 1268 г.[803] Следует указать на то, что в первую очередь этот союз был больше выгоден Пскову, чем Новгороду, а точнее, был на руки князю Довмонту. Это можно заключить из того, что все три похода на Литву территориально ограничивались, видимо, владениями Герденя. То, что разорению подвергались именно коренные литовские, а не полоцкие земли, подвластные Герденю, было установлено в работах В.Т. Пашуто, Д.Н. Александрова и Д.М. Володихина[804]; интересно, что Д.Н. Александров и Д.М. Володихин вообще предполагают, что в Полоцке в это время сидел представитель династии Рюриковичей, Изяслав Брячиславич, а Гердень оставался по-прежнему лишь нальшанским князем[805]. Последнее обстоятельство удачно объясняет причину вражды между Герденем и Довмонтом, который до своего вынужденного отъезда в Псков был правителем тех же нальшанских территорий. Таким образом, походы Довмонта на Литву можно расценивать как личную месть Герденю. Именно так трактует данные события В.И. Охотникова[806].

Успех Довмонта в военных предприятиях поднимал его престиж в глазах псковичей, что, конечно же, было необходимо князю, бывшему иноплеменником и пришлым человеком в Пскове. Авторитет у псковской общины Довмонт мог приобрести главным образом, выступив в качестве удачливого военачальника. Участие в походах Довмонта новгородцев, незадолго до того поддерживавших сторонников Войшелка, чьим вассалом, подвластным князем, был Гердень[807], не должно вызывать недоумение. Гердень только признал зависимость от Войшелка, но вряд ли был его убежденным союзником, так как Нальшанское княжество, как и Жемойтия, в то время противилось возвышению аукштайтской династии литовских князей. По крайней мере, справедливым кажется мнение о том, что фигура Довмонта была выгодна не только псковичам, но и новгородцам. Так, В.Т. Пашуто указывал на то, что «он был независим от Литвы… и от низовских (тверских) князей» и «не только успешно отбивал натиск Литвы и Ордена… но и помогал Новгороду отражать притязания тверских князей»[808].

Показательными в плане проверки на прочность Новгородско-Псковского союза, возобновленного с появлением Довмонта во Пскове, стали события 1266 г. Новгородская Первая летопись в статье 6774 г. сообщает, что «приде князь Ярославъ в Новъгородъ с полкы низовьскыми, хотя ити на Пльсковъ на Довмонта; новгородци же възбраниша ему», мотивируя свою позицию тем, что Ярослав Ярославич не проинформировал их о своих намерениях. В итоге, «князь же отсла полкы назадь»[809]. Прежде чем обратиться к вопросу о причинах отказа новгородцев поддержать великого князя, необходимо выяснить, какие цели преследовал Ярослав.

И.Д. Беляев и А.Н. Никитский предполагали, что Ярослав собирался отомстить псковичам за обиду, нанесенную тем, что они предпочли Довмонта его сыну[810]. Н.И. Костомаров, а затем В.Т. Пашуто объясняли попытку организовать поход на Псков внешнеполитическими мотивами, о чем, по мнению В.Т. Пашуто, свидетельствовало «желание Ярослава исправить оплошность и прогнать из Пскова литовского князя»[811]. Кроме того, как считал исследователь, появление Довмонта в Пскове делало его независимым от низовских (тверских) князей[812].

Последние рассуждения В.Т. Пашуто кажутся заслуживающими внимания. Довмонт как пришлый князь, посаженный на псковский стол самими псковичами, уже только этим фактом придавал Пскову статус суверенного государства. Независимость во внешней политике, проявленная Довмонтом в самом начале правления, создавала почву для беспокойства Ярослава Ярославича, заботившегося о сохранении псковских территорий в орбите великокняжеского влияния. Не сомневаемся, что в конце 1266 — начале 1267 г. Ярослав действовал как великий, а не как новгородский князь.

Почему же попытка Ярослава организовать поход против Пскова и Довмонта не получила поддержки у новгородцев? Возможно ли, что они, будучи обиженными тем, что князь не предупредил их о готовящейся акции, решили напомнить о самостоятельности Новгорода в определении внешнеполитического курса и просто наперекор Ярославу отказались принять участие в военной экспедиции, как это объясняет новгородский летописец? Из историков XIX в. лишь А.И. Никитский попытался ответить на эти вопросы. Он считал, что нежелание Новгорода оказать помощь Ярославу Ярославичу было вызвано тем, что Довмонт, уже успевший совершить успешные набеги на Литву, являлся для новгородцев тем князем, который обеспечивал безопасность западных границ не только Пскова, но и Новгорода[813]. Среди современных исследователей аналогичной точки зрения придерживается А.Н. Хохлов, который отмечает, что «активные антилитовские действия Довмонта вызвали одобрение новгородцев», в силу чего последние оказали «мощное противодействие» Ярославу[814]. Иной взгляд на позицию Новгорода в событиях 1266/1267 г. представил В.Т. Пашуто, полагавший, что отказ новгородцев поддержать князя был вызван их стремлением иметь в лице Довмонта ту силу, которая при необходимости обеспечит Новгороду «союзника против притязания самих суздальских князей»; при этом В.Т. Пашуто считал организаторами новгородцев и главной направляющей силой — местных бояр[815].

Мнение маститого советского ученого представляет значительный интерес, так как имеет под собой логические основания. Действительно, можно говорить о борьбе Новгорода против великокняжеской власти как об одном из главных мотивов новгородцев при отказе принять участие в походе на Псков, даже если вспомнить, что прерогативы великого князя и Новгородской республики уже были четко разграничены новгородско-княжескими докончаниями[816]. Хотя, конечно, не стоит забывать и о роли псковского князя в обороне Северо-Западной Руси от внешних врагов.

Итак, есть все основания усматривать в событиях 1266/1267 г. свидетельства сохранения союзнических отношений между Новгородом и Псковом, восстановленных вскоре после появления во Пскове Довмонта. Даже угроза конфликта с великим князем Ярославом Ярославичем не стала причиной для разрыва этого союза. Тесными оставались связи Пскова с Новгородом и в последующие годы. Ярким доказательством тому служит совместное участие новгородцев и псковичей в походе на немецкую крепость Раковор (Раквере), завершившемся грандиозной битвой с войском Ливонского ордена.

Псковские и новгородские источники с разной степенью информативности сообщают о Раковорской битве. В Псковской Первой летописи под 1268 г. записано: «Князь Дмитрея Ярославич с полки новгородскими идоша къ Ракобору; и бысть побоище силно, месяца февраля въ 18 день, в суботу»[817]. Совсем иначе в Псковской Второй летописи: «Князь Домонтъ с мужи своими псковичи иде к Раковору, и бишася с немци и одолеша»[818]. Житие Довмонта (рассказ о Раковорской битве сохранен в редакциях Псковских Второй и Третьей летописей) как бы объединяет эти два известия. В нем говорится, что в войске участвовали и псковичи, и новгородцы[819]. Между тем, если Житие Довмонта в редакции Псковской Второй летописи лишь констатирует сам факт похода и его успешное окончание, то в редакции Псковской Третьей летописи содержится упоминание о том, что после победы русские князья «иде на вируяны, и плени землю их и до моря, и повоева Поморье, и пакы возвратився и исполни землю свою множеством полона», после чего следует краткая похвала Дмитрию и Довмонту и всем участникам похода[820]. Известие о походе в Поморье сообщает и Псковская Первая летопись в тексте Жития, но от этого отрывка сохранились лишь последние слова[821].

В отличие от псковских памятников, в новгородских летописях сохранилось детальное описание причин похода к Раковору, его подготовки, самого Раковорского сражения. В контексте изучения новгородско-псковских отношений того времени нас интересует свидетельство об участии жителей Пскова в походе и битве. Новгородская Первая летопись сообщает, что среди прочих князей, откликнувшихся на призыв новгородцев идти к Раковору, был и «Довмонтъ Пльсковьскыи» и что псковичи во время сражения стояли полком на правом фланге русского войска[822]. В Новгородской Первой летописи о походе Довмонта в Поморье не говорится, но о нем рассказывают Новгородская Четвертая и Софийская Первая летописи, а последняя, кроме того, содержит фразу о том, что «помощию Святыя Троица и Святыя Софии… пособи бог князю великому Дмитрею и князю Доманту, и новгородцемъ и псковичемъ»[823].

Сравнение новгородской и псковской летописных традиций в их оценке участия Пскова в походе к Раковору позволяет сделать следующие выводы.

В новгородском летописании о роли псковичей не умалчивается. В поздних новгородских памятниках даже упоминается о заступничестве наравне со Св. Софией еще и Св. Троицы.

Псковские летописи по-разному обрисовывают вклад полков Новгорода и Пскова в победу под Раковором. Если Псковская Первая в погодных записях называет лишь князя Дмитрия, то Псковская Вторая летопись, наоборот, — только Довмонта. В то же время житийный текст в Псковской Второй и Псковской Третьей летописях говорит о совместных действиях новгородцев и псковичей. Мы уже обращались к вопросу о соотношении Жития Довмонта и летописных записей об этом князе. Логичным представляется, что именно краткие повременные статьи стали основой при последующем составлении текста Жития. Не исключено, что первоначальный вариант летописи содержал такое известие, где в равной степени отмечены значение участия в походе как новгородцев, так и псковичей. Эта мысль подтверждается и тем соображением, что Псковские Первая и Вторая летописи восходят к общему протографу, а значит, вероятно, в первой из них преднамеренно опущено имя Довмонта, а во второй — Дмитрия. Для нас сейчас не особенно важно, почему редактор Псковской Второй летописи не упомянул об участии новгородцев в походе на Раковор, а редактор Псковской Первой подчеркнул роль псковичей. Важно то, что в первоначальном виде (то есть в современной летописной записи XIII в., попавшей затем в текст псковского свода середины XIV в.) был, как мы считаем, равнозначно описан вклад Новгорода и Пскова в победу над немцами. Таким образом, можно прийти к выводу, что псковские летописные источники, равно как и новгородские, в описании похода и битвы под Раковором в 1268 г. сохранили положительные оценки действий как псковичей, так и новгородцев, что еще раз свидетельствует в пользу нашего предположения о сохранении в конце 60-х гг. XIII в. союза между Новгородом и Псковом. Об этом говорит и описание действий Дмитрия и Довмонта под Раковором в Новгородской Первой летописи. Новгородский и псковский полки представлены здесь как составные части единого русского войска.

Предполагать наличие каких-либо осложнений в новгородско-псковских отношениях того времени оснований нет. Даже описание похода Довмонта в Поморье сразу же после событий под Раковором в псковских летописях не следует рассматривать с подобных позиций. Ведь в конце описания поморской военной экспедиции псковский источник, как отмечалось, содержит похвалу обоим князьям — новгородскому Дмитрию и псковскому Довмонту. Хотя все же необходимо подчеркнуть, что поход Довмонта в Поморье был актом проявления самостоятельности псковского князя и псковичей, на что уже обращали внимание исследователи[824]. Примечательно, что в поздних русских летописях (например Новгородской Четвертой), восходящих к Новгородско-Софийскому своду первой половины XV в., отрывки из Жития Довмонта, извлеченные из псковского летописания, сохранены без изменений, в чем видно уважительное отношение к Довмонту как к защитнику Русской земли от агрессии Ливонского Ордена новгородского редактора даже по прошествии нескольких столетий.

Поход русских под Раковор и в Поморье вызвал ответные действия со стороны орденского государства немцев. После набега «останка» «поганой Латыне» на приграничные псковские села ранней весной 1268 г. и победы псковичей во главе с Довмонтом над немцами в битве на Мироповне 23 апреля 1268 г. магистр Ливонского Ордена Отто фон Роденштейн весной 1269 г. организовал вторжение рыцарского войска в пределы Псковской земли. Об этих событиях рассказывает Житие Довмонта (в составе всех трех псковских летописей, причем в Псковской Третьей — с датой 6780 г.)[825], летописная статья Псковской Второй летописи под 6775 г.[826], новгородское летописание (Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов, Новгородская Четвертая летопись) под 6777 г.[827] При этом обе летописные традиции — Новгорода и Пскова — сообщают различные сведения о том, кто изгнал немцев из-под Пскова: Довмонт с псковичами или Юрий с новгородцами.

Псковская Вторая летопись в записи под 6775 г. кратко повествует, что «князь местерь совокоупи воя многы и прииде ко Пскову; и князь Довмонтъ победи я»[828]. Житийный рассказ, в котором приводятся некоторые подробности, в том числе и легендарные (например, о благословении Довмонта троицким игуменом Сидором, об освещении довмонтова меча), также акцент делает на самостоятельности действий псковского князя. Житие подчеркивает, что «Домонтъ же въ множестве ярости мужества своего, не дождавъ полковъ новгородскых, с малою дроужиною с мужи псковичи, выехавъ, изби полки их, и самого местера раниша по лицю»[829]. После этого рассказывается о масштабах потерь немецкого войска и сообщается, что победа была одержана на день Федора Стратилата, то есть 8 июня[830]. О новгородской помощи и вкладе новгородцев в разгром ливонцев, соответственно, вовсе не упоминается.

Иная картина представлена в новгородском летописании. В нем приводятся сведения о том, что немцы подошли к Пскову в неделю Всех святых, осаждали город 10 дней, «большюю рану въсприяша» и «не успеша ничтоже». Вскоре на помощь осажденным прибыло новгородское войско во главе с князем Юрием, после чего немцы «побегоша за реку». Новгородцы вошли в Псков и затем заключили с ливонцами мир[831]. Следовательно, согласно новгородскому летописанию, победа над орденским отрядом была делом лишь новгородцев.

Думается, что столь неравноценные сведения новгородского и псковского источников о событиях под Псковом весной-летом 1269 г. не должны служить основанием для рассуждений об очередном разрыве отношений между Новгородом и Псковом. Различные акценты, сделанные новгородским и псковским летописцами, конечно, говорят об их некоторой субъективности в описании одних и тех же событий, но не более того. Прав был А. Энгельман, который писал, что «это нам не покажется удивительным… особенно если вспомнить общую естественную склонность средневековых… исторических деятелей и повествователей, себя и своих выставлять в наивыгоднейшем свете, противную же сторону как можно более унижать и отодвигать в тень»[832]. Объективное представление о последовательности военных действий под Псковом в 1269 г. скорее всего можно получить путем соединения новгородского и псковского рассказов.

В первые дни осады города значительный урон немцам, вероятно, нанесли сами псковичи во главе с Довмонтом, а затем подошла новгородская помощь князя Юрия, и уже перед лицом опасности столкновения с объединенным псковско-новгородским войском Орден пошел на заключение мира.

Наше предположение подкрепляется сведениями немецкого источника, практически современного описываемым в нем событиям 1269 г., — «Рифмованной хроники». Повествуя об осаде Пскова, хроника не упоминает о новгородской помощи псковичам, но, объяснив уход рыцарей холодной и сырой погодой, неудобной для штурма сообщает, что мир с магистром заключал князь Юрий[833].

Схожим образом позволяет реконструировать события и грамота магистра Любскому магистрату, в которой говорится, что новгородское войско подошло уже тогда, когда немцы, взяв и разрушив город, готовились к решающему штурму псковской цитадели (то есть Кремля)[834].

Итак, соединение псковских житийного и летописного рассказов со свидетельством новгородских источников, дополненное выдержками из «Рифмованной хроники» и магистерской грамоты Любскому магистрату, приводит нас к заключению, что в 1269 г. псковичи и новгородцы по-прежнему оставались союзниками и вместе противостояли Ливонскому ордену. Новгородская помощь действительно пришла к Пскову, хотя и по прошествии некоторого времени после начала осады города, но это объясняется определенной удаленностью Новгорода от Пскова. Таким образом, можно говорить о том, что новгородско-псковский военно-политический союз продолжал действовать и после Раковорской битвы 1268 г.

Еще раз это подтвердили события 1270 г., когда новгородцы и псковичи отстаивали свои общие интересы уже не перед лицом внешнего врага, а перед лицом великого князя Ярослава Ярославича. Примечательно, что последний еще в 1269 г. был недоволен военным столкновением Новгорода и Пскова, с одной стороны, и Ливонского ордена, с другой. Тогда он укорял новгородцев, «нача жалити: «мужи мои и братья моя и ваша побита; а вы розъратилися с немци»[835]. Начался конфликт Новгорода с Ярославом, достигший наивысшего накала в следующем, 1270 г. Дело дошло до того, что в пределы Новгородской земли вступили войска самого Ярослава Ярославича, Дмитрия Переяславского и Глеба Смоленского, а чуть ранее существовала опасность посылки ордынской рати на помощь великому князю, едва предотвращенная Василием Костромским[836]. В этих условиях «совкупися в Новъгородъ вся волость Новгородьская, Пльсковичи, ладожане, корела, ижера, вожане»[837]. Лишь вмешательство митрополита способствовало примирению. Заключив соглашение с новгородцами, Ярослав уехал во Владимир, «а в Новегороде остави Андрея Воротиславича; а пльсковичемъ дасть князя Аигуста»[838].

В данном случае мы выделим главное для нас: Новгород и Псков — союзники, вместе противостоящие великому князю Ярославу Ярославичу. Тем не менее, некоторые исследователи в связи с событиями 1270 г. высказывали сомнения относительно равноправного участия новгородцев и псковичей в союзе. Например, А.И. Никитский называл Псков новгородской волостью и при этом ссылался на запись Новгородской Первой летописи под 1270 г.[839] Из советских исследователей такого же мнения придерживалась С.И. Колотилова. Сравнив известие летописи под 1198 г. со статьей 1270 г., она пришла к выводу, что если «в первом случае можно предположить, что псковичи составляли нечто особое от остальной новгородской области, второй текст не оставляет места для таких предположений»[840].

Против подобного подхода к истолкованию летописного сообщения 1270 г. выступил В.Л. Янин. Привлекая статьи 1270 г. и 1316 г., историк отметил, что, «отражая ситуации временных военных союзов между Новгородом и Псковом, оба текста используют для обозначения военного единства клише, обозначившее подобную ситуацию в 1132 и 1136 гг.»[841]. Именно такая трактовка известия 1270 г. нам представляется верной. Псковичи — не составная часть новгородского войска, а союзники новгородцев, Псков же — не пригород Новгорода, а суверенный город-государство.

Казалось бы, данному утверждению противоречит еще одно известие новгородской летописи — о князе Айгусте (Августе), оставленном во Пскове, в чем усматривалась политическая зависимость Пскова от Новгорода.

По поводу Августа Н.И. Костомаров писал, что его направление во Псков — подтверждение права Новгорода «посылать туда… подручников своего князя»[842]. К еще более категоричному выводу пришел А.И. Никитский, полагавший, что новгородцы обращались со Псковом «как с своею собственною волостью», отправляя в 1270 г. наместником князя Августа[843]. Несколько иначе трактовал события 1270 г. В.Т. Пашуто. Отмечая натянутость отношений Довмонта с тверскими князьями, ученый предполагал, что Довмонт на некоторое время был вынужден покинуть Псков, а вместо него Ярослав посадил Августа. Одновременно, последнего В.Т. Пашуто называл вассалом великого князя[844]. С.И. Колотилова видела в наместничестве Августа одно из «прямых свидетельств зависимости Пскова от Новгорода»[845]. В отличие от традиционной в отечественной историографии точки зрения, противоположных взглядов придерживается В.Л. Янин. Он указал на то, что «рассматривая факты вмешательства новгородского князя в псковские дела и имея в виду то обстоятельство, что, как правило, великий князь с получением ярлыка автоматически признавался и новгородским князем, нужно всякий раз четко представлять себе, осуществляет ли такое вмешательство князь от имени великокняжеского или новгородского стола»[846]. В связи с этим В.Л. Янин предлагает усматривать в факте направления Августа в Псков в 1270 г. Ярославом Ярославичем стремление именно великого, а не новгородского князя «не выпустить Псков из системы владимирского великого княжения»[847].

Обращение к летописному рассказу позволяет из всех приведенных мнений присоединиться именно к точке зрения В.Л. Янина. Во всех действиях Ярослава Ярославича видится политика великокняжеской власти. Ярослав оставил в Новгороде и Пскове наместников, когда отправился, во Владимир, а потом в Орду. Об изгнании Довмонта в летописи не говорится ни слова. Можно предполагать, что он оставался в Пскове как князь, избранный самими псковичами, а Август представлял интересы великого князя Ярослава[848], возможно, вел какие-то переговоры с псковичами после недавнего столкновения между Ярославом и вечевыми республиками. Однако даже если признать, что Август осуществлял управление Псковом в полном объеме, то делал он это не от имени Новгорода, а от имени великого князя. Скорее всего, Август был служилым князем у Ярослава, а возможно, и являлся сыном Товтивила Полоцкого, что допускал еще Н.М. Карамзин[849]. Можно также предполагать, что деятельность Августа в Пскове в 1270 г. была того же рода, что и деятельность боярина Вячеслава в 1232 г. В направлении в Псков представителей великого князя в 1232 г. и 1270 г. угадывается наметившаяся тенденция к оформлению взаимоотношений между Псковом и великокняжеской властью, начало документальному закреплению которого было положено «словом» Александра Ярославича Невского к псковичам вскоре после победы над немцами в 1242 г. В ходе событий 1270 г. Псков и Новгород по-прежнему оставались равноправными союзниками, причем они совместно выступали как против внешнего врага, так и против притязаний великих князей (пусть и не всегда успешно).

Однако единство политических устремлений Новгородской и Псковской земель сохранялось лишь до поры до времени. Судя по тому, что в 1283 г. и 1293 г. великий и новгородский князь Дмитрий Александрович после столкновений с новгородцами нашел укрытие и поддержку в Пскове, можно предполагать определенное охлаждение отношений, а вероятно, и конфликт между Новгородом и Псковом, пришедшийся на последние десятилетия XIII в. Основной источник сведений об этих событиях — вновь новгородское летописание, к тому же позднего периода, поскольку в Новгородской Первой летописи старшего извода присутствует лакуна за 1273–1299 гг.

Согласно изложению Новгородской Первой летописи младшего извода, после изгнания в конце 1282 г. Дмитрия из Новгорода, поддержавшего претензии Андрея Александровича Городецкого на великокняжеский стол, старший сын Невского попытался закрепиться в Копорье, но по соглашению с новгородцами «отступися», хотя в крепости оставалась его дружина. «Того же дни (1 января 1283 г. — А.В.) изгони Домонтъ Ладогу ис Копорья, и поимаша всь княжь товаръ Дмитриевъ, и задроша и ладозкого, и везоша и в Копорью на Васильевъ день»[850]. После возвращения Дмитрия Александровича на великое и новгородское княжение в 1284 г. его брат Андрей в 1293 г. вновь предпринял попытку занять великокняжеский стол, наведя на Русь печально знаменитую рать ордынского царевича Дюденя. Татары взяли Владимир, Москву, Дмитров, Волок и ряд других городов, «а Дмитрии во Пьсковъ вбежа»[851]. Отсюда же он бежал в Тверь, когда Андрей с новгородцами собрался его «преимать»[852].

Несколько иначе излагает события другой новгородский летописец — автор Новгородской Четвертой летописи. Из ее текста следует, что Дмитрий бежал во Псков до разгрома низовских городов[853]. Также Новгородская Четвертая летопись уточняет, что Андрей Александрович отправился в Новгород лишь тогда, когда «слышавъ брата своего въ Плескове»[854].

Известия новгородского летописания дополняют псковские летописи, в которых говорится, что «прибежа великии князь Дмитреи Александровичь во Псковъ с Низу, и приаша и псковичи с честью»[855].

Итак, из летописных источников новгородского и псковского происхождения совершенно отчетливо выявляется, что и в 1282/1283 гг., и в 1293 г. Дмитрий Александрович во время конфликтов с Андреем Городецким и поддерживающими его новгородцами находил действенную помощь в Пскове.

Именно таким образом рассуждали С.М. Соловьев и А.В. Экземплярский, причем первый даже называл псковского князя Довмонта «начальствующим» над великокняжеской дружиной в Копорье в 1282/1283 гг.[856]

Осторожностью отличалась позиция Н.И. Костомарова, который указывал на непродолжительность размолвки Пскова с Новгородом, так как Псков ввиду наличия постоянной внешней угрозы был заинтересован в сильном союзнике[857].

Некоторая непоследовательность суждений присутствует у В.И. Охотниковой. Рассматривая события начала 80-х гг. XIII в., она сперва указала на необходимость и выгодность для Дмитрия союза с Довмонтом, «князем самостоятельным, воинственным и сильным», а затем почему-то пришла к выводу, что «Дмитрий Александрович в 1282 г. не рассчитывал на поддержку Пскова», поскольку отправился не туда, а в Копорье. Лишь в 1293 г., как считает В.И. Охотникова, Дмитрий получил помощь у псковичей, потому что к этому времени он стал тестем Довмонта[858].

С возражениями по поводу высказываний В.И. Охотниковой выступила Л.В. Столярова. Исследовательница полагает, что и в 1282/1283 гг., как и в 1293 г., Дмитрий заручился поддержкой псковичей и даже «не исключено, что бежав, от Андрея Александровича из Копорья… укрылся в Пскове»[859]. Л.В. Столярова также соглашается с возможностью того, что брак Довмонта с Марией Дмитриевной состоялся еще в 1281–1282 гг., и именно он «скрепил политический союз Дмитрия Александровича и псковского князя». Правда, автором было отмечено, что «в этом случае было бы трудно объяснить причину поддержки Довмонтом Дмитрия Александровича, что означало бы для него в тот момент резкий конфликт с Новгородом — союзником Андрея Городецкого в его притязаниях на великокняжеский стол»[860].

Оригинальную трактовку событий 1283 г. предложил В.Л. Янин. По его мнению, Довмонт в них «выступает на стороне князя Андрея Александровича против князя Дмитрия Александровича»[861]. Очевидно, подобное толкование стало следствием взгляда В.Л. Янина на период княжения в Пскове Довмонта как на время деятельного союза с Новгородом.

Не со всеми изложенными точками зрения можно согласиться. Так, совсем нет оснований считать Довмонта воеводой Дмитрия в Копорье, ибо летописи ничего об этом не сообщают, да в общем-то, такое было невозможно, учитывая, что Довмонт являлся самостоятельным князем. Относительно бегства Дмитрия в Копорье, а не в Псков, что якобы означало отсутствие помощи ему от псковичей, можно лишь указать на сам факт похода Довмонта на Ладогу, чтобы понять его выбор в пользу Дмитрия. В связи с этим совсем нельзя принять мнение В.Л. Янина. Довмонт совершил вылазку из Копорья тогда, когда там находились сторонники великого князя. Следовательно, псковский князь поддерживал Дмитрия, а не Андрея. Сомнения же Л.В. Столяровой в решительности Довмонта пойти на прямой конфликт с Новгородом мы тоже не можем разделить. Довмонт — князь самостоятельный и, главное, — имеющий мощную опору среди псковской общины.

Таким образом, есть все основания видеть в событиях 1282/1283 гг. и 1293 г. указания на серьезное противостояние между Псковом, взявшим сторону Дмитрия Александровича, и Новгородом, оказавшим помощь Андрею Александровичу. Стоит согласиться с Л.В. Столяровой в том, что брак дочери Дмитрия Александровича с Довмонтом состоялся в 1281 /1282 гг. и имел политическую подоплеку. Именно под 6789 (1281) г. сообщается о первом конфликте великого князя с Новгородом: «Заратися князь Дмитрии с новгородци»[862]. В таких условиях поиск союзника в лице Довмонта был для Дмитрия логичным шагом. Можно полагать, что помощь Пскова была куплена великим князем ценой каких-то уступок псковской городской общине, возможно, путем смягчения прежней политики вмешательства великокняжеской власти во внутренние псковские дела.

Союз с Довмонтом пригодился Дмитрию уже в следующем, 1282 г., когда Андрей Александрович навел на брата татарскую рать. В действиях псковского и великого князей видно политическое и стратегическое единство. Дмитрий, который «выступи с мужи своими и со дворомъ своимъ, и поиха мимо Новъгорода (видимо, из Переяславля. — А.В.), хотя в Копорью», хоть и «Копорьи отступися», все же оставил в крепости своих людей. Об этом можно думать исходя из предъявленных новгородцами князю требований о том, чтобы «мужи твои выступятся ис Копорьи», что те и вынуждены были сделать, но значительно позже, уже в начале нового, 1283 г.[863] Во время нахождения Дмитриевой дружины в копорской крепости Довмонт как раз и совершил набег на Ладогу, причем опять же «ис Копорья», и туда же псковский князь возвратил отбитый «товаръ Дмитриевъ». Примечательно, что Довмонт в Ладоге «задроша и ладозкого» (товара. — А.В.), то есть ограбил новгородский пригород, нанес материальный ущерб самому Новгороду. Подобные действия — яркое свидетельство антиновгородской позиции Пскова и его князя. На этом фоне небезосновательным выглядит допущение Л.В. Столяровой и А.А. Горского о том, что в это время в Пскове нашел прибежище Дмитрий Александрович. Скорее всего, с его согласия и действовал Довмонт, совершая поход на Ладогу. Союз Пскова с великим князем в данной ситуации не должен казаться странным. Еще раз повторим: Дмитрий, поссорившись с Новгородом, был заинтересован в помощи псковичей, а значит, был готов на определенные уступки. И если к тому времени оставались какие-то элементы зависимости Пскова от великокняжеской власти, то наступил момент окончательно от них избавиться. Конечно, псковичи рисковали, вставая на сторону Дмитрия, так как он мог проиграть в борьбе с Андреем. В случае же его победы Псков вправе был потребовать заслуженного вознаграждения в виде уступок со стороны великого князя. Не стоит здесь забывать и династические связи между Дмитрием и Довмонтом, сыгравшие, видимо, не последнюю роль в их отношениях.

Рассмотрев ход событий 1282/1283 гг., мы приходим к заключению, что в них следует усматривать скорее не отражение собственно конфликта между Новгородом и Псковом, а умелое использование последним сложившейся политической ситуации для укрепления своего суверенитета. При этом псковская община сочла возможным пожертвовать союзом с Новгородом и даже пойти на осложнение отношений с ним.

Точно так же объясняется и поддержка Псковом Дмитрия Александровича в 1293 г. Тогда великий князь нашел в Пскове укрытие после разорения Низовской земли Андреем Александровичем и ордынским царевичем Дюденем[864]. Показательны слова псковской летописи в отношении Дмитрия, что «приаша и псковичи с честью»[865]. Решение Пскова оказать помощь великому князю в борьбе с Андреем Александровичем, претендовавшим на владимирский стол не по старшинству, новгородцами и татарами было очень значимым. Особенно в условиях угрозы возможного появления золотоордынской рати в Северо-Западной Руси. Отважиться на подобный шаг псковичи могли только при осознании своего военно-политического могущества. А это еще раз подтверждает тот факт, что в отношениях между Новгородом и Псковом в это время не могло быть никаких условий господства-подчинения, и если два города и действовали в определенные моменты совместно, то только лишь как равноправные союзники.

Оценивая новгородско-псковские взаимоотношения в 80–90-е гг. XIII в. в целом, необходимо заметить, что союз двух городов явно переживал очередные трудности, связанные с противостоянием Новгорода и Пскова друг другу. Отсюда становится понятно, почему в 1299 г., во время осады Пскова немецким войском, псковичам пришлось действовать в одиночку, не рассчитывая на новгородскую помощь[866]. Тем не менее в новгородские летописи было включено сообщение о смерти псковского князя Довмонта, которое сопровождалось похвальными словами о том, что он «много пострадавъ за святую Софею и за Святую Троицю», то есть отмечались военные заслуги Довмонта как перед Псковом, так и перед Новгородом. Одобрительный отзыв в адрес псковского князя, безусловно, свидетельствует о том, что новгородцы признавали роль псковичей в обороне Северо-Западной Руси от внешних врагов.

Период княжения во Пскове литовского выходца князя Довмонта-Тимофея, справедливо считающийся одной из наиболее ярких страниц псковской истории, кроме всего прочего стал тем этапом в новгородско-псковских отношениях, когда в них произошли определенные изменения. Большинство исследователей традиционно рассматривает время княжения Довмонта как эпоху развернувшейся борьбы Пскова против Новгорода, когда Псков пытался избавиться от статуса новгородского пригорода и обрести политическую самостоятельность. Изучая предыдущий период истории Пскова, мы отмечали, что последний уже с 30-х гг. XII в. являлся суверенным государственным образованием. Следовательно, столкновения между Новгородом и Псковом в последней трети XIII в. необходимо рассматривать не по линии борьбы город — пригород, а в плане обострявшегося межволостного соперничества по мере распространения на Северо-Западную Русь власти великих владимирских князей. Попав в сферу великокняжеского влияния в 40-х гг. XIII в. и ощущая вмешательство великих князей в свою внутриполитическую жизнь, Псков настойчиво пытался ограничить степень этого вмешательства. Однако зачастую борьба с великими князьями превращалась для Пскова в конфликт с Новгородом, поскольку великий князь одновременно уже являлся и князем новгородским. Тем не менее сопротивление псковичей распространению великокняжеской власти не носило абсолютного характера. В новой нарождавшейся политической ситуации Псков рисковал остаться в одиночестве перед лицом мощных противников — Ордена, с одной стороны, и Новгорода под суверенитетом великого князя Владимирского — с другой. Ввиду этих обстоятельств псковская община противостояла не великокняжеской власти как таковой, а лишь ее широкому вмешательству во внутренние дела Пскова. Такая позиция псковичей во многом объясняется наличием собственного князя. Скорее всего, именно через него строились отношения Пскова с великими князьями. Псковский князь, признавая в целом номинальную власть князя великого, олицетворял собой в то же время псковский суверенитет, но в рамках общерусского единства. И в этом мы видим серьезное отличие Пскова от Новгорода. Если Новгород, находившийся перед альтернативой признания власти великого князя при ее практической слабости в условиях «еще не начавшегося собирания русских земель и удаленности Новгорода от великого князя» или «вскормления» собственного князя, обязанного своим положением новгородцам, выбрал первый путь[867], то Псков, можно сказать, добился компромиссного решения. В свою очередь великие князья также были заинтересованы в том, чтобы пусть и ценой уступок удержать Псков в своей сфере влияния. Сама великокняжеская власть еще только начинала укрепляться, причем в сложную эпоху постоянной угрозы разорения Северо-Восточной Руси со стороны монголо-татар и периодически проявлявшихся сепаратистских настроений в Новгороде, грозивших полным выпадением Новгородской земли из системы русской государственности, складывавшейся под эгидой великокняжеской власти. Учитывая все изложенные обстоятельства, укажем на то, что противостояние между Новгородом и Псковом в последней трети XIII в. не могло носить серьезного характера, так как псковичи признавали великокняжеский суверенитет, а великий князь в это время уже совмещал функции князя новгородского. Взаимные интересы Новгорода и Пскова в деле обороны своих территорий от внешней агрессии (в первую очередь — со стороны крестоносных государств Восточной Прибалтики) делали новгородско-псковские конфликты явлением кратковременным, хоть и спорадически повторяющимся. Главным же оставалась заинтересованность двух крупнейших северо-западных волостей в создании и укреплении военно-политического союза между ними.

2. Новгородско-псковские взаимоотношения в условиях возвышения Москвы

Смерть Довмонта внесла достаточно серьезные изменения в политическую жизнь Пскова, что вызвало коррективы и во взаимоотношениях с Новгородом. К сожалению, столь интересный период псковской истории, каким являлись первые два десятилетия XIV в., оказался мало освещенным на страницах как новгородского, так и псковского летописания. Подробные летописные записи, на основании которых можно судить о характере отношений между Новгородом и Псковом, начинаются лишь с событий 1320/ 1321 гг. Учитывая малочисленность и краткость псковских известий на страницах летописных памятников, считаем возможным привлекать другие письменные источники, пренебрегать сведениями которых ввиду их значимости не следует.

Со смертью Довмонта в 1299 г. Псков лишился яркого и сильного князя, который олицетворял суверенитет Псковский земли. Данное обстоятельство привело к некоторому ослаблению политической активности псковичей. Сложившейся ситуацией воспользовались Новгород и великокняжеская власть в лице Андрея Александровича Городецкого, усилившие свое влияние на Псков. Так позволяет судить содержание грамоты Новгорода к Михаилу Ярославичу Тверскому, которую в общих чертах можно датировать второй половиной первого десятилетия XIV в. Из ее текста следует, что в период великокняжения Андрея в Пскове «едъ хлебъ» князь Федор Михайлович[868]. Этот Федор Михайлович — белозерский князь начала XIV в. (как его идентифицировал В.Л. Янин)[869], о котором лишь известно, как отмечал А.В. Экземплярский, что он дважды был женат — в 1302 г. на дочери какого-то ордынца Велбласмыша, а в 1314 г. — на дочери Дмитрия Жидимирича, видимо, новгородского боярина[870]. Исследователи справедливо называли Федора Михайловича великокняжеским наместником и кормленщиком в Пскове[871].

Можно предположить, что появление князя Федора в Пскове — результат договоренности с Андреем Александровичем еще при жизни Довмонта. Вполне вероятно, что Довмонт стремился обеспечить себе преемника на княжеском столе Пскова под защитой великокняжеской власти. По всей видимости, Довмонт был бездетен. Литовский князь Давыдко, сидевший во Пскове в начале 20-х гг. XIV в., вряд ли был сыном Довмонта, как полагают некоторые исследователи[872], так как, если бы это было в действительности, то Давыдко стал бы псковским князем уже в 1299 г., даже будучи малолетним. Поэтому, не имея наследника, Довмонт передавал право назначения в Псков нового князя после своей смерти великому князю Андрею Александровичу. Предположение о существовании между Андреем и Довмонтом какой-то договоренности вполне допустимо, ибо контакты последнего с великокняжеским домом были достаточно тесными. Не случайно второй женой Довмонта являлась дочь Дмитрия Александровича. Кроме того, примечательно, что в 1299 г. после победы над немцами под Псковом, как явствует из Жития князя, Довмонт «вельневича изымавъ к великому князю Андрееви»[873], то есть отослал пленных немцев к Андрею Городецкому. Это — явное свидетельство тесных отношений Довмонта с великим князем. С.В. Белецкий без должных на то оснований предполагает наличие политической зависимости Довмонта от Андрея Александровича[874].

Из грамоты известно, что «городъ стольный Пльсковъ» дали Федору Михайловичу «князь великыи Андреи и вьсь Новгородъ»[875]. В.Л. Янин верно заключил, что полученное князем Федором кормление «находилось в совместной юрисдикции Новгорода и князя»[876]. Учитывая, что одновременно с Федором Белозерским в Новгороде кормился князь Борис Константинович, которому была передана Корела, полагаем, что наличие в Пскове после смерти Довмонта наместника означало усилие влияния на Псковскую землю не новгородской, а именно великокняжеской власти. Считаем, что Федор Белозерский был направлен в Псков Андреем Александровичем во второй половине 1299 г. или, по крайней мере, в 1300 г., то есть сразу же после кончины Довмонта. Это был самый удобный момент для великокняжеской власти, когда она могла попытаться восстановить свои позиции, утраченные с вокняжением Довмонта. Тот факт, что Федор Михайлович стал великокняжеским наместником, говорит об успехе политики Андрея Александровича.

Однако, по всей видимости, князь Федор не обладал выдающимися качествами своего знаменитого предшественника, что, конечно, подрывало авторитет великого князя в Пскове. Из уже цитированной грамоты известно, что «како пошла рать, и онъ (Федор. — А.В.) отъехаль, городъ повьргя, а Новагорода и Пльскова поклона не послушалъ… Новгородьскую волость пусту положилъ, братию нашю (то есть псковичей. — А.В.) испродалъ»[877]. Интересно, что столь же нелестных слов удостоился и новгородский наместник Борис Константинович, который «Корелу всю истерялъ и за немце загонилъ»[878]. Думаем, что «рать», которую не сумел отразить Федор Михайлович, это то же вторжение «немцев» на Корелу, упомянутое в связи с именем князя Бориса. В.Л. Янин справедливо предположил, что в грамоте говорится о просчетах великокняжеского наместника во время похода шведов в новгородские владения, предпринятом в 1300 г., когда они построили в устье Охты крепость Ландскрона, разрушенную новгородцами в следующем, 1301 г.[879] Очевидно, что действия Федора Белозерского вызвали возмущение у псковичей в том же 1300 г., хотя еще в прошлом веке И.Д. Беляев относил события, связанные с неудачными действиями князя Федора, к 1307 г., когда ливонские немцы напали на Псков[880], что представляется нам неверным ввиду ошибочной датировки И.Д. Беляевым грамоты, о чем речь пойдет чуть ниже. Вероятно, Федор Михайлович решил покинуть на время Псков и в 1302 г. оказался в Орде[881]. Когда он оттуда вернулся, и если вернулся, то в Псков или в Новгородскую землю, выяснить не представляется возможным[882]. В любом случае протест против действий Федора Михайловича и Бориса Константиновича, оформленный специальной грамотой, имел место уже после смерти Андрея Александровича, то есть после 1304 г., при великокняжении Михаила Ярославича Тверского, но не позднее 1307 г., так как документ скреплен печатью архиепископа Феоктиста, скончавшегося в 1307 г.[883]

Более точно определить время жалобы новгородцев и псковичей на Федора Михайловича и Бориса Константиновича представляется затруднительным, хотя В.Л. Янин предложил датировать грамоту промежутком между февралем 1305 г. и февралем 1307 г., когда новгородским посадником был Юрий Мишинич, упоминаемый в грамоте как Гюргя[884]. В.Л. Янин исходил в своих построениях из собственной гипотезы о ежегодной смене или переизбрании посадников, ставшей нормой после посадничьей реформы в Новгороде на рубеже XIII–XIV вв.[885]

Мнение В.Л. Янина относительно осуществленного около 1300 г. преобразования посаднического управления подверглось критике со стороны Дж. Х. Линда, который полагает, что «из известных фактов о сменах на посту посадника в период с 1290 по 1316 гг. не вытекает никаких оснований для предположений, что в эти годы была введена реформа посадничества, которая означала переход от неограниченного во времени срока посадничества к ограничению его до одного года», поэтому «в данном случае исследователи не получают орудия для более точного датирования документов того времени»[886]. В частности, датский историк обратил внимание на то, что грамоты с упоминанием посадника Юрия Мишинича «невозможно датировать уже, чем 1304–1307 гг.»[887]. В таком случае, определение времени обращения новгородцев к новому великому князю Михаилу Ярославичу Тверскому с жалобой на андреевых наместников может основываться лишь на логических допущениях. Исходя из этого, мы, вопреки В.Л. Янину, склонны вслед за составителями сборника «Грамоты Великого Новгорода и Пскова», а также за А.А. Зиминым относить грамоту с упоминанием Федора Михайловича Белозерского именно к 1304–1305 гг.[888], скорее даже к 1304 г., поскольку смерть Андрея Александровича в 1304 г. должна была заставить новгородцев сразу же обратиться к новому великому князю Михаилу с просьбой разобраться с андреевыми наместниками в Новгороде и Пскове.

Принимая во внимание датировку грамоты, рассказывающей о псковском кормленщике Федоре Михайловиче, 1304 г. и допуская справедливость предположения В.А. Кучкина о возвращении князя Федора в Белозерскую отчину после женитьбы в Орде в 1302 г., полагаем, что белозерский князь Федор Михайлович являлся великокняжеским наместником в Пскове, направленным Андреем Александровичем Городецким, в 1299–1301/2 гг. По всей видимости, Федор находился на службе у Андрея, не будучи владетельным князем. Кроме того, основываясь на тексте грамоты о том, что он был направлен в Псков не только великим князем, но и от «вьсь Новгородъ», можно предполагать факт вхождения Белоозера в состав новгородских владений в самом начале XIV в. Это тем более вероятно, ибо в 20-х гг. XIV в., по свидетельству псковского летописца под 1327 г., «область» Новгородская простиралась «от Белоозера и от Заволочия», то есть, как верно заметил В.А. Кучкин, «к 1327 г. новгородцы сумели захватить какую-то часть территории Белозерского княжества»[889]. Схожая ситуация могла иметь место и в начале XIV в. Таким образом, становится ясно, почему Федор Михайлович, бывший, очевидно, служилым князем у Андрея Александровича, был направлен в Псков не только от имени великого князя, но и от имени Новгорода, имевшего возможность включить на некоторое время Белоозеро в границы своих владений.

В Пскове Федор Михайлович, как мы полагаем, наместничал недолго. И «отъехал» он из города вряд ли по своей воле. Скорее всего, это стало следствием действий возмущенных псковичей и поддержавших их новгородцев, чью волость «попустил» Федор. После возвращения из Орды Федор Михайлович, как и Борис Константинович, в 1304 г. «коммендировались тверскому князю, войдя в соглашение с его боярами, и получили уже от них на началах "кормления" новгородские "волости"…»[890]. В этом можно согласиться с Л.В. Черепниным, хотя его дальнейший вывод о том, что еще до приезда Юрия Даниловича Московского и Михаила Ярославича Тверского «уже намечался союз Новгорода с Тверью»[891], вызывает недоумение. В летописной статье 1304 г. Новгородской Первой летописи, на которую опирался в своих построениях Л.В. Черепнин, как раз наоборот, говорится о конфликте новгородцев с тверскими наместниками, въехавшими в Новгород и, вероятно, Торжок[892]. Думается, что в любом случае Федору Белозерскому не удалось вернуться во Псков.

Появился ли во Пскове с обретением Михаилом Тверским великокняжеского стола новый наместник, выяснить затруднительно. Как новгородские, так и псковские летописи умалчивают о псковских событиях этого времени. Однако данное обстоятельство не помешало И.О. Колосовой утверждать, что в Пскове до 1308 г. появился присланный из Новгорода посадник Григорий Климович (брат новгородских посадников Андрея и Семена Климовичей), чьи две буллы найдены на территории Пскова; после него в Пскове, по мнению И.О. Колосовой, была проведена реформа по учреждению местного посадничества, и первым самобытным псковским посадником стал Борис, известный по псковским летописям[893]. В этом исследовательница повторила предположение А.И. Никитского, писавшего, что «в начале XIV столетия и посадники во Пскове делаются выборными;…в пример можно указать на посадника Бориса, семья которого и впоследствии доставляла Пскову посадников»[894]. Стоит заметить, что И.О. Колосова не делает ссылок на мнение своего предшественника.

Выводы И.О. Колосовой были поддержаны и развиты В.Л. Яниным. Исследователь считает, что «устранение Федора Михайловича имело далеко идущие последствия: после него во Пскове учреждается посадничество…»[895].

Точка зрения о реорганизации посаднического управления в Пскове в начале XIV в., высказанная И.О. Колосовой и В.Л. Яниным, представляется недостаточно аргументированной. Во-первых, нет никаких оснований считать Григория Климовича посадником, присланным из Новгорода. Во-вторых, тесная привязка учреждения местного псковского посадничества к отъезду из Пскова князя Федора Михайловича проистекает из неверной датировки В.Л. Яниным уже цитировавшейся грамоты. В-третьих, 1308 г. — лишь первое упоминание в летописи о посаднике Борисе; занимать эту должность он мог и ранее. В-четвертых, местное посадничество в Пскове существовало по крайней мере с начала XII в., так как еще под 1132 г. в летописи назван посадник Мирослав. И наконец, в-пятых, Федор Белозерский — не последний князь, сидевший в Пскове в первой четверти XIV в. до появления здесь Александра Михайловича Тверского в 1327 г.

В приписках летописного содержания к богослужебным книгам псковского происхождения упоминаются после Федора Белозерского два князя в Пскове: Иван Федорович и Борис[896]. Запись с упоминанием псковского князя Ивана Федоровича и посадника Бориса, по уточнению Л.В. Столяровой, датируется 19 ноября 1310 г.[897] Вторая запись, с указанием на то, что «том же лете въшьлъ въ Пльсковъ» князь Борис, имеет дату 17 мая 1313 г.[898] Совершенно очевидно, что после Федора Михайловича Белозерского в Пскове находились князья. Мнение А.И. Никитского о том, что это были новгородские наместники[899], не представляется верным. Скорее всего, и Иван Федорович, и Борис являлись наместниками великого князя, такими же, каким был Федор Михайлович.

Когда появился в Пскове князь Иван Федорович и когда он покинул город, когда закончилось псковское княжение Бориса — точно мы не знаем. Однако связь обоих князей с великим князем Михаилом Ярославичем Тверским очевидна. Полагаем вслед за В.А. Кучкиным, что Ивана Федоровича можно отождествить с сыном Федора Давыдовича Галицкого, сына Галицко-Дмитровского князя Давыда Константиновича, а Бориса — с Борисом Давыдовичем, братом Федора Давыдовича, упоминаемым в качестве дмитровского князя в Никоновской летописи под 1334 г. в связи с рассказом о его смерти в Орде[900]. Таким образом, князья Иван и Борис, сидевшие в Пскове в начале XIV в., — потомки галицкого князя Давыда Константиновича. Есть основания предполагать, что «при княжении во Владимире Михаила Ярославича Тверского Дмитровское и Галицкое княжества были поставлены в какую-то зависимость от великокняжеской власти»[901]. В таком случае как Иван Федорович, так и Борис Давыдович — ставленники не Новгорода, а именно Михаила Тверского, то есть — великокняжеские наместники. Используя своих служилых князей, Михаил Ярославич (как и чуть раньше Андрей Александрович посредством Федора Михайловича Белозерского) стремился более прочно включить Псков в орбиту политики великого князя. В то же самое время псковские князья-наместники олицетворяли собой сам институт княжеской власти, без которого государственная целостность Псковской земли мыслиться не могла. Параллельно с властью наместника в Пскове в начале XIV в., как и ранее, продолжала осуществляться посадничья власть. Недаром псковские летописи подробно зафиксировали деятельность посадника Бориса, чье имя впервые упоминается под 1308 г. и о чьей смерти сообщается под 1312 г.[902]

И наличие собственных посадников, и прямая подчиненность великокняжеской власти делали Псков недоступным для новгородских притязаний. О какой-либо зависимости Пскова от Новгорода источники не сообщают и возможностей для подобного их истолкования не дают. Наоборот, интересы псковичей и новгородцев, как и прежде, в начале XIV в. не всегда совпадали. Так, под 1307 г. Псковская Третья летопись рассказывает о том, что «бысть псковичемъ немирье съ владыкою Феоктистомъ и с Новогородци»[903]. Известный исследователь церковно-политической истории Новгорода А.С. Хорошев писал по поводу данного летописного свидетельства, что конфликт был вызван стремлением Пскова, организовать собственную автокефальную епархию с целью достижения «равновесия государственной и церковной власти в своих землях»[904]. Еще больший акцент на политической подоплеке столкновения между псковичами и новгородцами в 1307 г. сделал В.Л. Янин (хотя, как нам кажется, ошибочно связывал его с назначением во Псков в качестве князя-кормленщика, Федора Михайловича)[905].

Действительно, политические мотивы взаимного недовольства Новгорода и Пскова в 1307 г. представляются преимущественными. Считаем возможным связывать новгородско-псковские противоречия в начале великокняжеского правления Михаила Ярославича Тверского с разгоравшейся борьбой между Москвой и Тверью за лидерство в русских землях. Новгородцы, хотя и вынуждены были принять у себя Михаила, все же «при первой же удобной возможности намеревались избавиться» от него[906]. Неприязнь Новгорода по отношению к тверскому князю — факт, не вызывающий сомнений у исследователей[907]. Подтверждением тому служит летописное сообщение о том, что уже в 1312 г. «заратися князь Михаило к Новугороду и наместникы своя выведе, не пустя обилья в Новьгород, а Торжекъ зая и Бежичи и всю волость»[908]. В дальнейшем военные столкновения между Новгородом и Тверью происходили в 1314 г., 1315 г., 1316 г., 1318 г.[909] По всей видимости, территориальные споры с Тверью способствовали тому, что Новгородская земля изначально заняла жесткую антитверскую позицию и ориентировалась на союз с Москвой и московским князем Юрием Даниловичем, хотя явное выступление Новгорода на стороне Москвы против Твери впервые отмечено летописью только под 1314 г.[910] Однако политика Юрия Даниловича находила очевидное сочувствие у новгородцев.

В отличие от Новгорода, Псков, наоборот, в течение всего первого десятилетия великокняжения Михаила Ярославича находился в тесном контакте с Тверью через тверского князя. Именно Михаил разрешил конфликт псковичей с прежним великокняжеским наместником Федором Михайловичем Белозерским, присланным еще Андреем Александровичем Городецким. Из-под руки того же Михаила Ярославича Псков принял в качестве наместников сначала Ивана Федоровича (до 1310 г.), а затем (в 1313 г.) Бориса Давыдовича, князей галицко-дмитровской ветви, находившихся, как можно полагать, на службе у представителей тверского княжеского дома. Не сомневаемся, что все это говорит в пользу предположения о псковско-тверском сближении в начале великокняжеского правления Михаила Ярославича.

Таким образом, очевидно несовпадение позиций Пскова и Новгорода по отношению к начавшейся борьбе между Москвой и Тверью за политическое преобладание в северо-восточной Руси. Вполне возможно, что и «немирье» псковичей с новгородским владыкой Феоктистом (а значит — с новгородцами) в 1307 г. могло быть связано с московско-тверскими столкновениями. Это тем более вероятно, если учесть, что в том же 1307 г. произошел военный конфликт между Москвой и Тверью. Как явствует из приписки к псковскому Апостолу 1307 г., сделанной писцом Домидом, «сего же лета бысть бои на Руськои земли, Михаилъ с Юрьемъ о княженье Новгородьское»[911]. Война Москвы с Тверью, вызванная борьбой за Новгород, вполне могла способствовать обострению новгородско-псковских отношений, принимая во внимание промосковскую позицию Новгорода и протверскую — Пскова.

Ориентация Пскова на Тверь, как кажется, имела место вплоть до 1314 г. Скорее всего, проводником такой политики было политическое руководство города во главе с посадником Борисом и его преемниками. Борис упомянут рядом с наместником Михаила Тверского в Пскове — князем Иваном Федоровичем[912]. После смерти в 1312 г. Бориса, при новом посаднике, чье имя нам неизвестно, в Псков въехал другой наместник Михаила Ярославича — князь Борис Давыдович. До каких пор он находился в Псковской земле, неизвестно, но можно предположить, что его наместничество закончилось зимой 1314/1315 гг. В 1314 г. новгородцы с помощью князя Федора Ржевского, присланного от Юрия Даниловича из Москвы, «изъима наместникы Михаиловы», воспользовавшись отсутствием Михаила Ярославича, уехавшего в Орду, заключили мир с его сыном Дмитрием Грозные Очи, попытавшимся, но не сумевшим организовать поход на Новгород, и «послаша по князя Юрья на Москву»[913]. Очередной московско-тверской конфликт, в котором активно участвовали новгородцы, завершился временной победой противников тверского князя. Но, как представляется, со стороны Твери последовали ответные меры. Летопись под 1314 г. сообщает, что «тои же зимы хлебъ бяше дорогъ в Новегороде»[914]. По всей видимости, произошло то же, что и двумя годами раньше, когда Михаил Ярославич «не пустя обилья в Новьгород»[915]. Считаем, что в 1314 г. тверичи перекрыли пути подвоза в новгородские земли низовского хлеба. Это не могло не отразиться на ситуации во всем северо-западном регионе Руси. Псковские летописи под 1314 г. повествуют, что «бысть драгость люта, по пяти гривенъ зобница; и тогда бяше притужно вельми людемъ»; и хотя говорится, что «изби мраз вся жита», но при этом указывается, что «бяше же та драгость много время»[916]. Безусловно, продолжительной нехватки продовольствия в Пскове можно было избежать, если бы хлеб доставлялся из Низовской земли. Но тверичи, как считаем, «не пустя обилья». Ситуация во Пскове обострилась до предела[917]. По свидетельству новгородского летописца, «въ Пльскове почали бяху грабити недобрии людие села и дворы в городе и клети на городе, и избиша ихъ Пльсковичи съ 50 человекъ»[918]. В такой сложной обстановке прочность власти и популярность наместников тверских князей (а это мог быть и князь Борис Давыдович) в Пскове, вероятно, сильно пошатнулись. Вряд ли они остались в городе. Видя перед собой пример новгородцев, изгнавших наместников Михаила Ярославича, псковичи тоже могли «показать путь» Борису или его преемнику. В этом случае у Пскова появлялась удобная возможность избавиться от великокняжеской зависимости в целом.

Вполне допустимо, что в последующее время наместничества великого князя в лице его служилых князей в Пскове более не существовало. В пользу такого предположения свидетельствует фраза Псковской Третьей летописи о том, что приезд в Псков в 1461 г. наместника Василия Васильевича произошел «не по псковскомоу прошению, но по старине»[919]. Следовательно, старина, — давно сложившийся характер связей Пскова с великокняжеской властью — не оставляла для наместников великих князей места.

Предполагаемый нами ход событий объясняет позицию Пскова по отношению к Твери и тверскому и великому князю Михаилу Ярославичу в последующие несколько лет. В 1316 г., после очередного изгнания из Новгорода Михайловых наместников, в ответ на что последовал поход Михаила к новгородским владениям, псковичи явно действовали на стороне новгородцев. Как рассказывает летописец, «соидеся вся волость новгородская: Пльсковичи, ладожане, рушане, корела, ижера, вожане»[920]. Конечно, здесь нет оснований усматривать факт вхождения Пскова в состав новгородской территории, о чем писала С.И. Колотилова[921], и уж тем более говорить о положении Пскова как новгородского пригорода, «по приглашению новгородского веча» идущего на помощь главному городу, как это делал И.Д. Беляев[922]. Прав В.Л. Янин, отметивший, что «для обозначения военного единства» Новгорода и Пскова летописец использует устаревшее клише, пригодное для описания событий XII в., а не XIV в.[923] К 1316 г. псковичи уже утратили протверскую ориентацию и присоединились к новгородцам — союзниками Москвы и одним из главных противников Твери. Считаем, что причиной такой резкой смены внешнеполитического курса Пскова стали действия Михаила Ярославича в 1314 г. Его недальновидность привела к тому, что помимо Новгорода от недостатка продовольствия пострадал тогда и Псков, и псковичи отвернулись от тверского князя. Союзные отношения между псковичами и новгородцами отчетливо прослеживаются и в событиях 1318 г. Очередное столкновение Юрия Даниловича с Михаилом Ярославичем, приведшее к жестокому поражению московского князя в кровопролитном сражении под Тверью, закончилось тем, что Юрий «прибежа в Новъгородъ, и позва новгородцевъ съ собою, и идоша с ним всь Новъгородъ и Пльсковъ»[924]. Здесь Псков — заодно с Новгородом и Москвой, сочувствие Твери осталось в прошлом. Однако князь московский — еще не великий князь. Поэтому несомненно, что, порвав с Тверью, Псков обрел независимость от великокняжеской власти.

В последующие годы, как представляется, Псковская земля заняла выжидательную позицию, не вмешиваясь активно в борьбу московских и тверских князей между собой. Переход великокняжеского ярлыка из рук в руки — от Михаила Ярославича к Юрию Даниловичу, затем к Дмитрию Михайловичу и обратно к Юрию — позволил Пскову сохранить свой суверенитет в полном объеме. В то же время можно предположить, что, опасаясь быстрого и серьезного возвышения кого-либо из воюющих князей, псковичи по мере необходимости выступали в московско-тверских отношениях, причем, как кажется, на стороне более слабого в тот или иной момент князя. Видимо, такая политика Пскова не повлияла на его союзнические связи с Новгородом, возобновившиеся во второй половине 10-х гг. XIV в. По крайней мере, в летописях не сообщается о каких-либо конфликтах между Новгородом и Псковом за это десятилетие. Ситуация изменилась лишь в начале 20-х гг.

Согласно рассказу Новгородской Первой летописи, в 1322 г. Юрий Данилович, потерпев поражение в битве на Урдоме от тверского князя Александра Михайловича, «вбежа въ Пльсковъ», а «оттоле призваша и новгородци по крестному целованию»[925]. Об этих же событиях сообщают и псковские летописи, но под 1323 г.[926]

Разница в хронологии — не единственное несоответствие псковского и новгородского источников. Еще более важно смысловое отличие двух рассказов. Не случайно немецкий исследователь псковского летописания Г.-Ю. Грабмюллер отметил, что период с начала 20-х гг. до середины XIV в. «передан в хрониках двух городов в различных интерпретациях»[927].

Псковская и новгородская летописные традиции в рассказе о событиях 1322/1323 гг. действительно сильно разнятся. Новгородская Первая летопись объясняет отъезд Юрия Даниловича из Пскова в Новгород тем, что «въ Пльскове бяше литовьскыи князь Давыдко»[928]. Совсем иначе и более детально рассказывается о случившемся в псковском источнике. Сообщив о приезде Юрия «с Низу», псковский летописец уточняет, что «прияша его псковичи с честию от всего сердца»[929]. Однако «тое же осени избиша немцы псковичь», в связи с чем «послаша псковичи къ Давыду князю в Литву, и Давыдъ князь приеха на сыропустънои недели в четвертокъ»[930]. При этом Юрий еще находился во Пскове. Псковское войско во главе с Давыдом «плени землю Немецькую до Колывани; а князь великии Георьги поеха изо Пскова в Новъгород»[931]. После этого в псковских летописях сообщается, что «тое же весны придоша немцы къ Пскову»[932], из чего следует, что бегство Юрия во Псков и последовавший затем его уход в Новгород произошли именно в 1322 г., как датирует эти события новгородский источник. Поход немцев на Псковскую землю в 1323 г. был непосредственно связан с псковско-немецкими военными столкновениями, имевшими место годом раньше, но мы пока остановимся лишь на обстоятельствах пребывания Юрия Даниловича во Пскове и появления здесь литовского князя Давыда.

Нет никаких сомнений относительно того, что новгородская летопись намеренно замалчивает целый ряд существенных фактов. Это и понятно, так как Юрий оказывается в 1322 г. принятым в Новгороде. Напротив, псковский источник всячески намекает на крайне напряженные взаимоотношения московского и великого князя со Псковом. Думается, что они были вызваны неудачными действиями Юрия Даниловича в качестве военного руководителя в условиях нападения немцев на псковские владения Гдов и Черемест. Конфликт псковичей с Юрием, его отъезд в Новгород, появление в Пскове князя Давыда из Литвы, с которой новгородцы имели постоянные столкновения — все это вместе не могло не сказаться на характере новгородско-псковских отношений.

Историки не обошли своим вниманием сюжет 1322 г. Еще С.М. Соловьев, отмечая в целом «неприятности, переходящие иногда в открытую вражду» между Новгородом и Псковом, указывал на появление в псковских внешних связях ориентации на Литву, иллюстрируя свои предположения ссылкой на летописный рассказ о призвании во Псков литовского князя Давыда[933].

И.Д. Беляев относил факт приглашения Давыда не к 1322 г., а к более раннему времени, «по смерти Довмонта», поскольку считал последнего отцом Давыда. Юрия же Даниловича И.Д. Беляев поместил в число тех князей, которые «решались жить в Пскове только по крайней нужде»[934]. По мнению историка, приезд Юрия в Псков не был чем-то необычным и не вызвал какого-либо политического резонанса, ибо Давыд Довмонтович почти все время «проживал в Полоцке у родственников»[935].

Н.И. Костомаров, рассматривая сюжет о появлении в Пскове Юрия Даниловича, считал, что Давыд, как и изборский князь Евстафий, был приглашен из Литвы еще до приезда великого князя. Известному историку эти «поступки Пскова казались признаком расторжения связи с Новгородом»[936]. В то же время, как предполагал Н.И. Костомаров, несмотря на то что при этом «псковичи как будто делались подручниками Гедимина», Псков «не считал себя… во вражде с Новгородом…»[937].

А.И. Никитский, наоборот, пришел к выводу о полном разрыве новгородско-псковских отношений, что стало следствием именно приглашения Давыда, которое «имело смысл не столько подчинения Литве, сколько вызова старейшему брату»[938]. В фактах призвания князей из-под литовской руки А.И. Никитский видел проявление новых отношений между Новгородом и Псковом, ставших очень неприязненными.

О политическом обособлении Пскова от Новгорода в связи с появлением на псковском столе князя Давыда писал и А.Е. Пресняков, по мнению которого это было «обусловлено их (Новгорода и Москвы. — А.В.) бессилием удержать в своих руках оборону Пскова» от немцев[939].

Литовский фактор не оставляли без внимания и советские историки. В частности, В.Т. Пашуто, указав на призвание «литовского вассала» Давыда псковичами, писал, что «новгородское боярское правительство расценило проникновение Литвы в Псков как угрозу своей независимости», что привело к новгородско-псковскому конфликту[940].

Еще более уверенно говорил о смысле событий 1322/1323 гг. А.Н. Насонов, который незадолго до В.Т. Пашуто определил их как «время, когда боярский Псков разорвал с новгородцами, бросив им вызов приглашением князя Давыдки из Литвы»[941].

Как показывает обзор приведенных мнений отечественных исследователей XIX–XX вв., обращавшихся к вопросу о взаимоотношениях Новгорода и Пскова в условиях отъезда Юрия Даниловича в Новгород и посажения на псковский княжеский стол Давыда Городенского, в историографии наметилась тенденция рассматривать события 1322 — начала 1323 гг. как острый конфликт Новгорода с Псковом из-за ориентации последнего на Литву. Представляется, что причинно-следственная связь была несколько иной.

Стоит напомнить, что после 1314 г. Псков возобновил тесные связи с Новгородом, которые сохранялись вплоть до приезда Юрия Даниловича. Утверждать обратное нет никаких оснований, равно как и говорить об открытой пролитовской политике псковичей. Сами обстоятельства появления Юрия в Пскове указывают на лояльное отношение местной общины к недавнему великому князю, который одновременно был и новгородским князем. Согласно псковским летописям, «прияша его псковичи с честию от всего сердца». Юрий Данилович оставался в городе достаточно длительное время, так как он «еще бяше въ Пскове» тогда, когда «на сыропустънои недели» после осеннего нападения немцев на псковские владения по призванию псковичей прибыл князь Давыд Городенский. Найти убежище в Пскове после поражения от Александра Тверского и разграбления великокняжеского имущества («товара») Юрий Данилович мог только в случае поддержки его со стороны псковичей. Следовательно, причин для конфликта между Псковом и Новгородом первоначально не было. Они могли возникнуть лишь в связи с отъездом Юрия из Пскова.

Новгородская летописная традиция утверждает, что это произошло из-за того, что в Пскове уже «бяше литовьскыи князь Давыдко. «Однако мы склонны больше доверять псковским источникам. Из них следует, что Юрий приехал много раньше Давыда. Объяснение, как кажется, кроется больше не в факте призвания псковичами Давыда Городенского, а в поведении Юрия Даниловича во время нападения немцев на пограничные псковские территории. Как можно полагать, деморализованный Юрий не смог организовать должный отпор немецким отрядам, а точнее — не сумел выполнить возложенную на него задачу по охране псковских рубежей. Поэтому у общины Пскова были все основания начать поиски нового князя. Им и стал Давыд, призванный из Литвы. После этого необходимость удерживать на псковском столе Юрия уже отпала. В данных обстоятельствах понятным становится отъезд Юрия Даниловича в Новгород зимой 1322/1323 гг. Ссора псковичей с великим князем, пусть и лишившимся на время ханского ярлыка[942], означала одновременно и конфликт с Новгородом. Именно так позволяют думать события следующего года.

В отместку за осенний набег немцев на псковские пограничные территории Давыд сразу же по своем прибытии в Псков организовал поход «за Норову», закончившийся тем, что псковичи «плени землю Немецькую до Колывани»[943]. Ответ последовал скоро. Немецкое войско появилось под стенами Пскова сначала 11 марта 1323 г., но через 3 дня повернуло назад, а затем — 11 мая, уже «в силе тяжце», «в кораблех и в лодиях и на конях, с пороки и з городы и со инеми многими замышлении»[944]. Осада длилась 18 дней, город выдержал, по-видимому, не один штурм, погиб посадник Селила Олексинич, псковская волость за рекой Великой была разграблена и пленена. Лишь своевременная помощь изборского князя Евстафия, который «подъимя изборянъ», и возвратившегося «из Литвы с людьми своими» князя Давыда спасла псковичей — немцы были разбиты и «отбегоша… со многимъ студомъ и срамомъ»[945].

В связи с историей нападения немцев на Псков в 1323 г. чрезвычайно важно для выяснения характера новгородско-псковских отношений после отъезда Юрия Даниловича из Пскова определить позицию Новгорода и его князя. Новгородская и псковская летописные традиции дают различные рассказы о действиях новгородцев в этот момент. Согласно псковскому источнику, во время осады «гонцы многи гоняхутъ от Пскова ко князю Георгию и к Новугороду со многою печалию и тугою»[946]. Как выясняется, «князь великии Георгии и новогородцы не помогоша»[947]. Новгородская Первая летопись о псковских событиях вообще ничего не сообщает. В Новгородской Четвертой летописи содержится заимствование из псковского источника, однако все сведения о просьбах псковичей о помощи и об отказе новгородцев в ней опущены[948]. Такая купюра представляется неслучайной. Новгородский летописец преднамеренно выбросил из псковского рассказа все те детали, которые порочили Новгород и новгородского князя Юрия Даниловича. Оснований же не доверять псковской летописи у нас нет. Исходя из ее сведений можно сделать вывод о том, что к лету 1323 г. отношения между Новгородом и Псковом были крайне напряженными, если не сказать враждебными. По всей вероятности, новгородско-псковский разрыв произошел в конце 1322 — начале 1323 г. и был напрямую связан с отъездом Юрия Даниловича из Пскова на новгородский стол и появлением на псковском княжении Давыда Городенского. Примерно в это же время новгородские и псковские интересы столкнулись во внешнеполитической сфере. Псков оказался прочно привязан к литовско-тверскому союзу, а Новгород был вынужден пойти на неожиданное сближение с Ливонским орденом, традиционно представлявшим угрозу северо-западной Руси.

От 1323 г. сохранилась договорная грамота между новгородцами и ливонскими немцами о заключении союза, направленного против литовцев и «всех их друзей и помощников», под которыми в первую очередь подразумевались псковичи[949]. Более точная датировка показывает, что подписание этого договора произошло в начале 1323 г., то есть приблизительно тогда, когда Псков после появления Давыда Городенского покинул Юрий Данилович. Если не принимать явно ошибочную дату К.Е. Напьерского и Б.Я. Рамма (23 декабря)[950], то остаются варианты Ф. Бунге — Е.В. Чешихина (28 января)[951] и В.Л. Янина (25 февраля)[952]. Полагаем, что прав В.Л. Янин, так как «в 1323 г. Пасха приходилась на 27 марта, а Великий пост, следовательно, начинался 7 февраля, последняя же пятница перед ним была не 28 января, а 4 февраля»; под «днем Святого креста» в тексте договора следует понимать третье воскресенье Великого поста (начало Крестопоклонной недели), которое в 1323 г. приходилось на 27 февраля, а значит, предыдущая пятница — 25 февраля[953]. К датировке договора не январем, а февралем 1323 г. склоняют также следующие соображения. Как мы уже отмечали, разрыв в новгородско-псковских отношениях произошел в связи с отъездом Юрия Даниловича из Пскова. А это случилось не ранее 3 февраля 1323 г., поскольку, согласно псковской летописи, в этот день (четверг сыропустной недели) в Псков прибыл Давыд[954]. Поэтому начать переговоры с Ливонским орденом Новгород мог только после 3 февраля.

Новгородско-ливонскому сближению явно способствовал и факт появления в Пскове Давыда Городенского. Еще Е.В. Чешихин писал о том, что «ливонские рыцари и эстонские вассалы, встревоженные тем, что псковичи призвали к себе князем непримиримого врага немцев… заключили… с новгородцами союз»[955]. Акцент на интересах Новгорода сделал В.Т. Пашуто, по которому «новгородское боярское правительство расценило проникновение Литвы в Псков как угрозу своей независимости и поспешило заключить союзный договор с Орденом, направленный против литовского князя в Пскове»[956]. Действительно, приезд брата великого литовского князя Гедимина в Псков еще больше усилил негативный эффект, который произвело последовавшее сразу же после этого вынужденное бегство из города Юрия Даниловича. Новгородцы не просто сами встали на защиту недавнего великого князя, но и использовали в своих интересах враждебное отношение к Пскову Ливонского ордена.

Таким образом, нерешительность Юрия Даниловича как военного руководителя во время ливонского набега на Псковщину осенью 1322 г. имела далеко идущие последствия. Псковичи призвали на княжение Давыда Городенское, по приезде которого во Псков 3 февраля 1323 г. Юрий под давлением местной общины уехал в Новгород, а уже 25 февраля новгородско-псковский разрыв оказался неисправимым, так как Новгород подписал союзный договор с Ливонским орденом, войска которого вскоре, сначала в марте, затем в мае 1323 г., вторглись в пределы псковских территорий, а летом осаждали сам Псков.

Конфликт между Псковом и Новгородом в первой половине 1323 г. был вызван не только сиюминутной политической конъюнктурой, но и более глубинными, скрытыми до поры причинами. На это намекает состав участников двух противостоящих друг другу военно-политических союзов, сложившихся на пространстве Восточной Европы. С одной стороны, военный альянс составили Литва, Псков, Рига и, видимо, Тверь, с другой — Ливонский орден, Новгород и, по всей вероятности, Москва.

Тот факт, что Рижское архиепископство и Ливонский орден оказались противниками в 1323 г., не содержит в себе чего-либо удивительного. Между крестоносными государствами Восточной Европы существовало постоянное соперничество. Нередко происходили военные столкновения, причиной которых, как правило, являлись территориальные споры и стремление обогатиться за счет соседа[957]. О ливонско-рижском конфликте 1323 г. совершенно отчетливо свидетельствует новгородско-немецкий договор от 25 февраля того же года.

Тесные связи Пскова с Ригой, причем не только в сфере торговой деятельности, также находят свое обоснование. Почти за столетие до рассматриваемых событий, в 1228 г., между Псковской волостью и Рижским архиепископством уже заключался военно-оборонительный союз, направленный именно против Новгорода. Поэтому сближение двух городов не было беспрецедентным.

Псковско-литовские отношения, начиная с последней трети XIII в., на протяжении последующих десятилетий складывались достаточно дружественно. Летописи за соответствующий период не сообщают о каких-либо конфликтах между Псковом и Литвой. Наоборот, выходцы из литовских князей занимали псковский стол. Таковыми были и знаменитый Довмонт, и Давыд (а если вспомнить события XII в., то это князь Авед). При этом они, как, например, Довмонт, который по прибытии в Псков и после побед над немцами «становится окончательно "своим"…удостаивается похвалы в ряду "князей наших"»[958], воспринимались со стороны псковичей не просто как князья-военачальники, призванные из соседней Литвы, а как русские, пропитавшиеся местными интересами, правители. Вообще, на Руси первой половины XIV в. Литовское княжество расценивалось как часть русских земель. Показательно, что «анализ текстов XIV века… не дает возможности говорить о формировании в литературе этого времени какого-то определенного образа Литвы и литовца, осознаваемого как иноплеменника…»[959]. Нельзя обойти вниманием и такое явление, как свободная (без ограничительных условий) покупка выходцами из Литвы в собственность земли в пределах псковской государственной территории. Так, к 70–80-м гг. XIV в. относится купчая грамота литовского князя Скиргайло на землю и лес по рекам Великой и Мироже[960]. Взаимоотношения Пскова с Литвой, с учетом приведенного материала, скорее определялись не этническим различием, а обстоятельствами политического свойства. Поэтому приезд в 1322 г. в Псков литовского князя Давыда Городенского должно расценивать как свидетельство имевшего место в тот момент литовско-псковского сближения, возможно, оформленного в виде союзного договора, к которому присоединилась Рига. Антиорденский характер этой коалиции очевиден.

Вполне вероятно, что в союзники задействовали еще и Тверь. Тверское княжество не могло в силу своего географического и военно-стратегического положения, а также традиционной политики ориентироваться на Новгород. Наоборот, связи Твери со Псковом были сохранены. Псковско-тверской конфликт 1314 г., конечно, привел к взаимному охлаждению, однако тверская партия во Пскове, находившаяся в начале XIV в. у власти в городе, наверняка продолжала играть значительную роль во внутриобщинной жизни второй половины 10-х — начала 20-х гг. XIV в. Можно предположить, что к 1323 г. Псков и Тверь сумели вновь восстановить партнерские отношения, ибо в противном случае крайне сложно было бы объяснить бегство тверского князя Александра Михайловича в 1327 г. именно в Псков. Общий соперник в лице Новгорода сближал позиции псковичей и тверичей.

Небезосновательным будет выглядеть предположение и о том, что через тот же Псков Тверь вошла в союзнические отношения с Литвой. В этой связи показательно заключение в 1320 г. брака между тверским князем Дмитрием Михайловичем Грозные Очи и дочерью великого литовского князя Марией Гедиминовой. Данный факт можно расценивать и как акт скрепления брачными узами политического договора Литвы с Тверью, что не было новшеством в дипломатической практике русских земель и их князей[961].

Итак, военный альянс Риги, Литвы, Твери и Пскова в 1323 г., даже принимая во внимание некоторую гипотетичность отдельных наших рассуждений, выглядит правдоподобным. В сфере внешней политики этим государственным образованиям удалось найти точки соприкосновения, так как каждое из них по крайней мере в начале 20-х гг. XIV в. имело противника в лице Новгорода и Ливонского ордена. Последний факт в достаточной степени объясняет новгородско-ливонское сближение, на первый взгляд кажущееся невероятным.

Труднее определить, какую именно позицию по отношению ко всей этой борьбе заняла Москва: о московских контактах с какой-либо из сторон ничего не известно. Но думается, что Московское княжество поддерживало если не Орден, то во всяком случае Новгород. Московский князь Юрий Данилович в 1323 г. сидел на новгородском столе, причем произошло его прибытие в Новгород после того, как он был вытеснен из Пскова, к чему был причастен и выходец из Литвы Давыд Городенский. В целом московско-новгородские связи были прочными еще со времени противоборства Москвы и Твери за великое княжение владимирское, начавшегося в 1305 г.

Выделяя из круга затронутых вопросов проблему новгородско-псковских взаимоотношений, необходимо констатировать их полный разрыв с февраля 1323 г. Нетрадиционная внешнеполитическая ориентация Псковской земли в это время, как представляется, полностью соответствует тому определению, которое дал В.Т. Пашуто, отмечавший, что «псковское летописание… пронизано… идеей независимости и от Ордена, и от Литвы, и от Новгородской республики, и от Московского княжества»[962]. Псков, находясь в состоянии конфликта с Новгородом, совершенно естественно искал себе мощных союзников, которые могли обеспечить ему дипломатическую и военную помощь в случае возможных попыток Новгорода посягнуть на псковские территории, что, безусловно, вело к ограничению суверенитета. Давние связи Пскова с Ригой, Литвой и Тверью облегчали ему выбор партнеров по политическому блоку.

Насколько обострились, начиная с февраля 1323 г. отношения Новгорода и Пскова, точно мы не знаем. Источники ничего не сообщают о каких-либо новгородско-псковских вооруженных конфликтах за 1323 и ближайшие последующие годы. Все же полагаем, что они если и имели место, то были незначительны. Нападение ливонских немцев на Псков в марте и мае 4 323 г. и осада города в мае — июне осуществлялись только силой орденских войск. Даже псковские летописи, критически настроенные по отношению к новгородцам, сообщают лишь о нежелании и отказе Новгорода и князя Юрия Даниловича помочь псковичам. Видимо, новгородское правительство не торопилось выполнять условия договора с немцами о взаимодействии военных сил Ордена и Новгорода в случае открытия военных действий против рижан, литовцев или псковичей. Если бы новгородцы строго придерживались данного пункта соглашения, то их войско обязательно должно было появиться под стенами Пскова, причем в качестве осаждающих. Думается, что столь же осторожны были и псковичи. В 1324 г. «воеваша Литва Ловоть, и угониша ихъ новгородци, и биша я, а инии убежаша», — сообщает новгородская летопись[963]. Считаем, что данная военная акция была проведена без участия псковичей, по инициативе одной Литвы. На это косвенно указывает то, что литовцы разорили лишь территории по Ловати, а значит, они начали действовать на юге новгородских владений, со стороны Пусторжевской волости. Псков, находившийся к западу от Новгорода, не только не направил свои войска в помощь Литве, но и не позволил использовать восточные районы своих территорий на границе с Новгородом в качестве плацдарма для нападения на него литовцев.

Не менее трудным для рассмотрения является вопрос о том, когда новгородско-псковские отношения нормализовались и по чьей инициативе. В источниках есть лишь смутный намек на то, что конфликт между Новгородом и Псковом затянулся на несколько лет и взаимные претензии удалось сгладить не ранее середины 20-х гг. XIV в. Так нам позволяет предполагать летописное известие Новгородской Первой летописи под 1326 г. Как свидетельствует новгородский летописец, «того же лета приехаша послы из Литвы… и докончаша миръ с новгородци и с немци»[964]. Очевидно, что из состава коалиции, направленной против Новгорода и Ливонского ордена, вышло Литовское княжество — наиболее могущественный участник антиновгородского и антиорденского альянса. Для нас даже неважно, остались ли в состоянии войны с Новгородом и Орденом Рига и Тверь. Полагаем, что Псков, непосредственно граничивший и с Новгородской землей, и с Ливонией, не мог долго находиться в состоянии конфронтации с ними без мощной поддержки Литвы. А значит, предполагать стремление и согласие Пскова на мирное урегулирование отношений с Новгородом совершенно логично.

Тем не менее, если такое примирение и состоялось (считаем, что в 1326 г. или в начале 1327 г.), между Новгородом и Псковом оставалось взаимное недоверие и отголоски старой неприязни. Особенно отчетливо это видно на примере событий 1327–1329 (1330) гг., когда после антиордынского восстания в Твери тверской князь Александр Михайлович, не получив поддержки у новгородцев, бежал в Псков и нашел там политическое убежище. Сюжет, связанный с появлением в Пскове Александра Тверского и последовавшими затем событиями, содержит обильный и показательный материал для характеристики новгородско-псковских взаимоотношений конца 20-х гг. XIV в. Немаловажную роль при этом играют отличия в описаниях соответствующих статей в новгородском и псковском источниках.

Общая повествовательная линия сохранена в летописях обеих традиций, наблюдается лишь некоторое несоответствие в хронологии. В 1327 г. тверской, великий и новгородский князь Александр Михайлович после восстания в Твери против ханского посла царевича Шевкала (Щелкана, Чолхана) пытался найти убежище в Новгороде от мести хана Узбека, но не был принят новгородцами и укрылся в Пскове. В 1328 г. (по Новгородской Первой летописи, в 1330 г. по Псковским Первой и Третьей) московский и новый великий князь Иван Данилович, совершив поездку в Орду, по повелению Узбека направил в Псков посольство с требованием выдачи Александра. Получив отказ, Иван Калита вместе с подручными князьями и новгородцами в 1329 г. (по Новгородской Первой летописи, в 1330 г. по Псковским Первой и Третьей) отправился в поход на Псков. После обмена посольствами между великим князем и псковичами был заключен мир. Александр Тверской бежал в Литву.

Данная летописная канва нашла свое оригинальное наполнение деталями и оценками как в новгородском, так и в псковском источниках. Сопоставление и объяснение разночтений в летописях дает возможность приблизиться к пониманию характера новгородско-псковских отношений конца 20-х гг. XIV в., увидев их с точки зрения и новгородцев, и псковичей. Сравнительно-текстологический метод источниковедения при анализе событий 1327–1329 (1330) гг. практически не использовался историками, обращавшимися к истории Новгорода и Пскова этого времени. В основном авторы компилировали сведения двух летописей и высказывали собственный взгляд, опираясь на такую сводную версию рассказа.

Именно так поступил Н.М. Карамзин, причем украсил повествование различными литературно-художественными оборотами речи, в частности, подчеркивая великодушие псковичей, укрывавших и поддерживавших Александра Тверского[965]. Аналогичный подход наблюдаем и у С.М. Соловьева[966]. Практически в том же ключе описывал события конца 20-х гг. XIV в. и И.Д. Беляев, однако ему принадлежит попытка дать оценку позиции Пскова. Согласно мнению ученого, «псковичи действовали самостоятельно и независимо от новгородского веча, не как новгородский пригород, а как государство совершенно отдельное и независимое от Новгорода»[967]. Критический подход к описанию обстоятельств появления во Пскове Александра Тверского и последовавшего затем конфликта псковичей с Иваном Калитой обнаруживаем у Н.И. Костомарова. Историк отмечал, что «новгородцы были тогда на стороне последнего» (великого князя. — А.В.), а значит, «должны были видеть в этом поступке противодействие не только князю… но и Великому Новгороду»[968]. В позиции псковичей Н.И. Костомаров усматривал «мысль об отделении от Новгорода»[969]. В отличие от своих предшественников, А.И. Никитский лишь вкратце упомянул о событиях 1327 г. В то же время он указал на то, что факт принятия псковичами Александра, «князя изъ литовскиа рукы», еще раз подчеркивает пролитовскую ориентацию Пскова, которая шла вразрез с интересами Новгорода и Москвы[970]. По мысли В.С. Борзаковского, «псковичи приняли и решились его (Александра Тверского. — А.В.) защищать не из какого-то чувства сострадания к изгнаннику, но они имели тут в виду свои ближайшие интересы»[971]. Известный знаток истории Тверского княжества крайне скептически подошел к подробным известиям псковских летописей о пребывании тверского князя в Пскове. По его мнению, в них «виднеются риторические прикрасы»[972]. Как считал В.С. Борзаковский, в результате похода Ивана Калиты в 1329 г. и мира под Опоками Псков «по неволе должен был расстаться и со своим князем, и со своей мыслью об отдельном существовании»[973]. С учетом внешнеполитических связей Пскова рассматривал события конца 20-х гг. XIV в. А.Е. Пресняков. Исследователь высказывал суждения о том, что «рост политической самостоятельности и обособленности Пскова от великого княжества Владимирского и Новгородского… сделал его убежищем князей», боровшихся за великое княжение, ввиду чего приезд во Псков Александра Тверского стал «значительным моментом самостоятельной истории Пскова»[974].

Если авторы XIX — начала XX в., как уже отмечалось, при описании событий 1327–1330 гг. компилировали сведения новгородских и псковских летописей, то крупнейший советский ученый В.Т. Пашуто подошел к рассмотрению обстоятельств бегства Александра Тверского в Псков и первых лет его политической деятельности в качестве псковского князя не только как историк, но и как источниковед, использовав в своей работе сравнительно-текстологический метод. Сначала В.Т. Пашуто проанализировал соответствующие известия новгородской летописи, а затем — псковских источников. При этом он пришел к выводу, что «новгородское архиепископское летописание… проникнуто духом православного "правительства", но… считает правомерным соглашение как с русскими, так и с литовскими великими князьями, стараясь, впрочем, не освещать некоторые существенные стороны новгородско-литовских отношений»[975]. Отсюда у В.Т. Пашуто описание деятельности Александра Михайловича, связанного с Литвой, в Пскове по новгородским источникам выглядит довольно нейтрально, и о конфликте между Новгородом и Псковом речи не идет. Совсем иначе видится исследователю идейно-политическая направленность псковского летописания (с чем нельзя не согласиться), которое «пронизано идеей самостоятельности» Пскова, а «антиновгородские (тенденции. — А.В.) — составляют один из главных мотивов псковских сводов»[976]. В.Т. Пашуто справедливо отмечал, что «эпизод княжения Александра Михайловича тверского в Пскове… также иначе освещен в Псковской летописи»[977]. При этом историк давал взвешенную оценку позиции псковичей, принявших тверского князя и защищавших его до последнего перед лицом Ивана Калиты. Он писал, что «псковская политика характеризуется определенным здравомыслием и ее нельзя оценивать по критериям времен Ивана III»[978].

Подход к изучению новгородско-псковских отношений в конце 20-х гг. XIV в. путем сравнительного анализа летописания двух городских центров северо-западной Руси нашел применение и в работе Л.В. Черепнина. В особенности это становится заметным, когда Л.В. Черепнин разбирает поход Ивана Калиты во главе Новгородско-Псковского войска к Пскову в 1329 г. Исследователь замечал, что «обстоятельства отъезда Александра Михайловича из Пскова различные летописные своды описывают по-разному»[979]. Приведя версии и новгородской и псковской летописей о политических сношениях псковичей с Новгородом и Иваном Даниловичем в 1329 г., Л.В. Черепнин, к сожалению, сделал шаг назад по сравнению с В.Т. Пашуто, посчитав, что «летописные версии… можно… примирить»[980]. И все же историку удалось обратить внимание на тот факт, что псковичи поддерживали Александра Тверского ввиду того, что для них он был «своим» князем, «который помог бы Псковской республике в борьбе за политическую самостоятельность и с Московским княжеством, и с Великим Новгородом»[981].

Методика изучения событий 1327–1330 гг., основанная на сопоставлении новгородской и псковской летописных версий, которую в 50–60-х годах использовали в своих работах Л.В. Черепнин и в еще большей степени В.Т. Пашуто, не получила дальнейшего развития в исследованиях последующих десятилетий. В лучшем случае авторы указывали на то, что псковская редакция содержит более подробный рассказ в сравнении с новгородской, как это делал, например, В.Л. Янин[982].

Отдельного внимания заслуживают текстологические разыскания Г.-Ю. Грабмюллера, сопровождаемые общеисторическим комментарием. Немецкий источниковед в соответствующем разделе своего исследования о псковском летописании, посвященном «политической эмансипации» Пскова от Новгорода «через союз с Литвой», сумел показать, что для статей псковских летописей за первую половину XIV в. характерной чертой их идеологической направленности является пролитовская ориентация. Г.-Ю. Грабмюллер отметил, что наиболее ярко такая позиция проявилась в описании событий 1327 и последующих годов. В работе западного ученого подчеркивается «дружественная, почти восторженная» оценка личности Александра Михайловича Тверского, даваемая в псковском летописании. В целом политика Пскова в конце 20-х гг. XIV в. рассматривается Г.-Ю. Грабмюллером с точки зрения борьбы псковичей за суверенитет своей государственности и в рамках ориентации на союз с Литвой[983].

Как видим, относительно истории новгородско-псковских взаимоотношений в 1327–1330 гг. в историографии сложились представления о наличии предпринимаемых в это время попыток Пскова использовать бегство в город тверского князя в своих интересах. Собственный князь, как считало большинство исследователей, позволил бы Пскову более обоснованно претендовать на отделение от Новгородской земли. Иначе говоря, все приведенные нами мнения ученых (не считая точку зрения В.Л. Янина) исходили из традиционных для историографии суждений о Пскове как о пригороде Новгорода, что, на наш взгляд, не соответствовало действительности. Укажем и на тот недостаток целого ряда работ (за исключением монографий В.Т. Пашуто и в меньшей степени Л.В. Черепнина), который связан с изучением истории новгородско-псковских взаимоотношений конца 20-х гг. XIV в. на основе материалов новгородского и псковского летописания, скомпилированных между собой, без учета политико-идеологической направленности обеих летописных традиций. Полагаем, что высказанных нами в ходе историографического анализа критических замечаний достаточно для того, чтобы не только еще раз обратиться к рассмотрению знаменитого сюжета Новгородско-Псковской истории 1327–1330 гг., но и предложить ряд новых, как кажется, выводов и оценок.

Напряженный характер отношений между Новгородом и Псковом в 1320-е гг. и традиционная внешнеполитическая ориентация двух городов на различные центры — Москву и Вильно — во многом определили различие в позициях новгородского и псковского правительств по отношению к опальному князю Александру Тверскому. Новгород, не желавший разрыва с великокняжеской властью в лице Ивана Калиты и опасавшийся нашествия ордынских карательных войск, по скупому сообщению Новгородской Первой летописи, «не прияша его»; наоборот, в городе оказались московские наместники, а татарским послам было выплачено «2000 серебра». Об Александре Тверском лишь сказано, что он «вбежа въ Пльсковъ»[984]. Псковский источник, в отличие от новгородского, уточняет, что «псковичи прияша его честно, и крестъ ему целоваша, и посадиша его на княжение»[985]. Этим подчеркивалась самостоятельность и независимость Пскова, который без согласия великого князя и тем более без согласия Новгорода принял у себя князем Александра Михайловича. В данном пассаже еще не прослеживается отрицательное отношение к врагам Александра Тверского, но уже обрисована твердость позиции псковичей. Интересно дополнение Псковской Второй летописи о том, что псковская сторона дала беглому князю клятву, «что его не выдати княземь рускымъ»[986]. В последующем описании событий псковское летописание все более приобретает антиновгородский и даже антимосковский характер. Если Новгородская Первая летопись рассказывает о первом посольстве Ивана Калиты и Новгорода в Псков совершенно нейтрально, то Псковские Первая и Третья летописи сообщают об этом с акцентом на том, что «вложи окаяныи врагъ дияволъ въ сердце княземъ рускимъ взыскати князя Александра»[987]. Действия Ивана Даниловича, его подручных князей и выступившего на стороне великокняжеской власти Новгорода осуждаются псковскими летописцами. Враждебные выпады против Калиты, а значит, и против всех его единомышленников, содержатся и в повествовании псковских памятников о втором посольстве в Псков, когда великокняжеское и новгородское войска стояли под Опоками (отметим, что в Новгородской Первой летописи об этом вообще умалчивается). По свидетельству Псковских Первой и Третьей летописей, Иван Калита «намолви митрополита Феогноста», который отлучил псковичей от церкви[988]. Как известно, такой хитроумный ход московского и великого князя оказался действенным — Александр Тверской уехал из Пскова в Литву. Но если Новгородская Первая летопись говорит, что «Пльсковичи выпровадиша князя Олександра от себе»[989], то в Псковской Третьей летописи подробно описывается, как Александр Михайлович обратился к Пскову с речью, в завершение которой просил псковичей: «толико целуите крестъ на княгини моеи, како вамъ не выдати. И Плесковичи целоваше крестъ, и выеха князь Александръ»[990]; таким образом, в псковском источнике отъезд тверского князя представлен как его добровольный акт. В последнем не приходится сомневаться, поскольку в противном случае из Пскова были бы изгнаны и члены его семьи. В описании обстоятельств примирения псковичей с Иваном Калитой также присутствуют смысловые различия между новгородской и псковской летописями. Новгородская Первая летопись сообщает, что посольство из Пскова было направлено «къ князю Ивану и к новгородцемъ», которые и «докончаша миръ»[991]. В Псковских Первой и Третьей летописях в качестве стороны, принимающей послов, выступает лишь Калита, а о новгородцах нет и речи, о мире под Опоками сказано, что он был подписан «по старине, по отчине и по дедине» псковичей[992].

Итак, повествование о событиях 1327–1330 гг. в двух летописных традициях — Новгорода и Пскова — представлено в разных вариантах. Новгородская Первая летопись дает почти сдержанный, иногда претендующий на объективность рассказ, в котором при наличии промосковской позиции летописца характер новгородско-псковских взаимоотношений описан достаточно беспристрастно, без злоупотребления какими-либо эмоциональными сентенциями. Псковские же летописи, наоборот, слишком очевидно демонстрируют антиновгородский и антивеликокняжеский настрой в соответствующих пассажах. Явное несовпадение позиций летописцев Новгорода и Пскова в оценке событий конца 20-х гг. XIV в. намекает на серьезные противоречия в отношениях двух городов, возникшие в результате бегства в Псков в 1327 г. тверского князя Александра Михайловича.

Само появление Александра Тверского не в Новгороде, а именно в Пскове заставляет вспомнить вражду между двумя северо-западными русскими городами, определявшуюся их промосковской и протверской ориентацией, которая имела место двумя десятилетиями раньше. В 1327 г. смысл конфликта очевиден: Новгород отверг просьбу Александра о помощи и принял сторону Калиты, Псков, наоборот, предоставил тверскому князю защиту и отказался повиноваться Ивану Даниловичу даже тогда, когда в 1328 г. он занял великокняжеский стол. Сказанное не дает веских оснований для того, чтобы усматривать в псковско-новгородском противостоянии 1327–1330 гг. борьбу пригорода с главным городом. Новгород и Псков выступают в качестве двух совершенно равных между собой и полностью суверенных государственных образований, чье взаимное неприятие обусловлено несоответствием выбранных ими внешнеполитических курсов. Серьезность намерений псковичей защитить своего князя — Александра Тверского — не подлежит сомнению. Псков, как это видно из летописных сообщений, был готов отстаивать свои интересы до конца, невзирая на то, что на подступах к городу находилось не только новгородское войско, но и рать Ивана Калиты и его подручных князей из Северо-Восточной Руси. Псковичи пошли на уступку (которую, учитывая дальнейшие события, можно назвать тактической) лишь под угрозой отлучения города от церкви. В средневековый период вряд ли существовала более тяжелая кара. Однако, несмотря на отъезд Александра Михайловича из Пскова, псковичи сумели отстоять свою независимость: мир под Опоками был заключен по псковской «старине и дедине», то есть с учетом псковских условий. Полагаем, что к 1330 г. Иван Калита и Новгород сумели добиться лишь незначительного успеха — временного бегства из русских земель враждебного им князя. Псков же по-прежнему оставался вне их досягаемости, продолжая осуществлять собственную политику, в том числе и во внешних отношениях.

Свидетельством того, что псковская государственность в конце 20-х гг. XIV в. не утратила свой суверенный характер и что позиции Пскова в сдерживании натиска Новгорода и Москвы, как и прежде, были прочными, является тот факт, что в 1331 г. Александр Михайлович Тверской вернулся сюда из литовского изгнания. Новгородская Первая летопись младшего извода с недовольством отмечает, что «плесковици измениле крестъное целование к Новуграду, посадиле собе князя Александра из литовъскыя рукы»[993].

Приезд Александра Михайловича именно из Литвы позволил А.А. Горскому сделать вывод о том, что князь «сел во Пскове в качестве вассала великого князя Литовского Гедимина, и Псков, таким образом, вышел из-под влияния Новгорода», оставшегося под сюзеренитетом великого князя Ивана Калиты[994]. Данное предположение выглядит несколько поспешным. Во-первых, Александр Михайлович отнюдь не являл ся вассалом Гедимина, а был лишь союзником литовского государя. Во-вторых, ориентация Пскова на Литву не могла привести к его отделению от Новгорода, так как Псков обрел независимость еще в конце 30-х гг. XII в.

Возвращение Александра Михайловича не покажется неожиданным, если вспомнить, что в его отсутствие пристанище во Пскове находила его семья. Уезжая в 1329 г. из города вынужденно, в силу сложившихся обстоятельств, тверской князь, безусловно, понимал, что через какое-то время он вновь найдет в псковичах опору и поддержку. И действительно, псковские летописи сообщают, что «князь Александръ, бывъ в Литве полтора года и приехав во Псковъ, и псковичи прияша его честно и посадиша его на княженье»[995].

Летописные известия о втором княжении Александра Михайловича во Пскове и о новгородско-псковских взаимоотношениях этого времени крайне малочисленны и скудны по содержанию. Из псковских летописей узнаем, что в 1337 г. «князь Александръ поеха из Пскова в Орду, а жит Александръ во Пскове 10 лет»[996]. Думается, что в период между 1331 г. и 1337 г. Псков оставался в оппозиции к Новгороду. Не случайно из тех же псковских летописных записей известно, что в 1330 г. псковичи и изборяне, руководимые посадником Шелогой (Селогой), «поставиша град Изборескъ на горе на Жарави; того же лета и стену оучиниша камену и ровы изрыша под градомъ, а при княжении Александрове»[997]. Укрепление одного из псковских пригородов находилось в связи не только с сохранявшейся опасностью агрессии со стороны крестоносных государств — соседей Пскова, но и в целом содействовало усилению военного потенциала Псковской земли, противостоящей притязаниям Новгорода, который мог найти поддержку у Москвы.

Именно с учетом такой ситуации следует воспринимать события 1335 г., когда «князь великыи Иванъ хоте ити на Плесковъ с новгородци и со всею Низовьскою землею»[998]. Поход не состоялся («отложиша ездъ») по причине того, что, как отметил новгородский летописец, всячески превознося Ивана Калиту, «бысть ему по любви речь с новгородци»[999]. Однако при этом «плесковицемь миру не даша»[1000]. Очевидно, что вновь против Пскова выступила могущественная московско-новгородская коалиция. Отказ же от похода вряд ли следует считать демонстрацией политики примирения. Псковичи, зная о военных приготовлениях великого князя и новгородцев, могли успеть обратиться за помощью в соседнюю Литву. Недаром из Новгородской Первой летописи младшего извода узнаем о случившемся в том же году набеге литовцев на Новоторжскую волость, когда Иван Данилович был срочно вынужден отправиться из Новгорода в Торжок[1001]. Так или иначе мир со Псковом был разрушен. Сведений в летописях о дальнейшем развитии событий нет. Тем не менее выскажем некоторые соображения. В 1337 г. «розратися князь великыи Иванъ с новгородци», а из Пскова в Тверь уехал Александр Михайлович, вызвавший на следующий год свою семью[1002]. Представляется, что в этих условиях продолжение конфронтации Новгорода и Москвы со Псковом было маловероятным. Новгородско-московский союз дал глубокую трещину, а Псков покинул давний соперник московских князей и новгородцев — Александр Тверской. Таким образом, в конце 30-х гг. XIV в. Псков обрел некоторое внешнеполитическое спокойствие.

Напряженная борьба Псковской земли за сохранение своей независимости в годы псковского княжения Александра Михайловича Тверского имела своим проявлением конфликты между Новгородом и Псковом в церковной сфере. Наиболее значимый из них произошел в 1331 г., когда псковичи попытались создать собственную епископскую кафедру. Рассказ об этих событиях сохранился в новгородском летописании, причем в Новгородской Четвертой летописи он содержит больше подробностей, нежели в Новгородской Первой летописи младшего извода.

Историография, посвященная новгородско-псковскому церковному конфликту 1331 г., достаточно обширна. Этому вопросу уделяли внимание как историки прошлого столетия, так и современные исследователи. В частности, было отмечено, что стремление Пскова к политическому обособлению от Новгорода соединялось с попытками псковичей добиться самостоятельности и в решении церковных вопросов. Большинство авторов указывало на поддержку в этом Пскова со стороны Литвы, что встречало естественное противодействие Новгорода и Московского княжества[1003]. Наиболее подробно выводы предшественников представлены в новейшей работе Мацуки Ейзо, которую, кроме того, отмечает наличие источниковедческого анализа известий Новгородской Первой младшего извода и Новгородской Четвертой летописей[1004]. Ряд предположений японского исследователя заслуживает внимания.

Из летописей известно, что в 1331 г. к митрополиту Феогносту на Волынь отправился для поставления не только избранный новгородский владыка Василий Калика, но и претендент на независимую от Новгорода псковскую епископскую кафедру некий Арсений[1005]. Мацуки Ейзо справедливо полагает, что «как Новгород, постоянно добиваясь большей независимости своей церкви от митрополита, так и Псков таким же образом пытался обрести окончательную самостоятельность от Новгорода», которую в политическом отношении он завоевал уже с XII в., в чем автор статьи соглашается с мнением В.Л. Янина[1006]. В отличие от Новгородской Первой летописи младшего извода, Новгородская Четвертая летопись дополнительно сообщает, что во время поездки на Волынь Василий Калика был задержан в Литве великим князем Гедимином, который принудил его подписать договор о поступлении на службу Новгороду Наримонта Гедиминовича на условиях передачи ему части новгородских владений[1007]. Отсутствие данных сведений в Новгородской Первой летописи младшего извода и соответствующая фразеология Новгородской Четвертой летописи привели Мацуки Ейзо к выводу о том, что это было сделано «из политических соображений в угоду московскому князю Ивану Калите», которому было невыгодно Новгородско-Литовское сближение[1008]. Японский исследователь развил интересное предположение Дж. Феннела о том, что между Василием и Гедимином было достигнуто соглашение не только относительно Наримонта, но и по вопросу провозглашения в Пскове собственной епископии, на что Калика «дал согласие против своей воли, но потом во время переговоров во Владимире Волынском нарушил слово и вместе с Феогностом отверг предложение Пскова об отделении епархии»[1009]. Подобная гипотеза имеет под собой основания, так как давние связи Пскова с Литвой хорошо известны, а из летописей можно узнать, что псковский претендент в епископы Арсений ехал не только от имени псковичей, но и от имени литовского князя[1010].

В данной связи крайне интересным представляется сообщение, содержащееся в Псковской Третьей летописи. Под 6838 г. в ней говорится, что «владыка Василеи быль во Пскове на свои подъездъ»[1011]. Учитывая, что избрание Василия состоялось, согласно Новгородской Первой летописи младшего извода, в январе 6838 г., его поездка во Псков могла случиться в январе или феврале 1331 г., то есть еще до того, как Калика отправился на поставление к Феогносту. Возможно, во время «подъезда» Василий заручился поддержкой псковичей, а в обмен вполне мог дать обещание не препятствовать миссии Арсения. Ввиду сказанного полагаем, в отличие от Мацуки Ейзо, что во время переговоров с Гедимином Василий действовал не только по принуждению литовского великого князя, но и с учетом достигнутой ранее договоренности с псковичами. Однако, как известно, своего слова он не сдержал.

Отказом Василия Калики от данного им обещания объясняет Мацуки Ейзо сообщение Новгородской Четвертой летописи о том, что во время возвращения новгородского посольства с Волыни по приказу Гедимина его брат Федор, киевский князь, пытался захватить Калику и его слуг, в результате чего, «боясь мести Литвы, он отправился домой кружным путем»[1012]. Этот эпизод оказался опущен в Новгородской Первой летописи младшего извода по причине того, что при составлении записей «в НПЛ Василий скрыл существование договора, заключенного с Гедимином, и все события, имевшие к нему отношение»[1013]. Это делалось с целью окончательно не испортить отношения Новгорода с Москвой. Что касается личности загадочного Арсения, то Мацуки Ейзо вслед за С. Роуэллом полагает, что за ним скрывался один из соперников Василия во время выборов новгородского архиепископа в 1331 г., поскольку иеромонах Арсений упомянут как в записях митрополита Феогноста о поставлений русских епископов, так и в инвентаре литовского митрополита Феофила[1014].

Итак, основываясь на известиях летописных источников, а также принимая во внимание выводы исследователей, в первую очередь содержащиеся в новейшей работе японского историка Мацуки Ейзо, о событиях 1331 г. можно сказать следующее. При явной и давно достигнутой политической самостоятельности Псков тяготился тем, что в церковном отношении он входил в сферу влияния новгородского архиепископа. Поэтому создание независимой псковской епископии было в интересах Пскова. Обладая тесными и устойчивыми связями с Литвой, в том числе через своего князя Александра Михайловича Тверского, псковичи надеялись заручиться поддержкой Гедимина, что им и удалось первоначально сделать. Кандидатом в псковские епископы стал Арсений, который, если отождествить его с упомянутым у Феогноста и Феофила иеромонахом, обладал влиянием и авторитетом не только во Пскове, но и возможно, в Новгороде, что увеличивало его шансы на успех. Препятствие в лице как Василия Калики, так и Феогноста погубило надежды псковичей. Новгородский архиепископ был против разделения своей епархии, так как это не соответствовало интересам Новгорода, Феогност не поддержал Псков, опасаясь усиления позиций Литвы в церковной сфере. Митрополит действовал в качестве главы единой русской церкви, а это отвечало политике московских князей, не желавших терять Псков, явно тяготевший к Литве[1015]. В силу изложенных обстоятельств попытка псковичей учредить собственную епархию закончилась неудачей. В целом же церковный конфликт 1331 г. между Новгородом и Псковом протекал в русле общеполитического противостояния двух городов, имевшего место на протяжении конца 20–30-х гг. XIV в.

С учетом последнего фактора становится вполне объяснимой позиция новгородского летописца в оценке событий 1331 г. Для составителя владычной летописи действия псковичей носили крайне отрицательный характер и приравнивались фактически к измене общерусским интересам. Недаром в записях под 1331 г. содержится нелицеприятная характеристика Арсения и псковского посольства к Феогносту, которые «не потворивше Новаграда ни во чтоже, възнесошася высокоумъемъ своимъ»[1016]. Столь же показательна и последующая сентенция новгородского книжника: «Нь богъ и святая Софея низлагаеть всегда же высокыя мысли…»[1017]. Владычный летописец не удержался даже от некоторого ехидства, заметив, что «Арсений же со плесковици поиха посрамленъ от митрополита из Волыньскои земли…»[1018]. Во всех приведенных цитатах явно прослеживается антипсковская направленность официальной новгородской летописи в описании событий 1331 г.

Потерпев неудачу в создании собственной епископской кафедры, Псков несколько изменил церковную политику по отношению к Новгороду. Позиция псковичей по данному вопросу стала более гибкой. Во многом поэтому в 1333 г., когда «приихавъ владыка Василии от великаго князя Ивана, и поиха въ Плесковъ», «прияша его плесковици с великою честью»[1019]. Новгородская летопись уточняет, что «не бывалъ бяше владыка въ Плескове 7 лет»[1020], хотя здесь явно видна ошибка, если вспомнить известие Псковской Третьей летописи о «подъезде» Василия в начале 1331 г.[1021] Не исключено, что новгородский летописец, чья работа велась под руководством владычной кафедры, намеренно допустил ошибку, поскольку итоги визита Василия в Псков в 1331 г. (с учетом сделанных нами ранее предположений) не могли быть одобрительно встречены в Новгороде. Тем не менее положительный прием, оказанный Калике во Пскове в 1333 г., свидетельствует о том, что псковичи решили отказаться от прямого противостояния с новгородской церковной организацией. Правда, мы склонны усматривать в этом лишь тактический ход, а не действие, вызванное «установлением прочных новгородско-псковских отношений», как считает А.С. Хорошев[1022]. Об их улучшении в 30-е гг. XIV в. не может быть и речи, особенно во время второго псковского княжения Александра Михайловича Тверского. В 1337 г. случилось «розмирье» Новгорода с Москвой, и крайне опасный для Пскова новгородско-великокняжеский союз распался[1023]. Псковичам уже не нужно было идти на уступки. И их борьба за церковную автокефалию возобновилась. Согласно рассказу Новгородской Первой летописи младшего извода, в 1337 г. «поиха владыка Василии въ Плесковъ на подъездъ, и плесковици суда не даша, и владыка поиха от них, проклявъ их»[1024]. Чем закончилось церковное противостояние Новгорода и Пскова — из источников не известно. Думается, что ситуация осталась прежней: Псков не получил собственную епископию, а новгородский архиепископ не посылал в Псков своих наместников и не вызывал псковичей в Новгород, как это было оговорено в Болотовском соглашении (о чем речь пойдет ниже).

Развитие церковно-политической жизни во Пскове в 30-х гг. XIV в. показывает, что в новгородско-псковских взаимоотношениях конца этого десятилетия при отсутствии открытого противостояния сохранялась большая напряженность и даже некоторая неопределенность. Развязка наступила через несколько лет. Начало 1340-х гг. ознаменовалось новым конфликтом между Новгородом и Псковом и последовавшим за ним примирением. И опять, как не один раз прежде, втянутой в события оказалась Литва.

В 1341 г. у Пскова произошло вооруженное столкновение с Орденом, переросшее вскоре в довольно длительную войну, продолжавшуюся до 1343 г. Летописные статьи, описывающие военные действия этого периода, сохранились в изложении как псковского, так и новгородского источников, причем первый содержит более пространные записи, детально воспроизводящие ход мелких стычек и крупных сражений между ливонцами и псковичами. Помимо различий в информативной насыщенности в новгородском и псковском летописании сохранились совершенно разные оценки одних и тех же событий, сопоставление и сравнительный анализ которых позволяет судить о характере взаимоотношений Новгорода и Пскова в начале 40-х гг. XIV в.

Несоответствие двух версий обнаруживается уже с объяснения причин и описания обстоятельств, вызвавших конфликт Пскова с Орденом. Псковские летописи под 1341 г. сообщают, что 9 сентября в Латгалии «на Опочьне» немцы убили «псковъских пословъ пять мужь» и их дружину «на миру»[1025]. В отместку псковичи 21 декабря во главе со своим князем Александром Всеволодовичем (возможно, призванным на княжение вскоре после отъезда из Пскова Александра Михайловича Тверского) «повоеваша Лоты-голу»[1026]. Однако князь Александр после того, как «оучини разратие с немцы», почему-то «разгневався на псковичь и поеха прочь», в Новгород, хотя псковичи многократно «биша челомъ»[1027]. Посольство в Новгород также не увенчалось успехом — Александр Всеволодович ответил отказом. Тогда псковские послы «начаша много кланятися новгородцемъ, да быша дали наместника и помощь», но и здесь ничего не добились: «Новогородци не даша псковичемъ наместника ни помощи»[1028]. В этих сложных для Пскова условиях конфликт с Орденом продолжал разгораться. «Тое зимы» (то есть зимой 1342 г.) немцы «приехавше со всею силою, поставиша Новыи городокъ на реце на Пивжи, на Псковъскои земле», а псковичи в ответ «схавше за Норову в мале дружине и взяша посадъ Ругодива» (Нарвы)[1029]. В одиночку противостоять мощному орденскому войску Псков долго не мог, поэтому псковичи весной 1342 г., «нагадавшеся, послаша послове в Витебско ко князю Ольгерду помощи прошати, ркущи тако: братия наши Новогородци нас повергли, не помагаютъ намъ; а ты, господине, князь великии Ольгерде, помози нам в сие время»[1030]. На этот раз просьба псковичей не осталась без ответа. Двадцатого июля в Псков прибыло войско, руководимое Ольгердом и Кейстутом Гедиминовичами, Андреем Ольгердовичем и Юрием Витовтовичем. Вскоре Андрей стал псковским князем[1031].

Совсем иначе ход и смысл событий 1341–1342 гг. представлен в Новгородской Первой летописи младшего извода. В ней рассказ в статье под 1342 г. начинается с описания того, как прибывшее в Новгород псковское посольство обратилось «с поклономъ: «идет на нас рать немечкая до полна ко Плескову; кланяемся вам, господе своей, обороните нас»[1032]. О князе Александре Всеволодовиче и его роли в эскалации конфликта с Орденом здесь нет и речи. Лишь значительно позже новгородский летописец упомянул, что «Олександра Всеволодица преже того выпровадили бяху»[1033]. Сообщив о цели псковского посольства, автор владычной летописи повествует о том, как «новгородци же, не умедляще ни мала, поехаша вборзе» на помощь Пскову[1034]. Однако, по версии новгородского летописца, у Мелетова их встретило второе посольство псковичей, которое будто бы уведомило, что «рати к нам нету, есть рать немечкая, да ставят город на рубежи на своей земли»[1035]. После этого новгородское войско, которое «хотеша ити къ Плескову», лишь «послушавше молбы» псковских послов, вернулось обратно[1036]. А чуть позже новгородский автор гневно рассказал, что «того же лета предашася плесковици Литве, отвергъшеся Новаграда и великаго князя; приведоша собе из Литвы князя Олгерда, Гедиминова сына, с Литвою», который «посади» во Пскове на княжение своего сына Андрея[1037].

В более позднем новгородском летописании, восходящем к Новгородско-Софийскому своду XV в., обе летописные версии — и новгородская и псковская — были соединены, но таким образом, что сохранялась та линия, которая была намечена в Новгородской Первой летописи младшего извода. Так, в Новгородской Четвертой летописи сначала помещен рассказ о гибели в Латгалии псковских послов, разгоревшемся псковско-немецком конфликте и об отъезде князя Александра Всеволодовича, после чего следует сообщение о строительстве немцами крепости «на Пивжи на Псковской земли»[1038], то есть встречаются известия, идентичные записям в псковских летописях, но со значительными сокращениями. Далее повествуется о переговорах между Новгородом и Псковом, о приезде Ольгерда с литовской помощью и о вокняжении во Пскове Андрея Ольгердовича тождественно с Новгородской Первой летописью младшего извода. При этом, сообщая о псковском посольстве в Витебск, редактор Новгородской Четвертой летописи подчеркнул, что псковичи обратились с просьбой о помощи к великому князю литовскому, «на Новгородъ лжу въскладываа»[1039].

Итак, в наличии у исследователя событий 1341–1342 гг. два варианта повествования, отражающих точки зрения новгородского и псковского летописцев. В историографии, посвященной описанию хода войны Пскова с Орденом и произошедшему в это же бремя новгородско-псковскому конфликту, также не сложилось однозначного мнения по вопросу о том, какому же источнику — новгородскому или псковскому — стоит доверять больше. Историки первой половины XIX в., Н.М. Карамзин и С.М. Соловьев, не смогли дать на него ответа, поэтому, излагая событийную нить, компилировали обе летописные версии[1040]. И.Д. Беляев и А.И. Никитский вообще обошли вниманием события начала 40-х гг. XIV в. Н.И. Костомаров, по всей видимости, отдавал предпочтение псковским летописям. Хотя исследователь оговаривался, что «соображая это разноречие летописцев, кажется, вернее всего, что во Пскове действовали и боролись между собою две партии» — проновгородская и пролитовская[1041]. Столь же осторожен был в своих выводах и В.Т. Пашуто. Историк хоть и использовал при рассмотрении политики Пскова в начале 40-х гг. XIV в. в первую очередь сведения псковских летописей, все же отмечал, что «псковская летопись далека от объективного описания…»[1042]. Новейший исследователь новгородско-псковских взаимоотношений В.Л. Янин полагает, что «по-видимому, более достоверна псковская версия»[1043]. С учетом такой неопределенности в установлении степени достоверности новгородского и псковского источников стоит еще раз внимательно сопоставить и проанализировать их известия.

Новгородская Первая летопись младшего извода, как известно, начинает описание событий с весны 1342 г., поскольку помощь от Новгорода, о которой сообщает летопись, отправившаяся «не умедляще ни мала», «вборзе», будто бы вышла из города «в великую пятницу, а и иныи в великую суботу»[1044], то есть в апреле 1342 г. Принимая во внимание подчеркиваемую в Новгородской Первой летописи младшего извода спешность приготовлений новгородцев, можно полагать, что посольство из Пскова прибыло в Новгород, скорее всего, в первой половине апреля или даже в конце марта 1342 г. Псковские летописи начинают свой рассказ с событий сентября 1341 г. Таким образом, новгородский летописец опустил описание произошедшего в промежуток между сентябрем 1341 г. и апрелем 1342 г. Думается, сделано это было не случайно.

Судя по псковскому источнику, причиной просьбы псковичей о помощи у Новгорода было столкновение Пскова с Орденом в Латгалии, в первую очередь — поход псковичей во главе с князем Александром Всеволодовичем, точно датируемый в Псковской Третьей летописи 21 декабря 1341 г.[1045] Князь Александр Всеволодович, кроме того, упомянут в качестве псковского князя в статье 1342 г. в Новгородской Первой летописи младшего извода[1046]. Относительно его личности можно сделать лишь некоторые предположения. После ссоры с Псковом Александр Всеволодович уехал в Новгород, а псковичи, пытаясь вернуть князя, опять же «послаша… пословъ с поклономъ и до Новагорода»[1047]. Учитывая, что, получив отказ, псковичи просили новгородцев вместо Александра Всеволодовича дать им наместника, а также сочувственное отношение новгородского летописца к этому князю, есть все основания предполагать в Александре Всеволодовиче князя, призванного псковичами именно из Новгорода и выполнявшего во Пскове наместничьи функции. Н.И. Костомаров справедливо отмечал, что просьба дать наместника означала, что псковичи «соглашались стать в непосредственное подчинение к Новгороду» в обмен на предоставление военной помощи против Ордена[1048]. Обстоятельства в конце 1341 г. сложились, видимо, так, что псковичи были готовы пойти на ряд уступок Новгороду вплоть до некоторого ограничения своей политической самостоятельности. Объяснение сложившейся ситуации, как кажется, кроется в следующем.

Из псковских летописей известно, что в начале сентября 1341 г. Псков вел какие-то переговоры с Орденом[1049]. Эти сведения находят подтверждение в немецкой хронике Германа Вартберга. Иностранный хронист сообщает, что при магистре Борхарде Дрейнлевском, который вступил в должность 24 июня 1340 г., «псковичи вели переговоры с канониками и Вольдемаром Врангелем, кокенгузенским фохтом, и другими сановниками архиепископа рижского»[1050]. С целью ускорить переговорный процесс в Псков отправился рыцарь Генрих. Однако во время переговоров во двор, где они проходили, будто бы ворвались подвыпившие псковичи и произошла стычка их с орденскими послами. После этого вскоре развернулись военные действия между ливонцами и псковичами[1051]. Комментируя соответствующие сведения Вартберга, известный исследователь истории Ливонского ордена Е.В. Чешихин соотнес данные немецкой хроники со сведениями псковских летописей[1052]. С таким приемом историка нельзя не согласиться. Не вдаваясь в подробности произошедших во время обмена посольствами событий и не выясняя, кто был виновником их срыва (что сделать, скорее всего, невозможно), все же нужно констатировать важный факт: до осени 1341 г. некоторое время между Псковом и Орденом шли какие-то переговоры. Видимо, вопросы, на них обсуждавшиеся, были достаточно серьезными, так как дело не удалось уладить мирным путем, и отношения Пскова с Орденом обострились. Поэтому приглашение из Новгорода в Псков в качестве наместника князя Александра Всеволодовича выглядит вполне логичным и соответствующим сложившейся ситуации.

Если все изложенные соображения верны, тогда становится ясно, что новгородский летописец намеренно не упомянул о событиях сентября 1341 — апреля 1342 г. Новгородский наместник Александр Всеволодович повел себя неподобающим образом. В самом начале военных действий между псковичами и ливонцами он отказался продолжать руководить псковским войском, почему-то «разгневався на псковичь и поеха прочь». Псков остался без военачальника. Обо всем этом новгородская летопись умолчала. Полагаем, что и описание дальнейших событий в ней искажено в соответствии с интересами Новгорода. Сомнения вызывает необъективность летописца в изложении отдельных фактов. Так, согласно новгородскому источнику, немцы возвели крепость «на рубежи на своей земли». Псковские же летописи сообщают, что она была поставлена «на реце на Пивжи, на Псковъскои земли». Речь в данном случае идет о замке Нейгаузен, развалины которого находятся на восточном, то есть псковском, берегу реки Пивжи (Пиузы), являвшейся пограничным водоразделом между владениями Ордена и Пскова[1053]. Таким образом, более достоверными оказываются сведения псковских летописей. Новгородский рассказ о псковских посольствах, на наш взгляд, построен так, чтобы показать безосновательность опасений и непоследовательность действий псковичей, что в свою очередь оправдывает новгородцев, повернувших свое войско обратно (если оно вообще выступало из Новгорода), и даже придает их поведению благородный характер. Учитывая сделанные наблюдения, мы приходим к выводу, что изложение событий конца 1341 — начала 1342 гг. более достоверно представлено в псковских летописях, нежели в Новгородской Первой летописи младшего извода, которая оказалась сильно подвержена политической конъюнктуре.

Анализ летописных свидетельств показывает, что неприязненные отношения между Новгородом и Псковом к весне 1342 г. переросли в новое противостояние. Его причиной послужило нежелание новгородского правительства оказать помощь псковичам в борьбе с Ливонским орденом. В условиях разрастания псковско-немецкого приграничного инцидента в крупномасштабную войну Новгород не захотел быть втянутым в нее и пожертвовал интересами своего стратегического партнера. Решение, принятое новгородцами, можно объяснить лишь с учетом изменившейся к тому времени международной ситуации в Восточной Европе. В течение 1340–1341 гг. один за другим умерли Иван Калита, Узбек, Гедимин, сменился магистр Ордена. Как кажется, новгородцы побоялись вступать в войну с Ливонией на стороне Пскова, не зная наверняка соотношения сил в регионе. Так или иначе, Псков оказался перед перспективой длительной войны с основными силами Ордена без новгородской поддержки. Поэтому совершенно логичным стал следующий шаг — обращение за помощью к Ольгерду, поскольку Литва являлась давним геополитическим союзником Пскова. Неудивительно, почему новгородские летописи с возмущением рассказывают об этих событиях, обвиняя Псков в предательстве интересов Руси и в прямой измене Новгороду. Однако объективно псковская политика выглядит оправданной и предопределенной отступничеством новгородцев. Очередной союз псковичей с литовцами и вокняжение в Пскове Андрея Ольгердовича еще больше усложнили новгородско-псковские взаимоотношения.

Тем не менее вскоре ситуация изменилась. В то время как псковичи «надеющися помощи от Олгерда», великий литовский князь «и братъ его Кестутии прочь поехаша с своеми людми»[1054]. Оставшийся в Пскове Андрей Ольгердович не имел в своем распоряжении того необходимого числа воинов, которое устроило бы Псков. Недаром псковский летописец с безысходной горечью заметил: «И видевше псковичи, что помощи имъ нет ни от коея же страны, и положиша упование на бога, на святую троицу и на Всеволожу молитву и на Тимофееву»[1055]. Представляется, что акцент летописца, сделанный на факте отсутствия помощи псковичами «ни от коея же страны», во многом навеян был недавно произошедшим разрывом Пскова с Новгородом. Согласно варианту Псковской Второй летописи, тяжелое положение псковичей напрямую зависело от ухода литовского войска: «А Олгердъ и брат его Кестутии съ своими литовникы поехаша прочь, а псковичемь не оучинивше помощи никоея же»[1056]. Именно с учетом последнего обстоятельства становится понятным оригинальное чтение Псковской Третьей летописи, завершающее рассказ об Ольгерде. Летопись сообщает, что после того, как псковичи лишились литовской поддержки, они «смиришася с Новымъгородом»[1057]. Новгородская Четвертая летопись, передавая с незначительными изменениями вариант псковской летописи, также содержит дополнительное чтение о том, что псковичи «добиша челомъ Новугороду, и смиришася»[1058]. Примирение стало возможным после ухода Ольгерда с литовским войском, что, видимо, означало фактическое прекращение действия недолговечного на этот раз псковско-литовского союза. Интересно, что начиная с этого момента меняется настрой псковских летописей по отношению к Новгороду. Если в рассказе о случившемся «тогда в то время» в Псковской земле моровом поветрии Псковская Первая летопись традиционно говорит об «оумножение грех ради наших»[1059], а Псковская Вторая вообще ограничивается лишь констатацией факта, что «бысть моръ золъ на людех въ Пскове и въ Изборьске»[1060], то Псковская Третья летопись уточняет, что эпидемия произошла «в то розратье трехъ ради наших»[1061]. Под «розратьем» явно подразумевается конфликт с Новгородом, который накануне удалось уладить псковскому правительству.

Восстановление псковско-новгородских отношений, вероятно, предполагало и возобновление взаимных обязательств по оказанию военной помощи. Так думать позволяет рассказ псковских летописей о событиях весны 1343 г., когда война с Ливонским орденом вступила в завершающую стадию. Объединенное войско псковичей и изборян под руководством князей Ивана и Евстафия, выступившее 26 мая, в течение пяти дней (в Новгородской Первой летописи младшего извода говорится о восьми) «воеваша около Медвежин Голове», но во время возвращения в пределы Псковской земли столкнулось с орденской ратью «на Мале борку, на тесне»[1062]. В кровопролитном сражении, псковичи и изборяне одержали верх. Однако, несмотря на общий успешный итог, какая-то часть русского войска поддалась панике. В начале битвы («коли ту ступишася битися»), по сообщению псковского источника, «в то время Руда поп борисоглебскои, Лошаков внукъ, повергъ конь и щитъ и вся оружия ратныя брани, побеже попъ с побоища и прибеже въ Изборско и поведа имъ лиху весть: всех псковичь и изборянъ побили немцы»[1063]. Из Изборска ложные слухи проникли и в Псков. Дальнейший рассказ псковского летописца чрезвычайно показателен. Поверив попу Руде, псковичи «отрядиша гонцомъ в Новьгород Фому попа: псковичи вси побиты, новогородцы братия наша, поедите на борзе, загоните Псковъ перво немець, оже немцы загонят»[1064]. И хотя вскоре выяснился обман Руды и гонец не был отправлен, представляется важным, что псковичи собирались просить помощи именно у Новгорода, называя при этом новгородцев «братия наша». Видимо, к 1343 г. отношения между Новгородом и Псковом полностью нормализовались, и псковско-новгородский военно-политический союз в очередной раз был возобновлен. Как следует из летописных сообщений за следующие годы, он продолжал оставаться в силе.

Летом 1348 г. войска шведского короля Магнуса Эрикссона вторглись в Новгородскую землю. Население новгородских владений в Ижоре и Води было подвергнуто насильственному обращению в католическую веру. Помощи от Москвы, о которой новгородцы просили Симеона Ивановича Гордого, не последовало. Вскоре шведы «взя Ореховець на Спасов день», 8 бояр, руководивших обороной этой новгородской пограничной крепости, попали в плен. Лишь после длительной осады Орешка новгородским войском, начавшейся осенью 1348 г., он был отвоеван 25 февраля 1349 г.[1065] Как явствует из летописных сообщений, во время этой войны со Швецией на помощь Новгороду пришел Псков. Новгородская Первая летопись младшего извода рассказывает, что в начале военных действий «посадникъ же Федоръ Данилович и наместьници князя великаго и вси новгородци и плесковиць немного и новоторжьци и вся волость Новгородская поихаша в Ладогу», навстречу шведам[1066]. Об этих же событиях повествует и Новгородская Четвертая летопись, правда, несколько иначе. Согласно данному источнику, новгородско-псковское войско «поехаша из Ладоге и сташа подъ Ореховымъ на Оуспение святеи богородици»[1067]. Видимо, вариант Новгородской Четвертой летописи более точно отражает маршрут движения и последовательность действий русских полков. Ее чтение дополняют и подтверждают известия псковских летописей, полнее представленные в редакции Псковских Первой и Третьей. Из псковского текста узнаем, что «месяца июня въ 24 день поехаша псковичи ко Орешку городку новогородцемъ в помощь, о посаднику Илии противу короля»[1068]. Кроме того, Новгородская Четвертая летопись содержит рассказ о трениях, возникших между новгородцами и псковичами под Орешком, отсутствующий в Новгородской Первой младшего извода. По свидетельству новгородского летописца, во время осады ореховецкого гарнизона шведов «плесковици реша новгородцемъ: "не хотимъ стояти долго, но идемь прочь". Реша же новгородци: "братье плесковици! топерво мы вамъ дали жалобу на Болотови: посадникомъ нашимъ оу васъ въ Плескове не быти ни судити, а о владыце судити вашему плесковитиноу, а из Нозагорода васъ не позывати дворяны, ни подвоискыми, ни софьяны, ни известникы, ни беречи, но борзо есте забыли наше жалование, а ныне хощете поехати; поидите в ночь, а поганымъ похвалы не даите, а намъ нечести". Они же отъ Орешка в полъ дни поехаша, оудари въ трубы, в бубны и в посвистили, немци же, то видевше, почаша смеятися»[1069]. Иначе дело представлено в псковских памятниках. В них говорится, что «в то время немцы, приехавше во Псковъ и розкинуша мирнии грамоты съ псковичами», повоевали псковские территории у Острова, под Изборском, на Завеличье и под самим Псковом. Псковский летописец уточняет, что «пьсковичи тогда бяше оу Орешка»[1070]. О том, что псковский военный отряд покинул новгородцев, ни одна из псковских летописей не сообщает. Но это не противоречит сведениям Новгородской Четвертой летописи о том, что псковская подмога ушла из-под Орешка. В любом случае как новгородский, так и псковский источники не дают достаточных оснований предполагать разрыв между Новгородом и Псковом, хотя наличие определенных сложностей во взаимоотношениях двух городов отрицать нельзя.

События 1348 г. примечательны тем, что для большинства исследователей они традиционно означали наступление новой эпохи в отношениях между Новгородским и Псковским государствами. Значительную роль в этом сыграло указание Новгородской Четвертой летописи на «жалобу на Болотови», подписанную новгородцами и псковичами.

Еще Н.М. Карамзин отнес заключение Болотовского договора к тому же 1348 г. Как полагал историк, говоря о новгородцах и псковской помощи, «они (новгородцы. — А.В.) хотели доказать свою благодарность за сие усилие, и торжественно объявили, что знаменитый город Псков должен впредь называться младшим братом Новгорода». Тем самым, по мысли Н.М. Карамзина, «отчизна св. Ольги приобрела гражданскую независимость…»[1071].

Выводы Н.М. Карамзина получили дальнейшее развитие в отечественной историографии, хотя взгляды историков последующего времени незначительно отличались друг от друга. С.М. Соловьев считал, что, «идучи к Орешку, новгородцы… дали жалованье Пскову»[1072]. И.Д. Беляев полагал, что сначала новгородцы «заключили формальный договор с Псковом на Болотове», а потом псковичи, «получивши такое важное и полное признание своих прав от самого Новгорода», «немедленно снарядили войско… и тем самым закрепили самый договор». Вслед за Н.М. Карамзиным И.Д. Беляев утверждал, что «со времен Болотовского договора всякие притязания Новгорода на верховенство над Псковом прекратились сами собою»[1073]. Н.И. Костомаров предложил датировать Болотовское соглашение 1347 г. При этом исследователь высказал мнение о том, что его заключение было полностью инициативой псковичей, которые после войны с Орденом в 1342–1343 гг. и разрыва с Литвой «обратились к Новгороду»[1074]. Более оригинальную трактовку причин подписания Болотовского договора предлагал А.И. Никитский. Он связывал их в первую очередь с церковными отношениями между Новгородом и Псковом. По мысли А.И. Никитского, «при невозможности удержать своего младшего брата от дальнейших попыток к основанию отдельной кафедры… новгородцам было даже выгодно отказаться от непопулярных прав владыки и сохранить через это принадлежность Пскова к Новгородской епархии». Война же со Швецией «благоприятствовала… мирному улажению дела»[1075]. А.Е. Пресняков считал, что Болотовским договором «псковичи возобновили порванную политическую связь с Великим Новгородом». Датируя его заключение 1348 г., исследователь, тем не менее, полагал, что соглашение предшествовало началу похода Магнуса III[1076]. Возвращаясь к точке зрения Н.М. Карамзина, советский историк И.Д. Мартысевич также писал: «Новгород обратился за помощью к Пскову, взамен чего Новгород согласился признать самостоятельное существование Пскова»[1077]. Своеобразную интерпретацию Болотовского договора предлагала С.И. Колотилова, по мнению которой Новгород таким образом «отказывался не столько от своих прав на Псков, сколько от своих претензий считать его новгородским пригородом»[1078]. А.С. Хорошев, с учетом специфики своей монографии, как и А.И. Никитский, основное внимание уделил изменениям в церковных взаимоотношениях Новгорода и Пскова, произошедшим после подписания соглашения в Болотове; исследователь даже говорит о церковной реформе во Пскове[1079].

Традиционный взгляд на Болотовский договор подвергся пересмотру сравнительно недавно. Г.В. Проскурякова, поддержанная И.К. Лабутиной, указала на то, что «слова летописи — не текст договора»; Болотово — «не лагерь под Орешком»; в летописи «говорится о более или менее недавнем соглашении.» Все это позволило отказаться от даты 1348 г. Автор высказала предположение, что Болотовский договор «был заключен в годы княжения Александра Михайловича Тверского в Пскове… самое позднее, в 1337 году»[1080].

С высказываниями Г.В. Проскуряковой согласился В.Л. Янин. Однако он не только дополнительно аргументировал наблюдения исследовательницы, но и удревнил датировку договора. Историк обратил внимание на то, что, во-первых, угроза со стороны шведов была не столь значительна, чтобы новгородцы согласились дать «жалованье» псковичам; во-вторых, подобные договоры «не заключаются в полевых условиях предводителями военных отрядов»; в-третьих, в районе Орешка нет населенного пункта под названием Болотово; в-четвертых, не совсем понятно, почему соглашение заключается в обмен на военную помощь; в-пятых, между событиями под Орешком и Болотовским «пожалованием» прошло определенное время; и наконец, в-шестых, ни Новгородская Первая летопись, ни псковские летописи не упоминают о каком-либо докончании между Новгородом и Псковом под 1348 г. Учитывая вышеизложенные обстоятельства, В.Л. Янин обратился к событиям 1329 г., когда к Пскову двигалось войско Ивана Даниловича Калиты, целью которого было выгнать Александра Михайловича Тверского из города. Тогда под Опоками, в лагере великого князя, Иван Калита «кончаша мир вечный с псковичи». Уточнив, что в 7 км от Опок находится деревня Волотово на реке Люте, В.Л. Янин пришел к выводу, что Болотовский или, правильнее, Болотовский договор вполне тождествен описанному в летописи миру 1329 г., заключенному между Новгородом и Псковом около города Опоки. При этом «вечный мир» 1329 г. «опирался на некий традиционный формуляр» новгородско-псковских соглашений[1081].

Одновременно с разработкой точки зрения, отодвигающей время подписания Болотовского соглашения к первой трети XIV в., в последние несколько лет высказано мнение, согласно которому заключение мира под Болотовом произошло в начале 40-х гг. XIV в. Так, Т.В. Круглова, изучающая церковную организацию Пскова и касающаяся в связи с этим новгородско-псковских отношений, относит подписание Болотовского договора к 1342 г., когда псковичи, потерпевшие неудачу в попытке возвратить утраченное будто бы право самостоятельно приглашать князей, обратились за помощью к Новгороду[1082]. С.В. Белецкий датирует Болотовский договор зимой 1342/1343 гг. Автор трактует его как юридическое закрепление будто бы фактически существовавших с 1307 г. взаимосвязей Новгорода и Пскова[1083]. А.В. Еременко присоединился к хронологическим выводам Т.В. Кругловой относительно Болотовского мира. При этом он реконструирует статьи соглашения, касавшиеся, по его мнению, практики внешнеполитических отношений Пскова с иностранными государствами при контроле со стороны Новгорода[1084]. В целом у указанной группы авторов нетрудно обнаружить общие моменты в оценке Болотовского договора. В отличие от Г.В. Проскуряковой, И.К. Лабутиной и В.Л. Янина, Т.В. Круглова, С.В. Белецкий и А.В. Еременко не считают возможным относить время подписания псковско-новгородского соглашения ранее 40-х гг. XIV в. и связывают его заключение с событиями псковско-ливонской войны, а точнее, с 1342 г. При этом в содержании договора Т, В. Круглова и А.В. Еременко усматривают тенденции к закреплению подчиненного положения Пскова от Новгорода, хотя и говорят о близком к завершению процессе политического обособления Псковской земли от Новгородской.

Отход от хрестоматийной датировки Болотовского договора и соответственно характеристики взаимоотношений Новгорода и Пскова предшествующего периода вызвал критические замечания у сторонников традиционной точки зрения. В частности, В.А. Буров выступил с опровержением доводов В.Л. Янина, что вызвало дискуссию между двумя историками на страницах журнала «Отечественная история». Отстаивая господствующее до В.Л. Янина мнение о значении Болотовского договора, В.А. Буров основным местом конструктивной части своей статьи сделал анализ термина «младший брат», используемого Новгородом по отношению к Пскову, что отразилось в летописной статье Софийской Первой летописи под 1348 г. По мысли исследователя, такое обращение означало в представлении людей Средневековья «существование вассальных отношений Пскова к Новгороду»[1085].

Подводя итог историографическому обзору вопроса о датировке и значении Болотовского договора, следует признать, что мнение Г.В. Проскуряковой — В.Л. Янина о более раннем заключении этого соглашения, нежели традиционно называемый 1348 г., в целом является достаточно аргументированным и открывает возможности для поиска новых решений в плане изучения новгородско-псковских отношений второй четверти XIV в.

Прежде всего необходимо выяснить, действительно ли Болотовский договор был заключен в годы псковского княжения Александра Михайловича Тверского, а точнее, в 1329 г. во время похода Ивана Калиты против Пскова в помощь новгородцам. Представляется, что в построениях Г.В. Проскуряковой и В.Л. Янина существуют отдельные слабые звенья. В частности, это касается предположения о связи подписанного в Болотове соглашения с именем Александра Тверского. Аргументация В.Л. Янина здесь основывается на следующем сообщении Новгородской Первой летописи младшего извода под 1331 г.: в рассказе о возвращении князя Александра в Псков из Литвы сказано, что «плесковици измениле крестъное целование к Новуграду», приняли князя «из литовъскыя рукы»[1086]. В.Л. Янин заключил, что данное условие — не сажать в Пскове литовских князей — присутствовало в традиционной практике новгородско-псковских докончаний. Ввиду того что Александр Тверской уехал из Пскова сразу же после подписания мирного соглашения в лагере Ивана Калиты под Опоками, В.Л. Янин полагает, что в тексте Болотовского договора также говорилось об аналогичных обязательствах со стороны псковичей[1087].

Несмотря на то что запись Новгородской Четвертой летописи под 1348 г. содержит не подлинный текст Болотовского соглашения, а лишь указание на него, все же о содержании Новгородско-Псковского договора мы имеем представление. Очевидно, что о запрете псковичам принимать князей из Литвы в нем не говорилось ни слова. Поэтому считаем, что достаточно веских оснований связывать заключение именно Болотовского договора с обстоятельствами княжения в Пскове Александра Михайловича Тверского в работах Г.В. Проскуряковой и В.Л. Янина не представлено. Обращает на себя и датировка договора: не позднее 1337 г. (Г.В. Проскурякова) или 1329 г. (В.Л. Янин). Даже принимая во внимание наиболее позднюю из допускаемых дат — 1337 г. — и вновь возвращаясь к событиям 1348 г., создается впечатление, что для промежутка между ними не слишком применима формулировка, которую вкладывает в уста новгородцев, стоящих под Орешком, летописец: «борзо есте забыли (псковичи. — А.В.) наше жалование». То, что псковичи так быстро позабыли о благодеяниях новгородцев, скорее, свидетельствует о том, что заключение Новгородско-Псковского договора состоялось не в 1330-е гг. и тем более не в 1329 г., а в более близкое к событиям под Орешком время, то есть приблизительно в 1340-е гг. Причиной, которая позволила новгородцам выразить свое недовольство по поводу неблагодарности псковичей, могло стать нападение литовского князя Ольгерда на Новгород в 1346 г., осуществленное, как отмечает В.Л. Янин, с плацдарма на территории Псковской земли[1088].

Наиболее уязвимым местом в построениях В.Л. Янина относительно датировки Болотовского соглашения является сопоставление данного договора с миром, заключенным под Опоками. Из летописной статьи 1348 г. Новгородской Четвертой летописи известно, что двумя сторонами, подписавшимися под условиями Болотовского договора, были Новгород и Псков. Кто же заключал мир под Опоками? Если вновь вернуться к событиям 1329 г., то обнаружится, что, по Новгородской Первой летописи старшего извода (и другим новгородским источникам), псковичи посылали посольство «къ князю Ивану и к новгородцемъ», а с кем они «докончаша миръ» — не ясно[1089]; по псковским же летописям, соглашение со Псковом подписал Иван Калита, а не Новгород: «князь же Иванъ… докончаша миръ вечный со псковичи» (Псковские Первая и Третья летописи)[1090], «князь великии отдаде псковичемь вины» (Псковская Вторая летопись)[1091]. Исходя из изложенного, целесообразным было бы утверждать, что договор под Опоками был не новгородско-псковским, а великокняжеско-псковским докончанием, которое позволяло московскому правительству сохранить Псков в орбите своего политического влияния. Нормы же, декларированные Болотовским соглашением, посвящены исключительно сфере псковско-новгородских взаимоотношений. Поэтому не считаем возможным отождествить соглашение под Опоками с Болотовским договором.

Приведенные соображения заставляют усомниться в правоте тех исследователей, которые относят заключение Болотовского договора к периоду княжения в Пскове Александра Михайловича Тверского. Думается, что взаимные обязательства Новгорода и Пскова в том виде, как они изложены в статье Новгородской Четвертой летописи под 1348 г., были приняты двумя городами позже, чем в 30-е гг. XIV в., но в любом случае до 1348 г., скорее, за пять-шесть лет до новгородско-шведской войны и стояния под Орешком. В поисках наиболее вероятной даты составления договора следует обратиться к событиям 1342 г. Именно тогда псковичи «смиришася с Новымъгородом» (Псковская Третья летопись)[1092], «добиша челомъ» (Новгородская Четвертая летопись)[1093] (последняя фраза созвучна с текстом Болотовского договора в том, что «жалобу» дали именно новгородцы). Псковские и новгородские летописи независимо друг от друга свидетельствуют, что мир 1342 г. был заключен между Новгородом и Псковом, а не Псковом и великим князем. Напомним, что в 1342 г., во время псковско-ливонской войны, псковичи после очередного разрыва с новгородцами и отъезда своих союзников — литовских князей — оказались в крайне тяжелых условиях, грозивших Пскову в лучшем случае длительной внешнеполитической изоляцией, а в худшем — потерей государственной самостоятельности. Во многом в силу этих обстоятельств псковичи были вынуждены пойти на примирение с Новгородом.

Каково же было значение Болотовского договора для судеб Псковского государства? Не считаем возможным видеть в нем тот правовой акт, который стал отражением переломного момента в псковской истории, когда Псков якобы обрел независимость от Новгорода, о чем писали практически все исследователи. Напротив, склоняемся к мысли, что политический суверенитет был завоеван Псковом еще в начале второй трети XII в. Следовательно, и значение Болотовского договора необходимо рассматривать в контексте равноправных партнерских отношении между Новгородом и Псковом.

На первый взгляд, содержание Болотовского соглашения действительно будто бы свидетельствует в пользу мнения о зависимости Пскова от Новгорода непосредственно перед его подписанием. Казалось бы, судебная деятельность новгородских посадников, владычных наместников и княжеских чиновников в Пскове прекращалась лишь с момента заключения Болотовского мира. Однако еще в XIX в. Н.И. Костомаров писал, что статьи Болотовского договора лишь юридически зафиксировали ту ситуацию в новгородско-псковских взаимоотношениях, которая сложилась на практике задолго до первой половины XIV в.[1094] Признавая возможность подобной трактовки мира в Болотове, мы можем предложить и несколько иной взгляд на его содержание.

В.Л. Яниным было недавно отмечено, что Болотовский договор опирался на некий традиционный формуляр новгородско-псковских докончаний[1095]. Вполне возможно, что его первоосновой было соглашение, заключенное вскоре после событий 1136–1137 гг. Впоследствии между Новгородом и Псковом нередко случались конфликты, за которыми непременно следовали периоды примирения, что должно было отразиться в практике закрепления соответствующих юридических актов. Не исключено, что каждый из последующих договоров, помимо новаций, отвечающих тому или иному этапу в истории новгородско-псковских взаимоотношений, содержал и первоначальные статьи. Подобный пример из псковской юридической практики нам известен. Так, Псковская Судная грамота XV в. не является единовременно составленным кодексом псковского права. В ее тексте отразились древнейшая грамота Александра Ярославича Невского, данная псковичам вскоре после событий 1240–1242 гг., а также выписки из грамоты князя Константина Дмитриевича конца XIV в.[1096] В таком случае и статья Болотовского договора, запрещавшая вмешательство новгородцев в судебную систему Пскова, могла лишь повторять предыдущие условия новгородско-псковских докончаний. Наличие поздней терминологии («подвойские», «изветники») также может свидетельствовать о том, что при обновлении данного пункта договора старые понятия заменялись на новые, более близкие человеку XIV в. Новой статьей Болотовского мира, как нам представляется, следует считать условие передачи владычного суда в Пскове в руки наместника-псковича. Это тем более вероятно, если вспомнить осложнение новгородско-псковских отношений по церковным вопросам в 30-е гг. XIV в. Примечательно, что таким образом «договор фактически ограничивал власть новгородского архиепископа над Псковом», что отмечено И.О. Петровым[1097].

Последнее, на что необходимо обратить внимание, — именование Пскова со стороны Новгорода понятием «младший брат», встречающимся в некоторых летописях. Данный термин многие исследователи соотносили с текстом самого Болотовского договора, что позволяло говорить о закреплении вассального положения Пскова по отношению к Новгороду[1098]. Текст, содержащий понятие «младший брат» применительно к Пскову, сохранили сравнительно поздние летописи общерусского, точнее, московского происхождения — Софийская Первая, Московский свод 1479 г. и Воскресенская[1099]. В Новгородской Четвертой летописи, основной текст которой создавался независимо от Софийской Первой и использовал современные событиям новгородские записи, данная терминология в договоре отсутствует. Полагаем, что она появилась в летописных памятниках не ранее XV в., в эпоху, когда на Руси складывалась система служилых отношений. В первой же половине XIV в. летописная фразеология, в частности в тексте Болотовского договора, такого определения еще не знала.

Вышеизложенные соображения относительно даты составления Болотовского договора позволяют согласиться с мнением Г.В. Проскуряковой — В.Л. Янина, в соответствии с которым мир между Новгородом и Псковом следует датировать не 1348 г., а более ранним временем. Однако, в отличие от названных исследователей, мы связываем подписание Новгородско-Псковского соглашения не с периодом княжения в Пскове Александра Михайловича Тверского, а с событиями 1342 г. (псковско-ливонская война и уход литовских князей из-под Пскова).

Датировка договора 1342 годом, предложенная также некоторыми авторами (Т.В. Круглова, С.В. Белецкий, А.В. Еременко), в сущности, является верной. Однако с общим ходом рассуждений названных исследователей и их выводами относительно значения подписанного соглашения нельзя согласиться. Например, А.В. Еременко, освещая обстоятельства, сопутствующие заключению договора, неверно истолковывает запись Новгородской Четвертой летописи под 6851 г. как именно новгородскую[1100]. Между тем в исследованиях А.Н. Насонова и Я.С. Лурье показано, что интересующие нас известия, помещенные в данной летописи под этим годом, имеют псковское происхождение и попали в новгородское летописание посредством Новгородско-Софийского свода, объединявшего различные летописные традиции[1101]. Подтверждением этому может служить текстологическое сличение новгородских и псковских летописей, показывающее, что заимствованные псковские записи были тенденциозно отредактированы в самом Новгороде.

Сильно оказалась подвержена политической конъюнктуре и Новгородская Первая летопись младшего извода в изложении событий 1341–1342 гг. Необъективность летописца проявилась не только в эмоциональной оценке отдельных эпизодов новгородско-псковских взаимоотношений (использование характерной терминологии — «кланяемся вам, господе своеи, обороните нас»[1102] — при описании обращений псковичей к новгородцам). Рассказ о псковском посольстве в Новгород целиком построен так, чтобы показать безосновательность опасений псковичей и непоследовательность их действий, что оправдывало новгородцев, повернувших свое войско обратно от Пскова (если оно вообще выступало из Новгорода), даже придавало их поведению благородный характер.

Предположение об установлении по Болотовскому договору определенной зависимости внешней политики Пскова от Новгорода, равно как и допущение о намеренном умолчании автора летописной записи под 1348 г. о невыгодных псковичам статьях, также представляется весьма сомнительными. В реальном тексте договора (по Новгородской Четвертой летописи) ничего не говорится об урегулировании вопросов, касающихся внешнеполитической сферы. Сознательное сокрытие части условий договора тем более было не в интересах новгородцев, если учесть обстоятельства событий под Орешком и общий пафос летописной статьи, осуждающей псковичей за их поведение под стенами крепости. Следовательно, достаточно веских оснований писать о зависимости псковской внешней политики от Новгорода нет. Кроме того, для реконструкции взаимоотношений Новгорода и Пскова в первой половине XIV в. А.В. Еременко использует летописные известия за вторую половину названного столетия и даже за первую половину следующего — XV, что, на наш взгляд, является не совсем верным методическим приемом.

Что касается содержания Болотовского договора, то вряд ли оно кардинально затрагивало давно сложившийся характер взаимоотношений Новгорода и Пскова. Основная часть положений договора отразила, на наш взгляд, статьи традиционного формуляра новгородско-псковских докончаний, складывавшегося начиная со второй трети XII в. Новацией Болотовского соглашения следует считать условие, регулировавшее вопросы церковного суда, что было логичным завершением трений между Новгородом и Псковом по церковно-политическим вопросам, имевших место в 30-е гг. XIV в.

В целом рассмотрение истории новгородско-псковских взаимоотношений от смерти Довмонта (1299 г.) вплоть до заключения Болотовского договора (1342 г.) приводит нас к следующим выводам. В первой половине XIV в. на характер связей между Новгородом и Псковом стал заметно воздействовать ряд факторов: стремление великокняжеской власти распространить свое влияние на Северо-Запад Руси; попытки усиливающегося Литовского княжества расширить собственную государственную территорию за счет включения Новгородской и Псковской земель в орбиту своих интересов; агрессивная завоевательная политика Ливонского ордена на юго-восточном направлении; частое изменение конкретной геополитической обстановки на севере Восточной Европы как следствие усложнения международных отношений.

После смерти Довмонта Псковская земля быстро попадает в сферу влияния великого князя владимирского. Для первых пяти лет XIV в. характерно совпадение позиций Пскова и Новгорода, который также признает великокняжеский суверенитет. С началом в 1304 г. борьбы московских и тверских князей за политическое господство в Северо-Восточной Руси ситуация изменяется. По нашему мнению, Новгород стал больше ориентироваться на Москву, а Псков — на Тверь, что приводило к постоянному напряжению в отношениях и столкновениям между двумя северо-западными городами. Противостояние вылилось в открытый конфликт в начале 20-х гг. XIV в., в котором оказались задействованы также Литва, Рига, Орден, Москва и Тверь. Однако вскоре (как и много раз в предыдущие столетия) Новгород и Псков «умиришася». Тем не менее взаимное недовольство сохранялось, подогреваемое явной пролитовской ориентацией Пскова, что не соответствовало внешнеполитическим связям Новгорода. Очередной новгородско-псковский разрыв не заставил себя ждать, свидетельством чему стали события начала 40-х гг. XIV в. И лишь Болотовский договор 1342 г. знаменовал восстановление мира. Таким образом, основные вехи истории новгородско-псковских взаимоотношений конца XIII — первой половины XIV в. демонстрируют сложное переплетение традиционных союзных связей Новгорода и Пскова, с одной стороны, и обоюдного недовольства, порожденного давним межволостным противостоянием, — с другой. Частое изменение характера взаимосвязей Новгорода и Пскова не отражалось на статусе Псковской земли, которая по-прежнему оставалась суверенным, не зависимым от Новгорода государственным образованием.

3. Политические связи Пскова и Новгорода в период между Болотовским договором 1342 г. и «Вечным миром» 1397 г.

В середине XIV в. Псковская республика — одно из крупнейших государственных образований на Северо-Западе Восточной Европы — столкнулась с целым рядом трудностей. В 1348 г. осложнились отношения Пскова с его ближайшим соседом, Новгородом, зависимость от которого была преодолена столетием раньше, но с чем Новгородская республика по-прежнему мирилась с трудом[1103]. Одновременно в 1348–1349 гг. Псков в очередной раз столкнулся с агрессией со стороны Ливонского ордена, чьи войска вторглись в пределы Псковской земли и опустошили территории псковских пригородов и непосредственно около Пскова[1104]. В период войны «противоу немец», а именно в 1349 г., внутри самой Псковской республики произошел конфликт между горожанами и призванным ими князем Андреем Ольгердовичем, которого псковичи обвинили в несоблюдении условий достигнутого ранее соглашения, содержавшего помимо прочего обязательство литовского князя управлять землей самому, а не через наместников. Нарушение Андреем договоренностей с Псковом привело к его изгнанию из города[1105], что фактически повлекло за собой вооруженное столкновение с Великим княжеством Литовским. Кроме внутри- и внешнеполитических неурядиц Псковскую землю дважды с небольшим промежутком в несколько лет (1349 г. и 1352 г.) охватывали страшные эпидемии, унесшие тысячи жизней[1106]. Таким образом, в начале второй половины XIV в. в политике Пскова явно обозначилось сразу несколько важных направлений: 1) ликвидация последствий моровых поветрий; 2) кризис взаимоотношений городских властей с княжеской властью; 3) восстановление пошатнувшегося Новгородско-Псковского военно-политического союза; 4) урегулирование конфликта с Ливонским орденом и Литвой. От успешного решения этих задач во многом зависело сохранение Псковом положения одного из крупнейших и влиятельных государств Северо-Запада, которое отстаивалось с большими трудностями в первой половине XIV в.

Быстрее всего псковичам удалось сгладить возникшие трения с новгородцами. Рассказывая о конфликте с Андреем Ольгердовичем в 1349 г., псковский летописец не преминул вспомнить о событиях 1342–1343 гг., когда отец Андрея, великий князь Ольгерд Гедиминович, «нелюбие дръжати на псковичи, како ны воевал Новгородцкую волость и Лоугу»[1107]. В данной летописной фразе отчетливо видны как неприязнь к Ольгерду, так и сочувствие новгородцам, чьи территории пострадали от набега литовцев. Примечательно, что процитированная запись помещена в Псковских Первой и Третьей летописях под 6856 (1348) г., а в Псковской Второй — под 6857 (1349) г. и является одной из последних заметок, включенных в реконструированный псковский летописный свод начала 50-х гг. XIV в. Составитель и редактор свода был современником событий, следовательно, его сочувственное отношение к несчастьям новгородцев — косвенное доказательство того, что новгородско-псковский конфликт 1348 г. оказался непродолжительным и взаимоотношения к началу 50-х гг. уже нормализовались. Вероятно, это произошло еще до 1352 г., о чем свидетельствуют обстоятельства появления во время «мора» во Пскове новгородского архиепископа Василия Калики.

О приезде владыки Василия в Псков сообщают Псковские Первая и Третья летописи. И если одна из них (Псковская Первая) лишь упоминает, что «архиепископъ же Василеи мало днеи ту побывъ, поеха пакы изо Пскова здравъ», а затем скончался от какой-то болезни на реке Узе[1108], то другая летопись (Псковская третья) содержит более подробный рассказ[1109]. В нем обращают на себя внимание два интересных обстоятельства. Во-первых, новгородский владыка приехал в Псков «не в свои лета, не в свою чероду»; во-вторых, псковский летописец всячески подчеркивает взаимное благорасположение Василия Калики и псковичей. Думается, это было связано не с обстоятельствами эпидемии в Псковской земле, а в первую очередь, с уже состоявшимся примирением псковичей и новгородцев. Если бы новгородско-псковские взаимоотношения к 1352 г. не нормализовались, то приезд новгородского архиепископа не вызвал бы столь доброжелательных и лестных оценок со стороны жителей Пскова, в частности, псковского летописца.

С учетом того, что между 1348 г., когда псковичи поссорились с новгородцами под Орешком, и 1352 г., когда во Пскове разразилась эпидемия, прошел небольшой период времени, можно предполагать, что, с одной стороны, конфликт не был столь серьезным (показательно в этом отношении отсутствие каких-либо летописных известий о новгородско-псковских столкновениях вскоре после 1342 г.), а с другой — возникшие разногласия удалось быстро уладить. Вот почему церковно-политические связи Новгорода и Пскова в 1352 г. остаются в рамках сложившейся традиции, хотя и в чрезвычайных условиях эпидемии. Представляется, что урегулирование новгородско-псковских взаимоотношений в конце 40-х — начале 50-х гг. XIV в. стало значительным политическим успехом Пскова. Избежав разрыва с Новгородом, псковичи могли сосредоточиться на внешнеполитических проблемах, касавшихся отношений с Орденом и Литвой.

Относительно конфликта Пскова с Ливонским орденским государством источники, к сожалению, не сообщают, чем и при каких условиях закончилось это противостояние. Очевидно, что крупное военное столкновение 1348–1349 гг. все-таки не переросло в затяжную войну. Как явствует из псковских летописных источников, через десятилетие с небольшим между Псковской республикой и Ливонским орденом уже какое-то время существовали мирные отношения. Под 1362 г., рассказывая о новом вооруженном конфликте между соседями, псковские летописи сообщают, что это случилось «на мироу»[1110]. Имеются лишь незначительные различия в деталях описания, представленного в Псковской Первой летописи, с одной стороны, и в Псковских Второй и Третьей летописях — с другой, по поводу указания места столкновения немецких рыцарей с псковичами. Однако в главном все три источника сходятся: к 1362 г. Ливонский орден и Псков находились в мирных отношениях. Можно лишь догадываться, когда и по чьей инициативе был подписан мир после военных действий 1348–1349 гг. Казалось бы, заключение мирного договора в первую очередь было выгодно именно Псковской республике. Как отмечалось выше, в конце 1340-х гг. Псков оказался в достаточно сложной внешне- и внутриполитической ситуации. Между тем мог сыграть свою роль и тот факт, что примерно на рубеже 40–50-х гг. XIV в. новгородско-псковский военно-политический союз вновь оказался в действии. Оказавшись перед перспективой ведения войны сразу с двумя сильными противниками, Ливонский орден, скорее всего, был вынужден пойти на скорейшее «замирение» с псковичами. Заключение мирного договора между Псковской республикой и Орденским государством, видимо, состоялось на взаимовыгодных условиях к обоюдному удовлетворению сторон, поскольку к 1362 г., как это явствует из псковских летописей, псковско-ливонская торговля имела значительный оборот[1111].

Если вооруженный конфликт 1348–1349 гг. с Ливонским орденом для псковской истории XIV в. не был необычным явлением, то разрыв Пскова с Литвой, произошедший в 1349 г., стал на фоне в целом добрососедских псковско-литовских связей событием неординарным. Изгнание из Пскова князя Андрея Ольгердовича, на наш взгляд, свидетельствует о стремлении псковичей сохранить суверенитет своей земли. В адрес изгоняемого князя псковичи выдвинули следующее обвинение: «тобе было, княже, самому седити на княжении во Пскове, а наместниковъ тобе во Пскове не дрьжати; а тобе оу нас не быти, инде собе княжишь, а псковичи наместниковъ твоих не хотим»[1112]. Как видим, недовольство псковичей было вызвано тем, что Андрей Ольгердович, призванный ими из Литвы и целовавший крест на верность Пскову, не выполняет княжеские функции в полном объеме, перепоручив управление городом и землей своим наместникам. В сложившейся ситуации Псков лишался собственного князя, а значит, нарушалась нормальная работа всего административно-судебного и военно-политического аппарата управления Псковской республикой[1113]. Однако посажение Андреем Ольгердовичем, литовским выходцем, своих наместников на Псковщине фактически означало установление определенного контроля над жизнедеятельностью псковского государственного организма со стороны Великого княжества Литовского. И если первое обстоятельство только расшатывало устои псковского суверенитета, то второе практически лишало Псков независимости. Поэтому псковичи, как представляется, предпочли на какое-то время остаться без князя и пойти на серьезный конфликт с Литвой, чтобы сохранить суверенитет своей земли.

Трещина в псковско-литовских взаимоотношениях оказалась глубокой. Как свидетельствует Псковская летопись, «про то Андреи и отець его Олгердъ разгневася на псковичи»[1114]. Псковские купцы, торговавшие в Литве и Полоцке, были арестованы и их имущество конфисковано. Затем последовало нападение полочан во главе с Андреем Ольгердовичем на Вороначскую волость, причем летописец отметил, что «съи первое нача воину»[1115]. Ответные действия псковичей задержались из-за разразившейся эпидемии. Лишь в 1357/1358 г. псковское войско под руководством изборского князя Евстафия совершило поход на Полоцк[1116].

Хронология псковских летописей в отношении полоцкого похода несколько сбивчива: Псковская Вторая датирует его 6866 г., Псковская Первая сообщает о нем дважды — под 6860 и 6865 гг., Псковская Третья — тоже дважды, но под 6862 и 6863 гг.[1117] Представляется, что Псковская Вторая летопись точнее сохранила первоначальное чтение в отличие от Псковских Первой и Третьей летописей, так как Псковская Вторая в более чистом виде отразила текст оригинала общего для всех трех летописей протографа — свода начала 60-х гг. XV в.[1118] Наличие дублировок и путаница с хронологией похода псковичей на Полоцк в Псковских Первой и Третьей летописях — результат неоднократных дополнений первоначального оригинала по другим, возможно, псковским источникам при последующем редактировании. Принять правильность чтения Псковской Второй летописи позволяет следующее обстоятельство. Во всех трех летописях о походе на Полоцк сообщается после упоминаний о событиях вокруг церкви Святой Софии. В Псковской Первой летописи сначала говорится о строительстве церкви (под 6860 г), затем о походе (под тем же годом, но в другой статье), под 6865 г. — о «втором соборе» у Софийской церкви и вслед за тем — вновь о походе, с уточнением «по томъ же». В Псковской Третьей летописи хронологическая цепочка выглядит следующим образом: 6862 г. — строительство церкви; «по том же» — поход; 6863 г. — вновь поход; 6865 г. — «другии сборъ… къ Святеи Софьи». Наконец, Псковская Вторая летопись сообщает и о строительстве церкви, и о соборе под 6865 г., а о походе на Полоцк — под 6866 г. Таким образом, вариант Псковской Третьей летописи принят быть не может ввиду того, что в ней должно было бы присутствовать известие о третьем походе псковичей — под 6865 г. или позже. Из двух оставшихся вариантов текст, содержащийся в Псковской Первой летописи, менее предпочтителен, поскольку рассказ о втором соборе логически связан с сообщением о строительстве Софийской церкви, а в Псковской Первой летописи эти две статьи отстоят друг от друга и хронологически, и пространственно. К тому же сложно объяснить, почему псковичи тянули со вторым походом пять лет. Кроме того, два свидетельства Псковской Первой летописи о походах настолько текстуально близки, что в них следует усматривать повтор. Все вышеизложенное склоняет к тому, чтобы доверять чтению и датировке именно Псковской Второй летописи.

Очевидно, с подготовкой псковичей к войне с Полоцком был связан приезд на княжение Василия Будиволны, о чем под 1357 г. рассказывают Псковские Первая и Третья летописи[1119]. К сожалению, остается неясной личность этого князя и время его пребывания на псковском столе, так как вскоре (в том же или следующем году) псковское войско возглавил не Василий, а изборский князь Евстафий. Можно лишь предполагать, что Василий Будиволна по каким-то причинам не задержался в Пскове и покинул город до начала военных действий в Полоцкой земле. А.В. Еременко, называя призванного псковичами князя Василием Будиловичем, считает его выходцем из Литвы[1120]. Вряд ли следует относить Василия Будиволну к роду литовских князей. Такому мнению противоречат некоторые обстоятельства отношений Пскова и Литвы в 50-х годах XIV в. Во-первых, с 1349–1350 гг. оба государства находились в состоянии продолжительной войны. Во-вторых, никак нельзя объяснить, зачем псковичам звать на княжение литовского князя, если Псков готовится к походу на Полоцк (что и произошло в том же 1357 г.). Поэтому нет никаких оснований считать Василия Будиволну выходцем из Литвы. Убедительно идентифицировать личность князя не позволяет имеющийся к настоящему времени объем данных источников о нем, но можно предположить, что Василий Будиволна являлся представителем великокняжеской власти в Пскове, тем более что во второй половине XIV в. Псковская республика оставалась в политической системе великого княжения Владимирского.

После 1357 г. вооруженных столкновений между Псковской республикой и Великим княжеством Литовским не происходило. По крайней мере, источники о них не сообщают. Скорее всего, обе стороны ограничились нанесением взаимных ударов по пограничным районам, литовцы — по Вороначской волости, а псковичи — по Полоцкой земле, поскольку противники не были заинтересованы в эскалации военных действий. В связи с этим примечательно сообщение немецкой хроники Германа Вартберга о том, что в 1358 г. литовцы, обеспокоенные защитой своих владений от татар и пытавшиеся привлечь к этому Орден, так и не сумели договориться с ливонцами и заручиться их поддержкой[1121]. Очевидно, Литовское государство не было полностью готово к масштабной войне с Псковом. Однако и полноценное замирение литовцев со псковичами вряд ли произошло. Возможно, что после похода псковичей на Полоцк в 1357/1358 г. между Псковом и Литвой сохранялся мир de facto, не закрепленный de jure, а сам характер взаимоотношений двух государств был более чем прохладным.

В 1360-е гг. внешнеполитическое положение Псковской земли еще более осложнилось по сравнению с предшествующим десятилетием. По-прежнему сохранялась напряженность на псковско-литовском пограничье, и разгорелся новый конфликт с Ливонским орденом. В 1362 г., как сообщают псковские летописи, «пригнаша немцы, избиша людеи на мироу; тогда бяше гость силенъ немецкыи, и приаша Плесковичи немецкыи гость, и выпоустиша на дроугое лето, на Воздвижение, а серебро на них поимаша за головы избьеных»[1122]. О событиях 1362–1363 гг. также рассказывает Новгородская Первая летопись, но более подробно. Согласно повествованию новгородского летописца, псковичи объясняли арест немецких купцов тем, что ливонцы «отъимале Юрьевци с велневици у нас (псковичей! — А.В.) землю и воду»[1123]. На следующий год после столкновения на Лудве[1124] послы Ордена и Пскова прибыли в Новгород для переговоров, однако «миру не доконцавъ»[1125]. Лишь через некоторое время новгородские послы в Юрьеве «смолвиша немець съ плесковици в любовъ и бысть межю ими мирно»[1126]. Псковичи отпустили схваченных ливонских купцов, «а немци новгородчкыи гость попускаша»[1127].

Псковско-ливонский конфликт 1362–1363 гг. был подробно рассмотрен А.В. Еременко. Исследователь обратил внимание на то, что в урегулировании отношений между Псковом и Орденом значительную роль сыграл Новгород. По мнению автора, это «свидетельствует о том, что либо Новгород выступил в роли простого посредника, либо сношения псковичей с иностранными государствами находились в определенной зависимости от новгородцев…»[1128]. А.В. Еременко склонялся ко второй версии, указывая на то, что, во-первых, в 1367 г. Псков также обращался к помощи Новгорода в схожей ситуации, во-вторых, арест ливонцами новгородских купцов будто бы свидетельствует об отношениях вассалитета Пскова и Новгорода и, в-третьих, новгородцы заключали договор с немцами «за псковичей и без их участия»[1129].

Представляется, что предложенная А.В. Еременко картина новгородско-псковских взаимоотношений далека от действительности. Прежде всего необходимо заметить, что события 1367 г. не следует связывать с конфликтом 1362–1363 гг., так как они требуют отдельного рассмотрения и, на наш взгляд, не могут быть привлечены при анализе коллизий начала 1360-х гг. Что касается событий 1362–1363 гг., то, в отличие от А.В. Еременко, полагаем, что захват новгородских купцов в Юрьеве (о чем сообщает Новгородская Первая летопись[1130]) говорит лишь о том, что конфликт, начавшийся между Псковом и Орденом, затронул также и Новгород. Относительно же новгородской инициативы в заключении мира с ливонцами можно отметить, что факт ареста новгородцев в Юрьеве обусловил заинтересованность Новгорода в подписании мирного договора. Устраняя псковичей из переговорного процесса, А.В. Еременко игнорировал свидетельство псковских летописей, согласно которым именно Псков без всякого новгородского участия «серебро… поимаша за головы избьеных» на Лудве. Думается, что при описании событий 1362–1363 гг. следует говорить не о зависимости Пскова от Новгорода, проявлявшейся в дипломатической практике, а о вовлечении в конфликт не двух, а трех сторон. Тогда становится понятным, почему Новгород был заинтересован в нормализации отношений с Орденом не меньше, чем Псков. В любом случае нет веских оснований для того, чтобы усматривать в активности новгородцев в процессе переговоров с ливонцами указание на их сюзеренитет по отношению к псковичам. Добавим также, что не совсем правомерно рассматривать с точки зрения юридических норм средневековой Западной Европы, определявших отношения сюзеренитета — вассалитета, новгородско-псковские взаимосвязи XIV в. Если для орденских немцев ситуация и выглядела таковой, то вовсе не обязательно, чтобы реалии отношений Новгорода и Пскова соответствовали восприятию европейцев.

Традиционные споры между Ливонским орденом и Псковской республикой из-за рыболовных угодий на Чудском озере, о которых псковские и новгородские летописи рассказывают в, записях, датированных началом 60-хгг. XIV в., через несколько лет переросли в крупномасштабные военные действия. В 1367 г. началась война, продолжавшаяся в течение пяти лет и завершившаяся подписанием в 1371 г. Фрауэнбургского (по русским летописям — Новгородского) мира. Конфликт затронул интересы не только Пскова и Ливонского ордена, но и Новгорода, Дерптского епископства, Великого княжества Литовского. О сложных перипетиях борьбы между государствами Северо-Запада Восточной Европы за территории и влияние в регионе рассказывают различные источники, дополняющие, а порой противоречащие друг другу, — псковские, новгородские летописи, ливонская хроника Германа Вартберга. Сопоставление и анализ всех известий о войне 1367–1371 гг. позволяет не только восстановить историческую канву событий, но и выяснить внешнеполитическое положение Пскова и характер его взаимоотношений с соседями.

Как сообщает Герман Вартберг, конфликт разгорелся из-за инцидента, когда «русские в третий раз помешали братьям и дерптскому епископу в рыболовстве на озере Пейпусе»[1131]. Псковские летописи уточняют, что «то розратие бысть с немци, про Жолчь обида»[1132], однако виновниками разгоревшейся войны называют ливонцев: немецкое нападение случилось, согласно псковской летописи, «на миру и крестномь целовании»[1133]. А.И. Никитский, учитывая более поздние сообщения русских и иностранных источников, представил общую картину псковско-ливонского соперничества из-за рыболовных угодий. Как писал исследователь, «ближайший предмет спора» состоял «в островке Желачке с окружающею его водою Чудского озера, выступе противоположного ему псковского берега (Озолице?) и в земле за Красным городком, в юго-западной части Псковской области»[1134]. Географическое расположение названных объектов позволяет усматривать в них принадлежность именно к псковским владениям. Соответственно, обвинения Вартберга в сторону псковских рыбаков — не более чем попытка скрыть для своих читателей агрессивные намерения ливонцев. Таким образом, истинная причина начавшегося столкновения очевидна: это стремление Ордена расширить свою территорию за счет соседней Псковской земли.

В то же время следует заметить, что псковичи, по всей видимости, не особо доверяли «крестному целованию» немцев. Неоднократные (о чем говорит Вартберг) стычки из-за рыболовных мест вызывали в Пскове настороженность. Можно предполагать, что именное этим связаны попытки псковичей заручиться поддержкой других русских земель. По словам псковского летописца, накануне вторжения ливонцев в Псковскую область, в том же 1367 г. (6876 г. по ультрамартовскому стилю[1135]), «приехалъ посол с Низоу Никита от великого князя Дмитрея и бысть въ Юрьеве много дней, и не оучини ничто же на добро ни мало, и приеха во Псковъ»[1136]. Г.В. Проскурякова и И.К. Лабутина справедливо полагают, что великокняжеский посол «пытался выступить посредником между орденом (так у авторов. — А.В.) и Псковом»[1137]. Миссия Никиты оказалась, как видно, неудачной. Вероятно, после этого псковичи обдумывали возможность посольства к новгородцам, но вовремя по каким-то причинам отправить его не сумели. Почти сразу же вслед за приездом в Псков Никиты («а за ним на борзи») в Псковскую землю вторглись ливонские войска[1138].

О военных действиях в кампанию 1367 г. сообщают как русские, так и ливонские источники. При этом они не только взаимодополняют друг друга в деталях, но и содержат отдельные оригинальные известия, а кроме того порой дают противоположные сведения и оценки. Наиболее полный рассказ содержат Псковские Вторая и Третья летописи, а также хроника Германа Вартберга. Согласно их данным, в конце сентября войска Ордена и Дерптского епископства вторглись в пределы Псковской земли. Одна немецкая рать осаждала Изборск и Псков, другая — Велью и Воронач. Сами города взяты не были, но Псковская волость подверглась серьезному опустошению, а под Вельей русский отряд, пытавшийся организовать сопротивление, был разбит[1139]. Источники дают несколько объяснений военным неудачам псковичей. Псковские Вторая и Третья летописи указывают на вероломство немцев и внезапность нападения («а на миру и крестномь целовании»), а также на отсутствие в то время в Пскове князя Александра и посадников, бывших «по селом в разъезде»[1140]. Новгородские летописи добавляют к причинам поражения псковичей то, что «не беше пословици пьсковицамъ с Новымъгородом»[1141]. Наконец, Псковская Первая летопись рассказывает, что немцы «князя живого емше повезоша во свою землю и тамо его затравиша»[1142]. Относительно последнего известия следует отметить, что оно, скорее всего, не соответствует действительности. В той же Псковской Первой летописи под 6876 г. содержится краткий сводный рассказ о всей пятилетней воине. Полагаем, что сообщение о пленении и отравлении князя — ошибка компилятора, так как из текстов Псковских Второй и Третьей летописей известно о подобной печальной судьбе псковского воеводы Луки Писоломинича, замученного ливонцами в следующем году[1143]. О пленении и смерти князя Александра из других источников ничего не известно, наоборот, он — главное действующее лицо ответного похода русских войск против Ордена. Допустить же наличие в Пскове осенью 1367 г. одновременно двух князей практически невозможно. Что касается свидетельств русских летописей о причинах первых поражений псковичей, то обращает на себя внимание некоторая предвзятость и псковского, и новгородского летописцев. Автор псковских записей, вероятно, знал и о неоднократных пограничных стычках на Чудском озере, имевших место незадолго до начала военных действий, и о попытках Пскова заручиться поддержкой, по крайней мере, московского великого князя. Однако псковскому летописцу нужно было как-то объяснить первые поражения псковичей, и поэтому он сослался на внезапность нападения немцев. Новгородский же книжник, говоря о том, что между псковичами и новгородцами «не беше пословици», пытался таким образом оправдать политику Новгорода, который не оказал помощи Пскову.

Разорение ливонцами Псковской земли не осталось без ответа. В том же. 1367 г., в конце октября — начале ноября, псковское войско во главе с князем Александром[1144] вторглось в пределы немецких земель. Как сообщают псковские летописи, псковичи «идоша к Новому городку немецкому и сташа под городком. А Селило Щертовскыи съ дроужиною своею отъехаша торономъ к Кирьепиге»[1145]. Несколько иначе об этом рассказывает Вартберг. По свидетельству немецкого хрониста, одно русское войско осаждало Фрауэнбург (27 октября), а второй отряд находился (2 ноября) под Нарвой[1146]. Трудно сказать, почему русский летописец назвал Киремпе и Нейгаузен, а ливонский хронист — Нарву и Фрауэнбург. Вероятно, осаде подверглись не два, а четыре немецких города, тем более что Вартберг сообщает о том, что псковичи «с третьим войском… были у приходской церкви Иеви»[1147]. Можно предположить, что несколько отличающиеся друг от друга сведения русского и немецкого источников — результат описания в них разных временных отрезков в ходе военных действий на ливонских и дерптских территориях. В связи с этим Е.В. Чешихин правильно писал, что сначала псковские войска осадили Фрауэнбург, а затем князь Александр «разослал отряды воевать чудскую землю, причем небольшой отряд охочих людей под начальством Селилы Скертовского направился на Киримпе»[1148]. Поход оказался не очень удачным. Под Киримпе дружина Селилы была разбита, а сам воевода погиб. Летописец с горечью сетовал: «и псковичи, видяще немощь свою, похранивше битыя, возвратишася»[1149]. Сил одного Пскова для успешной реализации военной акции на орденской территории оказалось недостаточно.

Из новгородских летописей известно, что псковичи пытались просить помощи у Великого Новгорода. Согласно Новгородской Первой летописи, вскоре после нападения немецкого войска на Изборск и Псков в Новгород прибыло псковское посольство, обратившееся к новгородцам «с поклономъ и с жалобою: "господо братье, како печалуетесь нами, своею братьею"»[1150]. О результатах переговоров из Новгородской Первой летописи известно, что немцы арестовали[1151] «тогды» (во время посольства или до него — не совсем ясно) новгородских купцов, а новгородцы — немецких, «но толко бяше не розвержено крестное целование Новугороду с Немци, и за то не вседоша на борзе по пьсковицах на Немечьскую землю новгородци»[1152]. Других сведений о новгородско-псковских переговорах осенью 1367 г. новгородская летопись не сообщает. Следующее известие летописи о взаимоотношениях Новгорода и Пскова, помещенное в той же статье 6875 г., касается псковского посольства во главе с посадником Онанием и Павлом (возможно, также посадником) с просьбой об освещении церкви Св. Троицы и об удовлетворении ее архиепископом Алексеем 30 января 1368 г. Далее следует небольшая приписка о том, что «тогда бяше послале Саву Купрова посломъ в Немечькую землю»[1153].

По сравнению с Новгородской Первой летописью младшего извода, в Новгородской Четвертой летописи имеются некоторые дополнительные чтения, относящиеся к истории новгородско-псковских взаимосвязей. Статья 6875 г. в Новгородской Четвертой летописи завершается записью следующего содержания: «А новгородци съ плесковици взяша одиначество. И ходиша плесковици на Немечкую волость, и оубиша оу плесковичь Селилу воеводу»[1154]. Из данного текста недвусмысленно явствует, что во время псковского посольства в Новгород осенью 1367 г. между новгородцами и псковичами все-таки была достигнута какая-то договоренность, хотя источник не позволяет говорить об открытой военной помощи Новгорода Пскову. О реальном содержании соглашения можно лишь догадываться, но кажется, что это была договоренность о дружественном нейтралитете. Объяснение позиции Новгорода, сохранившего союз с Орденом и не выступившего на стороне Пскова, возможно, кроется в обстоятельствах новгородско-великокняжеских отношений. Из той же Новгородской Четвертой летописи известно, что летом 1367 г. «выехаша из Новагорода княжи наместники Дмитриевы»[1155]. Причина столкновения не известна, но факт его наличия следует признать. По всей видимости, конфликт исчерпан не был, так как «тои зимы» (то есть зимой 1367/1368 гг.) в Вологде по приказу московского князя были схвачены новгородцы Василий Машков с сыном и Прокопий Куев, что было ответом на разграбление великокняжеских купцов новгородскими ушкуйниками на Волге, случившееся, скорее всего, осенью 1367 г. В конце концов зимой (видимо, в начале 1368 г.) «смиришася новгородци съ княземь с Дмитриемь Ивановичемь»[1156].

Таким образом, следует констатировать, что осенью 1367 г. Новгород находился во враждебных отношениях с великокняжеской властью. Во многом поэтому новгородцы не решились оказать Пскову помощь в войне с немцами. В дальнейшем факт новгородско-великокняжеского замирения, как представляется, повлиял на активизацию Новгорода в вопросе псковско-немецких противоречий. Именно этим следует объяснять новгородское посольство Савы Купрова в Орден, которое, вероятно, должно было выступить в качестве посредника между Псковом, с одной стороны, и Ливонией и Дерптским епископством, с другой. Однако, как показали последующие события, посольство Савы поставленных целей не достигло.

Говоря об этой стороне новгородско-псковских взаимоотношений, невозможно обойти вниманием точку зрения А.В. Еременко, высказанную им относительно событий войны 1367–1371 гг. в статье о содержании Болотовского договора между Новгородом и Псковом. Реконструируя статьи Болотовского договора, А.В. Еременко как раз исходил из собственного понимания событий конца 1367 — начала 1368 г. По мнению исследователя, псковское посольство обращалось к новгородцам как вассал к сенсору, а миссия Савы Купрова означала факт подчинения внешней политики Пскова Новгороду[1157]. Первый тезис выдвигался А.В. Еременко на том основании, что псковичи называли новгородцев «господой», а термин «печаловатися» означает «заботиться». Между тем во фразе «господо братье» А.В. Еременко опустил вторую часть, а ведь термин «братье» (кстати, употребленный здесь дважды) никакие укладывается в нормы господства — подчинения, а, наоборот, указывает на равноправие двух сторон. В частности, посвятивший специальное исследование семантике социальных терминов Древней Руси В.В. Колесов, продолжая развивать наблюдения А.Е. Преснякова и И.И. Срезневского, полагает, что «со второй половины XIV в…возникает собирательный термин братство» со значением «союзник»[1158]. Скорее, словосочетание «господо братье» — всего лишь устоявшийся литературный штамп. Термин же «печаловатися», как явствует из соответствующих статей в лингвистических словарях древнерусского языка, имел, помимо нескольких других, еще и значение «посредничать», «хлопотать» за кого-либо[1159]. Итак, полагаем, что предпочтительнее истолковывать посольство псковичей в Новгород в конце 1367 г. как имевшее целью заручиться поддержкой новгородцев в конфликте с немцами, по крайней мере посредничеством Новгорода в урегулировании псковско-ливонских отношений. Именно данное обстоятельство позволяет считать, что посольство Савы Купрова выполняло главным образом посреднические функции.

Как уже говорилось, поездка Савы «в Немечькую землю» не имела, по всей видимости, никаких результатов. В 1368 г. военные действия между Псковом и Орденом возобновились после непродолжительного затишья. Летом немецкие войска подошли к Изборску, «истояша 18 днии», «не оуспеша ничтоже»[1160]. Согласно сведениям Вартберга, осада началась вскоре после 11 июня и продолжалась две недели[1161]. Активное участие в данных событиях приняли и новгородцы, о чем сообщают псковские и новгородские летописи, а также хроника Вартберга. Однако сравнение приведенных в указанных источниках сведений показывает, что каждый из них по-разному оценивает роль новгородской помощи в поражении немцев летом 1368 г.

Если верить рассказу Новгородской Первой и Новгородской Четвертой летописей, то вклад Новгорода был значителен: «новгородци поидоша на них (немцев. — А.В.) и доидоша до Пьскова, и Немце от Изборьска побегоша, а порокы посекши»[1162]. Очевидно, что новгородские летописцы ставили снятие осады Изборска в прямую зависимость от военной помощи новгородцев псковичам.

Несколько иначе описывает данный эпизод псковская летописная традиция. По версии Псковских Второй и Третьей летописей, псковичи одними своими силами успешно противостояли врагу, а подход новгородского отряда лишь ускорил прекращение осады Изборска: «тогда же, приспеша новгородци с помощью Псковоу»[1163].

Согласно же известиям Вартберга, «после их (магистра и дерптского епископа — А.В.) отступления, новгородцы послали гонцов посредниками для мирных переговоров, однако с вероломным намерением. Ни епископ, ни магистр не знали о посольстве, а между тем эти новгородцы, еще заранее снабженные оружием, тайно поспешили в Псков и намеревались освободить осажденных в этом замке русских»[1164]. Таким образом, из текста ливонской хроники следует, что новгородская помощь прибыла уже тогда, когда осада Изборска была снята.

Думается, что имеющиеся, на первый взгляд, противоречия в свидетельствах русских летописей и немецкой хроники могут быть достаточно легко объяснены. Из трех вариантов наиболее достоверным представляется сообщение ливонского хрониста. Вартбергу было бы намного удобнее объяснить поражение немецкого войска под Изборском совместными действиями псковичей и новгородцев, нежели успехом одного только изборского гарнизона, но он этого не сделал, что позволяет предполагать, что новгородцы несколько запоздали со своей помощью. Новгородские летописцы, как это нередко бывало в их отношении к псковичам, тенденциозно осветили события под Изборском, поставив главный акцент на роли новгородцев и тем самым выдвинув Новгород на первый план в деле обороны границ Северо-Западной Руси. Относительно позиции Псковской Второй и Псковской Третьей летописей необходимо заметить, что в условиях урегулирования новгородско-псковских взаимоотношений, наступившего в конце 60-х гг. XIV в., псковский летописец упомянул о новгородской помощи, хотя из летописного контекста очевидно, что она решающего значения в снятии осады Изборска не играла. Согласно Псковской Второй летописи, немцы лишь «слышавше» о подходе новгородцев, после чего ушли от города[1165]. В Псковской Третьей летописи говорится, что немцы «слышавше и видевше»[1166], но, как известно, текст Псковской Второй летописи более древний и содержит в основном первоначальные чтения.

О дальнейшем развитии событий в 1368 г. русские летописи не сообщают. Между тем подробности о продолжении военных действий содержатся в ливонской хронике Вартберга. Как явствует из его сведений, 8 сентября 1368 г. ливонцы совершили второй поход в Псковскую землю, разоряя в течение пяти дней территории около псковского пригорода Острова, а отряд дерптского епископа действовал в то же время под Изборском[1167]. В третий раз немецкая рать появилась уже под Велией, после 9 октября[1168]. По всей видимости, вторжения немцев осенью 1368 г., о которых рассказывает Вартберг, не имели решающего значения в ходе войны между Псковом и ливонско-дерптской коалицией, поэтому о них не сообщили ни псковские, ни, тем более, новгородские летописи.

Свидетельства о военных действиях в следующем, 1369 г., обнаруживаются в псковских летописях и хронике Германа Вартберга, причем эти источники во многом взаимодополняют друг друга. Из текста псковских летописей становится известно, что в 1369 г. (в 6878 ультрамартовском году по Псковской Второй) немецкая рать приходила к Пскову, стояла 3 дня, опустошая Запсковье, но «не оучинивше Пскову ничто же, отъидоша прочь от града»[1169]. Исходя из показаний Вартберга, немцы с февраля по сентябрь 1369 г. четырежды вторгались в пределы Псковской земли (в частности, подходили к Вороначу, Велье), разоряя псковские территории и уводя людей в плен[1170]. Если верить ливонскому хронисту, псковичи предпринимали ответные действия. Так, 31 марта они взяли Киремпе, а в ночь с 20 на 21 сентября разорили земли по Нарве[1171].

Относительно похода к Киримпе сведения Вартберга подтверждаются псковским текстом летописного происхождения. В выходной записи писца Марка Вечеровича сообщается, что «въ лето 6877 индикта въ 7 списаны быша книгы си къ святому Георгию по Пъскове месяца априря въ 27 память преподобнаго отца Василья епископа, того лета, что были псковици изгони посадъ оу Кирья Пигя»[1172]. Исследователь записи, Л.В. Столярова, отметив, что «указанный в записи 7-й индикт соответствует периоду с марта по август 6877 (1369) мартовского года»[1173], и сопоставив данное известие с сообщением Псковской Второй летописи о походе псковичей к Киримпе, помещенном под 6878 г., заключает, что «составитель Псковской Второй летописи использовал тут ультрамартовский стиль»[1174]. Общий вывод исследователя о том, что поход на Киримпе состоялся в период между 1 марта и 31 августа 1369 г., не вызывает сомнений. Однако полагаем неправомерным использование для подтверждения этого вывода ссылки на запись в Псковской Второй летописи под 6878 г. По нашему мнению, автор статьи 6878 г. в Псковской Второй летописи использовал мартовское летоисчисление, так как о походе на Киримпе рассказывается после описания осады псковско-новгородским войском Нового Городка, а о походе к Новому Городку Новгородские Первая и Четвертая летописи сообщают под 6878, мартовским, годом[1175]. Таким образом, поход к Киримпе, описанный в Псковской Второй летописи, состоялся в 1370 г. Следовательно, запись Марка Вечеровича упоминает о событиях предшествующего года, а именно о взятии Киримпе 31 марта 1369 г., о чем повествует Вартберг.

Кроме того, псковский писец говорит о том, что его работа была закончена 27 (должно быть — 26) апреля 1369 г. «при князи псковьскомъ при Борису, при посаднице при Левонтеи, при Костромя»[1176]. С учетом того, что между походом на Киримпе и завершением работы Марка Вечеровича прошло менее месяца, можно предполагать, что и сам поход состоялся при непосредственном участии указанных лиц. К сожалению, достоверно о них более ничего не известно. Возможно, тот же псковский посадник Леонтий (Костромя?) упоминается в Новгородской Первой и Новгородской Четвертой летописях под 6875 г. при описании начала псковско-ливонской войны[1177]. Псковский князь по имени Борис назван в писцовой записи 1313 г., но, по справедливому замечанию Л.В. Столяровой, «маловероятно, чтобы это было одно и то же лицо»[1178]. Около рубежа 60-х и 70-х гг. XIV в. в русских землях по источникам известны три князя с именем Борис. Это Борис Михайлович Кашинский[1179], Борис Константинович Суздальско-Нижегородский[1180] и Борис Андреевич Ростовский[1181]. Достоверно установить, какой именно из этих князей находился весной 1369 г. в Пскове, фактически не представляется возможным. Но в любом случае это не был Борис Константинович, чьи интересы главным образом были связаны с Суздальско-Нижегородским княжеством и который в 1369 г. находился в Городце[1182], а в 1370 г. участвовал в походе на Волжскую Болгарию[1183]. Если предполагать, что Борис Псковский — это либо Борис Михайлович, в конце жизни владевший кашинским уделом Тверского княжества, либо Борис Андреевич, то фигура последнего кажется более предпочтительной. Его отец Андрей Федорович в 70-е гг. XIV в. был, как отмечал А.В. Экземплярский, под рукой великого князя Московского[1184]. Вполне допустимо, что молодой Борис Андреевич (его отец родился в 1331 г.) был отправлен в качестве великокняжеского наместника в Псков и в 1369 г. участвовал в походе псковского войска на Киримпе.

Примечателен тот факт, что об участии новгородцев в 1369 г. в судьбах псковичей в источниках ничего не говорится. Видимо, новгородцы не желали втягиваться в войну. В связи с этим важны и интересны сведения Вартберга о том, что во время одного из нападений объединенного ливонско-дерптского войска на Псковскую землю «Альгерде, король литовский, пока магистр и ландмаршал были в отсутствии, опустошил земли Ашерадена и Цизегаля, равно как и владения монахинь в Пефольте. <…> Затем король возвратился домой с добычей пленными»[1185]. О походе Ольгерда в земли Ливонского ордена рассказывают и русские летописи. В частности, Рогожский летописец под 6877 г. сообщает, что «тое же зимы Олгердъ ходилъ на Немци и бысть межи ихъ тамо сеча…»[1186]. Обращает на себя внимание, что вторжение литовцев совпало по времени с военными действиями ливонских отрядов в Псковской земле. Очевидно, что великий князь литовский воспользовался подходящей ситуацией для нападения на орденские территории. При этом, возможно, предварительно между Ольгердом и псковичами была достигнута определенная договоренность о совместном выступлении против немцев, что особенно вероятно, если учесть дальнейшее развитие событий в 1370 г.

Соглашение между Литвой и Псковом со стороны последнего являлось отчасти шагом вынужденным. В 1369 г. Псковская республика не получила помощи ни от соседнего Новгорода, ни, видимо, от московского великого князя. Показательны и предыдущие факты бездействия Москвы в вопросах оказания помощи Пскову. Еще в 1367 г., как уже говорилось выше, закончилась провалом посредническая миссия великокняжеского посла Никиты на переговорах с Орденом, после чего началась псковско-ливонская война. В следующем, 1368 г. не лучшим образом проявил себя брат великого князя Владимир Андреевич Серпуховский, который «на тую же зиму прииха… в Новьгород»[1187]. Рогожский летописец уточняет, что цель поездки князя Владимира — «пьсковичемъ на помочь»[1188]. Более подробная запись содержится в Софийской Первой летописи и Московском летописном своде конца XV в., в последнем помещенная в статье 6874 г., охватывающей события трех лет (1366–1368 гг.). Согласно данному источнику, Владимир Андреевич «бысть тамо от збора до Петрова дни»[1189]. То есть князь Владимир находился в Новгороде зимой 1368/1369 гг. (а точнее — с учетом того, что Собор Пресвятой Богородицы отмечается 26 декабря, а Петров день празднуется 16 января и 29 июня — с 26 декабря 1368 г. по 16 января 1369 г.), после военных столкновений с немцами на Псковщине летом-осенью 1368 г. и до похода ливонцев к Пскову в феврале 1369 г. Таким образом, пребывание Владимира Андреевича в Новгороде оказалось для псковичей совершенно бесполезным. А.Е. Пресняков с уверенностью писал, что Владимир Серпуховский «запоздал» с выполнением своей миссии — организацией военной помощи Пскову[1190], используя новгородские резервы, так как великокняжеские полки оставались при Дмитрии Ивановиче. Не исключено, что неудача Владимира во многом объяснялась пассивностью новгородцев, не желавших в тот момент в полной мере втягиваться в продолжительный конфликт с немцами. Отсутствие серьезной военной помощи со стороны Москвы, что во многом было связано со сосредоточением всех московских сил в 1368–1369 гг. на борьбе с Литвой и Тверью, подтолкнуло Псков к сближению с Ольгердом. Следствием этого стал временный выход Пскова из-под контроля Москвы и переориентация его внешнеполитической линии на союз с Литовским княжеством.

Под 6878 г. псковские летописи рассказывают об очередном вторжении немецкого войска в Псковскую землю. Тогда немцы «стояша 3 дни» под Псковом, но «не оучинивше Пскову ничто же, отъидоша прочь от града»[1191]. Ливонский хронист Герман Вартберг добавляет к этому, что войско магистра в течение 5 дней осаждало Велию[1192]. Псковские территории вновь подверглись значительному опустошению. И опять, как и в предыдущие годы, псковичи предприняли ответные действия, причем в союзе с Литвой[1193]. Немецкий хронист повествует, что в то время, как войско магистра осаждало Велию, «распространился слух о союзе литовцев и русских с другими союзными народами»[1194]. Первое столкновение немцев с литовско-русским отрядом произошло 2 февраля 1370 г.[1195] Решающая же битва случилась 17 февраля у замка Рудова[1196]. Согласно сведениям Вартберга, она завершилась победой ливонцев: потери их противника составили «5500 храбрых мужей, большей частью русских, не считая тех, кои, рассеявшись по пустыне, погибли от холода»[1197]. По всей видимости, эта неудача заставила литовцев отказаться от поддержки псковичей. Вот почему несколькими месяцами позже Псков обратился за помощью к Новгороду. Как сообщает Псковская Вторая летопись, «того же лета, на зиму, псковичи, подъемше новгородцовъ и собравше всю свою область, и идоша в землю Немецкую к Новому городку»[1198]. Если верить данному свидетельству, инициатива совместного псковско-новгородского похода к Нейгаузену в конце 1370 г. исходила от самого Пскова. Однако в Псковской Третьей летописи события описываются несколько иначе. Из содержащейся в ней записи не ясно, прибыла ли новгородская помощь по просьбе псковичей или же Новгород принял самостоятельное решение поддержать Псков в военных действиях против Ордена: «на зиму приехаше Новогородци ко псковичемъ в пособие, и поидоша к Новому городкоу»[1199]. Не проясняет ситуации и новгородское летописание. Так, Новгородская Первая летопись младшего извода всего лишь сухо констатирует: «ходиша новгородци съ плесковице к Новому городку к немечьскому»[1200]. Тем не менее можно полагать, что более точное описание событий конца 1370 г. содержится именно в Псковской Второй летописи. В большинстве случаев ее чтения лучше сохранили текст общего протографа по сравнению с известиями Псковской Третьей летописи, а сама позиция Новгорода в отношении псковско-немецкой войны в предыдущие годы была более чем осторожной. Поэтому вряд ли стоит предполагать неожиданную инициативу новгородцев в организации похода к Нейгаузену. Скорее всего, именно псковичи склонили новгородцев к совместному выступлению. Впрочем, в любом случае военные действия для русской стороны начались не особо удачно. Скоро между псковичами и новгородцами произошли какие-то разногласия. Как рассказывает Псковская Вторая летопись, «новгородци же, стоявше 3 дни (под Нейгаузеном. — А.В.), отъидоша взад, а в землю Немецкую дале ити не восхотеша»[1201]. Псковская Третья летопись выставляет новгородцев в еще более неприглядном виде. По свидетельству летописца, новгородцы «възвратилися оттоуду взад, а псковичемъ не оучиниша пособья ни мало»[1202]. Что вызвало очередное столкновение между новгородцами и псковичами, из псковских летописей не ясно. Новгородский летописец объясняет отход новгородского войска от Нейгаузена тем, что замок «бяшеть твердъ; и неколико людии пострелята с города»[1203]. И все же думается, что истинная причина заключалась в другом. Как и раньше, Новгород не желал втягиваться в масштабную и продолжительную войну с Ливонским орденом. Поэтому после неудачной осады Нейгаузена псковичам пришлось продолжать военные действия самостоятельно. Лишившись поддержки новгородцев, псковское войско добилось значительного успеха. Был взят и сожжен город Киремпе, а псковичи «възвратишася съ множеством полона»[1204]. Поход псковичей на Киремпе стал последним крупным событием многолетней войны между, главным образом, Псковом и Ливонским орденом. О каких-либо столкновениях в последующее время ни русские, ни иностранные источники не сообщают. Наоборот, известно, что летом 1371 г. начались мирные переговоры, завершившиеся подписанием во Фрауэнбурге договора о мире и границах.

Информация русских источников о русско-немецком мире 1371 г. крайне лаконична. Псковские летописи лишь скупо констатируют, что «миръ взяша с Немци»[1205]. Примечательно, что автор этой записи даже не уточнил, кто именно «взял» мир с недавним противником, подразумевая, по всей видимости, что речь идет о представителях псковской дипломатии. Несколько более подробное и неожиданное по своему содержанию сообщение о мирном договоре 1371 г. содержат в себе новгородские летописные памятники. Согласно их сведениям, «ездиша на съездъ Юрьи Иванович посадникъ новгородчькыи, Селивестръ Лентеевич, Олисеи тысячныи, Олександръ Колывановъ, и доконцаша миръ с Немци под Новымъ городкомъ»[1206]. Таким образом, новгородская книжная традиция инициативу в ведении переговорного процесса и в заключении самого мирного соглашения с русской стороны приписывает исключительно новгородцам; о псковичах, как видно, не упоминается вообще.

Самое пространное свидетельство о летнем съезде 1371 г. и об условиях русско-немецкого мирного договора принадлежит ливонскому хронисту Герману Вартбергу[1207]. Во-первых, Вартберг уточняет время начала и окончания переговоров: от кануна дня Рождества св. Иоанна Крестителя (23 июня) до кануна дня св. Петра и Павла (28 июля). Во-вторых, немецкая хроника дает подробный перечень участников процесса обсуждения условий мирного договора, называя ливонского магистра «со своими орденскими чинами», дерптского епископа «со своими канониками», викария и пробста Риги, Любекского ратмана и купцов из других немецких городов — с одной стороны, и «важных высокопоставленных русских, как из Новгорода, так и Пскова», — с другой. В-третьих, Вартберг называет основные пункты мирного договора, подписанного, по его сведениям, «перед замком Фрауэнбургом»: 1) отказ сторон от взаимных материальных претензий за возмещение убытков; 2) освобождение задержанных в начале военных действий купцов и их товаров; 3) сохранение status quo в вопросе о границах («обе стороны удержат свои земли и границы в рыболовстве, реках и все как было по-прежнему»).

Сведения Германа Вартберга вносят существенные коррективы в известия новгородских летописей по такому важному вопросу, как состав русского посольства. Ливонский хронист четко разделяет в составе русской делегации новгородцев и псковичей. В связи с этим А.В. Еременко, основываясь на сообщении Вартберга о взаимных условиях обеих сторон, полагает, что мир «Новгород и Псков заключали вместе, выступая «одной стороной», т. е. подписывая договор вместе»[1208]. Комментируя далее текст ливонской хроники, А.В. Еременко полагает, что он «свидетельствует о праве Новгорода заключать мир за псковичей без их непосредственного присутствия»[1209]; «при участии Новгорода или при его согласии»[1210]. Таким образом, исследователь усматривает подчиненность Пскова Новгороду во внешней политике.

Представляется, что вся совокупность данных, почерпнутых из хроники Германа Вартберга, не позволяет, подобно А.В. Еременко, реконструировать характер новгородско-псковских взаимосвязей в рассматриваемый период. Прежде всего, если признать Новгород и Псков «одной стороной», то «другой», согласно сведениям Вартберга, были Ливонский орден, Дерптское епископство, Рижское архиепископство, Любек и другие города Германии. Следуя логике А.В. Еременко, придется признать, что Ливонский орден контролировал дипломатию не только крестоносных государств Восточной Европы, но и немецких городов, в том числе участников Ганзейского союза, что выглядит по меньшей мере малоправдоподобным. Под «сторонами» Вартберг, конечно же, понимает немцев и русских, но не конкретных участников подписания мирного договора. Из известий ливонского хрониста скорее следует, что в обсуждении дипломатических вопросов на переговорах с немцами новгородская и псковская делегации выступали совместно и абсолютно равноправно. Сам же факт присутствия при подписании мира представителей Новгорода легко объясним: пусть и неактивно, но все-таки Новгородская республика принимала участие в военных действиях. А значит, завершение конфликта требовало от Новгорода, как и от Пскова, документального подтверждения окончания войны и урегулирования спорных вопросов.

В последней четверти XIV в. важным фактором, влиявшим на ход исторического развития Псковского государства, становятся непосредственно псковско-новгородские взаимоотношения, не осложнявшиеся в сколько-нибудь значительной степени вмешательством иностранных государств. На фоне завершившейся войны с Ливонским орденом и дружественных отношений с Великим княжеством Литовским вновь обострилось вековое соперничество между Псковом и Новгородом. Данный факт отмечался многими исследователями. Например, еще И.Д. Беляев, в целом полагавший, что после войны с немцами Псков «наслаждался миром», все же обращал внимание на «раздоры у Новгорода со Псковом»[1211]. По мысли Н.И. Костомарова, «союз с Новгородом не удовлетворял псковичей», «ссоры с Новгородом беспрестанно возобновлялись» и «окончательное примирение» произошло лишь в 1397 г.[1212] Сходным образом рассуждал и А.И. Никитский[1213]. Подобный подход к характеристике новгородско-псковских взаимоотношений конца XIV в. господствует в историографии вплоть до настоящего времени. В частности, Г.В. Проскурякова и И.К. Лабутина писали о том, что «между обеими вечевыми республиками сохранились многообразные связи. Но близкое соседство не раз сталкивало оба города»[1214]. Источниками столкновений авторы признавали, во-первых, церковный вопрос и, во-вторых, социальные конфликты в Новгороде на рубеже XIV–XV вв.[1215] С.В. Белецкий, рассматривая столкновение между Новгородом и Псковом в 1380–1390-х годах XIV в., полагал, что их причиной были попытки новгородских властей установить контроль над псковской администрацией[1216].

Приведенные высказывания исследователей прошлого и современности, безусловно, заслуживают внимания. Если обратиться к летописным известиям новгородского и псковского происхождения за последнюю четверть XIV в., нетрудно заметить, что напряженность в отношениях между двумя северо-западными русскими государствами, доходившая иногда до прямых военных столкновений, касалась сферы как социально-политических, так и церковных взаимосвязей. И тем не менее, представляется, что причиной враждебности Пскова по отношению к Новгороду (как, впрочем, и наоборот) было стремление последнего восстановить былую власть над Псковской республикой. Разногласия же по частным вопросам, будь то обстоятельства появления на псковском столе нового князя, порядок заключения соглашений с иноземными посольствами или же условия пребывания в Пскове новгородского архиепископа, проистекали из того, что Псков всеми силами противостоял стремлениям Новгорода вновь превратить его в свой пригород. Подобный характер новгородско-псковских взаимоотношений проявлялся в 70–80-х гг. XIV в. неоднократно.

Так, новгородцы не желали мириться с правом псковичей свободно распоряжаться псковским княжеским столом. В 1378 г. из Литвы «прибеже князь Андреи Олгердович во Псковъ; и посадиша его на княжении»[1217]. Очевидно, что фразеология псковских летописей отразила давно сложившуюся практику самостоятельного призвания псковичами князей. Новгородский летописец, рассказывая об обстоятельствах появления в Пскове Андрея, ни словом не обмолвился о том, что князя «посадили» сами псковичи. Наоборот, он подчеркнул, что Андрей Ольгердович «поиха на Москву из Новаграда къ князю к великому къ Дмитрию»[1218]. Тем самым автор-новгородец как бы показывал, что вокняжение в Пскове сына Ольгерда произошло не без участия Новгорода. В данном случае глухо дало о себе знать давнее идеологическое противостояние псковской и новгородской летописных школ, каждая из которых давала свое субъективное повествование об одном и том же событии.

Различие в акцентах между псковскими и новгородскими летописями заметно и в описаниях церковных взаимоотношений. Псковские летописи дважды сообщают о визитах в Псков новгородского архиепископа Алексия. Под 6881 г. рассказывается о том, что Алексий «въ свои приездъ» «свящалъ» новую псковскую церковь Петра и Павла[1219], а под 6892 г. говорится о его очередном пребывании в Пскове[1220]. Новгородские летописные источники, в первую очередь Новгородская Первая и Новгородская Четвертая летописи, об этих фактах просто умалчивают. Зато внимание новгородских летописцев привлекли уже другие события. В 1382 г. в Новгород прибыл суздальский епископ Дионисий с патриаршими грамотами, и новгородский автор не забыл сообщить, что Дионисий «иде во Пьсковь по повелению владыце Алексея, и поучая закону божию» против еретиков-стригольников[1221]. Семь лет спустя новый новгородский архиепископ Иван ездил в Псков, охваченный эпидемией[1222]. Очевидно, что псковские летописи пытаются изобразить появление новгородского владыки во Пскове как рядовое событие (очередной «подъезд»), а новгородские памятники заостряют внимание на фактах экстренного участия новгородских церковных властей во внутренних псковских делах. Различия в интерпретации событий церковной жизни между псковскими и новгородскими источниками наиболее ярко видны в рассказе о поездке по русскому Северо-Западу митрополита Киприана в 1395 г. Согласно Псковской Первой летописи, Киприан «приятъ с честию» посольство псковичей, а на «весь Новъгород нелюбие держа»[1223]. Новгородская Первая летопись младшего извода в связи с приездом Киприана, наоборот, сосредоточивается исключительно на местных новгородских делах, при этом подчеркивая, что митрополит благословил «весь великыи Новъгород», о послах Пскова даже не упоминая[1224].

Итак, содержание летописных известий (как псковского, так и непсковского происхождения) о характере церковных взаимоотношений Новгорода и Пскова свидетельствует о том, что каких-либо серьезных столкновений между двумя государствами в религиозной сфере не происходило, если не считать давнего недовольства псковичей отсутствием в Пскове автокефальной по отношению к Новгороду церкви. Вся совокупность «церковных сообщений» скорее говорит о том, что между Новгородом и Псковом шла напряженная борьба на идеологическом фронте, нашедшая свое отражение на страницах летописей. В 90-е гг. XIV в. оба города перешли к открытой конфронтации.

На последнее десятилетие XIV в. приходится новый достаточно длительный политический конфликт между Псковом и Новгородом, порой принимавший характер открытых военных действий. О причинах обострившегося соперничества ни псковские, ни новгородские летописи фактически ничего не сообщают. Источники лишь констатируют очередное проявление борьбы между двумя соседними государствами.

Псковская Первая летопись под 6899 г. отмечает, что «завистию, смущениемъ дияволим бысть рагоза новогородцемъ со псковичи»[1225]. Псковские Вторая и Третья летописи дают более подробный рассказ о случившемся «немирье». В указанных летописях содержится известие о том, что «поидоша новгородци къ Пскову ратью»[1226]. Псковичи, видимо, неготовые к серьезному вооруженному противостоянию, решили уладить конфликт миром. Навстречу новгородскому войску было отправлено посольство из Пскова — некий Лавр, власьевский поп Михаил и микулинский игумен Ермола, — встретившее новгородцев «оу Солци, и взята миръ…»[1227]. Схожее по содержанию сообщение имеется и в новгородских летописях, датированное 6898 г.: «И поидоша новгородци ратью къ Пьскову, и пьсковици добиша чолом Новугороду, и взяша миръ, и воротишася от Солци»[1228]. По сравнению с Новгородской Первой летописью младшего извода, Новгородская Четвертая сохранила ценное дополнение, согласно которому «пьсковьскыи послы… докончаша с новгородци миръ за должникъ и за холопъ, и за робу, и кто в поуть ходилъ на Волгу, не стояти псковицамъ, но выдати ихъ»[1229].

Приведенные материалы псковского и новгородского летописания, касающиеся обстоятельств очередного столкновения между Новгородом и Псковом в 1390 г., позволяют с уверенностью говорить об одном: конфликт не вылился в настоящие военные действия и был улажен дипломатическим путем. Однако для характеристики новгородско-псковских взаимоотношений конца XIV в. важнее другое, а именно, что стало причиной этого столкновения. На первый взгляд, оригинальные чтения Новгородской Четвертой летописи позволяют предполагать, что поход новгородского войска к Пскову имел целью заставить псковичей отказаться от практики сокрытия у себя беглых новгородских зависимых людей и неугодных Новгороду (точнее, его политическому большинству) личностей. Именно на этом заострил внимание новгородский летописец, описывавший условия Солецкого мира.

В связи с этим возникает вопрос, почему поход на Псков был организован именно в 1390 г., а не ранее. Полагаем, что дело здесь было не только в фактах сокрытия Псковом новгородских политических изгоев и беглых людей. Новгородская Первая летопись младшего извода перед сообщением о конфликте между Новгородом и Псковом рассказывает об осложнении отношений Новгородской республики с Ливонским орденом: «Того же лета ездиша новгородци с Немци на съездъ и не взяша мира»[1230]. Дальнейшее повествование Новгородской Первой летописи о солецких событиях, начинающееся оборотом «и поидоша новгородци», и логически, и стилистически связывается с сообщением о новгородско-ливонских переговорах. Получается, что поход новгородского войска на Псков был организован сразу же после провала переговоров с немцами и как бы в отместку за эту неудачу новгородской дипломатии. Фактически новгородцы считали псковичей виновниками поражений Новгорода на дипломатическом фронте отношений с Ливонским орденом.

Данное предположение подтверждается событиями следующего, 1391/1392 г. Новгородские летописи под 6899 г. лишь сообщают о том, что новгородско-ливонский мирный договор (так называемый Нибуров мир 1392 г.) был наконец-то подписан. В псковских же летописных памятниках читается более подробное и интересное известие, согласно которому «взяху миръ новогородцы с Немцы, а опроче пскович; взяху псковичи миръ с Немцы особе»[1231]. По нашему мнению, все эти дипломатические хитросплетения были непосредственным образом связаны с конфликтом предыдущего года. Поэтому причину столкновений между Новгородом и Псковом в начале 90-х гг. XIV в. следует усматривать не только в характере социально-политических связей между двумя русскими государствами Северо-Запада, но и в особенностях их участия во внешнеполитических событиях на севере Восточной Европы.

Сближение Великого княжества Литовского и Ливонского ордена, исходным пунктом которого стало подписание в 1398 г. Салинского договора, к тому времени еще не началось. Следовательно, для русских северо-западных земель еще не возникло единой литовско-немецкой угрозы[1232]. Расклад военно-политических сил в регионе на данный момент до конца не был ясен. Вероятно, Новгород в этой ситуации (то есть в начале 1390-х гг.) стремился хотя бы формально обезопасить свои границы, в том числе заключением ряда договоров с соседними государствами, в первую очередь включая Орден. Псков, нередко расценивавший внешнеполитические действия Новгорода как потенциально опасные для своей независимости, не хотел действовать в русле новгородской политики и мог всячески препятствовать заключению новгородско-ливонского сепаратного соглашения. Как показывал исторический опыт, подписание подобных договоров подчас могло быть направлено именно против Пскова. Это и могло стать непосредственной причиной конфликта между Новгородом и Псковом в период 1390–1392 гг.

Напряженность в новгородско-псковских отношениях сохранялась и в последующие годы, даже несмотря на оформление Солецкого мирного договора. В связи с этим С.В. Белецкий справедливо заметил, что фортификационные работы во Пскове, продолжавшиеся почти непрерывно на протяжении последнего десятилетия XIV в., свидетельствуют о сохранявшейся реальной опасности вооруженных конфликтов Пскова с сопредельными государствами[1233]. Опасения псковичей, как выяснилось вскоре, действительно не были лишены оснований.

Уже в 1394 г. (6902 г. — по Псковским Первой и Третьей летописям, 6901 г. — по Псковской Второй) «месяца августа въ 1 день, приидоша новогородцы ко Пъскову ратию в силе велице, и стояша оу Пскова 8 днии, и побегоша нощию прочь посрамлени Милостию Святыя Троица…»[1234]. При этом «князя копереиского оубиша Ивана, под Олгиною горою, и иных бояръ много на Выбуте избиша, а иных изымаше, а порочнаа веретенища и поущичи, чим ся били, пометаша…»[1235], что свидетельствует о серьезности первоначальных намерений новгородцев. Новгородские летописи, хоть и с меньшим количеством деталей, подтверждают рассказ псковских источников, но добавляют, что после отхода новгородского войска от Пскова новгородцы остались «со пьсковице в розмерьи»[1236].

К сожалению, о причинах военных действий 1394 г. ни псковские, ни новгородские источники ничего не сообщают. Остается только догадываться, что послужило поводом для очередного всплеска противостояния. Впрочем, не лишены рациональности рассуждения тех исследователей, которые полагают, что поход новгородцев к Пскову в 1394 г. был вызван расторжением или несоблюдением псковичами условий Солецкого мира[1237], статьи которого не могли устраивать Псков.

Развязка Новгородско-Псковского противостояния, длившегося фактически на протяжении целого десятилетия, наступила в 1397 г. Тогда «послаша псковичи князя Григорья Остафьевича, Сысоя посадника и Романа посадника и дружиноу ихъ в Великии Новъгородъ, и взяша миръ вечныи с Новымъгородомъ; и целовалъ крестъ князь Григореи и Сысои посадникъ и Романъ посадникъ и дроужина ихъ к Новугороду за Псковъ за пригороды и за все свои волости, месяца июня в 18, на память святого мученика Леонтиа и дружины его»[1238]. «Вечный мир» между Новгородом и Псковом, заключенный «по старине» 18 июня 1397 г., стал важным этапом во взаимоотношениях двух городов.

В XIX в. Н.И. Костомаров, описывая события 90-х гг. XIV в., полагал, что «условия этого мира в подробностях неизвестны»[1239]. Современные исследователи считают, что мир 1397 г. повторял условия Болотовского договора[1240].

Действительно, можно согласиться с тем, что мир 1397 г. «уже не мог вывести отношения между Новгородом и Псковом на тот уровень, на котором они находились в середине XIV в.»[1241]. Тем не менее заключение мирного договора в 1397 г. было выгодным и для Пскова, и для Новгорода. Складывающаяся в конце XIV в. внешнеполитическая ситуация на Северо-Западе Восточной Европы вынуждала Псковское государство пойти на сближение с Новгородской республикой. В это время формировался союз Ливонского ордена и Великого княжества Литовского, чьи агрессивные планы в отношении соседних русских земель становились все явственнее[1242]. Одновременно росла напряженность между Новгородом и Москвой. Поэтому в условиях реальной опасности со стороны немцев и литовцев Псков вряд ли мог надеяться на помощь московского великого князя и был вынужден «замириться» с Новгородом. В свою очередь, готовность новгородцев, до этого в течение нескольких лет покушавшихся на суверенитет Псковского государства, пойти на заключение мира также находит объяснение. Новгородская республика в 1390-х гг. оказалась в достаточно сложном положении, если учесть такой немаловажный фактор, как отношения с Москвой. Как справедливо отмечал Л.В. Черепнин, «с начала 90-х гг. XIV в. московское правительство активизировало свою политику в отношении Новгорода, стремясь подчинить его своей власти»[1243]. Своеобразным полем битвы стал вопрос о самостоятельности Новгорода в церковно-политических делах. Еще в 1385 г. новгородское вече приняло решение о передаче церковного суда в руки новгородского архиепископа[1244]. Это решение не устраивало Москву. В лице митрополита Киприана московские власти потребовали сначала в 1391 г., а затем в 1395 г. вернуть церковный суд в юрисдикцию митрополита. Новгородцы ответили отказом[1245]. После этого конфликт между Москвой и Новгородом перешел в политическую плоскость. В 1397 г. московский великий князь Василий Дмитриевич и литовский великий князь Витовт Кейстутович, заключившие между собой временный союз, потребовали от Новгорода разрыва мирного договора с Ливонским орденом[1246]. Это означало, что Москва претендовала на контроль над внешней политикой Новгородского государства, с чем последнее не желало мириться. В условиях почти неизбежного военного конфликта с Москвой (и действительно, вскоре разразилась московско-новгородская война за Двинскую землю) новгородское правительство в 1397 г. сочло возможным пойти на подписание «вечного мира» с Псковом. Таким образом, договор устраивал обе стороны.

«Вечный мир» 1397 г., заключенный в условиях обострения политической обстановки на Северо-Западе Восточной Европы, естественно, не мог стать вечным. Значение этого договора состоит в том, что он стал своеобразным итогом, который подводил черту уходящей в прошлое эпохе взаимоотношений Новгорода и Пскова как самостоятельных политических центров бывших древнерусских земель, эпохе, предшествовавшей новому историческому этапу. В XV в. в истории Пскова «на смену старым связям с Новгородом и Литвой приходили крепнущие связи с Москвой»[1247].

Заключение

Рассмотрение истории Новгорода и Пскова в XI–XIV вв. во взаимосвязи друге другом, сопряженное со сравнительным источниковедческим анализом новгородского и псковского летописания, позволило по-новому осветить многие моменты во взаимоотношениях двух крупнейших городских центров Северо-Западной Руси.

В источниковедческой части работы основное внимание было уделено изучению ранних этапов псковского летописания и реконструкции древнейшего псковского летописного свода, который, по нашему мнению, был составлен в середине XIV в. (около 1350 г.). Свод соединил в себе начальное псковское летописание (которое регулярно велось со второй трети XIII в.), протограф житийного повествования о Довмонте, южнорусские летописные известия (возможно, извлеченные из недошедшей до нас Киевской летописи, доведенной до 1238 г.), хронографический материал. Впоследствии свод был положен в основу всех трех ветвей псковского летописания. Его реконструкция позволила вычленить собственно псковские записи, сделанные вскоре после событий, которым они посвящены. Таким образом, при изучении новгородско-псковских взаимоотношений, особенно второй половины XIII — первой половины XIV в., в исследовании использовались летописные данные двух городов — и Новгорода, и Пскова. Поэтому на многие вопросы в работе даны ответы, исходя из учета точек зрения новгородского и псковского летописцев. Воссоздание первого псковского свода, как представляется, дает новое истолкование процессу возникновения и развития летописного дела в Пскове.

Во многом нетрадиционной является и представленная в книге оценка новгородско-псковских взаимоотношений указанного периода. В отличие от большинства исследователей, мы видим в Пскове пригород Новгорода только для периода XI — первой трети XII в. После событий 1136–1138 гг. Псков становится суверенным городом-государством со всеми очевидными атрибутами волостного строя: вечем, призываемым князем, посадником, со своей внутренней и внешней политикой. Начиная с момента появления в Пскове князя Всеволода Мстиславича, отношения между Псковом и Новгородом приобрели сложный, противоречивый характер. С одной стороны, они могут быть обозначены как союзнические (особенно перед лицом внешней угрозы), с другой — Псков постоянно вынужден был противостоять попыткам Новгорода вернуть бывший пригород под свою власть. В этой борьбе псковичи неоднократно открыто выступали против новгородцев, зачастую заручившись поддержкой врагов Новгорода — Литвы, Риги, Ордена. Однако вслед за новым конфликтом между двумя русскими волостями обязательно следовало примирение. Возможно, еще с 30-х гг. XII в. взаимные обязательства городов закреплялись в виде новгородско-псковских докончаний. Основные положения предшествующих договоров сохранялись в тексте последующих, более поздних. Точно так же в знаменитом Болотовском соглашении, которое мы датируем не 1348 г., а 1342 г., отразился старый формуляр договоров Новгорода и Пскова.

В делом на протяжении XII–XIV вв. Новгородская и Псковская земли сосуществовали как независимые, суверенные государственные образования, однако на смену их взаимному соперничеству в XIV в. пришло совместное противостояние великокняжеской власти, стремившейся не только включить Новгород и Псков в сферу своего влияния, но и присоединить к территории рождающегося Московского государства. Кроме того, на характере новгородско-псковских взаимоотношений сказывалось геополитическое соперничество в северо-западном регионе Восточной Европы как целого ряда отдельных государств, так и военных блоков, в которых Псков, как, впрочем, и Новгород, зачастую принимал самое деятельное участие.

Список источников и литературы

Источники

1. Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота. Текст. Комментарий. Исследование. Псков, 1997.

2. Востоков А.Х. Описание русских и словенских рукописей Румянцовского музеума. СПб., 1842.

3. Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. Введение, перевод и комментарии С.А. Аннинского. М.; Л., 1938.

4. Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Рига, 1879. Т. II.

5. ГВНП / Под ред. С.Н. Валка. М.; Л., 1949.

6. Марасинова Л.М. Новые псковские грамоты XIV–XV веков. М., 1966.

7. Псковские летописи / Подг. А, Н. Насонов. М.; Л., 1941. Вып. 1; М., 1955. Вып. 2.

8. ПСРЛ. М., 1997. Т. I. Лаврентьевская летопись.

9. ПСРЛ. М., 1998. Т. II. Ипатьевская летопись.

10. ПСРЛ. М., 2000. Т. III. Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов.

11. ПСРЛ. М., 2000. Т. IV. Ч. 1. Новгородская Четвертая летопись.

12. ПСРЛ. СПб., 1851. Т. V. Софийская Первая летопись.

13. ПСРЛ. М., 2000. Т. VI. Вып. 1. Софийская Первая летопись старшего извода.

14. ПСРЛ. М., 2001. Т. VII. Летопись по Воскресенскому списку.

15. ПСРЛ. М., 2000. Т. XV. Рогожский летописец. Тверской сборник.

16. ПСРЛ. М., 2000. Т. XVI. Летописный сборник, именуемый летописью Авраамки.

17. ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. XXV. Московский летописный свод конца XV века.

18. ПСРЛ. СПб., 2002. Т. XLII. Новгородская Карамзинская летопись.

19. РИБ. СПб., 1880. Т. VI.

20. Рифмованная хроника. Перевод и комментарии И.Э. Клейненберга и И.П. Шаскольского / Письменные источники о Ледовом побоище // Ледовое побоище 1242 г. Труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища. М.; Л., 1966.

21. Русско-Ливонские акты, собранные К.Е. Напьерским. Изданы Археографической комиссией. СПб., 1868.

22. Столярова Л.В. Древнерусские надписи XI–XIV веков на пергаменных кодексах. М., 1998.

23. Столярова Л.В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI–XIV вв. М., 2000.

24. Щепкина М.В., Протасьева Т.Н., Костюхина Л.М., Голышенко В.С. Описание пергаментных рукописей Государственного исторического музея // Археографический ежегодник за 1964 г. М., 1965.

25. Liv-, Est- und Curländisches Urkundenbuch nebst Regesten. Herausgegeben von Dr. Friedrich Georg von Bunge. Bd. II. Reval, 1855.

26. Scriptores rerum Livonicarum. Bd. I. Riga und Leipzig, 1853.

Литература

1. Александров Д.Н., Володихин Д.М. Борьба за Полоцк между Русью и Литвой в XII–XVI веках. М., 1994.

2. Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота и ее время. Развитие феодальных отношений на Руси XIV–XV вв. Л., 1980.

3. Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота. Текст. Комментарий. Исследование. Псков, 1997.

4. Алешковский М.Х. Новгородский летописный свод конца 1220-х годов // Летописи и хроники. 1980. М., 1981.

5. Арбузов Л.А. Очерк истории Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. СПб., 1912.

6. Архипов А. К изучению сюжета о выборе веры. «Повесть временных лет» и «еврейско-хазарская переписка» // Jews & Slavs. Jerusalem — St. Petersburg, 1993. Vol. 1.

7. Арциховский А.В. К истории Новгорода // ИЗ. 1938. Т. 2.

8. Афанасьев С.А. Община и князь в Древнем Пскове в XII–XIII вв. // Вестник ЛГУ. Сер. 2. 1990. Вып. 3 (№ 16).

9. Бассалыго Л.А., Янин В.Л. Историко-географический обзор новгородско-литовской границы // Янин В.Л. Новгород и Литва: пограничные ситуации XIII–XV веков. М., 1998.

10. Бегунов Ю.К. Памятник русской литературы XIII в. «Слово о погибели русской земли». М.; Л., 1965.

11. Бегунов Ю.К. Русские источники / Письменные источники о Ледовом побоище // Ледовое побоище 1242 г. Труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища. М.; Л., 1966.

12. Бегунов Ю.К. Александр Невский в псковской литературе XV–XVI вв. // Zeitschrift für Slawistik. Berlin, 1976. Bd. XXI. H. 3.

13. Белецкий В.Д. Клейма и знаки на кирпичах XII в. из церкви Дмитрия Солунского в Пскове // СА. М., 1971. № 2.

14. Белецкий В.Д., Белецкий С.В. Печать князя Игоря // Древности славян и Руси. М., 1988.

15. Белецкий С.В. К изучению новгородско-псковских отношений во второй половине XIII в. // Археологическое исследование Новгородской земли. Л., 1984.

16. Белецкий С.В. «Яведова печать» (из истории Пскова XII в.) // Археология и история Пскова и Псковской земли. Псков, 1986.

17. Белецкий С.В. Вечевые печати Пскова // Сфрагистика средневекового Пскова. СПб., 1994. Вып. 2.

18. Белецкий С.В., Сатырева Д.Н. Псков и Орден в первой трети XIII века // Князь Александр Невский и его эпоха: Исследования и материалы. СПб., 1995.

19. Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. М., 1864. Кн. 2: История Новгорода Великого от древнейших времен до падения.

20. Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. М., 1867. Кн. 3: История города Пскова и Псковской земли.

21. Бернадский В.Н. Новгород и Новгородская земля в XV в. М.; Л., 1961.

22. Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история. СПб., 1872. Т. I.

23. БЛДР. СПб., 1997. Т. V. XIII в.

24. БЛДР. СПб., 1999. Т. VI. XIV — середина XV века.

25. Бобров А.Г. Из истории летописания первой половины XV в. // ТОДРЛ. СПб., 1993. Т. 46.

26. Бобров А.Г. Новгородское летописание 20-х гг. XV в. // ТОДРЛ. СПб., 1993. Т. 48.

27. Бобров А.Г. Редакции Новгородской четвертой летописи // ТОДРЛ. СПб., 1999. Т. 51.

28. Бобров А.Г. Новгородские летописи XV века. СПб., 2001.

29. Болховитинов Е.А. История княжества Псковского. Киев, 1831. Ч. I–IV.

30. Борзаковский С.В. История Тверского княжества. Тверь, 1994 (переиздание 1876 г.).

31. Борисов Н. С. Политика московских князей (конец XIII — первая половина XIV в.). М., 1999.

32. Буров В.А. Очерки истории и археологии средневекового Новгорода. М., 1994.

33. Бунге Ф.Г. Орден меченосцев // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Рига, 1879. Т. II.

34. Гимон Т.В., Гиппиус А.А. Новые данные по истории текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сборник. СПб., 1999. Вып. 7 (17).

35. Гиппиус А.А. Лингво-текстологическое исследование Синодального списка Новгородской первой летописи. Автореферат дисс…. канд. филол. наук. М., 1996.

36. Гиппиус А.А. К истории сложения текста Новгородской Первой летописи // Новгородский исторический сборник. СПб., 1997. Вып. 6 (16).

37. Гиппиус А.А. К характеристике новгородского владычного летописания XII–XIV вв. // Великий Новгород в истории средневековой Европы. К 70-летию В.Л. Янина. М., 1999.

38. Горский А.А. Москва, Тверь и Орда в 1300–1339 годах // ВИ. 1995. № 4.

39. Горский А.А. Политическая борьба на Руси в конце XIII века и отношения с Ордой // ОИ. 1996. № 3.

40. Горский А.А. Русские земли в XIII–XIV веках. Пути политического развития. М., 1996.

41. Горский А.А. Москва и Орда. М., 2001.

42. Греков Б.Д. Революция в Новгороде Великом в XII веке // Ученые записки Института истории РАНИОН. М., 1929. Т. IV.

43. Греков Б.Д. Избранные труды. М., 1959. Т. II.

44. Гуревич А.Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников (exempla XIII века). М., 1989.

45. Дворниченко А.Ю. Русские земли Великого княжества Литовского: Очерки истории общины, сословий, государственности (до начала XVI в.). СПб., 1993.

46. Еременко А.В. Болотовский договор и его значение // Опыты по источниковедению. Древнерусская книжность: Редактор и текст. СПб., 2000. Вып. 3.

47. Завадская С.В. О значении термина «княж тиун» в XI–XIII вв. // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования. 1975 год. М., 1976.

48. Зиборов В.К. О летописи Нестора. Основной летописный свод в русском летописании XI в. СПб., 1995.

49. Зимин А.А. О хронологии договорных грамот Великого Новгорода с князьями XIV–XV вв. // Проблемы источниковедения. М., 1956. Вып. V.

50. Иконников В.С. Опыт русской историографии. Киев, 1908. Т. 2. Кн. 1.

51. Исаев М.М. Уголовное право Новгорода и Пскова в XIII–XV вв. // Труды научной сессии Всесоюзного ин-та юридических наук (1–6 июля 1946 г.). М., 1948.

52. Казакова Н.А. Русско-Ливонские и русско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в. Л., 1975.

53. Калугин В.В. Андрей Микулинский и Козьма Попович — псковские писцы XIV в. // Книжные центры Древней Руси XI–XVI вв. СПб., 1991.

54. Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12-ти тт. М., 1991. Т. II–III; М., 1992. Т. IV.

55. Кафенгауз Б.Б. Древний Псков. Очерки по истории феодальной республики. М., 1969.

56. Клейненберг И.Э., Шаскольский И.П. Западные источники / Письменные источники о Ледовом побоище // Ледовое побоище 1242 г. Труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища. М.; Л., 1966.

57. Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.). Тверь, 1994.

58. Ключевский В.О. Сочинения: В 9-ти тт. М., 1988. Т. II.

59. Колесов В.В. Древняя Русь: наследие в слове. Мир человека. СПб., 2000.

60. Колосова И.О. Псковские посадники XIV–XV вв. Автореферат дисс…. канд. ист. наук. М., 1984.

61. Колосова И.О. Печати Григория Климовича (К вопросу о характере псковско-новгородских отношений во второй половине XIII — начале XIV вв.) // Псковская земля в XII–XIV вв. Псков, 1992.

62. Колотилова С. Я. К вопросу о положении Пскова в составе Новгородской феодальной республики // История СССР. 1975. № 2.

63. Комеч А.И. Каменная летопись Пскова XII — начала XVI в. М., 1993.

64. Конявская Е.Л. Повесть о Шевкале // Литература Древней Руси. Источниковедение: Сборник научных трудов. Л., 1988.

65. Конявская Е.Л. Литва в восприятии русских (на материале древнерусских литературных памятников XIV века) // Древняя Русь и Запад. Научная конференция. Книга резюме;М., 1996.

66. Костомаров Н. Я. Исторические монографии и исследования. Изд. 3-е. СПб., 1886. Т. VII; СПб., 1868. Т. VIII.

67. Кочин Г.Е. О договорах Новгорода с великими князьями // Ученые записки Ленингр. пед. ин-та им. А.И. Герцена. Л., 1939. Т. 19.

68. Кресин А. Судьба евреев в Средние века и обычаи их по настоящее время. М., 1860.

69. Круглова Т.В. Церковь и духовенство в социальной структуре Псковской феодальной республики: Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1991.

70. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984.

71. Кучкин В.А. Борьба Александра Невского против Тевтонского Ордена // Восточная Европа в исторической ретроспективе. К 80-летию В.Т. Пашуто. М., 1999.

72. Лабутина Я.К. Историческая топография Пскова в XIV–XV вв. М., 1985.

73. Линд Дж. X. К вопросу о посаднической реформе Новгорода около 1300 г. и датировке новгородских актов // Древнейшие государства Восточной Европы: Материалы и исследования. 1995 год. М., 1997.

74. Лихачев Д.С. Новгородские летописные своды XII в. Автореферат дисс…. канд. филол. наук // Изв. АН СССР. Отделение литературы и языка. 1944. Т. III. Вып. 2–3.

75. Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947.

76. Лихачев Д.С. «Софийский временник» и новгородский политический переворот 1136 года // ИЗ. 1948. Т. 25.

77. Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976.

78. Лурье Я.С. Рецензия на книгу: Grabmüller H.-J. «Die Pskover Chroniken. Untersuchungen zur russischen Regionalchronistik im 13.–15. Jahrhundert. Wiesbaden, 1975» // Russia Mediaevalis. München, 1977. T. 3.

79. Лурье Я.С. Еще раз о своде 1448 г. и Новгородской Карамзинской летописи // ТОДРЛ. Л., 1977. Т. 32.

80. Лурье Я.С. Летопись Софийская I // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1989. Вып. 2. (вторая половина XIV–XVI в.). Ч. 2.

81. Лурье Я.С. Феодальная война в Москве и летописание первой половины XV в. // ТОДРЛ. СПб., 1993. Т. 47.

82. Лурье Я.С. Две истории Руси XV века. Ранние и поздние, независимые и официальные летописи об образовании Московского государства. СПб., 1994.

83. Лурье Я.С. Россия древняя и Россия новая (Избранное). СПб., 1997.

84. Мавродин В.В. Образование единого Русского государства. Л., 1951.

85. Мансикка В. Житие Александра Невского: Разбор редакций и тексты // ПДПиИ. СПб., 1913. Т. 180.

86. Марасинова Л.М. Новые псковские грамоты XIV–XV веков. М., 1966.

87. Мартысевич И.Д. Псковская Судная грамота. М., 1951.

88. Мартысевич И.Д. Общественно-политический строй и право Псковской феодальной республики XIV–XV вв. Автореферат дисс…. докт. юр. наук. М., 1965.

89. Мартышин О.В. Вольный Новгород. Общественно-политический строй и право феодальной республики. М., 1992.

90. Мацуки Ейзо. Избрание и поставление Василия Калики на новгородское владычество в 1330–1331 гг. // Великий Новгород в истории средневековой Европы. К 70-летию В.Л. Янина. М., 1999.

91. Назарова Е.Л. Крестовый поход на Русь 1240 г. (организация и планы) // Восточная Европа в исторической ретроспективе. К 80-летию В.Т. Пашуто. М., 1999.

92. Насонов А.Н. Летописные памятники Тверского княжества. Опыт реконструкции тверского летописания с XIII до конца XV в. // Изв. АН СССР. VII сер. Л., 1930. № 9.

93. Насонов А.Н. О списках псковских летописей // Псковские летописи. М.; Л., 1941. Вып. 1.

94. Насонов А.Н. Из истории псковского летописания // ИЗ. 1946. Т. 18.

95. Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951.

96. Насонов А.Н. История русского летописания XI — начала XVIII века. Очерки и исследования. М., 1969.

97. Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. СПб., 1873.

98. Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. Исследование и тексты. Л., 1985.

99. Охотникова В.И. Летописи Псковские // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1989. Вып. 2 (вторая половина XIV–XVI в.). Ч. 2.

100. Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950.

101. Пашуто В.Т. Героическая борьба русского народа за независимость (XIII век). М., 1956.

102. Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. М., 1959.

103. Пашуто В.Т. Рифмованная хроника как источник по русской истории // Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран. Сборник статей к 70-летию акад. М.Н. Тихомирова. М., 1963.

104. Пашуто В.Т. Голодные годы в Древней Руси // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1962 г. Минск, 1964.

105. Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968.

106. Перфецкий Е.Ю. Русские летописные своды и их взаимоотношения. Братислава, 1922.

107. Петров А.В. О некоторых спорных вопросах изучения социально-политической истории Новгорода начала XIII в. // Актуальные проблемы историографии дореволюционной России / Отв. ред. В.В. Пузанов. Ижевск, 1992.

108. Петров И.О. Политическая деятельность новгородского архиепископа Василия Калики // Прошлое Новгорода и Новгородской земли: Материалы научной конференции 11–13 ноября 1999 г. Великий Новгород, 1999. В 2 ч. Ч. 1.

109. Пиотровская Е.К. Византийские хроники IX в. и их отражение в памятниках славянорусской письменности («Летописец вскоре» константинопольского патриарха Никифора). Автореферат дисс… канд. ист. наук. Л., 1975.

110. Плоткин К.М. Очерк истории Псковского края // Историко-этнографические очерки Псковского края. Псков, 1999.

111. Погодин М.П. Новгородские летописи // Изв. ОРЯС. 1857. Т. VI. Вып. 3.

112. Подвигина Н.Л. Очерки социально-экономической и политической истории Новгорода Великого в XII–XIII вв. М., 1976.

113. Покровский А.А. Древнее псковско-новгородское письменное наследие: Обозрение пергаменных рукописей Типографской и Патриаршей библиотек в связи с вопросом о времени образования этих книгохранилищ. М., 1916.

114. Полосин И.И. Псковская Судная грамота // Ученые записки Московского гос. пед. ин-та им. В.И. Ленина. М., 1952. Т. LXV. Вып. 3.

115. Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. М., 1998 (переиздание 1918 г.).

116. Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Очерки по истории X–XII столетий. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993.

117. Приселков М.Д. История русского летописания XI–XV вв. СПб., 1996.

118. Прохоров Г.М. Летописные подборки рукописи ГПБ, F. IV. 603 и проблема сводного общерусского летописания // ТОДРЛ. Л., 1977. Т. 32.

119. Прохоров Г.М. Материалы постатейного анализа общерусских летописных сводов (Подборки Карамзинской рукописи, Софийская 1, Новгородская 4 и Новгородская 5 летописи) // ТОДРЛ. СПб., 1999. Т. 51.

120. Псков: Очерки истории. Изд. 1-е. Л., 1971; Изд. 2-е. Л., 1990.

121. Рамм Б.Я. Папство и Русь в X–XV веках. М.; Л., 1959.

122. Романова О.В. Ипатьевская летопись и Новгородско-Софийский свод // Древнерусская книжность. Опыты по источниковедению. СПб., 1997.

123. Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988.

124. Рябинин Е.А. Водская земля Великого Новгорода и Александр Невский. Исторические и археологические реалии // Князь Александр Невский и его эпоха: Исследования и материалы. СПб., 1995.

125. Самодурова З.Г. Малые византийские хроники и их источники // Византийский временник. М., 1967. Т. XXVII.

126. Сенигов И.П. О древнейшем летописном своде Великого Новгорода. СПб., 1886.

127. Серебрянский Н.И. Древнерусские княжеские жития. Обзор редакций и тексты. М., 1915.

128. Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.). М., 1989. Т. II.

129. Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1986. Вып. 11.

130. Соболева М. Я. Стенопись Спасо-Преображенского собора Мирожского монастыря в Пскове // Древнерусское искусство. Художественная культура Пскова. М., 1968.

131. Соловьев С.М. Сочинения: В 18-ти кн. М., 1988. Кн. 1;М., 1988. Кн. II; М., 1998. Кн. XXII.

132. Срезневский И.И. Материалы для Словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1902. Т. II.

133. Ставиский В.И. О двух датах штурма Киева в 1240 г. по русским летописям // ТОДРЛ. Л., 1990. Т. 43.

134. Столярова Л.В. Древнерусские надписи XI–XIV веков на пергаменных кодексах. М., 1998.

135. Столярова Л.В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI–XIV вв. М., 2000.

136. Тараканова С.А. Древний Псков. М.; Л., 1946.

137. Татищев В. Я. Собрание сочинение: В 8 т. М., 1994. Т. I; М., 1995. Т. II–III.

138. Тихомиров И.А. О первой псковской летописи // ЖМНП. 1883, № 10.

139. Тихомиров М.Н. Древнерусские города // Ученые записки МГУ. М., 1946. Вып. 99.

140. Тихомиров М.Н. Древняя Русь. М., 1975.

141. Троцкий И.М. Опыт анализа первой Новгородской летописи // Изв. АН СССР. Сер. VII. Отделение общественных наук. Л., 1933. № 5.

142. Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. М., 1989.

143. Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980.

144. Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. Л., 1988.

145. Фроянов И.Я. Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII столетия. СПб., 1992.

146. Фроянов И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб, 1995.

147. Фроянов И.Я. О возникновении монархии в России // Исторический опыт русского народа и современность. Дом Романовых в истории России: Материалы к докладам 19–22 июня 1995 г. СПб., 1995.

148. Фроянов И.Я. О княжеской власти в Новгороде IX — первой половины XIII века // Князь Александр Невский и его эпоха: Исследования и материалы. СПб., 1995.

149. Хеш Э. Восточная политика немецкого Ордена в XIII веке // Князь Александр Невский и его эпоха: Исследования и материалы. СПб., 1995.

150. Хорошев А.С. Церковь в социально-политической системе Новгородской феодальной республики. М., 1980.

151. Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации (XI–XVI вв.). М., 1986.

152. Хорошев А.С. Псковский средневековый пантеон // Археология и история Пскова и Псковской земли. Псков, 1986.

153. Хохлов А.Н. Новгородско-литовско-тверские отношения в третьей четверти XIII в. // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Новгород, 1995. Вып. 9.

154. Черепанов С.К. К вопросу о южном источнике Софийской I и Новгородской IV летописей // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. 30.

155. Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М.; Л., 1948. Ч. 1.

156. Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960.

157. Чешихин Е.В. История Ливонии с древнейших времен. Рига, 1884–1885. Т. I; Рига, 1885. Т. II.

158. Шахматов А.А. Исследование о языке новгородских грамот XIII и XIV вв. СПб., 1886.

159. Шахматов А.А. Общерусские летописные своды XIV и XV веков // ЖМНП. 1900. Ч. CCCXXXI. № 9, отд. 2; Ч. CCCXXXII. № 11, отд. 2.

160. Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб. 1908.

161. Шахматов А.А. Несколько заметок о языке псковских памятников XIV–XV в. // ЖМНП. 1909. Новая сер. XXII, № 7, отд. 2.

162. Шахматов А.А. Повесть временных лет. Пг., 1916. Т. I. Вводная часть. Текст. Примечания.

163. Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв. М.; Л., 1938.

164. Шахматов А.А. Киевский Начальный свод 1095 года // А.А. Шахматов. 1864–1920. Сборник статей и материалов под ред. акад. С.П. Обнорского. М.; Л., 1947.

165. Шеков А.В. Верховские княжества (Краткий очерк политической истории. XIII — середины XVI вв.). Тула, 1993.

166. Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский периоде 1238 по 1505 г. СПб., 1889. Т. I; СПб., 1891. Т. II.

167. Энгельман А. Хронологические исследования в области русской и ливонской истории в XIII–XIV столетиях. СПб., 1858.

168. Юрасовский А.В. О соотношении пространной и краткой редакций «Повести о Липицкой битве» в новгородском летописании // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1987 г. М., 1989.

169. Янин В.Л. Новгородские посадники. М., 1962.

170. Янин В.Л. Печать новгородского епископа Ивана Попьяна (1110–1130 гг.) // ВИД. Л., 1978. Т. IX.

171. Янин В.Л. К вопросу о роли Синодального списка Новгородской I летописи в русском летописании XV в. // Летописи и хроники. 1980. М., 1981.

172. Янин В.Л. Некрополь Новгородского Софийского собора. Церковная традиция и историческая критика. М., 1988.

173. Янин В.Л. Новгородские акты XII–XV вв. Хронологический комментарий. М., 1991.

174. Янин В.Л. «Болотовский» договор о взаимоотношениях Новгорода и Пскова в XII–XIV веках // ОИ. 1992. № 6.

175. Янин В.Л. Новгород и Литва: пограничные ситуации XIII–XV веков. М., 1998.

176. Begunov Ju.K. Die Vita des Fürsten Aleksandr Nevskij in der Novgoroder Literatur des 15. Jahrhunderts // Zeitschrift für Slavistik. Berlin, 1971. Bd. 16. H. 1.

177. Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. Untersuchungen zur russischen Regionalchronistik im 13.–15. Jahrhundert. Wiesbaden, 1975.

Список сокращений

БЛДР — Библиотека литературы Древней Руси

Вестник ЛГУ (СПбГУ) — Вестник Ленинградского (Санкт-Петербургского) государственного университета

ВИД — Вспомогательные исторические дисциплины

ВИ — Вопросы истории

ГВНП — Грамоты Великого Новгорода и Пскова / Под ред. С.Н. Валка. М.; Л., 1949.

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения

ИЗ — Исторические записки

Изв. АН СССР — Известия Академии наук СССР

Изв. ОРЯС — Известия Отделения русского языка и словесности Российской Академии наук

ОИ — Отечественная история

ПДПиИ — Памятники древней письменности и искусства

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей

РИБ — Русская историческая библиотека, издаваемая Археографической комиссией

СА — Советская археология

ТОДРЛ — Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский дом) Российской Академии наук

Краткие сведения об авторе

Валеров Алексей Валентинович, родился в 1974 г. Окончил с отличием исторический и экономический факультеты СПбГУ. Кандидат исторических наук. Лауреат первой премии на конкурсе молодых ученых СПбГУ (1999 г.).

Области научных интересов — источниковедение, история русского летописания, социально-политическая история русского Средневековья, история экономических учений, фондовые рынки и ценные бумаги, денежное обращение и кредит. В настоящее время — старший преподаватель исторического и экономического факультетов СПбГУ.

Примечания

1

Карамзин Н.М. История государства Российского в 12-ти томах. М., 1991. Т. II–III. С. 112–113, 491–492; М., 1992. Т. IV. С. 152, 157.

2

Болховитинов Е.А. История княжества Псковского. Киев, 1831. Ч. 1–4. Ч. 1. С. 5, 19, 34–38, 87.

3

Соловьев С.М. Сочинения: В 18 кн. М., 1988. Кн. II. С. 26.

4

Там же. М., 1988. Кн. I. С. 195.

5

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Изд. 3-е. СПб., 1886. Т. VII. С. 248–263.

6

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. М., 1867. Кн. 3: История города Пскова и Псковской земли. С. 183, 227–237.

7

Там же. С. 96, 258.

8

Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история. СПб., 1872. Т. I. С. 364–366.

9

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Киев, 1908. Т. I. Кн. 2. С. 748–762.

10

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. СПб., 1873. С. 58–59, 89–90.

11

Греков Б.Д. Избранные труды. М., 1959. Т. II. С. 297, 465, 469.

12

Полосин И.И. Псковская Судная грамота // Ученые записки Московского гос. педаг. ин-та им. В.И. Ленина. М., 1952. Т. LXV. Вып. 3. С. 4, 128.

13

Тихомиров М.Н. Древнерусские города // Ученые записки МГУ. М., 1946. Вып. 99. С. 49.

14

См., напр.: Исаев М.М. Уголовное право Новгорода и Пскова XIII–XV вв. // Труды научной сессии Всесоюзного ин-та юридических наук (1–6 июля 1946 г.). М., 1948. С. 127; Тараканова С.А. Древний Псков. М., Л., 1946. С. 19; Кафенгауз Б.Б. Древний Псков. Очерки по истории феодальной республики. М., 1969. С. 3; История СССР с древнейших времен до наших дней. В двух сериях. В 12-ти томах. М., 1966. Т. II. С. 25–26.

15

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания // ИЗ. М., 1946. Т. 18. С. 290.

16

Мавродин В.В. Образование единого Русского государства. Л., 1951. С. 41.

17

Мартысевич И.Д. 1) Псковская Судная грамота. М., 1951; 2) Общественно-политический строй и право Псковской феодальной республики XIV–XV вв. Автореферат дисс. докт. юр. наук. М., 1965.

18

Псков: Очерки истории. Л., 1971; (Изд. 2-е. Л., 1990).

19

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота и ее время. Развитие феодальных отношений на Руси XIV–XV вв. Л., 1980. С. 30.

20

Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. Исследование и тексты. Л., 1985. С. 3.

21

Колотилова С.И. К вопросу о положении Пскова в составе Новгородской феодальной республики // История СССР. 1975. № 2. С. 145–152.

22

Янин В.Л. «Болотовский» договор о взаимоотношениях Новгорода и Пскова в XII–XIV веках // ОН. 1992. № 6. С. 3–14.

23

Буров В.А. Очерки истории и археологии средневекового Новгорода. М., 1994. С. 138–144.

24

Фроянов И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб., 1995. С. 336–337.

25

Плоткин К.М. Очерк истории Псковского края // Историко-этнографические очерки Псковского края. Псков, 1999. С. 17–18.

26

См., напр.: Насонов А.Н. Из истории псковского летописания // ИЗ. 1946. Т. 18. С. 290–292; Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. Untersuchungen zur russischen Regionalchronistik im 13.–15. Jahrhundert. Wiesbaden, 1975. S. 131–132, 150–160; Колосова И.О. Псковские посадники XIV–XV вв. Автореферат дисс… канд. ист. наук. М., 1984. С. 3.

27

Насонов А.Н. История русского летописания XI — начала XVIII века. Очерки и исследования. М., 1969. С. 12–13.

28

Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1992. Т. IV. С. 157; Соловьев С.М. Сочинения. М., 1988. Кн. II. С. 249–250; Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. СПб., 1886. Т. VII. С. 255–258; Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. М., 1867. Кн. 3: История города Пскова и Псковской земли. С. 257–258; Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. СПб., 1873. С. 101–105; Ключевский В.О. Сочинения: В 9-ти т. М., 1988. Т. II. С. 87; Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 290–292; Мартысевич И.Д. Общественно-политический строй и право Псковской феодальной республики XIV–XV вв. Автореферат дисс… докт. юр. наук. М., 1965. С. 16, 19; История СССР с древнейших времен до наших дней: Первая серия. М., 1966. Т. II. С. 25–26; Кафенгауз Б.Б. Древний Псков. Очерки по истории феодальной республики. М., 1969. С. 3; Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации (XI–XVI вв.). М., 1986. С. 154; Псков: Очерки истории. Изд. 2-е. Л., 1990. С. 23–24; Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота. Текст, коммент., исслед. Псков, 1997. С. 129.

29

См.: Лурье Я.С. Рецензия на книгу: Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. Untersuchungen zur russischen Regionalchronistik im 13.–15. Jahrhundert. Wiesbaden, 1975 // Russia Mediaevalis. München, 1977. T. 3. S. 83–92.

30

Погодин М.П. Новгородские летописи // Изв. ОРЯС. 1857. Т. VI. Вып. 3. С. 209233; Сенигов И.П. О древнейшем летописном своде Великого Новгорода. СПб., 1886; Шахматов А.А. 1) Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 170–257, 378–398, 491–527, 611–629; 2) Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв. М.; Л., 1938. С. 128–132, 151–207, 231–255; 3) Киевский Начальный свод 1095 года // А.А. Шахматов. 1864–1920. Сборник статей и материалов под ред. акад. С.П. Обнорского. М.; Л., 1947. С. 123–150; Перфецкий Е.Ю. Русские летописные своды и их взаимоотношения. Братислава, 1922. С. 57–74; Троцкий И.М. Опыт анализа первой Новгородской летописи // Изв. АН СССР. Сер. VII. Отделение общественных наук. Л., 1933. № 5. С. 337–362; Лихачев Д.С. 1) Новгородские летописные своды XII в. Автореферат дисс… канд. филол. наук // Изв. АН СССР. Отделение литературы и языка. 1944. Т. III. Вып. 2–3. С. 98–106; 2) Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 197–215, 440451; 3) «Софийский временник» и новгородский политический переворот 1136 года // ИЗ. 1948. Т. 25. С. 240–265; Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976. С. 67–121; Янин В.Л. К вопросу о роли Синодального списка Новгородской I летописи в русском летописании XV в. // Летописи и хроники. 1980. М., 1981. С. 153–181; Гиппиус А.А. 1) Лингво-текстологическое исследование Синодального списка Новгородской первой летописи. Автореферат дисс…. канд. филол. наук. М., 1996; 2) К истории сложения текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сб. СПб., 1997. Вып. 6 (16). С. 3–72; 3) К характеристике новгородского владычного летописания XII–XIV вв. // Великий Новгород в истории средневековой Европы. К 70-летию В.Л. Янина. М., 1999. С. 345–364; Гимон Т.В., Гиппиус А.А. Новые данные по истории текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сб. Вып. 7 (17). СПб., 1999. С. 18–48.

31

Тихомиров И.А. О первой псковской летописи // ЖМНП. 1883, № 10. С. 208236.

32

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Киев, 1908. Т. 2. Кн. 1. С. 784789, 799–800.

33

Там же. С. 812–814.

34

Там же. С. 817–819.

35

Шахматов А.А. Несколько заметок об языке псковских памятников XIV–XV в. // ЖМНП. 1909. Новая сер. XXII, № 7, отд. 2. С. 114.

36

Насонов А.Н. О списках псковских летописей // Псковские летописи. М.; Л., 1941. Вып. 1. С. XXXVIII–XLVI.

37

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 271.

38

Там же. С. 272–283.

39

Там же. С. 293–294.

40

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 77–97.

41

Там же. S. 160–167, 172–213.

42

Лурье Я.С. Рецензия на книгу: Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 86.

43

Там же. S. 87.

44

Там же. S. 91.

45

Охотникова В.И. Летописи Псковские // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1989. Вып. 2 (вторая половина XIV–XVI в.). Ч. 2. Л-Я. С. 28.

46

Там же.

47

Колосова И.О. Псковские посадники XIV–XV вв. М., 1984. С. 8–10.

48

Зиборов В.К. О летописи Нестора. Основной летописный свод в русском летописании XI в. СПб., 1995. С. 29–30, 35–36.

49

См.: Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 273–278; Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 81–96.

50

Псковские летописи. Вып. 1. С. 9–10, 13–14; М., 1955. Вып. 2. С. 76–77, 81, 88.

51

Там же. Вып. 1. С. 10, 13.

52

Там же. Вып. 2. С. 76–80, 82.

53

Там же. Вып. 1. С. 11; Вып. 2. С. 78.

54

Там же. Вып. 1. С. 9–13.

55

Там же. Вып. 2. С. 76–82.

56

Псковские летописи. Вып. 2. С. 19–21.

57

Там же. Вып. 1. С. 8–9; Вып. 2. С. 74–76.

58

Там же. Вып. 2. С. 10, 74.

59

Там же. С. 73–74.

60

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 273–278.

61

Там же. С. 280, 282–283.

62

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 77–81.

63

Там же. S. 82–96.

64

Там же.

65

См.: Лурье Я.С. 1) Общерусские летописи XIV–XV вв. С. 108–121; 2) Феодальная война в Москве и летописание первой половины XV в. // ТОДРЛ. СПб., 1993. Т. 47. С. 82–94; 3) Две истории Руси XV в. Ранние и поздние, независимые и официальные летописи об образовании Московского Государства. СПб., 1994. С. 109–116; Бобров А.Г. Из истории летописания первой половины XV в. // ТОДРЛ. СПб., 1993. Т. 46. С. 3–20.

66

Псковские летописи. Вып. 1. С. 17; Вып. 2. С. 24, 92.

67

Там же. Вып. 1. С. 17.

68

ПРСЛ. Т. V. СПб., 1851. С. 218; М., 2000. Т. IV. Ч. 1. С. 262; Пг., 1917. Т. IV. Ч. 2. Вып. 1. С. 247; М., 2000. Т. XVI. Стлб. 65.

69

Там же. Т. IV. Ч. 2. Вып. 1. С. 247; Т. XVI. Стлб. 65.

70

Псковские летописи. Вып. 1. С. 17.

71

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 263; Ч. 2. Вып. 1. С. 248; Т. XVI. Стлб. 67.

72

Там же. Т. IV. Ч. 2. Вып. 1. С. 248; Т. XVI. Стлб. 67.

73

Псковские летописи. Вып. 2. С. 24, 92.

74

ПСРЛ. Т. V. С. 221–222; Т. IV. Ч. 1. С. 270; Т. IV. Ч. 2. Вып. 1. С. 254; Т. XVI. Стлб. 72–73.

75

Псковские летописи. Вып. 1. С. 11.

76

Там же. С. 19–20.

77

Там же. С. 21.

78

Там же. С. 22.

79

Там же. Вып. 2. С. 25, 27, 54.

80

Там же. С. 79, 99, 102.

81

Псковские летописи. Вып. 1. С. 22.

82

Там же. Вып. 2. С. 102.

83

Там же. С. 27.

84

Там же. Вып. 1. С. 15–21; Вып. 2. С. 89–100.

85

См. статьи 1352, 1357, 1360, 1361, 1362, 1365, 1370, 1373, 1380, 1377, 1382, 1383, 1384, 1385, 1386, 1387, 1388, 1389, 1390, 1391, 1392, 1393 гг. в Псковской Первой летописи и 1354, 1355, 1357, 1360, 1362, 1364, 1365, 1367, 1370, 1371, 1373, 1375, 1377, 1380, 1382, 1383, 1384, 1385, 1386, 1387, 1388, 1389, 1390, 1391, 1392, 1393 гг. в Псковской Третьей.

86

Псковские летописи. Вып. 2. С. 92, 97.

87

Зиборов В.К. О летописи Нестора. С. 30.

88

Там же. С. 29.

89

Псковские летописи. Вып. 2. С. 92, 98.

90

Шахматов А.А. Общерусские летописные своды XIV и XV веков // ЖМНП. 1900. Ч. CCCXXXI. № 9, отд. 2. С. 107–108.

91

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 724, 874, прим. 4.

92

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 285–286.

93

Лурье Я.С. Общерусские летописи. С. 77–78, 100, прим. 101.

94

Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. Исследование и тексты. Л., 1985. С. 72, 78.

95

Лурье Я.С. Летопись Софийская I // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2. Ч. 2. С. 57–60.

96

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. Вып. 2. С. 436.

97

Псковские летописи. Вып. 1. С. 44.

98

ПСРЛ. Т. V. С. 263.

99

Там же. Т. IV. Ч. 1. С. 431–432.

100

Псковские летописи. Вып. 2. С. 40.

101

Насонов А.Н. 1) О списках псковских летописей. С. XLIV–XLVI; 2) Из истории псковского летописания. С. 272.

102

Бобров А.Г. Новгородское летописание 20-х гг. XV в. // ТОДРЛ. СПб., 1993. Т. 48. С. 190–191.

103

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 398.

104

Там же. С. 398–399.

105

Псковские летописи. Вып. 1. С. 28.

106

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 399.

107

Псковские летописи. Вып. 1. С. 28.

108

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 399.

109

Псковские летописи. Вып. 1. С. 28.

110

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 399.

111

Там же. С. 405.

112

Псковские летописи. Вып. 1. С. 29.

113

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 404.

114

Псковские летописи. Вып. 1. С. 28–29.

115

Там же. С. 29.

116

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 405.

117

Псковские летописи. Вып. 1. С. 30–31.

118

Лурье Я.С. Общерусские летописи. С. 100, прим. 101.

119

ПСРЛ. Т. V. С. 237.

120

Там же. Т. IV. Ч. 1. С. 307.

121

Там же. S. 160–167, 172–213.

122

Псковские летописи. Вып. 2. С. 105–106.

123

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 293.

124

Псковские летописи. Вып. 2. С. 104.

125

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 293.

126

Там же. С. 294.

127

Псковские летописи. Вып. 2. С. 104.

128

Там же. Вып. 1. С. 16; Вып. 2. С. 23, 90.

129

ПСРЛ. Т. V. С. 218–219.

130

Псковские летописи. Вып. 2. С. 90–91.

131

Там же. С. 91.

132

ПСРЛ. Т. V. С. 218–219.

133

Там же.

134

Псковские летописи. Вып. 2. С. 91.

135

ПСРЛ. Т. V. С. 219.

136

Псковские летописи. Вып. 2. С. 91.

137

ПСРЛ. Т. V. С. 219.

138

Псковские летописи. Вып. 2. С. 91–92.

139

ПСРЛ. Т. V. С. 219.

140

Псковские летописи. Вып. 2. С. 92.

141

Прохоров Г.М. Материалы постатейного анализа общерусских летописных сводов (Подборки Карамзинской рукописи, Софийская 1, Новгородская 4 и Новгородская 5 летописи) // ТОДРЛ. СПб., 1999. Т. 51. С. 184, 186, 187, 192, 201.

142

См. статьи под 6945, 6932, 6915, 6914, 6886, 6875 гг.

143

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 287.

144

Там же.

145

ПСРЛ. Т. V. С. 181.

146

Псковские летописи. Вып. 1. С. 13.

147

Там же. Вып. 2. С. 21.

148

Там же. С. 88.

149

Бегунов Ю.К. Русские источники / Письменные источники о Ледовом побоище // Ледовое побоище 1242 г. Труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища. М.; Л., 1966. С. 182.

150

Там же. С. 181–182.

151

Лурье Я.С. Россия древняя и Россия новая (Избранное). СПб., 1997. С. 105, прим. 9.

152

Бегунов Ю.К. Александр Невский в псковской литературе XV–XVI вв. // Zeitschrift für Slawistik. Band XXI. 1976. Heft 3. Berlin. С. 312–313. Об отсутствии текста Жития в первоначальной псковской письменной традиции писал и А.Н. Насонов (Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 283). Г.-Ю. Грабмюллер, напротив, полагает, что первый компилятор псковской хроники — автор свода 1368 г., — восполняя пробелы в городской истории до XIV в., сделал выписки из Жития Александра Невского (Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 165–167.).

153

Насонов А.И. Из истории псковского летописания. С. 286, 288; Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 114–121; Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. С. 9–81.

154

Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. С. 72–79.

155

Там же. С. 81.

156

Там же. С. 80.

157

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 785, 847; Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 285–286; Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 153–157.

158

Насонов А.Н. О списках псковских летописей. С. XXVII.

159

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 259–260.

160

Псковские летописи. Вып. 1. С. 15–16.

161

Лурье Я.С. Общерусские летописи. С. 103, прим. 110.

162

Г.-Ю. Грабмюллер полагает, что в варианте Псковской Второй летописи обнаруживаются следы вторичной редакционной обработки, выразившейся в попытке устранить хронологическое несоответствие в рассказе об Александре Тверском (Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 155).

163

Лурье Я.С. Общерусские летописи. С. 102–103.

164

Я.С. Лурье предположил, что данное чтение могло восходить к тому же источнику, видимо, Тверскому, что и известие Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей о восстании 1327 г. в Твери (Там же. С. 103–104).

165

Отличительные признаки записей под 6849 г. — «подробность изображения, исключительная стилистическая форма рассказа, текстовая и каузальная связь эпидемии с политическими событиями», — отметил и Г.-Ю. Грабмюллер. По его мнению, данная статья представляет особый вид повествования в тексте псковских летописей первой половины XIV в. — историко-литературные рассказы (Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 157–159).

166

ПСРЛ. Т. V. С. 223.

167

Псковские летописи. Вып. 1. С. 18.

168

ПСРЛ. Т. V. С. 224.

169

Псковские летописи. Вып. 2. С. 96–97.

170

ПСРЛ. Т. V. С. 222.

171

Псковские летописи. Вып. 1. С. 18.

172

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 273.

173

Псковские летописи. Вып. 1. С. 18–19.

174

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 274.

175

Псковские летописи. Вып. 1. С. 19.

176

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 274.

177

Псковские летописи. Вып. 1. С. 19.

178

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 273.

179

Псковские летописи. Вып. 2. С. 96.

180

Там же. Вып. 1. С. 19.

181

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 272–273.

182

Там же. Вып. 1. С. 18.

183

Псковские летописи. Вып. 2. С. 24.

184

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 273.

185

Псковские летописи. Вып. 1. С. 19.

186

Там же. Вып. 2. С. 95–96.

187

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 273–274.

188

сковские летописи. Вып. 1. С. 19.

189

Там же. Вып. 2. С. 25.

190

Там же. С. 96.

191

См.: Псковские летописи. Вып. 2. С. 102.

192

Лурье Я.С. Общерусские летописи. С. 80.

193

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 185–191.

194

Там же. S. 172–185.

195

Там же. S. 160–167.

196

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 266, Т. V. С. 220.

197

Псковские летописи. Вып. 1. С. 17.

198

ПСРЛ. Т. V. С. 217.

199

Там же. Т. IV. Ч. 1. С. 261.

200

Псковские летописи. Вып. 1. С. 16; Вып. 2. С. 90.

201

Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 491–493.

202

Лурье Я.С. Общерусские летописи. С. 62, 103, прим. 110. Позднее Я.С. Лурье сформулировал эту мысль более четко (См.: БЛДР. СПб., 1999. Т. VI. XIV — середина XV века. С. 528).

203

Конявская Е.Л. Повесть о Шевкале // Литература Древней Руси. Источниковедение: Сборник научных трудов. Л., 1988. С. 17–25.

204

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 154–155; Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. С. 66–67.

205

Псковские летописи. Вып. 2. С. 90.

206

Лурье Я.С. Общерусские летописи. С. 102.

207

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 260–261.

208

Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства. С. 491.

209

Шахматов А.А. Общерусские летописные своды XIV и XV вв. // ЖМНП. 1900. Ч. CCCXXXI, № 9. С. 98–111.

210

Шахматов А.А. 1) Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 197–232; 2) Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв. М.; Л., 1938. С. 151–160.

211

Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв. С. 366.

212

Шахматов А.А. 1) Повесть временных лет. Пг., 1916. Т. 1. Вводная часть, текст, примечания. С. XLIX; 2) Киевский Начальный свод 1095 года // А.А. Шахматов. 1864–1920. Сборник статей и материалов. М.; Л., 1947. С. 135–137.

213

Приселков М.Д. История русского летописания XI–XV вв. СПб., 1996. С. 204–207.

214

Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 447–449.

215

Лурье Я.С. 1) Общерусские летописи. С. 120; 2) Две истории Руси XV века. Ранние и поздние, независимые и официальные летописи об образовании Московского государства. СПб., 1994. С. 108–116.

216

Лурье Я.С. Феодальная война в Москве и летописание первой половины XV в. С. 90–94.

217

Лурье Я.С. Еще раз о своде 1448 г. и Новгородской Карамзинской летописи // ТОДРЛ. Л., 1977. Т. 32. С. 199–218.

218

Прохоров Г.М. Летописные подборки рукописи ГПБ, F. IV. 603 и проблема сводного общерусского летописания // ТОДРЛ. Л., 1977. Т. 32. С. 172–174, 190–191, 197.

219

Там же. С. 174–177, 182–186.

220

Прохоров Г.М. Материалы постатейного анализа общерусских летописных сводов (Подборки Карамзинской рукописи, Софийская 1, Новгородская 4 и Новгородская 5 летописи) // ТОДРЛ. СПб., 1999. Т. 51. С. 138–141.

221

Бобров А.Г. 1) Редакции Новгородской четвертой летописи // ТОДРЛ. СПб., 1999. Т. 51. С. 121–123; 2) Новгородские летописи XV века. СПб., 2001. С. 100–111, 122–124.

222

Бобров А.Г. 1) Редакции Новгородской четвертой летописи. С. 121–123; 2) Новгородские летописи XV века. С. 147–149, см. также схему на с. 134.

223

Бобров А.Г. 1) Редакции Новгородской четвертой летописи. С. 125–126; 2) Новгородские летописи XV века. С. 171–172.

224

По мнению А.Г. Боброва, который, следуя построениям Г.М. Прохорова, не отказался полностью и от шахматовской концепции, существование общих чтений Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописей «может быть удовлетворительно объяснено» тем, что обе летописи имеют общий непосредственный источник — Новгородскую Карамзинскую Первую и, кроме того, связаны посредством выборки из Новгородской Карамзинской Второй (Бобров А.Г. Новгородские летописи XV века. С. 128, 131).

225

Лурье Я.С. Общерусские летописи. С. 73–78, 85–87.

226

Бобров А.Г. Из истории летописания первой половины XV в. // ТОДРЛ. СПб., 1993. Т. 46. С. 6–11. Позднее А.Г. Бобров повторил свои выводы относительно времени создания Новгородского-Софийского свода, говоря о нем уже как о «Своде Фотия» — протографе Софийской Первой и Новгородской Карамзинской Второй летописей (Бобров А.Г. Новгородские летописи XV века. С. 149–160).

227

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 785, 819.

228

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 286.

229

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 77–97.

230

Там же. S. 160–167, 172–185.

231

Лурье Я.С. Рецензия на книгу: Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. С. 91.

232

Там же. С. 87.

233

Там же. С. 87–88.

234

Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. С. 54–55.

235

Псковские летописи. Вып. 1. С. 11; Вып. 2. С. 78.

236

Там же. Вып. 1. С. 13.

237

Там же.

238

Там же. Вып. 2. С. 81.

239

Там же. Вып. 1. С. 13; Вып. 2. С. 21, 87–88.

240

Там же. Вып. 2. С. 82.

241

Там же. Вып. 1. С. 13; Вып. 2. С. 88.

242

Там же. Вып. 1. С. 13.

243

Там же.

244

Там же. Вып. 1. С. 13–14; Вып. 2. С. 88.

245

Там же. Вып. 1. С. 14.

246

Там же. Вып. 2. С. 88.

247

Там же. Вып. 1. С. 11, 12; Вып. 2. С. 79, 80, 81.

248

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 287–288.

249

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 785, прим. 3, 4; Ставиский В.И. О двух датах штурма Киева в 1240 г. по русским летописям // ТОДРЛ. Л., 1990. Т. 43. С. 287.

250

Ставиский В.И. О двух датах штурма Киева… С. 284–289.

251

Там же. С. 284–285.

252

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 271–272.

253

Шахматов А.А. 1) Несколько заметок об языке псковских памятников XIV–XV вв. С. 150–153; 2) Обозрение… С. 251–255, 369.

254

Ставиский В.И. О двух датах штурма Киева… С. 285, 287.

255

Шахматов А.А. Обозрение… С. 155, 170; Лурье Я.С. Общерусские летописи. С. 90, 93–94.

256

Ставиский В.И. О двух датах штурма Киева… С. 283, 286–288.

257

Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950. С. 45–57. См. также: Приселков М.Д. История русского летописания. С. 97.

258

Лихачев Д.С. «Софийский временник»… С. 251–255; Гиппиус А.А. К истории сложения текста Новгородской Первой летописи. С. 40–42, 54–55.

259

Псковские летописи. Вып. 1. С. 9, 11, 12, 13; Вып. 2. С. 75, 78, 79, 80.

260

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 785–786.

261

Псковские летописи. Вып. 2. С. 78–88.

262

Косвенно на это указывает датировка из других летописей, согласно которой напало проведения татарами переписи на Руси относится к 6765 (1257) г. (ПСРЛ. М., 2000. Т. III. С. 82, 309; М., 1997. Т. 1. Стлб. 474–475).

263

Псковские летописи. Вып. 1. С. 11; Вып. 2. С. 78–79.

264

Там же.

265

Там же.

266

Там же.

267

Там же.

268

Энгельман А. Хронологические исследования в области русской и ливонской истории в XIII–XIV столетиях. СПб., 1858. С. 53.

269

Там же. С. 53–55.

270

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 785–786, 818–819.

271

Серебрянский Н.И. Древнерусские княжеские жития. Обзор редакций и тексты. М., 1915. С. 274.

272

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 280.

273

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 114–121.

274

Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. С. 55–56, 65–67.

275

Там же. С. 67.

276

Мансикка В. Житие Александра Невского: Разбор редакций и тексты // ПДПиИ. СПб., 1913. Т. 180. С. 218–223; Серебрянский Н.И. Древнерусские княжеские жития. С. 269–273; Begunov Ju.K. Die Vita des Fürsten Aleksandr Nevskij in der Novgoroder Literatur des 15. Jahrhunderts // Zeitschrift für Slavistik. Berlin, 1971. Bd. 16. H. 1. S. 101; Бегунов Ю.К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели русской земли». М.; Л., 1965. С. 47–48; Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. С. 24–29, 56–62.

277

Begunov Ju.K. Die Vita des Fürsten Aleksandr Nevskij… S. 101.

278

См.: Бобров А.Г. Из истории летописания первой половины XV в. С. 6–8.

279

Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. С. 47–56.

280

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 235–236, 241; Т. V. С. 192–193.

281

Там же. Т. IV. Ч. 1. С. 236–238; Т. V. С. 195.

282

Там же. Т. IV. Ч. 1. С. 241–242, 250.

283

Там же. Т. V. С. 197, 198, 203.

284

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 98. — 99.

285

Псковские летописи. Вып. 1. С. 5–8; Вып. 2. С. 70–72, ПСРЛ; Т. XV. Стлб. 1–12.

286

ПСРЛ. Т. XV. Стлб. 3–11.

287

Там же. Стлб. 12–16.

288

Псковские летописи. Вып. 1. С. 9, 11, 12, 13; Вып. 2. С. 75, 78, 79, 80.

289

См.: Насонов А.Н. Летописные памятники Тверского княжества. Опыт реконструкции тверского летописания с XIII до конца XV в. // Изв. АН СССР. VII сер. Л., 1930. № 9. С. 737–738, 771–772.

290

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 784.

291

См.: Самодурова З.Г. Малые византийские хроники и их источники // Византийский временник. М., 1967. Т. XXVII. С. 153–161.

292

Пиотровская Е.К. Византийские хроники IX в. и их отражение в памятниках славянорусской письменности («Летописец вскоре» константинопольского патриарха Никифора). Автореферат дисс… канд. ист. наук. Л., 1975. С. 14.

293

Псковские летописи. Вып. 1. С. 14; Вып. 2. С. 88.

294

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 786.

295

Там же. С. 788.

296

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 162–163.

297

Там же. S. 160–163.

298

Лурье Я.С. Рецензия на книгу: Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 89–90.

299

Ставиский В.И. О двух датах штурма Киева… С. 288–289.

300

Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 45–57.

301

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 160–167.

302

Лурье Я.С. Рецензия на книгу: Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 87.

303

ПСРЛ. Т. III. С. 77.

304

ГВНП. М.; Л., 1949. № 331. С. 317.

305

Покровский А.А. Древнее псковско-новгородское письменное наследие: Обозрение пергаменных рукописей Типографской и Патриаршей библиотек в связи с вопросом о времени образования этих книгохранилищ. М., 1916. С. 176–177.

306

Столярова Л.В. Древнерусские надписи XI–XIV веков на пергаменных кодексах. М., 1998. С. 337.

307

Покровский А.А. Древнее псковско-новгородское письменное наследие. С. 50.

308

Там же. С. 49.

309

Псковские летописи. Вып. 2. С. 93, 95.

310

Там же. С. 98.

311

Покровский А.А. Древнее псковско-новгородское письменное наследие. С. 49.

312

Псковские летописи. Вып. 2. С. 91.

313

Калугин В.В. Андрей Микулинский и Козьма Попович — псковские писцы XIV в. // Книжные центры Древней Руси XI–XVI вв. СПб., 1991. С. 46–61.

314

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 808–809; Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 291.

315

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 788, 808; Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 291–292.

316

Шахматов А.А. 1) Общерусские летописные своды XIV и XV вв. // ЖМНП, 1900. Ч. CCCXXXI, № 9. С. 162–164; 2) Разыскания… С. 222; 3) Обозрение… С. 366.

317

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 785.

318

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 286.

319

Лурье Я.С. Общерусские летописи. С. 101–102, прим. 105.

320

Там же. С. 101.

321

Лурье Я.С. Рецензия на книгу: Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 88.

322

Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. С. 80.

323

ПСРЛ. Т. III. С. 387.

324

Псковские летописи. Вып. 1. С. 25; Вып. 2. С. 107.

325

Там же. Вып. 1. С. 25; Вып. 2. С. 107–108.

326

РИБ. СПб., 1880. Т. VI. № 28. Стлб. 233.

327

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота. Текст. Комментарий. Исследование. Псков, 1997. С. 126.

328

Приселков М.Д. История русского летописания XI–XV вв. С. 187–189; Лурье Я.С. Общерусские летописи. С. 45–47.

329

ПСРЛ. Т. III. С. 400.

330

Псковские летописи. Вып. 1. С. 30; Вып. 2. С. 114.

331

Там же. Вып. 2. С. 36, 119.

332

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота. С. 9, 37.

333

РИБ. Т. VI. № 44. Стлб. 385; Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота. С. 132.

334

Шахматов А.А. Повесть временных лет. Пг., 1916. Т. I. Вводная часть. Текст. Примечания. С. XVI.

335

ПСРЛ. М., 2000. Т. IV. Ч. 1. С. 89–90.

336

Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Очерки по истории X–XII столетий. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993. С. 338.

337

ПСРЛ. М., 2000. Т. III. С. 159.

338

Татищев В.Н. Собрание сочинений: в 8 т. М., 1995. Т. II–III. С. 70. В первой части своей «Истории Российской» В.Н. Татищев датировал смерть Вышеслава 1012 г. (Татищев В.Н. Собрание сочинений… М., 1994. Т. I. С. 373).

339

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 114.

340

Там же. С. 120.

341

Там же.

342

Там же. С. 121.

343

Псковские летописи. М., 1955. Вып. 2. С. 76.

344

ПСРЛ. Т. III. С. 183; Т. IV. Ч. 1. С. 120; СПб, 1851. Т. V. С. 140.

345

ПСРЛ. Т. III. С. 20, 204; Т. IV. Ч. 1. С. 142.

346

ПСРЛ. Т. III. С. 20, 204; Т. IV. Ч. 1. С. 142; Т. V. С. 156.

347

ПСРЛ. Т. III. С. 21, 205; Т. IV. Ч. 1. С. 143; Т. V. С. 156.

348

ПСРЛ. Т. III. С. 22, 206; Т. IV. Ч. 1. С. 145.

349

ПСРЛ. Т. III. С. 23, 207; Т. IV. Ч. 1. С. 145; Т. V. С. 156.

350

Лихачев Д.С. «Софийский временник» и новгородский политический переворот 1136 года // ИЗ. 1948. Т. 25. С. 251–257.

351

Там же. С. 257–262.

352

Шахматов А.А. 1) Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб. 1908. С. 185–187, 193, 380–381; 2) Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв. М.; Л., 1938. С. 128–132, 155–156, 365, 366.

353

Шахматов А.А. 1) Разыскания… С. 197–199; 2) Обозрение… С. 155–156, 366.

354

Шахматов А.А. Обозрение… С. 163–164.

355

См.: Насонов А.Н. Из истории псковского летописания // ИЗ. 1946. Т. 18. С. 274, 277; Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. Untersuchungen zur russischen Regionalchronistik im 13.–15. Jahrhundert. Wiesbaden, 1975. S. 77–97.

356

Псковские летописи. Вып. 2. С. 19.

357

Насонов А.Н. 1) О списках псковских летописей // Псковские летописи. М.; Л., 1941. Вып. 1. С. XLV–XLVI; 2) Из истории псковского летописания. С. 283.

358

Шахматов А.А. Разыскания… С. 221–222.

359

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Киев, 1908. Т. 2. Кн. 1. С. 785, прим. 4.

360

ПСРЛ. М., 1998. Т. II. Стлб. 283.

361

Шахматов А.А. 1) Несколько заметок об языке псковских памятников 1415 вв. // ЖМНП. 1909. Новая сер. XXII. № 7, отд. 2. С. 117–119; 2) Повесть временных лет. Т. I. С. LIII.

362

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 293; Псковские летописи. Вып. 2. С. 6.

363

ПСРЛ. Т. III. С. 183; Т. IV. Ч. 1. С. 120; T. V. С. 140; Псковские летописи. Вып. 2. С. 76.

364

Там же.

365

Гиппиус А.А. К истории сложения текста Новгородской Первой летописи // Новгородский исторический сб. СПб., 1997. Вып. 6 (16). С. 48–56.

366

Там же. С. 43–44, 67–70.

367

В новейшей литературе высказано интересное, хотя и требующее дополнительной проверки мнение, согласно которому на самом деле не существовало дефектного списка «Повести временных лет», отразившего Начальный свод 1095 г. и послужившего основой для протографа Новгородской Первой летописи младшего извода. Вместо этого составитель Новгородской Первой летописи младшего извода использовал самостоятельный Киево-Печерский свод 1076–1077 гг., принадлежавший перу Нестора, иначе говоря, «этот свод отразился во всех русских летописях, по крайней мере во всех наиболее известных: Лаврентьевской, Ипатьевской, Радзивилловской и т. д. Но во всех перечисленных летописях он представлен в "осложненном" виде, в более "первозданном", если так можно в данном случае выразиться, он представлен в Н1ЛМ, Соф1Л, Н1УЛ, Тверск. Сборнике…» (Зиборов В.К. О летописи Нестора. Основной летописный свод в русском летописании XI в. СПб., 1995. С. 152). Тем не менее, подобное представление о происхождении текста Новгородской Первой летописи младшего извода никоим образом не может повлиять на большую правдоподобность ее известий в пределах третьей четверти XI в. в сравнении с Новгородской Первой старшего извода за этот же период.

368

Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951. С. 83.

369

ПСРЛ. Т. III. С. 183; См. также: ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 120; Т. V. С. 140.

370

ПСРЛ. М., 1998. Т. II. Стлб. 294; Т. IV. Ч. 1. С. 145.

371

Там же. Т. II. Стлб. 283.

372

Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 82.

373

Псковские летописи. Вып. 2. С. 18; ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 122.

374

ПСРЛ. Т. III. С. 17, 186; Псковские летописи. Вып. 1. С. 9; Вып. 2. С. 76; ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 123; Т. V. С. 141.

375

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 171.

376

Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 85–87.

377

Необходимость отказаться от термина «пригород» по отношению к Пскову имеется не только тогда, когда под пригородом подразумевается зависимый от главного город, но и в случае, если пригородом называть «крепость-форпост», построенную старшим городом (Псков: Очерки истории. Изд. 2. Л., 1990. С. 10). Кстати, авторы Данного определения, Г.В. Проскурякова и И.К. Лабутина, сами, по всей видимости, не разобрались, чем же для Новгорода был Псков, так как в той же самой работе они утверждают, что Псков «не был создан как укрепленный сторожевой форпост старшим городом». (Там же. С. 17).

378

Шахматов А.А. Разыскания… С. 211.

379

Там же. С. 221–222.

380

Фроянов И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб., 1995. С. 321–322.

381

Насонов А.Н. Русская земля… С. 81–88.

382

Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12-ти т. М., 1991. Т. II–III. С. 113.

383

Болховитинов Е.А. История княжества Псковского. Киев, 1831. Ч. 1–4. С. 73.

384

Соловьев С.М. Сочинения: В 18-ти кн. М., 1988. Кн. I. С. 410.

385

Там же. С. 412.

386

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. СПб., 1886. Т. VII. С. 248.

387

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. М., 1867. Кн. 3: История города Пскова и Псковской земли. С. 31, 139, 190; Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история. СПб., 1872. Т. I. С. 364.; Никитский А. // Очерк внутренней истории Пскова. СПб., 1873. С. 89–90.

388

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 90.

389

Тихомиров М.Н. Древнерусские города // Учен. зап. МГУ. М., 1946. Вып. 99. С. 51; Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 117; Мавродин В.В. Образование единого Русского государства. Л., 1951. С. 41; Мартысевич И.Д. Общественно-политический строи и право Псковской феодальной республики XIV–XV вв. Автореферат Дисс… докт. юр. наук. М., 1965. С. 16.

390

Псков: Очерки истории. С. 11–12.

391

Колотилова С.И. К вопросу о положении Пскова в составе Новгородской феодальной республики // История СССР. 1975. № 2. С. 151.

392

Там же. С. 150–151.

393

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота и ее время. Развитие феодальных отношений на Руси XIV–XV вв. Л., 1980. С. 31.

394

Там же.

395

Афанасьев С.А. Община и князь в Древнем Пскове в XII–XIII вв. // Вестник ЛГУ. Сер. 2. 1990. Вып. 3 (№ 16). С. 91.

396

Янин В.Л. «Болотовский» договор о взаимоотношениях Новгорода и Пскова в XII–XIV веках // ОИ. 1992. № 6. С. 8.

397

Там же. С. 11.

398

Там же. С. 12.

399

Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 337.

400

Там же. С. 336–337.

401

СРЛ. Т. III. С. 22–23.

402

См., напр.: Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 29–30, 108; Haсонов А.Н. «Русская земля»… С. 75; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. Л., 1988. С. 170.

403

Такой контекст летописной записи был также подмечен С.И. Колотиловой (К вопросу о положении Пскова… С. 150–151), но, к сожалению, это наблюдение у автора не получило какого-либо логического развития и завершения.

404

ПСРЛ. Т. III. С. 22–23.

405

Янин В.Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 52, 54–60, 368.

406

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 162, 168.

407

ПСРЛ. Т. III. С. 23.

408

Московский великокняжеский свод конца XV в., протограф которого, помимо своего основного источника — Новгородско-Софийского свода 1448 г., в части за XII–XIV вв., как установил Я.С. Лурье, использовал добавочные общерусские известия, заимствованные из митрополичьего свода 1408 г. (Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976. С. 156), разъясняет фразеологию новгородского летописца: «А тое же зимы иде Всеволодъ Мьстиславичь на Суздаль и Ростовъ с Новоградци и Пьсковичи и Ладожаны и съ всею областию Новоградскою» (ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. XXV. С. 32).

409

ПСРЛ. Т. III. С. 23.

410

Там же. С. 24.

411

Там же.

412

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 148; М., 2000. Т. VI. Вып. 1. Стлб. 224.

413

ПСРЛ. Т. III. С. 25.

414

Там же. С. 24.

415

Там же.

416

Там же. С. 25.

417

Псковские летописи. Вып. 2. С. 19.

418

Там же. Вып. 1. С. 9; Вып. 2. С. 19, 76.

419

Там же. Вып. 1. С. 10; Вып. 2. С. 19, 76–77.

420

Там же. Вып. 1 С. 10; Вып. 2. С. 76.

421

ПСРЛ. Т. II. Стлб. 300.

422

Буров В.А. Очерки истории и археологии средневекового Новгорода. М., 1994. С. 141.

423

Фроянов И.Я. 1) Древняя Русь. С. 337; 2) Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 235–236.

424

Шахматов А.А. Несколько заметок об языке псковских памятников XIV–XV вв. // ЖМНП. 1909. Новая сер. XXII. № 7, отд. 2. С. 154, 161, 166, 172–173.

425

Шахматов А.А. Разыскания… С. 184–185.

426

Шахматов А.А. Общерусские летописные своды XIV и XV веков // ЖМНП. 1900. Ч. CCCXXXH. № 11, отд. 2. С. 188; Шахматов А.А. Разыскания… С. 187–192, 206–207.

427

Перфецкий Е.Ю. Русские летописные своды и их взаимоотношения. Братислава, 1922. С. 58–67.

428

Лихачев Д.С. 1) «Софийский временник»… С. 251–257, 258–262; 2) Новгородские летописные своды XII в.: Автореф. дисс…. канд. филол. наук // Изв. АН СССР. Отд. лит. и яз. 1944. Т. III. Вып. 2–3. С. 99–100.

429

Гиппиус А.А. К истории сложения текста Новгородской Первой летописи. С. 40–42, 54–55.

430

Там же. С. 48–55, 63–64, 69.

431

Лихачев Д.С. «Софийский временник»… С. 260.

432

Фроянов И.Я. 1) Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII столетия. СПб., 1992. С. 205–207. 2) Древняя Русь. С. 337–338.

433

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 273–274, 283. Мнение А.Н. Насонова об однократном использовании краткой выборки из Новгородско-Софийского свода уже в общем протографе псковских летописей было подвергнуто критике Г.-Ю. Грабмюллером (Grabmüller H. Die Pskover Chroniken. S. 77–97).

434

Шахматов А.А. Разыскания… С. 197–211.

435

ПСРЛ. Т. II. Стлб. 300–301.

436

Псковские летописи. Вып. 1. С. 10.

437

А.Н. Насонов был склонен возводить данное известие к недошедшим до нас западнорусским и литовским источникам (Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 278).

438

Псковские летописи. Вып. 1. С. 9.

439

Об этом см.: Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 272, 282–283, 292–293.

440

Присутствие статьи 6645 г. и в Тихановском, и в Архивском Первом списках Псковской Первой летописи, отразивших текст более ранний и близкий к их оригиналу, позволяет предположить, что включение этой статьи (впрочем, как и целого ряда других новгородских известий) в общий протограф Тихановского и Архивского Первого списков произошло по крайней мере не позднее 1449 г. — времени составления первоначальной редакции Псковской Первой летописи. (Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 185–192).

441

ПСРЛ. Т. II. Стлб. 300; Псковские летописи. Вып. 2. С. 19, 76.

442

Шахматов А.А. Общерусские летописные своды… С. 153–154; Лурье Я.С. Общерусские летописи. С. 87, 99–100; Черепанов С.К. К вопросу о южном источнике Софийской I и Новгородской IV летописей // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. 30. С. 280–283; Романова О.В. Ипатьевская летопись и Новгородско-Софийский свод // Древнерусская книжность. Опыты по источниковедению. СПб., 1997. С. 63–64.

443

В летописях, отразивших новгородское владычное летописание за XII в., вокняжение Всеволода во Пскове датировано 6645 (1137) г. (ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 148; Т. V. Вып. 1. С. 162; Т. III. С. 24, 209–210).

444

ПСРЛ. Т. III. С. 24.

445

Там же.

446

Там же. С. 25.

447

Там же.

448

Там же.

449

Там же.

450

Там же.

451

Там же.

452

Болховитинов Е.А. История Княжества Псковского. Ч. I. С. 73; Ч. II. С. 5.

453

Там же. Ч. I. С. 73; Ч. II. С. 9.

454

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 249–253.

455

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3, С. 96, 191–217.

456

Там же. С. 143–144, 217–223.

457

Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история. Т. I. С. 365–366.

458

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 92.

459

Там же. С. 96.

460

Там же. С. 96–98.

461

Насонов А.Н. Русская земля… С. 117.

462

Мартысевич И.Д. 1) Псковская Судная грамота. Историко-юридическое исследование. М., 1951. С. 38–40; 2) Общественно-политический строй… С. 14–15.

463

Колотилова С.Н. К вопросу о положении Пскова… С. 151–152.

464

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота и ее время. С. 31–32.

465

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 170, 176–177.

466

Афанасьев С.А. Община и князь в Древнем Пскове. С. 91–92.

467

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 10–11.

468

Буров В.А. Очерки истории и археологии средневекового Новгорода. С. 139–140.

469

ПСРЛ. Т. II. Стлб. 308.

470

Там же. Стлб. 307–308.

471

ПСРЛ. Т. III. С. 98–99, 342, 354.

472

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 6.

473

Там же. С. 12.

474

ПСРЛ. Т. III. С. 25, 210–211.

475

Псковские летописи. Вып. 1. С. 103; Вып. 2. С. 227.

476

Соболева М.Н. Стенопись Спасо-Преображенского собора Мирожского монастыря в Пскове // Древнерусское искусство. Художественная культура Пскова. М., 1968. С. 40, прим. 41; Белецкий В.Д., Белецкий С.В. Печать князя Игоря // Древности славян и Руси. М., 1988. С. 109, прим. 25; см. также: Болховитинов Е.А. История Княжества Псковского. Ч. II. С. 37.

477

Белецкий С.В. «Яведова печать» (из истории Пскова XII в.) // Археология и история Пскова и Псковской земли. Псков, 1986. С. 23.

478

Там же. С. 23–24. Дополнительным аргументом в подтверждение своей мысли С.В. Белецкий считает известие Псковской Третьей летописи о том, что церковь Св. Дмитрия была создана князем Всеволодом Мстиславичем, который был захоронен в этом же храме (Там же. С. 22; см. также: Белецкий В.Д. Клейма и знаки на кирпичах XII в. из церкви Дмитрия Солунского в Пскове // СА. М., 1971. № 2. С. 277) Данное свидетельство Псковской Третьей летописи вряд ли можно признать достоверным. Дмитриевская церковь носила имя святого, никак не связанного с Всеволодом — Гавриилом Мстиславичем. А.И. Комеч, отмечавший возможность существования церкви Св. Дмитрия до прибытия во Псков Всеволода Мстиславича, все-таки полагает, что нужно доверять сообщению летописи о создании Дмитриевского храма в 1144 г., поскольку «было бы невероятным погребение столь почитаемого Всеволода Мстиславича в маленькой церкви Дмитрия, а не в построенном им новом каменном соборе» Св. Троицы (Комеч А.И. Каменная летопись Пскова XII — начала XVI в. М., 1993. С. 67). Очевидно, прав В.Л. Янин, когда пишет, что «утверждение о строительстве церкви Димитрия князем Всеволодом основано на желании датировать ее более ранним временем» (Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 9).

479

ПСРЛ. Т. III. С. 32, 220.

480

Там же. С. 33, 220.

481

Насонов А.Н. Русская земля… С. 85–87.

482

Там же. С. 88.

483

Там же.

484

ПСРЛ. Т. III. С. 35, 224.

485

Там же. С. 36, 225.

486

Насонов А.Н. Русская земля… С. 82.

487

ПСРЛ. Т. II. Стлб. 608.

488

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 250.

489

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 140.

490

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 93–94.

491

Насонов А.Н. Русская земля… С. 117.

492

Колотилова С.И. К вопросу о положении Пскова… С. 151.

493

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота и ее время. С. 32.

494

Афанасьев С.А. Община и князь в Древнем Пскове. С. 91.

495

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 10.

496

ПСРЛ. Т. III. С. 37, 227.

497

Там же. С. 39, 230.

498

Там же. С. 37, 227.

499

Там же. С. 38, 229.

500

Там же. С. 40, 230–231.

501

Колотилова С.И. К вопросу о положении Пскова… С. 149; Янин В.Л. Письмо в редакцию // ОИ. 1993. № 6. С. 210.

502

ГВНП. М.; Л., 1949. № 1–3. С. 9–13.

503

Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918. С. 67–75; Кочин Г.Е. О договорах Новгорода с великими князьями // Учен. зап. Ленингр. пед. ин-та им. А.И. Герцена. Л., 1939. Т. 19. С. 199–200, 210; Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М.; Л., 1948. Ч. 1. С. 255–259; ГВНП. № 1. С. 9; Зимин А.А. О хронологии договорных грамот Великого Новгорода с князьями XIV–XV вв. // Проблемы источниковедения. М., 1956. Вып. V. С. 302–304; В.Л. Янин рассматривает грамоты № 1 и № 2 (нумерация по ГВНП) как проекты договора Новгорода с вел. кн. Ярославом Ярославичем и датирует оба документа 1264 г. Составление самого договора (документ № 3) он относит к 1268 г. (Янин В.Л. Новгородские акты XII–XV вв. Хронологический комментарий. М., 1991. С. 142–149).

504

ПСРЛ. Т. III. С. 67, 68, 70, 273, 274, 278.

505

Там же. С. 50, 248.

506

Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы… Ч. 1. С. 253–254; В.Л. Янин предлагает датировать время выработки формуляра докончаний 1230 г., когда новгородский летописец рассказывает о крестоцеловании Ярослава Всеволодовича, и связывать его появление с общей внутри- и внешнеполитической обстановкой 1220-х годов, приведшей к постепенному ограничению княжеской власти в Новгороде. (Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 135–136).

507

Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы… Ч. 1. С. 239–254.

508

Там же. С. 253.

509

Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 116.

510

ПСРЛ. Т. III. С. 34, 222.

511

Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 116; Мнение о существовании во времена Всеволода Мстиславича грамот Новгорода с князьями наподобие дошедших до нас документов от второй половины XIII в. высказывали также А.А. Шахматов, Б.Д. Греков и А.В. Арциховский (Шахматов А.А. Исследование о языке новгородских грамот XIII и XIV вв. СПб., 1886. С. 229; Греков Б.Д. Революция в Новгороде Великом в XII веке // Учен. зап. Ин-та ист. РАНИОН. М., 1929. Т. IV. С. 19; Арциховский А.В. К истории Новгорода // ИЗ. 1938. Т. 2. С. 196).

512

ПСРЛ. Т. III. С. 40, 231.

513

Афанасьев С.А. Община и князь… С. 91.

514

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 174.

515

Востоков А.Х. Описание русских и словенских рукописей Румянцовского музеума. СПб., 1842. С. 602.

516

ПСРЛ. СПб., 1908. Т. XXI, первая половина. С. 193–203.

517

Востоков А.Х. Описание… С. 602.

518

Серебрянский Н.И. Древнерусские княжеские жития: Обзор редакций и тексты. М., 1915. С. 258.

519

Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации (XI–XVI вв.). М., 1986. С. 154.

520

Янин В.Л. Печать новгородского епископа Ивана Попьяна (1110–1130 гг.) // ВИД. Л., 1978. Т. IX. С. 51–56; Хорошев А.С. Церковь в социально-политической системе Новгородской феодальной республики. М., 1980. С. 22–26.

521

ПСРЛ. Т. III. С. 473.

522

Хорошев А.С. Псковский средневековый пантеон // Археология и история Пскова и Псковской земли. Псков, 1986. С. 11; Янин В.Л. Некрополь Новгородского Софийского собора. Церковная традиция и историческая критика. М., 1988. С. 4854, 205–209.

523

ПСРЛ. Т. III. С. 52–53, 55, 251, 255; Т. IV. Ч. 1. С. 184, 186, 187 и др.

524

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова… С. 92.

525

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 192.

526

Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 82–83.

527

Афанасьев С.А. Община и князь… С. 91–92.

528

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 176.

529

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 10.

530

Псковские летописи. Вып. 2. С. 76.

531

ПСРЛ. Т. III. С. 52–53, 251; Псковские летописи. Вып. 2. С. 77.

532

ПСРЛ. Т. III. С. 55, 255; ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 186–197.

533

ПСРЛ. Т. III. С. 57, 258; Псковские летописи. Вып. 2. С. 77.

534

Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. Введение, перевод и комментарии С.А. Аннинского. М.; Л., 1938. XIV. С. 117.

535

Там же. XX. С. 171.

536

Там же. XXI. С. 173.

537

ПСРЛ. Т. III. С. 52, 249.

538

ПСРЛ. Т. III. С. 52, 250; Псковские летописи. Вып. 2. С. 77.

539

Афанасьев С.А. Община и князь… С. 91–92.

540

Псковские летописи. Вып. 2. С. 76.

541

Алешковский М.Х. Новгородский летописный свод конца 1220-х годов // Летописи и хроники 1980 г. М., 1981. С. 104–111.

542

Гиппиус А.А. К истории сложения текста Новгородской Первой летописи. С. 45, 51–52.

543

Ср. статьи 6624, 6621, 6720, 6722, 6724, 6725, 6730, 6731 гг. (Псковские летописи. Вып. 2. С. 76–78).

544

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 272–278.

545

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 77–81, 82–96.

546

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Киев, 1908. Т. 2. Кн. 1. С. 788.

547

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 283.

548

ПСРЛ. Т. III. С. 66, 271–272.

549

Там же. С. 61, 263.

550

Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 205–206.

551

ПСРЛ. Т. III. С. 25, 210.

552

Там же. С. 40, 230–231.

553

Там же. С. 44, 238.

554

Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 412.

555

Лурье Я.С. Общерусские летописи… С. 110.

556

Я.С. Лурье определял некоторые из дополнительных известий Новгородско-Софийского свода в рассказе о Липицкой битве как смоленские, близкие к князьям Ростиславичам (Повестью битве на Липице. Подготовка текста, перевод и комментарии Я.С. Лурье // БЛДР. СПб., 1997. Т. У. С. 462). Мнение А.В. Юрасовского о том, что повесть о Липицкой битве в составе Новгородской Четвертой летописи сохранена в более близком по отношению к протографу виде в сравнении с Новгородской Первой летописью (Юрасовский А.В. О соотношении пространной и краткой редакций «Повести о Липицкой битве» в новгородском летописании // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1987 г. М., 1989. С. 58–64), представляется недостаточно обоснованным; текстологически более верными считаем построения Я.С. Лурье.

557

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 187.

558

Там же. С. 188.

559

Псков: Очерки истории. С. 16.

560

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 187.

561

Там же. С. 191.

562

Там же. С. 192.

563

Там же. С. 196–197.

564

Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 413.

565

Карамзин Н.М. История Государства Российского. Т. II–III. С. 491–492, 500; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. I. С. 621–622; Кн. II. М., 1988. С. 122–123; Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 141, 212–215; Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 251–252; Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 96.

566

Тихомиров М.Н. Древняя Русь. М., 1975. С. 216–224; Янин В.Л. 1) Новгородские посадники. С. 137–139; 2) «Болотовский» договор… С. 10; Подвигина Н.Л. Очерки социально-экономической и политической истории Новгорода Великого в XII–XIII вв. М., 1976. С. 134; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 176–177.

567

Псковские летописи. Вып. 2. С. 79.

568

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 88, 92. К заимствованиям из новгородского летописания относил данные известия псковской летописи и А.Н. Насонов (См.: Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 275–276).

569

ПСРЛ. Т. III. С. 66.

570

Шахматов А.А. Обозрение… С. 130–131.

571

Гиппиус А.А. К истории сложения текста… С. 8–10.

572

Алешковский М.Х. Новгородский летописный свод… С. 107–110.

573

Там же. С. 110.

574

Шахматов А.А. Обозрение… С. 181.

575

Алешковский М.Х. Новгородский летописный свод… С. 108–109.

576

ПСРЛ. Т. III. С. 64.

577

Алешковский М.Х. Новгородский летописный свод… С. 108.

578

ПСРЛ. Т. III. С. 72.

579

Там же. С. 65, 67.

580

Там же. С. 69.

581

Гиппиус А.А. К истории сложения текста… С. 10.

582

Там же.

583

ПСРЛ. Т. III. С. 66.

584

Гиппиус А.А. К истории сложения текста… С. 10.

585

ПСРЛ. Т. III. С. 65.

586

Там же. С. 65, 66.

587

Троцкий И.М. Опыт анализа Первой Новгородской летописи // Известия АН СССР. Сер. 7. Отделение общественных наук. Л., 1933. № 5. С. 356, 358, 360–361.

588

Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 466.

589

Гиппиус А.А. К истории сложения текста… С. 33.

590

ПСРЛ. Т. III. С. 65.

591

Там же. С. 66.

592

Там же.

593

Там же.

594

Там же.

595

Там же.

596

Там же.

597

Там же.

598

Там же.

599

Там же.

600

Там же.

601

Там же.

602

Там же.

603

ПСРЛ. Т. III. С. 65.

604

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. II–III. С. 491; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. I. С. 621–622; Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 212; Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 251; Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 95–96.

605

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота и ее время. С. 32; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 177; Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 10. Следует также упомянуть, что по мнению авторов популярного очерка по истории средневекового Пскова — Г.В. Проскуряковой и И.К. Лабутиной, совместные действия псковских и новгородских бояр в 1228 г. против князя Ярослава «отражают самую мрачную сторону периода феодальной раздробленности: ослабление общерусских связей, преобладание местных, узких интересов над общенародными» (См.: Псков. Очерки истории. С. 19).

606

Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 446–447; см. также: Пашуто В.Т. Голодные годы в Древней Руси // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1962 г. Минск, 1964. С. 81.

607

См.: Тихомиров М.Н. Древняя Русь. С. 216; Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 686; Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 447.

608

На это, в частности, указывает и Псковская Первая летопись в статье под 1230 г. (Псковские летописи. Вып. 1. С. 11).

609

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 177.

610

Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 459.

611

ПСРЛ. Т. III. С. 67.

612

Там же.

613

Там же. С. 68.

614

См.: Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XXII. М., 1998. С. 56.; Беляев И.Д. История Новгорода Великого от древнейших времен до падения. М., 1864. С. 303–341; Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VIII. СПб., 1868. С. 114–115; СПб., 1886. Т. VII. С. 251–252; Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 138–139; Подвагина Н.Л. Очерки социально-экономической и политической истории Новгорода Великого. С. 132–133.

615

ПСРЛ. Т. III. С. 70.

616

Петров А.В. О некоторых спорных вопросах изучения социально-политической истории Новгорода начала XIII в. // Актуальные проблемы историографии дореволюционной России / Отв. ред. В.В. Пузанов. Ижевск, 1992. С. 72.

617

ПСРЛ. Т. III. С. 66.

618

Там же.

619

Тихомиров М.Н. Древняя Русь. С. 325. По мнению ученого, данное обстоятельство обусловило тот факт, что в союзе Пскова с Ригой «все же было много случайного»; видимо, М.Н. Тихомиров имел в виду традиционно союзнические связи между Новгородом и Псковом и, наоборот, враждебность русских волостей Северо-Запада по отношению к Ордену и Рижскому епископству.

620

Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 234–235.

621

Историк полагает, что новгородцы не только обманули псковичей при разделе военной до бычи, но еще и «избили» их на озере во время одного из совместных походов в Прибалтику (Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 10), что, конечно же, маловероятно и совершенно не вяжется со всем контекстом летописного пассажа, в котором присутствует фраза об «избиении» псковичей.

622

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота и ее время. С. 32.

623

ПСРЛ. Т. III. С. 71.

624

Там же. С. 71–72.

625

Там же. С. 72.

626

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 177.

627

ПСРЛ. Т. III. С. 72.

628

Там же.

629

Там же.

630

Там же. Указатель личных имен. С. 573; Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. СПб., 1889. Т. I. С. 4.

631

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 10.

632

В данном случае в перечислении новгородских изгнанников мы следуем за А.Н. Насоновым. Однако этот перечень мог выглядеть и несколько иначе. В.Л. Янин отметил, что «при воспроизведении в изданиях летописного рассказа об этих боярах расстановка знаков препинания производилась неправильно» (Янин В.Л. Новгородские акты XII–XV вв. С. 16). Исследователь предложил видеть в двух последних боярах не Глеба Борисовича и Мишу, а Глеба Внездовича и Мишу Борисовича.

633

ПСРЛ. Т. III. С. 72.

634

Там же.

635

Там же.

636

Тем не менее в историографии находим другое мнение. Так, В.Т. Пашуто в событиях 1232 г. усматривал проявление борьбы Ярослава Всеволодовича с той частью псковского боярства, которая ради своих интересов пошла на сговор с немецким Орденом. (Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 236).

637

ПСРЛ. Т. III. С. 72.

638

Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 135–136.

639

Мартышин О.В. Вольный Новгород. Общественно-политический строй и право феодальной республики. М., 1992. С. 85–86.

640

ПСРЛ. Т. III. С. 74; Псковские летописи. Вып. 1. С. 13; Вып. 2. С. 21, 81. В Псковской Второй летописи ошибочно рассказывается, что в 1238 г. «псковичи избиша Литвоу на Камне засадою, октября 25».

641

Лурье Я.С. Россия древняя и Россия новая (Избранное). СПб., 1997. С. 102–113.

642

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 274–278; Grabmüller H. Die Pskover Chroniken. S. 77–97.

643

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 287.

644

ПСРЛ. Т. III. С. 77.

645

Там же.

646

Псковские летописи. Вып. 1. С; 13; Вып. 2. С. 21, 81.

647

Там же. Вып. 2. С. 21.

648

Там же. Вып. 1. С. 13; Вып. 2. С. 81.

649

ПСРЛ. Т. III. С. 77.

650

Там же.

651

ПСРЛ. Т. III. С. 295; Т. IV. Ч. 1. С. 228.

652

Псковские летописи. Вып. 1. С. 13; Вып. 2. С. 21.

653

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. II. С. 149; Кн. XXII. С. 58.

654

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 252–253.

655

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 218–219.

656

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 96.

657

Чешихин Е.В. История Ливонии с древнейших времен. Рига, 1884–1885. Т. I. С. 352–353.

658

Тихомиров М.Н. Древняя Русь. С. 332.

659

Пашуто В.Т. 1) Героическая борьба русского народа за независимость (XIII век). М., 1956. С. 181–182; 2) Внешняя политика Древней Руси. С. 294.

660

Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации С. 154; Псков: Очерки истории. С. 21.

661

На первый взгляд, это можно было бы объяснить тем, что после сражения под Изборском псковичи потеряли способность к сопротивлению, так как лучшие силы псковского ополчения полегли под изборскими стенами и даже был убит воевода Гаврила Гориславич — земский военный лидер псковичей.

662

Клейпенберг И.Э., Шаскольский И.П. Западные источники / Письменные источники о Ледовом побоище // Ледовое побоище 1242 г. Труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища. М.; Л., 1966. С. 207.

663

ПСРЛ. Т. III. С. 78–79.

664

См., например: Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 294.

665

Клейпенберг И.Э., Шаскольский И.П. Западные источники. С. 206–209.

666

Пашуто В.Т. Рифмованная хроника как источник по русской истории // Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран. Сборник статей к 70-летию акад. М.Н. Тихомирова. М., 1963. С. 104.

667

Клейпенберг И.Э., Шаскольский И.П. Западные источники. С. 223.

668

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 290.

669

ПСРЛ. Т. III. С. 77.

670

Там же. С. 74.

671

Энгельман А. Хронологические исследования в области русской и ливонской истории в XIII и XIV столетиях. СПб., 1858. С. 131–134; Арбузов Л.А. Очерк истории Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. СПб., 1912. С. 285; Тихомиров М.Н. Древняя Русь. С. 366; Клейпенберг И.Э., Шаскольский И.П. Западные источники. С. 224–225.

672

Кучкин В.А. Борьба Александра Невского против Тевтонского Ордена // Восточная Европа в исторической ретроспективе. К 80-летию В.Т. Пашуто. М., 1999. С. 134.

673

Назарова Е.Л. Крестовый поход на Русь 1240 г. (организация и планы) // Там же. С. 195–196.

674

ПСРЛ. Т. III. С. 74.

675

Псковские летописи. Вып. 1. С. 13; Вып. 2. С. 81.

676

ПСРЛ. Т. III. С. 78.

677

Клейпенберг И.Э., Шаскольский И.П. Западные источники. С. 208–211.

678

Псковские летописи. Вып. 2. С. 13.

679

Клейпенберг И.Э., Шаскольский И.П. Западные источники. С. 210.

680

Завадская С.В. О значении термина «княж тиун» в XI–XIII вв. // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1975 год. М., 1976. р. 163–164.

681

Бунге Ф.Г. Орден меченосцев // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Рига, 1879. Т. II. С. 38–39.

682

Белецкий С.В., Сатырева Д.Н. Псков и Орден в первой трети XIII века // Князь Александр Невский и его эпоха. Исследования и материалы. СПб., 1995. С. 84. См. также: Хеш Э. Восточная политика немецкого Ордена в XIII веке // Там же. С. 71–72.

683

Белецкий С.В., Сатырева Д.Н. Псков и Орден в первой трети XIII века. С. 84.

684

ПСРЛ. Т. III. С. 78.

685

Там же.

686

Клейпенберг И.Э., Шаскольский И.П. Западные источники. С. 208–209.

687

Там же. С. 208–211.

688

Псковские летописи. Вып. 1. С. 13; Вып. 2. С. 87–88.

689

Там же.

690

ПСРЛ. Т. III. С. 297.

691

Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1986. Вып. 11. С. 27; Срезневский И.И. Материалы для Словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1902. Т. II. Стлб. 365.

692

Псковские летописи. Вып. 1. С. 90–91.

693

Кресин А. Судьба евреев в Средние века и обычаи их по настоящее время. М., 1860. С. 4; Гуревич А.Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников (exempla XIII века). М., 1989. С. 299, 301; Архипов А. К изучению сюжета о выборе веры. «Повесть Временных лет» и «еврейско-хазарская переписка» // Jews & Slavs. Jerusalem; St.-Petersburg, 1993. Vol. 1. С. 20.

694

Рябинин Е.А. Водская земля Великого Новгорода и Александр Невский. Исторические и археологические реалии // Князь Александр Невский и его эпоха. С. 126.

695

Рамм Б.Я. Папство и Русь в X–XV веках. М.; Л., 1959. С. 125–126.

696

Клейпенберг И.Э., Шаскольский И.П. Западные источники. С. 211.

697

Чешихин Е.В. История Ливонии с древнейших времен. Т. I. С. 354–355.

698

Псковские летописи. Вып. 1. С. 13; Вып. 2. С. 88.

699

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 222.

700

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 96.

701

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 222–223.

702

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 97–98.

703

Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы. XIV–XV вв. Ч. 1. С. 436–442; Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота. Текст. Комментарии. Исследование. Псков, 1997. С. 127–130.

704

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота. С. 129.

705

ГВНП. № 348. С. 337–338.

706

Там же.

707

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота и ее время. С. 17–18.

708

По наблюдениям В.А. Кучкина, согласно завещанию своего отца, Александр Ярославич получил в удел Тверское княжество и соответственно в 40-е гг. XIII в. был первым тверским князем (Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 113–115).

709

Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 143–144, 149.

710

Фроянов И.Я. 1) О княжеской власти в Новгороде IX — первой половины XIII века // Князь Александр Невский и его эпоха. С. 98; 2) О возникновении монархии в России // Исторический опыт русского народа и современность. Дом Романовых в истории России: Материалы к докладам 19–22 июня 1995 г. СПб., 1995. С. 31–32.

711

Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 144.

712

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота. С. 134.

713

Бегунов Ю.К. Александр Невский в псковской литературе XV–XVI вв. // Zeitschrift für Slawistik. Berlin, 1976. Bd. XXI. H. 3. С. 311–318.

714

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота. С. 128.

715

Псковские летописи. Вып. 1. С. 13; Вып. 2. С. 21, 88.

716

ПСРЛ. Т. III. С. 80, 307.

717

Там же.

718

Там же.

719

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 11.

720

Как сообщает летописец, «тои же зимы взяша Татарове всю землю Литовьскую, а самехъ избиша» (ПСРЛ. Т. III. С. 82, 310).

721

Хохлов А.Н. Новгородско-литовско-тверские отношения в третьей четверти XIII в. // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Материалы научной конференции. Новгород, 1995. Вып. 9. С. 247, 251.

722

ПСРЛ. Т. III. С. 83.

723

Псковские летописи. Вып. 2. С. 82.

724

Бегунов Ю.К. Памятник русской литературы XIII века. «Слово о погибели русской земли». М.; Л., 1965. С. 19.

725

Псковские летописи. Вып. 2. С. 82.

726

ПСРЛ. Т. III. С. 80, 82, 307, 309.

727

Там же. С. 85, 314.

728

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 224.

729

Там же. С. 225.

730

Там же. С. 144.

731

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 98.

732

Там же.

733

Мартысевич И.Д. Общественно-политический строй… С. 19.

734

ПСРЛ. Т. III. С. 80, 307.

735

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. М., 1989. С. 152.

736

ПСРЛ. М., 1997. Т. I. Стлб. 473.

737

ПСРЛ. Т. III. С. 80, 307.

738

Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.). М., 1989. Т. II. С. 237–238.

739

ПСРЛ. Т. III. С. 82, 309.

740

Там же. Н.С. Борисов, обращаясь к данному эпизоду, с уверенностью полагает, что публичная казнь была проведена не в Новгороде, а в Пскове (Борисов Н.С. Политика московских князей (конец XIII — первая половина XIV в.) М., 1999. С. 317–318). Подобное допущение вряд ли возможно ввиду того, что общий контекст летописного повествования подразумевает местом событий именно Новгород. В частности, княжеская расправа постигла тех (например, Александра с дружиной), кто подтолкнул Василия к конфликту с отцом, уже после чего молодой княжич бежал в Псков. Иными словами, заговорщики начали действовать еще до момента появления Василия в Пскове, а значит, псковичами быть не могли.

741

Там же.

742

Там же. С. 85, 314.

743

Там же.

744

Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12-ти т. М., 1992. Т. IV. С. 157.

745

Соловьев С.М. Сочинения: В 18-ти кн. М., 1988. Кн. II. С. 221.

746

Там же.

747

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. СПб., 1886. Т. VII. С. 225.

748

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. М., 1867. Кн. 3: История города Пскова и Псковской земли. С. 143–144.

749

Там же. С. 221.

750

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. СПб., 1873. С. 98, 99.

751

Там же. С. 102–103.

752

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания // ИЗ. 1946. Т. 18. С. 290, 292.

753

Мартысевич И.Д. Общественно-политический строй и право Псковской феодальной республики XIV–XV вв. Автореферат дисс… докт. юрид. наук. М., 1965. С. 19.

754

Колотилова С.И. К вопросу о положении Пскова в составе Новгородской феодальной республики // История СССР. 1975. № 2. С. 151–152.

755

Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации (XI–XVI вв.). М., 1986. С. 154.

756

Псков: Очерки истории. Изд. 2-е. Л., 1990. С. 23–24, 33–36.

757

Там же. С. 21.

758

Афанасьев С.А. Община и князь в Древнем Пскове в XII–XIII вв. // Вестник ЛГУ. Сер. 2. 1990. Вып. 3. (№ 16). С. 92.

759

Там же. С. 92–93.

760

Янин В.Л. «Болотовский» договор о взаимоотношениях Новгорода и Пскова в XII–XIV веках // ОИ. 1992. № 6. С. 7.

761

Буров В.А. Очерки истории и археологии средневекового Новгорода. М., 1994. С. 140.

762

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота. Текст. Комментарий. Исследование. Псков, 1997. С. 129.

763

Дворниченко А.Ю. Русские земли Великого княжества Литовского: Очерки истории общины, сословий, государственности (до начала XVI в.) СПб., 1993. С. 108.

764

Горский А.А. Русские земли в XIII–XIV веках. Пути политического развития. М., 1996. С. 50–51.

765

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. Untersuchungen zur russischen Regionalchronistik im 13.–15. Jahrhundert. Wiesbaden, 1975. S. 132, 150–152.

766

Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв. М.; Л., 1938. С. 129–131.

767

Там же. С. 161–164.

768

Троцкий И.М. Опыт анализа Первой Новгородской летописи // Изв. АН СССР. Сер. 7. Отделение общественных наук. Л., 1933. № 5. С. 345–362.

769

Янин В.Л. К вопросу о роли Синодального списка Новгородской I летописи в русском летописании XV в. // Летописи и хроники. 1980. М., 1981. С. 160–161.

770

Там же. С. 166, 175, 181.

771

Гиппиус А.А. К истории сложения текста Новгородской Первой летописи // Новгородский исторический сборник. Вып. 6 (16). СПб., 1997. С. 17.

772

Там же. С. 17–19.

773

ПСРЛ. М., 2000. Т. III. С. 84, 313; М., 2000. Т. IV. Ч. 1. С. 234; М., 2000. Т. VI. Вып. 1. Стлб. 338; СПб., 1851. Т. V. С. 191.

774

Там же.

775

ПСРЛ. Т. III. С. 84, 313.

776

Там же.

777

Псковские летописи. М., 1955. Вып. 2. С. 82.

778

ПСРЛ. Т. III. С. 84–85, 313–314.

779

Псковские летописи. Вып. 2. С. 16.

780

ПСРЛ. Т. III. С. 85, 314.

781

Там же.

782

Там же.

783

Янин В.Л. Новгородские акты XII–XV вв. Хронологический комментарий. М., 1991. С. 143–144.

784

Хохлов А.Н. Новгородско-литовско-тверские отношения в третьей четверти XIII в. // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Новгород, 1995. Вып. 9. С. 249.

785

Псковские летописи. Вып. 2. С. 16, 82–83.

786

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 235.

787

Там же. Т. VI. Вып. 1. Стлб. 340–341; Т. V. С. 192.

788

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 226–227.

789

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 253–254.

790

Дворниченко А.Ю. Русские земли Великого княжества Литовского. С. 107; Плоткин К.М. Очерк истории Псковского края // Историко-этнографические очерки Псковского края. Псков, 1999. С. 17.

791

Хохлов А.Н. Новгородско-литовско-тверские отношения… С. 250.

792

Белецкий С.В. К изучению новгородско-псковских отношений во второй половине XIII в. // Археологическое исследование Новгородской земли. Л., 1984. С. 191.

793

Столярова Л.В. Древнерусские надписи XI–XIV веков на пергаменных кодексах. М., 1998. С. 240–241.

794

ПСРЛ. М., 2000. Т. XV. Стлб. 33.

795

Псковские летописи. М.; Л., 1941. Вып. 1. С. 13.

796

ПСРЛ. Т. III. С. 85, 314–315.

797

Там же.

798

Псковские летописи. Вып. 2. С. 16–17, 83–84.

799

Там же.

800

ПСРЛ. Т. III. С. 85, 315.

801

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 236; СПб., 2002. Т. XLII. С. 119; Пг., 1917. Т. IV. Ч. 2. Вып. 1. С. 225.

802

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 7.

803

Белецкий С.В. К изучению новгородско-псковских отношений… С. 201.

804

Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. М., 1959. С. 385–387; Александров Д.Н., Володихин Д.М. Борьба за Полоцк между Русью и Литвой в XII–XVI веках. М., 1994. С. 37.

805

Александров Д.Н., Володихин Д.М. Борьба за Полоцк между Русью и Литвой… С. 35–38.

806

Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. Исследование и тексты. Л., 1985. С. 40, прим. 64.

807

См.: Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 385.

808

Там же. С. 53–54.

809

ПСРЛ. Т. III. С. 85, 315.

810

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 229; Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 100.

811

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 255; Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 54.

812

Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 53.

813

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 100.

814

Хохлов А.Н. Новгородско-литовско-тверские отношения… С. 250.

815

Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 54.

816

Янин В.Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 142–144, 154.

817

Псковские летописи. Вып. 1. С. 13.

818

Там же. Вып. 2. С. 22.

819

Там же. С. 17, 84.

820

Там же. С. 84.

821

Там же. Вып. 1. С. 3.

822

ПСРЛ. Т. III. С. 86, 316.

823

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 238; Т. VI. Вып. 1. Стлб. 346–347; Т. V. С. 195.

824

Псков: Очерки истории. Изд. 2-е. С. 22. Афанасьев С.А. Община и князь в древнем Пскове в XII–XIII вв. С. 92.

825

Псковские летописи. Вып. 1. С. 3; Вып. 2. С. 17–18, 85–86.

826

Там же. Вып. 2. С. 22.

827

ПСРЛ. Т. III. С. 87, 318; ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 238.

828

Псковские летописи. Вып. 2. С. 22.

829

Там же. Вып. 1. С. 3; Вып. 2. С. 18, 85–86.

830

Там же. Псковская Вторая летопись ошибочно датирует окончание осады Пскова 18 июня.

831

ПСРЛ. Т. III. С. 87, 318; ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 238.

832

Энгельман А. Хронологические исследования в области русской и ливонской истории в XIII–XIV столетиях. СПб., 1858. С. 68.

833

Scriptores rerum Livonicarum. Riga und Leipzig, 1853. B. I. p. 653–654; Чешихин Е.В. История Ливонии с древнейших времен. Рига, 1885. Т. II. С. 87–88; Тихомиров М.Н. Древняя Русь. М., 1975. С. 341.

834

Энгельман А. Хронологические исследования… С. 68.

835

ПСРЛ. Т. III. С. 87, 318.

836

Там же. С. 88–89, 319–320.

837

Там же. С. 89, 321.

838

Там же.

839

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 101.

840

Колотилова С.И. К вопросу о положении Пскова… С. 150.

841

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 12.

842

Костомаров Н. Я. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 255.

843

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 101.

844

Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 54.

845

Колотилова С.И. К вопросу о положении Пскова… С. 150.

846

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 7.

847

Там же.

848

С.В. Белецкий полагает, что Август был не великокняжеским наместником, а наместником Довмонта. При этом самого Довмонта он называет князем и Пскова, и Полоцка. В этом исследователь опирался на данные литовских хроник о княжении Довмонта в Полоцке (Белецкий С.В. К изучению новгородско-псковских отношений… С. 192–193, 201). Однако слишком недостоверный характер повествования названных источников XVI–XVIII вв. не дает возможности присоединиться к мнению С.В. Белецкого.

849

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. IV. С. 65, прим. 135 (С. 224).

850

ПСРЛ. Т. III. С. 324.

851

Там же. С. 327.

852

Там же. С. 328.

853

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 248.

854

Там же.

855

Псковские летописи. Вып. 2. С. 22, 88.

856

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. II. С. 187–190; Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. СПб., 1889. Т. I. С. 48.

857

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 255–256.

858

Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. С. 41, прим. 68.

859

Столярова Л.В. Древнерусские надписи XI–XIV веков… С. 239. Мнение о том, что, скрываясь от Андрея Александровича и татарского войска во главе с Ковадыем и Алчедаем, Дмитрий Александрович в 1282 г. нашел убежище у своего союзника Довмонта в Пскове, высказал также А.А. Горский (Горский А.А. Москва и Орда. М., 2001. С. 13).

860

Там же. С. 240.

861

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 7.

862

ПСРЛ. Т. III. С. 324.

863

Там же.

864

Относительно «татарского фактора», влиявшего на политическую жизнь Руси, А.А. Горский, касаясь истории Новгорода и Пскова в условиях борьбы за великое княжение Дмитрия и Андрея Александровичей, писал, что русский Северо-Запад находился в сфере влияния Ногая, так как в Новгороде княжил Дмитрий, признававший сюзеренитет знаменитого темника, а в Пскове — его зять и союзник Довмонт (Горский А.А. Политическая борьба на Руси в конце XIII века и отношения с Ордой // ОИ. 1996. № 3. С. 86). Подобное предположение представляется умозрительным, поскольку, во-первых, нам ничего не известно о позиции новгородцев и псковичей по отношению к борьбе Ногая с Волжской Ордой, а во-вторых, как мы видели, Новгород поддерживал как раз Андрея, ориентировавшегося на сарайских ханов.

865

Псковские летописи. Вып. 2. С. 88.

866

Там же. Вып. 1. С. 14; Вып. 2. С. 22; ПСРЛ. Т. III. С. 329.

867

Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 144.

868

ГВНП. М.; Л., 1949. № 8. С. 18.

869

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 7, 13, прим. 32.

870

Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. СПб., 1891. Т. II. С. 161.

871

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 239; Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М.; Л., 1948. Ч. 1. С. 275; Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 7.

872

Болховитинов Е.А. История княжества Псковского. Киев, 1831. Ч. I–IV. Ч. II. С. 16; Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 147.

873

Псковские летописи. Вып. 1. С. 4; Вып. 2. С. 18, 86.

874

Белецкий С.В. К изучению новгородско-псковских отношений… С. 199.

875

ГВНП. № 8. С. 18.

876

Янин В.Л. Новгородские акты XII–XV вв. С. 154.

877

ГВНП. № 8. С. 18.

878

Там же.

879

Янин В.Л. Новгородские акты XII–XV вв. С. 154.

880

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 239.

881

ПСРЛ. М., 1997. Т. I. Стлб. 528; Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси… Т. II. С. 161.

882

В.А. Кучкин считает, что именно женитьба Федора в Орде позволила ему подкрепить татарской помощью свои «отчинные права» на Белоозеро, после чего «Белозерское княжество возобновилось» (Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 120). Однако прямых указаний на возвращение князя Федора в Белоозеро нет.

883

ГВНП. № 7–8. С. 16; Янин В.Л. Новгородские акты XII–XV вв. С. 153.

884

Янин В.Л. Новгородские акты XII–XV вв. С. 154–155.

885

Янин В.Л. 1) Новгородские посадники. С. 165–171; 2) Новгородские акты XII–XV вв. С. 17–21.

886

Линд Дж. Х. К вопросу о посаднической реформе Новгорода около 1300 г. и датировке новгородских актов // Древнейшие государства Восточной Европы: Материалы и исследования. 1995 год. М., 1997. С. 270.

887

Там же. С. 269.

888

ГВНП. № 7–8. С. 16; Зимин А.А. О хронологии договорных грамот Великого Новгорода с князьями XIII–XV вв. // Проблемы источниковедения. М., 1956. Вып. V. С. 308–309.

889

Кучкин В.А. Формирование государственной территории… С. 304–305.

890

Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. Ч. 1. С. 275.

891

Там же.

892

ПСРЛ. Т. III. С. 92, 332.

893

Колосова И.О. Печати Григория Климовича (К вопросу о характере псковско-новгородских отношений во второй половине XIII — начале XIV вв.) // Псковская земля в XII–XIV вв. Псков, 1992. С. 14–15.

894

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 101.

895

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 7.

896

Щепкина М.В., Протасьева Т.Н., Костюхина Л.М., Голышенко В.С. Описание пергаментных рукописей Государственного исторического музея // Археологический ежегодник за 1964 г. М., 1965. С. 167, 210.

897

Столярова Л.В. 1) Древнерусские надписи XI–XIV веков… С. 323–324; 2) Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI–XIV вв. М., 2000. С. 186–188.

898

Столярова Л.В. 1) Древнерусские надписи XI–XIV веков… С. 325–327; 2) Свод записей… С. 209–213.

899

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 101.

900

Кучкин В.А. Формирование государственной территории… С. 243–244. Относительно Ивана Федоровича Л.В. Столярова предполагает, что он являлся сыном Федора Михайловича, великокняжеского наместника в Пскове в начале XIV в. (Столярова Л.В. Свод записей… С. 188). Такое отождествление кажется маловероятным, если принять во внимание факт изгнания Федора псковичами.

901

Там же. С. 244.

902

Псковские летописи. Вып. 1. С. 14; Вып. 2. С. 22, 88.

903

Там же. Вып. 2. С. 88.

904

Хорошев А.С. Церковь в социально-политической системе Новгородской феодальной республики. М., 1980. С. 63.

905

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 7.

906

Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.) Тверь, 1994. С. 102.

907

См.: Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. М., 1864. Кн. 2: История Новгорода Великого от древнейших времен до падения. С. 417; Борзаковский С.В. История Тверского княжества. Тверь, 1994 (переиздание 1876 г.) С. 98; Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 464; Борисов Н. С. Политика московских князей (конец XIII — первая половина XIV в.). М., 1999. С. 147–149.

908

ПСРЛ. Т. III. С. 94, 335.

909

Там же. С. 94–96, 335–338.

910

Там же. С. 94, 335.

911

Столярова Л.В. Древнерусские надписи XI–XIV… С. 321–322.

912

Щепкина М.В. и др. Описание пергаментных рукописей… С. 167.

913

ПСРЛ. Т. III. С. 94, 335.

914

Там же.

915

Там же.

916

Псковские летописи. Вып. 1. С. 14; Вып. 2. С. 22, 88.

917

См. также: Борисов Н.С. Политика московских князей. С. 141.

918

ПСРЛ. Т. III. С. 94, 335–336.

919

Псковские летописи. Вып. 2. С. 149.

920

ПСРЛ. Т. III. С. 95, 337.

921

Колотилова С.И. К вопросу о положении Пскова… С. 149–150.

922

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 242.

923

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 12.

924

ПСРЛ. Т. III. С. 96, 338.

925

Там же. С. 96–97, 339.

926

Псковские летописи. Вып. 1. С. 15; Вып. 2. С. 22, 89.

927

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 152.

928

ПСРЛ. Т. III. С. 97, 339.

929

Псковские летописи. Вып. 1. С. 15; Вып. 2. С. 22, 89.

930

Там же.

931

Там же.

932

Там же.

933

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. II. С. 221.

934

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 147.

935

Там же.

936

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 256.

937

Там же.

938

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 103.

939

Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. М., 1998 (переиздание 1918 г.) С. 102, прим. 82 (С. 336).

940

Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 393.

941

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 292.

942

Как отмечает А.А. Горский, Юрий Данилович «вопреки воле хана… продолжал считать себя великим князем», хотя «о передаче великого княжения Дмитрию было, конечно, уже давно известно». По мысли А.А. Горского, Юрий «тем самым самовольно сохранял за собой часть великокняжеских прерогатив». (Горский А.А. Москва, Тверь и Орда в 1300–1339 годах // ВИ. 1995. № 4. С. 38–39).

943

Псковские летописи. Вып. 1. С. 15; Вып. 2. С. 22, 89.

944

Там же. Вып. 1. С. 15; Вып. 2. С. 22–23, 89.

945

Там же. Вып. 1. С. 16; Вып. 2. С. 23, 89–90.

946

Там же.

947

Там же.

948

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 259–260.

949

ГВНП. № 37. С. 65–67.

950

Русско-Ливонские акты, собранные К.Е. Напьерским. Изданы Археографической комиссией. СПб., 1868. С. 33. № 55; Рамм Б.Я. Папство и Русь в X–XV веках. М.;Л. 1959. С. 200–201.

951

Liv-, Est- und Curländisches Urkundenbuch nebst Regesten. Herausgegeben von Dr. Friedrich Georgvon Bunge. Reval, 1855. Bd. II. S. 137. № 685.; Чешихин Е.В. История Ливонии с древнейших времен. Т. II. С. 219.

952

Янин В.Л. Новгородские акты XII–XV вв. С. 87–88.

953

Там же.

954

Псковские летописи. Вып. 1. С. 15; Вып. 2. С. 22.

955

Чешихин Е.В. История Ливонии с древнейших времен. Т. II. С. 219.

956

Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 393.

957

Так, во времена магистерства Эбергарда Монгеймского (1328–1340 гг.) орденские братья вели борьбу с Ригой в 1328–1330 гг. (Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Рига, 1879. Т. II. С. 100–101).

958

Конявская Е.Л. Литва в восприятии русских (на материале древнерусских литературных памятников XIV века) // Древняя Русь и Запад. Научная конференция. Книга резюме. М., 1996. С. 94.

959

Там же. С. 95.

960

Марасинова Л.М. Новые псковские грамоты XIV–XV веков. М., 1966. С. 46.

961

Как отмечает А.В. Шеков, есть основания предполагать, что «сложившийся… союз вел. князей Гедемина, Александра Михайловича тверского и Федора Святославича смоленского поддерживали и князья черниговского дома». Показательным в этом плане А.В. Шеков считает (вслед за А.Е. Пресняковым) участие Федора Святославича в посольстве Гедимина к новгородцам в 1326 г. (Шеков А.В. Верховские княжества (Краткий очерк политической истории XIII — середины XVI вв.). Тула, 1993. С. 32). Безусловно, не следует спешить с выводом о том, что смоленские и черниговские полки участвовали в военных действиях на стороне Пскова. Однако укажем на то, что лояльная по отношению ко Пскову позиция Смоленска была выгодна первому, учитывая, что некоторые из территорий на юго-западе и юге Псковщины граничили с литовско-полоцкими землями (Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 83–89; Бассалыго Л.А., Янин В.Л. Историко-географический обзор новгородско-литовской границы // Янин В.Л. Новгород и Литва: пограничные ситуации XIII–XV веков. М., 1998. С. 132, 136).

962

Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 59.

963

ПСРЛ. Т. III. С. 97, 339.

964

Там же. С. 98, 341.

965

Карамзин И.М. История государства Российского. Т. IV. С. 130–131.

966

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. II. С. 224–225.

967

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 245.

968

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 257.

969

Там же. С. 258.

970

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 103.

971

Борзаковский В.С. История Тверского княжества. С. 255.

972

Там же.

973

Там же. С. 257.

974

Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. С. 107.

975

Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 58.

976

Там же. С. 59.

977

Там же. С. 61.

978

Там же.

979

Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства. С. 499.

980

Там же. С. 500.

981

Там же.

982

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 5.

983

Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 150–151.

984

ПСРЛ. Т. III. С. 98, 341.

985

Псковские летописи. Вып. 1. С. 16; Вып. 2. С. 23, 92.

986

Там же. Вып. 2. С. 23.

987

Там же. Вып. 1. С. 16; Вып. 2. С. 90.

988

Там же. Вып. 1. С. 17; Вып. 2. С. 91.

989

ПСРЛ. Т. III. С. 98, 342.

990

Псковские летописи. Вып. 2. С. 91.

991

ПСРЛ. Т. III. С. 98–99, 342.

992

Псковские летописи. Вып. 1. С. 17; Вып. 2. С. 91–92.

993

ПСРЛ. Т. III. С. 343.

994

Горский А.А. Москва, Тверь и Орда в 1300–1339 годах. С. 40.

995

Псковские летописи. Вып. 1. С. 17; Вып. 2. С. 23, 92.

996

Там же. Вып. 1. С. 17; Вып. 2. С. 24, 92.

997

Там же. Вып. 1. С. 17; Вып. 2. С. 92.

998

ПСРЛ. Т. III. С. 346.

999

Там же.

1000

Там же.

1001

Там же. С. 347.

1002

Там же. С. 347–348.

1003

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. З. С. 245–246; Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 258; Т. VIII. СПб., 1868. С. 290291; Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 209; Хорошев А.С. Церковь в социально-политической системе… С. 64.

1004

Мацуки Ейзо. Избрание и поставление Василия Калики на новгородское владычество в 1330–1331 гг. // Великий Новгород в истории средневековой Европы. К 70-летию В.Л. Янина. М., 1999. С. 207–217.

1005

ПСРЛ. Т. III. С. 343; ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 264.

1006

Мацуки Ейзо. Избрание и поставление Василия Калики… С. 213–214.

1007

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 263–264.

1008

Мацуки Ейзо. Избрание и поставление Василия Калики… С. 212.

1009

Там же. С. 216.

1010

ПСРЛ. Т. III. С. 343; ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 264.

1011

Псковские летописи. Вып. 2. С. 92.

1012

Мацуки Ейзо. Избрание и поставление Василия Калики… С. 217.

1013

Там же.

1014

Там же. С. 215.

1015

См. также: Борисов Н.С. Политика московских князей. С. 280–281, прим. 20.

1016

ПСРЛ. Т. III. С. 343.

1017

Там же.

1018

Там же. С. 344.

1019

Там же. С. 345.

1020

Там же.

1021

Псковские летописи. Вып. 2. С. 92.

1022

Хорошев А.С. Церковь в социально-политической системе… С. 64.

1023

ПСРЛ. Т. III. С. 347.

1024

Там же. С. 348.

1025

Псковские летописи. Вып. 1. С. 18; Вып. 2. С. 24, 92.

1026

Там же. Вып. 1. С. 18; Вып. 2. С. 24, 93.

1027

Там же.

1028

Там же.

1029

Там же.

1030

Там же.

1031

Там же. Вып. 1. С. 18–19; Вып. 2. С. 24–25, 95–96.

1032

ПСРЛ. Т. III. С. 354.

1033

Там же.

1034

Там же.

1035

Там же.

1036

Там же.

1037

Там же.

1038

Там же. Т. IV. Ч. 1. С. 271.

1039

Там же. С. 272.

1040

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. IV. С. 152–153; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. II. С. 246–248.

1041

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 261.

1042

Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 61.

1043

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 6.

1044

ПСРЛ. Т. III. С. 354.

1045

Псковские летописи. Вып. 2. С. 93.

1046

ПСРЛ. Т. III. С. 354.

1047

Псковские летописи. Вып. 1. С. 18; Вып. 2. С. 93.

1048

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 260.

1049

Псковские летописи. Вып. 1. С. 18; Вып. 2. С. 24, 92.

1050

Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии. С. 103.

1051

Там же.

1052

Чешихин Е.В. История Ливонии с древнейших времен. Т. II. С. 238.

1053

Янин. В.Л. «Болотовский» договор… С. 6.

1054

Псковские летописи. Вып. 1. С. 19; Вып. 2. С. 96.

1055

Там же.

1056

Там же. Вып. 2. С. 25.

1057

Там же. С. 97.

1058

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 274.

1059

Псковские летописи. Вып. 1. С. 19.

1060

Там же. Вып. 2. С. 25.

1061

Там же. С. 97.

1062

Там же. Вып. 1. С. 20; Вып. 2. С. 25, 97.

1063

Там же. Вып. 1. С. 12; Вып. 2. С. 26, 98.

1064

Там же.

1065

ПСРЛ. Т. III. С. 359–361; ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 277–278.

1066

ПСРЛ. Т. III. С. 360.

1067

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 278.

1068

Псковские летописи. Вып. 1. С. 12; Вып. 2. С. 98.

1069

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 278.

1070

Псковские летописи. Вып. 1. С. 12; Вып. 2. С. 26, 98.

1071

Карамзин И.М. История государства Российского. Т. IV. С. 137.

1072

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. II. С. 250.

1073

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 258–259.

1074

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 262.

1075

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 212.

1076

Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. С. 197.

1077

Мартысевич И.Д. Псковская Судная грамота. С. 41.

1078

Колотилова С.И. К вопросу о положении Пскова… С. 152.

1079

Хорошев А.С. Церковь в социально-политической системе… С. 64–65.

1080

Псков: Очерки истории. Изд. 1-е. Л., 1971. С. 36–37; Изд. 2-е. С. 35–36.

1081

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 4–6. Мнение В.Л. Янина встретило полную поддержку со стороны Н.С. Борисова (Борисов Н.С. Политика московских князей. С. 282–283).

1082

Круглова Т.В. Церковь и духовенство в социальной структуре Псковской феодальной республики: Автореф. дисс…. канд. ист. наук. М., 1991. С. 8.

1083

Белецкий С.В. Вечевые печати Пскова // Сфрагистика средневекового Пскова. СПб., 1994. Вып. 2. С. 65–68.

1084

Еременко А.В. Болотовский договор и его значение // Опыты по источниковедению. Древнерусская книжность: Редактор и текст. СПб., 2000. Вып. 3. С. 33–38.

1085

Буров В.А. Очерки истории и археологии средневекового Новгорода. С. 139–141.

1086

ПСРЛ. Т. III. С. 343.

1087

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 4.

1088

ПСРЛ. Т. III. С. 358; Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 6.

1089

ПСРЛ. Т. III. С. 98–99.

1090

Псковские летописи. Вып. 1. С. 17.; Вып. 2. С. 91.

1091

Там же. Вып. 2. С. 23.

1092

Там же. С. 97.

1093

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 274.

1094

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 263.

1095

Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 6, 12.

1096

Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота. Текст. Комментарий. Исследование. Псков, 1997. С. 123–137.

1097

Петров И.О. Политическая деятельность новгородского архиепископа Василия Калики // Прошлое Новгорода и Новгородской земли: Материалы научной конференции 11–13 ноября 1999 г. Великий Новгород, 1999. В 2 ч. Ч. 1. С. 45.

1098

См.: Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история. СПб., 1872. Т. I. С. 366–367; Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 105; Колотилова С.И. К вопросу о положении Пскова… С. 152; Буров В.А. Очерки истории и археологии средневекового Новгорода. С. 139–140.

1099

ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стлб. 442; Т. V. С. 226; М.; Л., 1949. Т. XXV. С. 177; М., 2001. Т. VII. С. 212.

1100

Еременко А.В. Болотовский договор и его значение. С. 34.

1101

Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 285–286; Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. С. 100, прим. 101.

1102

ПСРЛ. Т. III. С. 354.

1103

Псковские летописи. Вып. 1. С. 12, 20; Вып. 2. С. 26, 98. ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 278.

1104

Псковские летописи. Вып. 1. С. 20; Вып. 2. С. 26, 98–99.

1105

Там же. Вып. 1. С. 20–21; Вып. 2. С. 26–27, 99.

1106

Там же. Вып. 1. С. 21–22; Вып. 2. С. 27, 99–102.

1107

Там же. Вып. 1. С. 21; Вып. 2. С. 99.

1108

Вып. 1. С. 22.

1109

Там же. Вып. 2. С. 102.

1110

Там же. Вып. 1. С. 23; Вып. 2. С. 27, 103.

1111

Там же.

1112

Там же. Вып. 1. С. 20; Вып. 2. С. 26.

1113

В частности, прав был А.Е. Пресняков, отмечавший неспособность Андрея Ольгердовича в полной мере организовать безопасность псковских рубежей (Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. М., 1998. С. 197).

1114

Псковские летописи. Вып. 1. С. 20–21; Вып. 2. С. 99.

1115

Там же. Вып. 1. С. 21; Вып. 2. С. 27, 99.

1116

Там же. Вып. 1. С. 22; Вып. 2. С. 27, 102.

1117

Там же.

1118

О реконструкции данного свода см.: Насонов А.Н. 1) О списках псковских летописей // Псковские летописи. Вып. 1. С. XLV; 2) Из истории псковского летописания С. 272.

1119

Псковские летописи. Вып. 1. С. 22; Вып. 2. С. 103.

1120

Еременко А.В. Болотовский договор и его значение. С. 32.

1121

Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии. С. 108.

1122

Псковские летописи. Вып. 1. С. 23; Вып. 2. С. 27, 103.

1123

ПСРЛ. Т. III. С. 368.

1124

Псковские летописи. Вып. 2. С. 27, 103.

1125

ПСРЛ. Т. III. С. 368.

1126

Там же.

1127

Там же.

1128

Еременко А.В. Болотовский договор и его значение. С. 35.

1129

Там же.

1130

ПСРЛ. Т. III. С. 368.

1131

Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии. С. 114.

1132

Псковские летописи. Вып. 1. С. 23. («Про обидное место про Жалачко» — Псковские летописи. Вып. 2. С. 28).

1133

Псковские летописи. Вып. 2. С. 27.

1134

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 182.

1135

См.: Grabmüller G.-J. Die Pskover Chroniken. S. 164–165.

1136

Псковские летописи. Вып. 1. С. 23; Вып. 2. С. 27, 103–104.

1137

Псков: Очерки истории. Изд. 2-е. Л., 1990. С. 39.

1138

Псковские летописи. Вып. 1. С. 23.

1139

Псковские летописи. Вып. 2. С. 27–28, 104; Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии. С. 114–115.

1140

Псковские летописи. Вып. 2. С. 27.

1141

ПСРЛ. Т. III. С. 369; Т. IV. Ч. 1. С. 293.

1142

Псковские летописи. Вып. 1. С. 23.

1143

Там же. Вып. 2. С. 28, 105.

1144

О князе Александре, как и об уже упоминавшемся Василии Будиволне, к сожалению, более ничего не известно. Можно лишь догадываться о его происхождении, однако вряд ли он был великокняжеским наместником, поскольку помощи от Москвы Псков в 1367 г. так и не получил. По-видимому, князь Александр — один из представителей многочисленных служилых князей в Пскове.

1145

Псковские летописи. Вып. 2. С. 28.

1146

Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии. С. 115.

1147

Там же.

1148

Чешихин Е.В. История Ливонии с древнейших времен. Т. II. С. 372.

1149

Псковские летописи. Вып. 2. С. 28.

1150

ПСРЛ. Т. III. С. 370.

1151

Интерпретация древнерусского термина «приняша»/«прияша» как «арестовали» в данном случае представляется наиболее предпочтительной, поскольку к этому склоняет весь летописный контекст, в котором он употреблен (ср. также рассказ псковских летописей под 1362 г., во многом сходный по содержанию), хотя Е.В. Чешихин истолковал сообщение Новгородской Первой летописи как известие о взаимных поездках новгородских и немецких купцов с торговыми целями, в связи с чем и не было разорвано «крестное целование» (Чешихин Е.В. История Ливонии с древнейших времен. Т. II. С. 372).

1152

ПСРЛ. Т. III. С. 370.

1153

Там же.

1154

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 294.

1155

Там же.

1156

Там же.

1157

Еременко А.В. Болотовский договор и его значение. С. 35–36, 39.

1158

Колесов В.В. Древняя Русь: наследие в слове. Мир человека. СПб., 2000. С. 57.

1159

См. напр.: Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1989. Вып. 15. С. 31–32; Срезневский И.И. Материалы для Словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1902. Т. II. Стлб. 922.

1160

В Псковских летописях данное известие помещено под 6877 г. по ультрамартовскому стилю летоисчисления (Псковские летописи. Вып. 2. С. 28, 104).

1161

Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии. С. 115.

1162

ПСРЛ. Т. III. С. 370; Т. IV. Ч. 1. С. 294.

1163

Псковские летописи. Вып. 2. С. 28. 104.

1164

Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии. С. 115.

1165

Псковские летописи. Вып. 2. С. 28.

1166

Там же. С. 104.

1167

Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии. С. 116.

1168

Там же.

1169

Псковские летописи. Вып. 2. С. 28.

1170

Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии. С. 117–118.

1171

Там же.

1172

Столярова Л.В. Свод записей… С. 293.

1173

Там же.

1174

Там же. С. 294.

1175

ПСРЛ. Т. III. С. 371; Т. IV. Ч. 1. С. 295.

1176

Столярова Л.В. Свод записей… С. 293.

1177

ПСРЛ. Т. III. С. 369–370; Т. IV. Ч. 1. С. 293.

1178

Столярова Л.В. Свод записей… С. 294.

1179

Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси… Т. II. С. 531–532, табл. V.

1180

Там же. С. 417–422, табл. VI.

1181

Там же. С. 42, табл. I.

1182

ПСРЛ. М., 2000. Т. XV. Стлб. 91.

1183

Там же. Стлб. 92.

1184

Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси… Т. II. С. 41.

1185

Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии. С. 117.

1186

ПСРЛ. Т. XV. Стлб. 91.

1187

Там же. Т. III. С. 370.

1188

Там же. Т. XV. Стлб. 90.

1189

Там же. М.; Л., 1949. Т. XXV. С. 185.

1190

Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. С. 431.

1191

Псковские летописи. Вып. 2. С. 28.

1192

Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии. С. 119.

1193

Псковско-литовский союз начала 1370-х гг. косвенным образом подтверждается тем, что приблизительно в это время выходцы из Литвы становились землевладельцами на территории Псковской земли. Так, 70-ми — 80-ми гг. XIV в. датируется купчая грамота литовского князя Скиргайло у Пскова на землю и лес по берегам рек Великой и Мирожи (Марасинова Л.М. Новые псковские грамоты XIV–XV веков. С. 46). Покупка псковских государственных земель литовцами была бы невозможной в случае недружественных взаимоотношений между Псковом и Литвой.

1194

Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии. С. 119.

1195

Там же.

1196

Там же.

1197

Там же.

1198

Псковские летописи. Вып. 2. С. 28.

1199

Там же. С. 105.

1200

ПСРЛ. Т. III. С. 371.

1201

Псковские летописи. Вып. 2. С. 28.

1202

Там же. С. 105.

1203

ПСРЛ. Т. III. С. 371.

1204

Псковские летописи. Вып. 2. С. 28.

1205

Там же.

1206

ПСРЛ. Т. III. С. 371.

1207

Герман фон Вартберг. Хроника Ливонии. С. 120.

1208

Еременко А.В. Болотовский договор и его значение. С. 36.

1209

Там же.

1210

Там же. С. 37.

1211

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 265, 267.

1212

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 263264.

1213

Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 184–185.

1214

Псков: Очерки истории. Изд. 2-е. С. 37.

1215

Там же.

1216

Белецкий С.В. Вечевые печати Пскова // Сфрагистика средневекового Пскова. СПб., 1994. Вып. 2. С. 77–78.

1217

Псковские летописи помещают данное известие под 6885 г. (Псковские летописи. Вып. 1. С. 24; Вып. 2. С. 105–106).

1218

ПСРЛ. Т. III. С. 375.

1219

Псковские летописи. Вып. 1. С. 23.

1220

Там же. С. 24.

1221

ПСРЛ. Т. III. С. 379.

1222

Там же. С. 383.

1223

Псковские летописи. Вып. 1. С. 25.

1224

ПСРЛ. Т. III. С. 387.

1225

Псковские летописи. Вып. 1. С. 24.

1226

Там же. Вып. 2. С. 29, 107.

1227

Там же.

1228

ПСРЛ. Т. III. С. 383.

1229

Там же. Т. IV. Ч. 1. С. 368.

1230

Там же. Т. III. С. 383.

1231

Псковские летописи. Вып. 1. С. 25.

1232

См. об этом: Казакова Н.А. Русско-Ливонские и русско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в. Л., 1975. С. 36 и след.

1233

Белецкий С.В. Вечевые печати Пскова. С. 77, 80–81. См. также: Лабутина И.К. Историческая топография Пскова в XIV–XV вв. М., 1985. С. 79–83.

1234

Псковские летописи. Вып. 1. С. 25; Вып. 2. С. 30, 107.

1235

Там же. Вып. 2. С. 107.

1236

ПСРЛ. Т. III. С 386.

1237

Белецкий С.В. Вечевые печати Пскова. С. 78; Еременко А.В. Болотовский договор и его значение. С. 40.

1238

Псковские летописи. Вып. 2. С. 108.

1239

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. VII. С. 264.

1240

См., напр.: Еременко А.В. Болотовский договор и его значение. С. 40–41.

1241

Там же. С. 40.

1242

См.: Вернадский В.Н. Новгород и Новгородская земля в XV в. М.; Л., 1961. С. 204–205; Казакова Н.А. Русско-Ливонские и русско-ганзейские отношения. С. 36–39.

1243

Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства. С. 696.

1244

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 342.

1245

Там же. Т. III. С. 384–385, 387; Т. IV. Ч. 1. С. 370–372, 375.

1246

Там же. Т. IV. Ч. 1. С. 382; Т. VI. Вып. 1. С. 514.

1247

Псков: Очерки истории. Изд. 2-е. С. 40.

Content

Алексей Валентинович Валеров
Новгород и Псков
Очерки политической истории Северо-Западной Руси XI–XIV веков

Введение

Глава I Псковское летописание в XIII — первой половине XIV в.

1. История изучения псковского летописания

2. Псковские известия в Новгородско-Софийском своде

3. Псковский летописный свод 1352 г. и его источники

Глава II Новгородско-псковские взаимоотношения в XI — первой половине XIII в.

1. Новгород и Псков в XI — первой трети XII в.

2. Новгород и Псков в рамках военно-политического союза (вторая половина XII — начало XIII в.)

3. Внешний фактор в истории новгородско-псковских взаимоотношений (вторая треть XIII в.)

Глава III Новгород и Псков в политической системе великого княжения Владимирского

1. Новгородско-псковские взаимоотношения в княжение Довмонта

2. Новгородско-псковские взаимоотношения в условиях возвышения Москвы

3. Политические связи Пскова и Новгорода в период между Болотовским договором 1342 г. и «Вечным миром» 1397 г.

Заключение

Список источников и литературы

Список сокращений

Краткие сведения об авторе

Примечания