Эрнл Брэдфорд

История рыцарей Мальты. Тысяча лет завоеваний и потерь старейшего в мире религиозного ордена

Ernie Bradford

THE SHIELD

AND

THE SWORD

THE KNIGHTS OF MALTA

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2019

Глава 1

Крестоносцы

Суверенный военный гостеприимный орден святого Иоанна Иерусалимского, Родосского и Мальтийского – старейший в мире рыцарский орден. Он также является третьим по старшинству религиозным орденом в христианском мире. Это единственный доживший до наших дней «отпрыск» периода истории, известного Крестовыми походами.

Почти два столетия, с 1096 до 1291 года, волны европейцев одна за другой накатывали на Левант, сначала – чтобы избавить Святую землю от мусульман, потом – чтобы удержать ее и другие окружающие территории в руках христиан. Европейцы шли десятками тысяч – паломники, отдельные рыцари, небольшие группы, следовавшие за своим феодальным лордом, и целые армии. Крестовые походы были не просто серией кампаний с одинаковым названием. Это было стабильное продолжительное движение латинян и северных народов в тот регион Ближнего Востока, который стал священным для них, поскольку там родился и умер основатель христианства. Крестовые походы в общепринятом понимании этого слова были семью крупными грозовыми тучами, пришедшими с запада и севера и принесшими бури и громовые раскаты на восточную землю. Хотя все время, словно прилив, наступающий на берег, из Европы на блестящий и загадочный Восток тек постоянный ручеек пилигримов, авантюристов, священнослужителей и знати, жаждущей найти для себя новые земли.

Крестовые походы были относительно новым инструментом политики. Да, идея джихада, священной войны, была давно знакома мусульманам. Разве не говорил пророк: «Сражайтесь на пути Божьем с теми, кто сражается с вами… Убивайте их, где ни застигнете; изгоняйте их, откуда они вас изгнали… Сражайтесь с ними дотоле, пока уже не будет вам искушения и покуда не установится ваше поклонение Богу». С другой стороны, христиан, религия которых была религией мира, по крайней мере теоретически, учили считать войну злом. Восточная церковь Византии определенно считала войну злом и последним средством, к которому следовало прибегать, когда все попытки подкупа и дипломатии оказывались бессильными. В Византии солдат не был в почете. Если он совершал убийство на поле боя, даже для защиты своей страны, то не мог получать святое причастие в течение трех лет. Западная позиция была другой. Агрессивные народы Севера, будучи наполовину варварами, не могли оставаться в рамках искусных, изощренных правил, как их понимали византийцы. Даже святой Августин утверждал, что такая вещь, как справедливая война, – это война против зла по приказу Всевышнего. Но эта мысль была слишком сложной для норманнских баронов и им подобных, которые любили проводить время, осаждая замки соседей и захватывая их земли.

Рыцарский кодекс появился в феодальном обществе, когда возникла необходимость в неких нормах поведения и правилах ведения боевых действий. На начальном этапе его продвигали знаменитые chansons de geste, романтические баллады о Карле Великом, Роланде и их спутниках. Война и героический дух на Западе давно считались, что бы ни говорила церковь, тем, что отличает знать от раба. В Крестовых походах появился новый аспект: они активно спонсировались церковью и даже самим папой. Это частично приписывалось религиозному возрождению, которое началось в Западной Европе в X веке и продолжалось в XI. Крестовые походы также могут рассматриваться как часть вечного взаимодействия между Востоком и Западом, которое всегда было чертой европейской и средиземноморской истории.

Как инструмент внешней политики папства, Крестовые походы должны были обезопасить святые места и защитить пути паломников. Они также оказались в высшей степени полезными для направления воинственных и зачастую беззаконных устремлений знати в конструктивное русло – войну за пределами Европы. В основе этой деятельности лежит церковная система искупления, при которой священник может предписать человеку, находящемуся в исповедальне, выполнить некое физическое или моральное покаяние, прежде чем он будет допущен к таинству евхаристии. Искупительное паломничество было самым важным из них. Паломник не только искупал свои грехи страданиями и неудобствами трудного и зачастую очень опасного путешествия, но и наслаждался блаженством посещения святых мест и возможности постоять на Святой земле. Целью крестоносцев изначально являлось обеспечение безопасности путей паломников и их защита от мусульманских врагов. Это были семена, из которых впоследствии выросли ордена рыцарей-тамплиеров, тевтонских рыцарей и грозных рыцарей-иоаннитов.

Первый – Народный – Крестовый поход возник вследствие упадка могущества Византийской империи и уверенного натиска турок, которые по праву считались величайшей угрозой христианству. Они в 1071 году захватили Иерусалим и, хотя не были слишком уж нетерпимыми, все же сделали проход пилигримов намного труднее и опаснее, чем когда вся территория находилась под византийским правлением. Раскол между церковью Востока и католической церковью давно тревожил папство. С упадком Византии, если бы западные христиане смогли утвердиться на Востоке, появлялся шанс, что в конце концов весь христианский мир оказался бы под крылом Рима. После катастрофического разгрома византийских армий при Манцикерте в 1071 году пути паломников через Малую Азию стали в высшей степени опасными, поскольку теперь все главные города были в руках турок. Византийский император Михаил VII обратился к Западу с просьбой оказать восточным христианам помощь против турок. В то время просьба Михаила осталась без ответа.

Зато на просьбу его преемника Алексея Комнина ответ был дан.

В 1095 году на соборе в Пьяченце, Италия, послы Алексея просили папу Урбана II послать войска помочь византийцам вернуть Малую Азию для христианского мира. На этот раз ситуация оказалась более благоприятной для западной интервенции. Урбан II был сильным, влиятельным папой, занимавшим уверенные позиции дома. Он с надеждой взирал на Восток, мечтал о едином христианском мире и возвращении христианских земель, занятых врагами веры. Позднее в том же году на соборе в Клермоне он произнес знаменитую проповедь, которая инициировала Первый крестовый поход. Он призвал слушателей идти на помощь своим братьям на Востоке. Христианский мир в опасности. Если туркам удастся разрушить Византийскую империю, их следующей целью станет Европа. Сам Иерусалим, отметил он, находится в руках врагов Христа. Паломники, которые хотят прийти к святым местам, страдают, как никогда ранее при других мусульманских правителях. Урбан II призвал западноевропейских правителей немедленно прекратить свои убийственные нехристианские ссоры и войны и объединиться против общего врага. Он призвал людей на справедливую священную войну, одобренную Всевышним. Те, кто примет в ней участие и если им доведется умереть в бою, получат полное отпущение всех грехов. Жизнь на земле в лучшем случае жалка и всегда заражена злом. Зато людей ждет Царствие Небесное. В общем, папа призвал умирать за веру и бороться с мечом в руках против врагов Христа.

Реакция оказалась в высшей степени эмоциональной. Урбан II спровоцировал бурю, которая свирепствовала в Средиземноморье на протяжении нескольких поколений. «Так хочет Бог!» – восторженно кричали слушатели. Клермонский собор был созван в ноябре. Урбан хотел, чтобы крестоносцы отправились в путь летом следующего года. Они дойдут до Константинополя, где византийский император подготовит транспорты для переправы армий через пролив в Малую Азию. Они очистят регион от турок, освободят все главные города, находящиеся на пути паломников. Затем они вернут Иерусалим, цитадель веры. В качестве символа решимости не знать отдыха, пока Иерусалим не будет возвращен христианскому миру, люди «приняли крест» – крест из красной ткани пришивался на спину их плаща – сюрко, который рыцари носили поверх кольчуги.

Урбан был исполнен решимости держать всю экспедицию под контролем папства и назначил ее лидером Аде-мара, епископа Пюи. Следует отметить, что сам Урбан был французом по происхождению, все предприятие было спланировано на французской земле, и первым аристократом, принявшим крест, был француз – граф Раймунд Тулузский. Веками – хотя крестоносцы шли из всех стран Европы – доминирующее влияние оказывала Франция или, точнее, норманнская Франция. Норманны были связаны кровью и инстинктами с викингами. Мужественные, выносливые, отличавшиеся яростью в бою, как древние берсерки, они также были глубоко религиозными людьми и скитальцами в сердце. Зов солнца, моря и юга уже привел их в Южную Италию и на Сицилию. Им всегда нужна была земля. Не только религиозные чувства толкали их через Средиземное море в Грецию, Малую Азию и Левант.

После речи папы Урбана крестоносный пыл распространился по Европе со скоростью лесного пожара. Не только аристократы и правители желали стать паломниками и преодолеть все трудности на Святой земле. Вдохновленные словами папы Урбана, странные провидцы-мечтатели, такие как Петр Пустынник и Вальтер Голяк, начали тоже проповедовать идею Крестового похода. В результате получилось так, что, пока Крестовый поход, к которому призывал Урбан II, постепенно обретал форму, совершенно другой Крестовый поход уже тронулся в путь. Жизнь в большей части Европы была очень трудной для бедняков. Им не хватало еды, их угнетали феодальные лорды, и они гибли в войнах, которые эти лорды вели между собой. Идея ухода в далекие неведомые солнечные земли с одновременным приобретением добродетелей в глазах Бога и перспективой отпущения всех грехов была чрезвычайно привлекательной для бедного крестьянства.

Стивен Рансимен (1903–2000, британский историк-медиевист, византинист. – Ред.) писал: «Средневековый человек был убежден, что второе пришествие уже близко. Он должен покаяться, пока еще есть время, идти и принести пользу… Пророчества утверждают, что Святая земля должна быть возвращена для веры до того, как снова придет Христос. Более того, для невежественного ума разница между Иерусалимом и Новым Иерусалимом не была четко определена. Многие слушатели Петра верили, что он обещал отвести их от теперешних бед в землю, где течет молоко и мед, о которой говорится в Священном Писании».

Первый крестовый поход делится на две части: Крестовый поход знати и Крестовый поход народа. Первым тронулся в путь народный Крестовый поход. Он потерпел полную и трагическую неудачу. Большинство паломников не дошли даже до Константинополя, а те, кому это удалось, оказались тяжким бременем для византийцев. Алексей Комнин просил направить к нему дисциплинированную армию, а получил разношерстную толпу сброда. Она прошла по Европе, как саранча, по пути разграбила и сожгла Белград и начала заниматься тем же самым на византийской территории. В конце концов, не в силах больше выносить их присутствие и возмутительное поведение, император предоставил в их распоряжение флот, который переправил их в Малую Азию. Разорив сельскую местность, которая еще оставалась под контролем византийцев, паломники стали вторгаться на территорию турок. После нескольких мелких столкновений вся армия народных крестоносцев – их было около 20 000 человек – вышла на бой. Его исход был предрешен. Турецкие лучники и кавалерия устроили массовую бойню. Петр Пустынник, отправившийся в Константинополь, чтобы добиться помощи от императора, был одним из немногих уцелевших. После сражения турки напали на лагерь крестоносцев. Они убили мужчин, женщин и детей, оставив в живых лишь самых привлекательных юношей и девушек для своих гаремов и домашней работы.

Так завершился Крестовый поход народа. Он преподал тем, кто готовился идти следом, урок: одной веры недостаточно. Путь в Иерусалим мог открыть только меч в руках дисциплинированного воина. А тем временем набирал силу Крестовый поход знати. На его организацию потребовалось больше времени, чем можно было ожидать, и только весной 1097 года основные силы армии собрались у стен Константинополя. Здесь вместе со своими рыцарями и оруженосцами были такие правители, как Готфрид (Годфруа) Бульонский, герцог Нижней Лотарингии, Гуго, граф Вермандуа, Боэмунд, князь Таранто, Роберт, герцог Нормандии, граф Роберт Фландрский и епископ Адемар. Прочтение их имен – своего рода перекличка высшей европейской знати.

В начале мая 1097 года первые из крестоносцев начали переправляться через Босфор. Оценки их численности очень разные. Один только Годфруа Бульонский привел армию из 30 000 пехотинцев и 10 000 кавалеристов, а Боэмунда, князя Таранто, сопровождали 7 000 рыцарей. Всего, когда в Малую Азию переправились последние отставшие крестоносцы, их оказалось, вероятно, около 150 000. После месячной осады они захватили Никею, затем Таре и, наконец, Антиохию. В Антиохии – в момент, когда их осадила большая турецкая армия и моральный дух крестоносцев был как никогда низок, – было обнаружено Священное Копье, вроде то самое, которое пронзило плоть Христа. Едва ли могут быть сомнения, что весь эпизод был тщательно спланирован неким хитроумным клириком, чтобы поднять моральный дух людей. Если так, он добился безусловного успеха. Армия вышла из города и дала бой ожидавшим ее туркам. Результатом стала полная победа крестоносцев. Отныне и впредь они были непоколебимо убеждены, что Христос с ними и он поведет их в Иерусалим.

То был век реликвий. Люди высоко ценили и поклонялись реликвиям, мощам святых и чудотворным образам или, к примеру, живописным творениям, приписываемым святому Марку. В Константинополе, где была собрана величайшая коллекция реликвий со Святой земли и из Малой Азии, был Истинный Крест, на котором Христос был распят, капли крови из Гефсиманского сада, посох Моисея и камень, который Иаков положил под голову перед сном. Позднее рука святого Иоанна Крестителя в украшенном драгоценными камнями реликварии должна была вдохновлять рыцарей ордена, названного в его честь, на подвиги. Предрассудки, религиозные верования, основанные на страхе и невежестве, часто срабатывали – это установленный факт. Если человек верит в иррациональное, он зачастую может справиться с ситуацией, которая представляется безнадежной, проявив иррациональную храбрость. Крестоносцы во время марша вдоль побережья Иудеи видели затмение луны. Они приняли это за знамение скорого затмения полумесяца их врагов.

Утром 7 июня 1099 года армия поднялась на вершину горы Монжуа (раньше паломники называли ее горой радости) и увидели перед собой Иерусалим. Принимая во внимание, что произошло позднее, уместно процитировать Вильгельма Тирского (ок. 1128/1130—1186, французский хронист, историк, архиепископ, участник Крестовых походов. – Ред.), описавшего их реакцию так: «Когда они услышали о святом граде Иерусалиме, они поняли, что вскоре подойдут к нему, и начали прыгать от радости, и пали на колени, и приносили благодарность Господу нашему. Они ужасно вздыхали, потому что Господь любит их так сильно, что позволил увидеть цель своего паломничества, святой город Иерусалим. Этот город наш Господь любит так сильно, что пожелал умереть здесь и спасти мир. Было очень жалко видеть и слышать все слезы и крики нашего доброго отряда. Они уехали, продолжая проливать слезы, и двигались вперед так долго, что вскоре увидели стены и башни города. Тогда они подняли руки к небу, и каждый из них снял свои чулки и обувь и целовал землю».

Иерусалим был одним из самых хорошо укрепленных городов мира. После его захвата римлянами во время правления императора Адриана он стал стратегически важным пунктом всего региона, и вокруг него веками возводились стены, сначала византийскими, а потом мусульманскими правителями города. Осада Иерусалима продолжалась немного больше месяца. То, что она была сравнительно недолгой, объясняется следующим образом: крестоносцы были воодушевлены видением священника, из которого тот узнал, что город обязательно падет, если крестоносцы будут поститься и обойдут босыми вокруг его стен. (Если же верить более практическим соображениям, крестоносцам помогло прибытие христианских кораблей из Яффы, которые доставили моряков и инженеров, лес и другие материалы, из которых можно было строить осадные машины.) Люди сильно страдали от жары – июльское солнце палило нещадно, но тем не менее они воспряли духом. 15 июля стены были пробиты, и христиане вошли в город, колыбель веры.

Захват Иерусалима, как и захват Антиохии перед этим, сопровождался невероятными жестокостью и кровопролитием. Даже трудно поверить, что феодальные лорды и их спутники имели хоть какое-то понятие о вере, во имя которой предприняли экспедицию. На их плащах был крест Князя мира, но в руках – молот Тора. Правителю города и его личной охране было позволено уйти, но только в обмен на большой выкуп. Остальных мусульман – мужчин, женщин, детей – убивали тысячами. Мечети были разорены, Купол скалы разграблен. Даже те мусульмане, которые заплатили выкуп и укрылись в мечети АльАкса (над которой развевался флаг, указывающий, что находившихся в ней людей следует пощадить), были убиты все до единого. Город тонул в крови. Иудейской общине повезло ничуть не больше, чем мусульманам. Евреи укрылись в главной синагоге, которую сожгли вместе с ними. Крестоносцы ворвались в город в полдень. К ночи, плача от радости, они преклонили колени у храма Гроба Господня, опустив голову на испачканные кровью руки.

Бойня после падения Иерусалима привела в ужас даже некоторых крестоносцев. А ее влияние на мусульманский мир было катастрофичным. В последующие века, когда бы те или иные латинские правители ни пытались найти общий язык с мусульманами, этому мешала память о том страшном дне. Восток увидел furor Normannorum, ярость северян (об избавлении от нее даже христианская церковь некогда возносила молитвы). Мусульмане ничего не забыли и исполнились фанатичного стремления изгнать христиан с захваченных ими земель.

Нетерпимость западных европейцев в религиозных вопросах была доселе неизвестной на Востоке. Веками византийцы торговали со своими врагами по религии, и только наступление турок на империю заставило их просить помощи у Запада. В Константинополе был мусульманский квартал и мечеть, что вызвало гнев и презрение крестоносцев. Мусульмане, со своей стороны, обычно выказывали разумную степень религиозной терпимости на территориях, находящихся под их контролем. Они разрешали христианам посещать святыни их веры, и, как уже говорилось, в Иерусалиме существовала немалая иудейская община. Правитель города, который много месяцев ждал, пока крестоносцы шли через Малую Азию и Сирию, отлично зная, что их цель – Иерусалим, не принял никаких мер против паломников и других христиан, находившихся в стенах города. Даже когда армия двинулась от горы Монжуа и расположилась лагерем у стен Иерусалима, никаких карательных мер против местных христиан не последовало. Их всего лишь выдворили из города, чтобы они присоединились к своим собратьям по вере. Среди тех, кто покинул Иерусалим до осады, мог быть некто брат Жерар (Герард).

Глава 2

Орден святого Иоанна

Брат Жерар был главой приюта для паломников, созданного в Иерусалиме в 1080 году. То есть в то время, когда в город пришла армия Первого крестового похода, он уже существовал. Приют, он же больница, или госпиталь, не был больницей в современном смысле слова, хотя там, несомненно, были средства для лечения больных, он был местом отдыха паломников, где они могли переночевать и получить еду. Иерусалимский приют был когда-то основан купцами из Амальфи, важного итальянского центра судоходства, обеспечивавшего паломников транспортом на Святую землю. Тогда, как и сейчас, путешественник должен был платить за проезд авансом. (Термин «проездные деньги» приобрел существенную важность в более поздней истории ордена.) Приют носил имя святого Иоанна, правда, какой именно из Иоаннов имелся в виду, достоверно неизвестно. Принято считать, что это Иоанн Креститель.

Приютом управляли бенедиктинцы из Амальфи. Вполне вероятно, сам Жерар был итальянцем из этого красивого маленького города, который одно время в IX веке разделял с Венецией и Гаэтой всю итальянскую торговлю с Востоком. Говорят, компас попал в Европу через Амальфи. Морской кодекс этого города, Tavolo Amalfitano, признавался во всем Средиземноморье до конца XVI века. Купцы, основавшие приют в Иерусалиме, не были филантропами. Они руководствовались вполне практическими соображениями. Судовладельцам и торговцам, ведущим дела с Востоком, нужно было место для отдыха в Иерусалиме. У них там были купцы и агенты, но главное, значительная часть их бизнеса состояла в транспортировке паломников. Жизнь в те дни была грубой и примитивной, и путешественники не ждали никакого комфорта ни на море, ни на берегу. В то же самое время «судоходная линия», которая могла предложить гарантированное жилье и даже медицинскую помощь, являлась, безусловно, привлекательной.

Согласно легенде – возможно, это действительно была не более чем легенда, – брат Жерар не был изгнан из Иерусалима вместе с другими паломниками, а оставался там на протяжении всей осады и помогал крестоносцам, снабжая их хлебом. Джонатан Райли-Смит (1938–2016, британский историк, специалист по Крестовым походам. – Ред.) писал: «В осажденном городе он творил чудеса – так нужно было его агиографам. Говорили, что вместе с другими жителями он помогал защищать Иерусалим. Он знал, что крестоносцы за стенами голодают, и каждый день приносил с собой маленькие буханки хлеба, которые бросал в осаждавших город франков вместо камней. Арабская стража заметила это, арестовала Жерара и привела его к правителю города. Но когда, как свидетельство преступления, были предъявлены буханки хлеба, они превратились в камни, и Жерара отпустили».

Если забыть о превращении хлеба в камни, представляется крайне маловероятным, что монах, который работал в приюте для христианских паломников, получил разрешение остаться в городе во время осады. С другой стороны, весьма авторитетные авторы этого периода в один голос утверждают, что так и было и Жерар помогал осаждавшим армиям. Единственное более или менее логичное объяснение заключается в следующем: приютов и больниц в то время было очень мало. Правитель города позволил Жерару и его помощникам остаться, чтобы оказывать помощь раненым. Одно можно сказать со всей определенностью: после захвата Иерусалима армиями Первого крестового похода судьба маленького приюта, где работал Жерар, была решена.

Понятно, что организация, которой управлял Жерар, была чрезвычайно важна для армии и паломников, которые теперь хлынули в Иерусалим. Приют расширялся. В те дни, когда умирающий человек делал щедрые дары церкви и человек, выживший после болезни или ранения, делал то же самое, госпиталь не оставался без внимания.

На самом деле он пользовался большой благосклонностью властей предержащих, о чем свидетельствует тот факт, что Годфруа Бульонский, ставший первым правителем латинского Иерусалима, выделил госпиталю дар – земельный надел. Его примеру последовали другие люди, желавшие выразить благодарность Жерару и его помощникам. Годфруа Бульонский отказался называться королем Иерусалима, считая, что ни один человек не может называться королем в городе, где Христос умер на кресте. Его преемник Балдуин Булонский имел не столь благочестивые взгляды и короновался, создав Латинское королевство Иерусалима. Он тоже взял под защиту госпиталь и после победы над египетской армией даровал ему десятую часть всей добычи. Тем самым он создал прецедент, впоследствии сделавший орден одним из богатейших в мире. Его примеру вскоре последовали многие богатые священнослужители Востока, отдававшие ордену десятую часть своих доходов.

Святость брата Жерара всегда подчеркивалась историками ордена, который он основал, и нет никаких сомнений в том, что он действительно был хорошим, благородным человеком. Он был в высшей степени практичен, как и многие святые, и считался отличным организатором. До своей смерти в 1120 году Жерар заложил настолько прочный фундамент ордена, что он существует до сих пор. Он был признан папством независимым орденом за семь лет до смерти его основателя. К этому времени орден уже владел крупной собственностью во Франции, Италии и Испании. Имея столь обширные владения, орден начал создавать дочерние организации в Европе – вдоль паломнических путей. Таким образом, из крошечного семени – небольшого приюта в Иерусалиме – со временем вырос гигантский дуб, ветви которого протянулись во все христианские страны (дочерние организации, в свою очередь, получали десятину и богатые дары, помогавшие им создавать другие госпитали). Все главные порты, откуда отправлялись паломники, обзавелись такими приютами-госпиталями, где работали члены ордена святого Иоанна. Речь идет о Марселе, Бари, Мессине и многих других.

Орден, основанный Жераром, на много столетий предвосхитил все последующие организации, имевшие целью заботу о бедных и больных по всему миру. Его идеалы соответствовали идеалам основателя христианства. Членам ордена было предписано считать бедняков господами, которым они призваны служить. Они должны были одеваться так же скромно, как бедняки. Благородству целей и жизни Жерара нет равных во все времена, но в XII веке, когда весь западный мир был основан на феодальной концепции господина и раба, они были исключительными. Эпитафия ему едва ли является преувеличением: «Здесь лежит Жерар, самый скромный человек на Востоке и слуга бедных. Он был гостеприимен ко всем незнакомцам, благородный человек с отважным сердцем. В этих стенах можно судить, насколько хорош он был. Осмотрительный и активный во всем, он дотягивался руками до многих земель, желая получить необходимое, чтобы кормить людей».

Его преемником стал не менее выдающийся человек – Раймунд де Пюи. Строя деятельность ордена на фундаменте Жерара, он, однако, изменил его направление, так что в последующих веках его странноприимная сторона, хотя всегда сильная и важная, немного отодвинулась на второй план. Если первые члены ордена святого Иоанна занимались только госпиталем-приютом, лечением больных и помощью бедным, при де Пюи появилась новая ветвь, которая стала заниматься в основном защитой паломников на пути от моря до Иерусалима. Военная защита паломников, на первый взгляд, может показаться логическим продолжением основной функции ордена – заботы о бедных. Однако со временем орден преобразовался в военную христианскую организацию, призванную бороться с мусульманами. Становление военных орденов на Востоке было само по себе неизбежным итогом разграбления Иерусалима, которое вызвало фанатичную ненависть к христианам во всем мусульманском мире. Одно доброе дело может иногда привести к другому, но дурное дело практически всегда породит такое же.

Преобразование слуг бедных в воинов Христа на самом деле началось в начале XII века. В 1136 году госпитальеры получили важный замок Бетгибелин, что на юге Палестины, чтобы держаться против мусульман, которые владели портом Аскалон. Это само по себе – достаточное свидетельство того, что военная ветвь ордена уже существовала, – кто отдаст форт группе мирных госпитальеров? Ясно, что Раймунд де Пюи ранее обратился к папе за разрешением развить военную ветвь ордена и получил его. Становление ордена тамплиеров, чисто военной организации, созданной для борьбы с врагами веры, уже создало прецедент.

Тамплиеры, они же бедные рыцари Христа и храма Соломона, были плодом умственных усилий французского рыцаря, видевшего необходимость в существовании специального боевого подразделения для защиты паломников на Святой земле. Многое из того, что впоследствии было принято орденом святого Иоанна, могло прийти от тамплиеров, к примеру, название главы ордена – великий магистр. Госпитальеры называли своего главу ректором или администратором. Так к уходу за больными и бедными добавился боевой отряд средневековых феодальных рыцарей.

В политическом аспекте латинские рыцари и бароны, теперь занявшиеся своим утверждением в роли восточных правителей от Антиохии до Иерусалима, принесли с собой те же незамысловатые концепции правосудия, закона и порядка, что существовали на их северных землях. В то же время военные ордены – тамплиеров, святого Иоанна и немного позже тевтонских рыцарей (которые начали свою деятельность как госпитальный орден, но очень скоро преобразовались в чисто военную организацию) – создали дисциплину, которая вкупе с их средневековыми понятиями рыцарства была чем-то новым. Тамплиеры носили на своих плащах красный крест на белом фоне – этот знак изначально был принят участниками Первого крестового похода. Рыцари ордена святого Иоанна носили белый крест на красном фоне – белый крест мира на кроваво-красном поле войны. Собратья по религии, защитники святых мест и паломников, они часто были не в ладах друг с другом. Разногласия между этими аристократами, в жилах которых текла горячая кровь, их тщеславие в вопросах происхождения, главенства и боевых почестей никак не укладывались в общую разумную политику в делах Востока.

Отремер (заморские территории)[1] – так назывались латинские колонии – всегда был обречен на неудачи. Он полностью зависел от длинных линий связи, протянувшихся из Европы через Средиземное море, и представлял собой небольшие участки побережья, которым постоянно угрожал противник, контролировавший внутренние территории. Удивительно, что он продержался так долго. Это заслуга крестоносцев, которые, несмотря на разногласия между собой, обладали высокими боевыми качествами. Одновременно – ведь люди везде люди – разногласия между разными мусульманскими государствами не позволяли им объединиться, чтобы избавиться от общего врага – христиан. Всякий раз, когда появлялся действительно стоящий мусульманский лидер, способный объединить своих собратьев по религии, европейцев ждала катастрофа.

На этом этапе истории правила ордена святого Иоанна, по-видимому, были относительно просты. Их главной обязанностью был уход за больными и бедными. Это, в свою очередь, означало необходимость сбора подаяний и десятины в Леванте и в Европе. В госпитале работали и священнослужители, и миряне. Представляется, что на первом этапе было небольшое отличие между боевым мирянином и тем, кто работал в госпитале. Однако все они давали клятву скудости, целомудрия и покорности правилам ордена. Только с середины XII века в военной части ордена предпочтение стало отдаваться рыцарям. К этому времени орден уже владел несколькими замками в Сирии, включая известный замок Крак-де-Шевалье, который со временем превратился в самую грозную крепость Востока. Мусульмане считали ее костью в горле сарацин.

Представляется вероятным, что эти замки в основном были укомплектованы наемниками, поскольку военная часть ордена была еще недостаточно развита, чтобы их могли удерживать только члены ордена. Большинство замков были дарами графа Раймунда Триполийского, который желал иметь могущественных госпитальеров своими союзниками против постоянных вторжений врага на его территории. Он также понимал, что у ордена достаточно средств, чтобы содержать их и совершенствовать. Очевидно, к 1168 году военная часть ордена получила существенное развитие: нам известно, что орден отправил 500 рыцарей вместе с большим количеством наемников для участия в Крестовом походе в Египет.

Когда Раймунд де Пюи умер, будущее ордена было очевидным. Несмотря на увещевания более чем одного папы, которые требовали, чтобы орден свел военную деятельность к минимуму, ограничившись своими прямыми обязанностями – заботой о бедных и больных, на историческую сцену вышли рыцари ордена.

Глава 3

Крестоносцы на Востоке

Европейцев, которые жили и правили в восточных государствах, таких как Иерусалим и Антиохия, и небольших княжествах вроде Триполи, никогда не насчитывалось больше нескольких тысяч. Даже с учетом оруженосцев, бедных латинских поселенцев, купцов, духовенства и других их была всего лишь горстка в сравнении с мусульманскими соседями. Они удерживали свои земли благодаря замкам, умению владеть мечом и также разумным соглашениям с правителями соседних территорий. Их было очень мало, и вряд ли стоит удивляться тому, что именно на них оказывало влияние мусульманское окружение, а не наоборот. Много веков назад греки, прибывшие сюда после кампаний Александра Великого, хотя их было намного больше, в основном приобрели восточный характер. Если уж греки со своей превосходящей культурой подверглись столь сильному воздействию и изменились, естественно, сравнительно простая, лишенная какой-либо изощренности латинская знать не избежала воздействия света, цвета, роскоши и томности Востока.

Латиняне привыкли к холодным дождям и морозным европейским зимам, долгим сумеркам и коротким, не слишком теплым летним месяцам. Поэтому голубое небо и ослепительно-яркое солнце этой странной земли подействовало на них словно наркотик. Слушая библейские истории у себя дома, они, вероятнее всего, не осознавали, что сам Христос был выходцем с Востока, а Святая земля очень далека от обстановки, в которой они находились сами и представляли себе Его. Окончательный провал Крестовых походов и крестоносных орденов на Ближнем Востоке отчасти объясняется материальными целями латинской знати, чьи личные ссоры между собой зачастую оказывались для них более важными, чем религиозные обязательства. Судя по документам, аристократы, как правило, окружали себя показной роскошью, соблюдали целомудрие только на словах и постоянно ссорились друг с другом. В то же время они принесли в это экзотическое и незнакомое окружение типичную европейскую феодальную систему. В Палестине, поскольку большинство мусульман после норманнских завоеваний уехали, латинские фермеры были по большей части привязаны к земле и платили местному лорду процент со своих доходов. В других районах крестьяне – и европейские, и местные – вели хозяйство, как было принято раньше, хотя должны были выполнять все, что мог потребовать от них местный правитель. Сэр Стивен Рансимен писал: «Общение жителей деревни со своим господином шло через старосту, которого иногда называют арабским словом rais… Со своей стороны, правитель использовал в качестве своего уполномоченного dragmannus (драгомана) – говорящего по-арабски секретаря, который мог вести записи». Именно с таких поместий – помимо тех, что были завещаны им в Европе, – орден святого Иоанна получал большую часть доходов.

Латинские завоеватели, изначально презиравшие византийцев за то, что они торгуют и имеют дипломатические отношения с мусульманским противником, вскоре обнаружили, что, только следуя их примеру, могут удерживать свои владения. Этот прагматизм еще более усилился благодаря контактам с византийцами, принадлежавшими к ортодоксальной церкви, мусульманами самых разных сект и с иудеями. Лишенные интеллектуальной и духовной надежности своих маленьких европейских общин, они оказались в связи с многими разными направлениями мысли. В результате латиняне стали терпимее, приобрели более широкий кругозор и даже стали общительнее. В военных орденах этот процесс был не так явно выражен, но тем не менее шел. Невозможно было отрицать, что на Востоке жизнь существенно отличается от той, которую латиняне вели в Европе, и людям волей-неволей приходилось меняться.

Между пришельцами на эти восточные земли и местными жителями установилась связь, они стали терпимее друг к другу, что очень не нравилось недавно прибывшим европейцам, жаждавшим получить шанс спасти свои души, сражаясь с врагами веры. Если уместно такое сравнение, в похожей ситуации находился офицер, только что прибывший из Британии в Индию XIX века. Старые солдаты, давно там служившие, или даже потомки нескольких поколений англо-индийцев, привыкшие к климату и образу жизни, видели вещи совсем не так, как новичок. Новые пришельцы в Отремер со своей стороны считали установившееся с согласия и старых поселенцев, и местных жителей status quo непонятным, раздражающим и нехристианским.

Постоянные латинские обитатели этих восточных земель определенно вели более приятную жизнь, чем та, что они оставили в своих родных странах. Продуваемый ветрами, лишенный удобств норманнский замок – когда снаружи завывает буря, а в большом зале лают собаки – сменился роскошью и комфортом. В восточном замке было намного больше комфорта и изящества, чем в европейском. Византийцам, строившим свои дома с использованием ранних греко-римских техник и традиций, подражали мусульмане, примеру которых, в свою очередь, следовали поселившиеся в них крестоносцы. Здесь существовала канализационная система, неизвестная в средневековой Европе, во многих городах имелся водопровод, а в районах, где воды мало, были большие подземные водохранилища, обеспечивавшие свежей питьевой водой жителей и солдат даже в разгар жаркого засушливого лета.

Внутреннее убранство домов – красивые ковры, драпировки из камчатного полотна, перины и элегантная мебель – поражали впервые попавшего на Восток человека. Он привык к грубой мебели норманнского замка с необработанными дубовыми сундуками, походными кроватями с соломенными тюфяками и длинными простыми столами. Вся мебель была сделана из расчета на легкую транспортабельность на случай, если хозяину дома вдруг придет в голову перебраться в другие свои владения. В Отремере мебель, созданная по вкусу греков и мавров, была сделана с расчетом на удобство и элегантность. Дома сверкали красивым стеклом, ранние примеры которого, когда они достигли Англии, настолько поразили воображение людей, что их посчитали работой фей. Перины, удобные диваны, подушки, гобелены и шелка – все это попало в Западную Европу благодаря контакту крестоносцев с Востоком. Изысканный фаянс очень долго был эксклюзивным продуктом Сирии, а египетское стекло столетиями не утрачивало своей популярности. Изделия с Дальнего Востока, к примеру из фарфора, иногда попадали в Левант посредством арабской торговли через Индийский океан. Грубые шерстяные одежды, которые привыкли носить на севере, сменились шелками. Латинские поселенцы приняли бурнус и тюрбан для ношения в замке или в городском доме. Во время кампаний они носили белые тканевые сюрко поверх кольчуги и арабский платок или куфию поверх шлемов.

Все это было в высшей степени разумно и практично, но шокировало людей, впервые попавших на Восток из Европы. В некоторых городах еще были общественные бани – пережиток римских времен, но в частных домах богачей и знати уже имелись ванны. Как и их мужья, латинские дамы приняли восточные одежды. Они носили длинные шелковые платья, а сверху – короткую расшитую тунику. Великолепные украшения, равных которым не знали в Европе, сверкали на пальцах, запястьях и в волосах. Довершали впечатление изысканные сирийские и египетские ароматы.

Замки великих военных орденов, таких как орден святого Иоанна, конечно, были намного строже, чем жилища аристократии, но даже здесь жизнь была существенно приятнее, чем в замках их монархов в Европе. Отчасти успех госпитальеров в Иерусалиме, а потом в Акре, несомненно, объяснялся тем, что они приобрели глубокие знания санитарии и гигиены, которые исчезли с их родины вместе с падением Западной Римской империи. Идея подавать больным еду на серебряных тарелках, несомненно, появилась в эти годы – ведь серебро и золото не было особенной роскошью в Леванте. В лечении больных бесценную помощь оказало то, что в этих местах, особенно в Сирии, сохранились и получили развитие традиции греческой медицины. Труды Галена дали лекарям ордена святого Иоанна отличную основу для исследовательской и практической медицины.

Введение нового члена в орден было трогательным и очень серьезным событием. Это был главный момент в жизни любого человека, после которого он превращался из обычного светского христианина в слугу Господа. Отныне и впредь он должен был посвятить себя в первую очередь заботе о бедных и больных, а во вторую – их защите. Разные авторы утверждали, что кампании, в которых принимал участие орден, были чаще наступательными, чем оборонительными, и это нередко было правдой. Если рыцари пытались удержать Иерусалим и святые места и сохранить паломнические пути открытыми, было недостаточно ждать, когда они будут атакованы. К примеру, если они совершили поход в Египет вместе с тамплиерами, то имели цель задавить в зародыше то, что, вне всяких сомнений, вырастет в серьезную угрозу для латинских королевств. Последующую деятельность рыцарей ордена на Родосе и Мальте можно рассматривать в разном свете, но, определенно, в те времена на Востоке вовсе не нужна была казуистика, чтобы оправдать их воинственность.

Относительно деталей процедуры приема новых членов ордена в те времена никаких записей не сохранилось. Представляется, что она не слишком отличалась от той, что существовала в последующие века. Претендент появлялся перед великим капитулом и, как писал Райли-Смит, «просил великого магистра или председательствовавшего брата принять его в члены ордена. Тот спрашивал согласия капитула, поскольку никто не мог быть принят без согласия большинства присутствующих братьев, и обращался к претенденту с такими словами: „Добрый друг, ты хочешь быть в компании дома нашего, и прав в этом, поскольку многие люди честно просят принять своих детей или своих друзей и искренне радуются, когда их принимают в орден. Если ты хочешь быть в такой превосходной и такой почтенной компании, и в таком святом ордене, как наш орден госпитальеров, ты прав. Но если твое желание вызвано тем, что ты видишь нас хорошо одетыми, едущими на прекрасных конях и имеющими все для своего комфорта, то ты заблуждаешься. Ведь когда ты захочешь есть, тебе придется поститься, а когда ты захочешь поститься, тебе придется есть. Когда ты захочешь спать, тебе придется вести наблюдение, а когда тебе захочется пойти в караул, тебе придется спать. И тебя будут посылать в море и за него, в места, которые тебе не понравятся, и ты должен будешь туда отправиться. Тебе придется отказаться от своих желаний, чтобы выполнять желания других, и терпеть другие трудности, которых в ордене больше, чем я могу тебе описать. Ты действительно хочешь этого?“».

Обратной дороги не было. Новичок должен был поклясться, что он не женат, не имеет долгов и обязательств перед другим господином, только перед орденом. В более поздний период, когда для рыцарей приобрел большую важность вопрос происхождения, до представления новичка капитулу тщательно изучались его генеалогическое древо и гербы. Если нового члена принимали, он давал клятву жить и умереть, служа ордену, в целомудрии, без личной собственности, считать больных и бедных своими господами и хозяевами. Это была тяжелая клятва для молодого человека, но в тот исторический период обойти ее было невозможно. Насилие и любовь к сражениям, которые были свойственны рыцарям ордена, определенно можно приписать подавлению естественных инстинктов, которое может найти выход только в смерти.

Глава 4

Вечная война

Второй крестовый поход в 1148 году, к которому подтолкнуло падение Эдессы, в те времена древнего христианского города, который называли «Глаз Месопотамии», был полным провалом. Он наглядно показал, чего ждать дальше. Латинские королевства Востока невозможно было удержать, если окружающее их мусульманское море сольется в единый великий приливный поток. Как писал сэр Эрнест Баркер, «унизительная неудача Крестового похода, возглавляемого двумя королями, дискредитировала все крестоносное движение в Западной Европе». Госпитальерам принадлежала заметная роль в этой кампании, и Раймунд де Пюи лично присутствовал на военном совете, где было принято роковое решение напасть на Дамаск. Неспособность армии взять город привела к краху Крестового похода, и некоторые утверждали, что виноваты в этом госпитальеры. Любопытный факт: только спустя тридцать лет в документах ордена появляется первое упоминание о военном подразделении ордена. До 1160 года, однако, мы слышим о существовании должности маршала – чисто военной. В настоящее время представляется очевидным, что госпитальеры шли по пути тамплиеров, став «воинами Христа», так же как «слугами бедных».

К концу XII века по богатству и могуществу с орденом святого Иоанна мог соперничать только орден тамплиеров. Орден святого Иоанна прошел долгий путь от приюта, которым управлял брат Жерар, до влиятельной организации, в распоряжении которой были такие грозные замки, как Крак-де-Шевалье, Маргат и Бельвуар. Даже в Иерусалиме уже было сильное военное подразделение, приданное большому госпиталю. Тем не менее члены ордена не забывали о своей первейшей обязанности – заботе о бедных и больных. Именно они отдавали приказы, а братья должны были их выполнять. Доходы от разных поместий приберегались, чтобы пациенты всегда обеспечивались белым хлебом, и одежда, одеяла, еда и вино бесплатно раздавались бедным. В отличие от тамплиеров, у которых рыцари ордена и сержанты (не отличавшиеся благородным происхождением) носили разную одежду, все госпитальеры носили черные мантии. Только во второй половине XIII века ужесточилась кастовая система. К этому времени военное подразделение ордена стало доминирующим, и все главные должности занимали рыцари. Маршал был вторым по значимости после великого магистра. В какой-то момент орден святого Иоанна располагал пятьюдесятью замками в Леванте, одни были лишь немногим больше, чем укрепленные башни, другие являлись огромными комплексами, господствующими над всей прилегающей местностью.

Военная архитектура при рыцарях ордена святого Иоанна и тамплиерах достигла беспрецедентного развития, затмив все то, что было доселе известно в Западной Европе. Замок, который впервые был внедрен норманнами в Англии в процессе завоевания, был, по сути, круглой земляной насыпью, окруженной рвом. Насыпь выравнивалась на вершине, которая окружалась деревянным частоколом. Такое сооружение было вполне адекватным против нападения людей, вооруженных простым оружием того времени, и позволило норманнам установить свое господство в стране. Логичное развитие – превратить частокол в каменную стену и поместить внутрь разные строения. В других частях страны, где были естественные холмы или скалы, норманнам оставалось только приспособить их к своим целям.

На Востоке крестоносцы обнаружили замки и фортификационные сооружения, созданные византийцами и мусульманами. Путем искусного соединения западного и восточного стилей они соорудили самые великолепные и мощные замки в мире. У них не было иного выхода, поскольку латиняне всегда были окружены активно (или потенциально) опасным населением. Настоящим прорывом в военной архитектуре стало использование фланговых башен для защиты линии стен. До прихода века пороха пробить стену можно было только с использованием тарана, подкопа и «минирования». Поэтому было очень важно, чтобы людей с боевыми таранами можно было подстрелить у стен. Лучшим средством от подкопов и минирования было строительство замка на скале.

Если в Западной Европе одна оборонительная линия, которая развилась из частокола, обычно считалась достаточной, на Востоке, где осаждавшие шли на штурм тысячами, очень скоро стало ясно, что нужна вторая линия обороны – внутри внешней. А внутри второй линии обороны последнее убежище – цитадель. Обычно это была башня, чуть больше размером, чем все остальные, иногда также окруженная крепостной оградой. Замок, разумеется, старались укрепить в самом уязвимом месте. «Из-за недостатка рабочей силы, – писал Квентин Хьюз (1920–2004, британский архитектор, академик. – Ред.), – выбирали и использовали труднодоступные участки местности. Сильная цитадель, построенная в манере французских замков, стала характерной чертой этих крепостей. Концентрические круги обороны, построенные один внутри другого и поднимающиеся все выше и выше, сооружались так, чтобы те, кто защищал внешнюю стену, были прикрыты огнем с позиций, расположенных за ними и выше». Т.Э. Лоуренс (1888–1935, британский археолог, путешественник, военный, писатель, дипломат. – Ред.) назвал Крак-де-Шевалье самым хорошо сохранившимся и превосходным во всех отношениях замком в мире. Увидев его возвышающимся над сирийскими предгорьями, в то время как над ним проплывают тонкие перистые облака, люди испытывают эмоциональный шок. Они внезапно начинают понимать крестоносцев. «Я – королевство, сила и слава». Кажется, именно эти слова замок возвещает небесам.

Соперничество между разными латинскими государствами Востока – основная причина их падения. К 1187 году ситуация в Иерусалимском королевстве настолько ухудшилась, что оно оказалось на грани гражданской войны. Европейцы не могли выбрать худшего момента для своих междоусобиц – ведь на горизонте уже виднелась тень Саладина. Этот блестящий удивительный человек, первый султан Египта из Айюбидов, был по рождению армянским курдом. Он получил образование в Дамаске, в центре мусульманской учености, был истовым мусульманином (его имя означает «почитающий веру») и обладал таким количеством достоинств, что считался бы редким человеком в любой исторический период. Честный, смелый, рыцарь до мозга костей, он любил детей, всегда был щедрым и гостеприимным, что доказывает его отношение к пленным, а также многочисленные подарки Ричарду Львиное Сердце. Саладину повезло. Он жил в то время, когда на мусульманском Востоке проснулось желание к единству. Многие стали понимать, что только из-за постоянных распрей и религиозных расколов между мусульманами франки сумели закрепиться на их земле. Саладин, обладавший жарким религиозным пылом, должен был их объединить. Ислам для него был всем, и он был исполнен решимости изгнать христиан за море. Он жаждал очистить от них свою землю.

Отправленный Нур ад-Дином, правителем Сирии, на помощь в завоевании Египта, он так хорошо выполнил задачу, что был назначен визирем. В этот период королем Амори Иерусалимским в Египет было отправлено четыре христианские экспедиции, и все они закончились тяжелыми потерями христиан, особенно среди госпитальеров и тамплиеров. После смерти Нур ад-Дина Саладин начал покорение Сирии. Почти десять лет он отвоевывал у христиан один город за другим, и к 1186 году латинское королевство оказалось в окружении империи Саладина.

Четырехлетнее перемирие, заключенное между христианами и сарацинами, было почти сразу нарушено Рено де Шатильоном, который напал на мусульманский караван и наотрез отказался отдать награбленное. Возможно, Саладин ожидал чего-то подобного. Он мог контролировать территории, находившиеся под его началом, обеспечить покорность подданных, однако у анархистов-латинян с разными, зачастую противоположными интересами и вечно воюющими между собой фракциями не было такой дисциплины. Саладин вознамерился навязать ее с помощью меча. Приказы были отданы, и очень скоро весь Восток содрогнулся.

Летом 1187 года Саладин произвел смотр войск численностью около 20 000 человек. Он особенно гордился своей 12-тысячной кавалерией, великолепными всадниками, оказавшимися смертельно опасными для рыцарей. 1 июля он переправился через Иордан, и вторжение началось. Одна часть его армии была направлена к городу Тверия, который сразу был взят, и только замок, которым командовала Эшива, графиня Триполи, еще держался. Заметим, что жены латинской знати на Востоке обычно проявляли не меньше смелости, чем их мужья. Они не могли укрыться в безопасном месте за линией фронта – такого просто не было. Когда город подвергался атаке, женщины находились в зоне боевых действий, как и мужчины. Тем временем христиане собрали армию, к которой присоединились контингенты тамплиеров, госпитальеров и другие рыцари из Триполи и Антиохии. Патриарх Иерусалимский даже послал свою самую священную реликвию – Истинный Крест, чтобы обеспечить победу христиан. Он был обнаружен в Иерусалиме в IV веке (как впоследствии писал святой Кирилл Иерусалимский, весь мир заполнен кусочками дерева от Истинного Креста). В те дни подвергнуть опасности столь драгоценную реликвию означало, что королевство находится в смертельной опасности. Мы помним, как вдохновились участники Первого крестового похода, когда в Антиохии было найдено копье, пронзившее плоть Христа.

Саладин тем временем лично принял участие в осаде замка Тверии, оставив главные силы армии в холмах вокруг нее. Он пошел на хорошо просчитанный риск, уверенный, что христиане не бросят замок на произвол судьбы. Если они попадутся на крючок, успех обеспечен.

Выступившая против него армия по численности была примерно такой же, как его собственная, – около 1200 рыцарей, 4000 конных сержантов, вероятно, такое же количество пехотинцев и местные конные лучники. Христиане разбили лагерь в районе Сефории, где было несколько колодцев. Между ними и людьми Саладина раскинулось голое плато. Вопрос заключался в том, кто перейдет его первым.

Мнения христианских командиров разделились. Самые горячие головы говорили, что необходимо выступить немедленно и освободить Тверию. Более уравновешенные воины, среди которых были и госпитальеры, считали, что надо немного потянуть время и заставить Саладина выступить им навстречу. Даже граф Раймунд, супруга которого была осаждена в замке, считал ошибкой немедленный переход плато. Он говорил, что Тверия – его город, а Эшива – его супруга, но это не повод подвергать угрозе армию. К сожалению, Ги, король Иерусалима, командовавший всей армией, был на стороне тех, кто желал немедленно освободить Тверию. Это было роковое решение. Саладин заманил противника в смертельную ловушку.

Рано утром 3 июля 1187 года христиане покинули лагерь в Сефории и начали движение. Июльское солнце жгло нещадно, а на пути не было никаких источников воды. Плато содрогалось. В жарком мареве возникали миражи. И вот между ними стали появляться всадники. Но только они не вступали в бой, а налетали и жалили, словно злые осы пустыни. Все предприятие было в высшей степени нелогичным, и единственное оправдание, которое можно найти для начала наступления армии, заключалось в том, что Ги, феодальный лорд, был обязан при любых обстоятельствах прийти на помощь вассалу. Тот факт, что даже сам граф Раймунд выступал за то, чтобы дождаться сарацин, не играл роли. Действия Ги были продиктованы феодальными законами и правилами рыцарства. Нечто отдаленно похожее происходило и в классические времена, когда военачальники вели себя, по современным меркам, совершенно нерационально, к примеру, отказывались идти на помощь при всех благоприятных обстоятельствах из-за затмения луны или потому, что знаки казались им недобрыми. Латиняне периода Крестовых походов, суеверные и руководствующиеся рыцарским кодексом поведения, тоже были иррациональны.

Вечером арьергард, в основном состоявший из тамплиеров, находившийся под непрерывными атаками всадников противника, начал поддаваться. Было принято решение остановить армию на ночь у подножия горы с двумя пиками, которые прозвали Рога Хаттина. Было известно, что в этом месте находился колодец. Но оказалось, что в разгар лета он высох. Терзаемая жаждой армия с нетерпением ждала рассвета, чтобы начать освобождение Тверии, где была свежая питьевая вода. Но только сарацины не собирались давать христианам передышку. Всю ночь они атаковали, засыпали измученных людей стрелами. Всю ночь христиане слышали со всех сторон топот копыт. На рассвете мусульмане атаковали.

Исход сражения был предрешен. Рыцари, пехотинцы, сержанты и лучники, а главное, кони были утомлены и измучены жаждой. Прошло совсем немного времени, и солдаты дрогнули. Они обратились в бегство, оставив только конных рыцарей и короля Иерусалима хранителями Истинного Креста. Но тоже были разбиты. Короля Ги и многих рыцарей захватили в плен. Тех, у кого были кресты тамплиеров или ордена святого Иоанна, казнили. Саладин, в общем, был довольно милосердным человеком, однако он знал из прошлого опыта, что члены военных орденов считают делом своей жизни уничтожение ислама. Позволить кого-то из них выкупить (что было всегда возможно, учитывая богатство орденов) значило выпустить на свободу демона, который сразу же снова включится в борьбу против его веры.

Глава 5

Люди в броне

Отдаленным следствием победы Саладина при Хаттине стало падение Иерусалима. Оно, в свою очередь, привело к Третьему крестовому походу и кампаниям Ричарда Львиное Сердце (и других), имевшим цель восстановить Латинское королевство на Востоке. Но прежде чем поговорить об этих сражениях, осадах и кампаниях – в них почти всегда принимали самое активное участие рыцари ордена святого Иоанна, – важно оценить условия, в которых воевали эти люди, их оружие и доспехи.

Это был век кольчуги. Развитие пластинчатых доспехов уже началось, но только в конце XIV, даже, пожалуй, в XV веке они стали применяться активно. Пластинчатые доспехи широко использовались в римском мире, но после вторжения варваров в Западную империю они практически исчезли. От пластинчатых доспехов древности остались только щиты, которые часто делали из дерева, твердой кожи или дерева, покрытого кожей, и шлем. Норманны создали чрезвычайно эффективный шлем, имевший коническую форму и обеспечивающий максимальное отклонение любого удара, направленного в голову. Чаще всего он имел специальную пластинку, спускающуюся до носа, – наносник, чтобы защитить глаза, нос и лоб от удара в лицо. Норманнский шлем обычно состоял из бронзового или железного каркаса, на котором крепились пластины из бронзы или железа. Лучшие и самые надежные шлемы изготавливались из единого куска железа. Изнутри было нечто вроде подшлемника, чтобы обеспечить воину некое подобие комфорта, хотя в жарком климате Востока норманнский шлем едва ли было приятно носить.

Кольчуга, судя по всему, возникла на Востоке, хотя byrnie – кольчужная рубаха часто упоминается в исландских сагах. В ранний период только богатые европейцы могли позволить себе кольчугу. Воины более низкого ранга защищали себя кожаными или стегаными тканевыми жакетами. Ко времени начала Крестовых походов европейские металлурги научились производить отличные кольчуги. Их делали обычно из круглых колец. Полный хауберк иногда дополнялся кольчужными штанами. Рукава могли доходить только до локтя, однако существовала тенденция их продления до запястья, а позднее они стали заканчиваться кольчужными рукавицами. Хауберки могли доходить до колен или быть короче, как куртка, до середины бедра. Тогда их называли хаубергонами.

Под кольчугой рыцарь носил стеганый жакет, защищавший тело. Если вспомнить, какие температуры бывают летом на Востоке, можно только удивляться физическим качествам людей, которые носили доспехи и вели военные действия в таких условиях. Как писал Чарльз Фоулкс (1903–1969, британский и канадский военачальник, офицер Королевского канадского полка. – Ред.), «это одна из тайн истории доспехов – как крестоносцы могли сражаться под безжалостным солнцем Востока в толстых стеганых одеждах, поверх которых были надеты очень тяжелые металлические кольчуги. Эти доспехи было так тяжело и неудобно надевать и снимать, что, вероятно, их часто носили днем и ночью».

Были и другие недостатки. Учитывая вес тканевой набивки и еще больший вес металла, можно было нанести только очень широкий, размашистый удар мечом. Более того, при подъеме руки кольчуга собиралась в складки на локте. В то же время поднятие руки неизбежно сопровождалось подъемом части кольчуги между подмышкой и поясом. Если принять во внимание вес, нагрев и ограничения в движении, можно утверждать, что кольчуга оправдывала себя как чисто защитное средство. Но в этом, собственно, и было ее назначение. И когда отряд одетых в доспехи рыцарей защищал башню или замок от превосходящих сил противника, она работала на себя, сокращая число раненых. Это как последний рубеж обороны внутри каменных стен «человеческого замка». Выстоит он или нет, зависело от ситуации, как, например, перед катастрофой у Рогов Хаттина. Свободно одетые сарацинские всадники, обладавшие большой мобильностью, и конные лучники имели явное преимущество над закованными в броню христианами.

Главным оружием был меч, хотя копье, топор и булава тоже использовались в рукопашной схватке. Типичный меч франков, который носили рыцари, был потомком меча викингов, завоевавшего Англию и огромные территории Европы до юга Италии и Сицилии. Он имел более крупную, чем у предка, крестовую гарду, но в других отношениях почти ничем не отличался. Его длина была около трех футов, изначально он предназначался для нанесения рубящих и режущих ударов и, хотя и имел заостренный конец, был почти бесполезен для колющих ударов. Но этой причине это было сравнительно неэффективное оружие для всадника, и рыцари использовали его лучше, когда спешивались и выстраивались в круг или участвовали в общей рукопашной схватке. Нод влиянием собственного импульса и веса человека, держащего его в руке, возникала такая сила удара, что меч мог рассечь шлем вместе с черепом воина до самых плеч. В захоронениях находили скелеты людей, которые были рассечены от плеча до бедренной кости или которые лишились руки или даже обеих ног от резкого удара по коленям. Несмотря на то что для всадника это было неудачное оружие, рубящий меч продолжал использоваться до тех пор, пока появление пластинчатых доспехов не сделало его неэффективным. Если противник почти полностью защищен наклонными, скругленными или рифлеными металлическими поверхностями, полезным может быть только меч, предназначенный для нанесения колющих ударов, который может проскользнуть по пластине и найти слабое место между ними. Такие мечи, вероятнее всего, появились в XV веке, спустя долгое время после того, как драма латинского королевства Востока завершилась.

Кроме мечей и рыцари, и пешие солдаты использовали древковое оружие. Некоторые из видов древкового оружия произошли от сельскохозяйственных инструментов, таких как секач или коса, другие – от копья, которое с незапамятных времен использовалось и на войне, и на охоте. Это длинные дубинки с шипами, боевой топор, алебарда (оружие с комбинированным наконечником, сочетавшим копье и секиру) и «клюв» с режущим лезвием, которое заканчивается крюком. Булава имела тяжелую круглую головку с шипами и была скорее рыцарским оружием, чем солдатским. И разумеется, использовался лук. Он издавна был в ходу на Востоке, и это оружие внесло немалый вклад в победу Саладина над латинянами. Рыцари использовали и местных, и европейских лучников. И только в XV веке англичанин с длинным луком в руке возвестил о конце эпохи всадников в тяжелой броне.

В 1187 году Латинское королевство преследовали катастрофы. После большой победы при Хаттине Саладин захватил все важные порты к югу от Триполи, за исключением Тира. К октябрю в его руках оказался Иерусалим. Последовавший Третий крестовый поход, в котором важную роль сыграл Ричард Львиное Сердце, не сумел выполнить своего главного предназначения – вернуть Святой город. Однако он все же предотвратил полное изгнание латинян с Востока, что изначально было основной целью Саладина. Побережье от Яффы до Тира осталось у латинян. Также у них остался город Антиохия с окружающей его территорией и городом Триполи и великие крепости госпитальеров – Маргат и Крак-де-Шевалье. Смерть Саладина в 1193 году оказалась спасением для латинян. Когда не стало его властной личности и фанатичной веры в ислам, мусульмане сразу перессорились между собой, как это было в предшествующих десятилетиях.

В этот беспокойный период истории Отремера окончательно сформировались, окрепли и еще больше разбогатели два великих ордена крестоносцев – тамплиеры и госпитальеры. В то время как другие франки нищали, лишаясь земель и доходов, зависимые от своих ресурсов только в Леванте, военные ордены занимали прочное положение. Они имели хорошую базу в Европе, их земли, дома и доходы оставались в безопасности, какие бы катастрофы ни происходили на Востоке. Эту силу орден святого Иоанна сохранял много веков. Дары умирающих людей, доходы со своей собственности, подарки благодарных паломников и больных, которых удалось вылечить, – все это обеспечило выживание.

Глава 6

Конец и начало

После провала Четвертого крестового похода в 1204 году стало очевидно: Отремер долго не продержится, когда сам христианский мир так сильно раздроблен. Инициатором Крестового похода был папа Иннокентий III. Крестоносцы должны были нанести удар прямо в сердце мусульманской власти, которое, как известно, находилось в Египте. Поход был повернут в другом направлении хитростью и алчностью венецианцев, в первую очередь дожа Дандоло. Первым делом крестоносцы разграбили далматинский город Зара, принадлежавший христианскому королю Венгрии. Это уже само по себе плохо. Но худшее было впереди. Подстрекаемые громкими заявлениями претендента на константинопольский престол (который обещал им деньги и корабли для отправки в Египет), введенные в заблуждение дожем Дандоло крестоносцы осадили столицу восточного христианского мира. Ослабленный глупостью и излишествами череды плохих правителей, которые опустошили казну и привели имперский флот в упадок, Константинополь был взят армией Четвертого крестового похода и разграблен. Это было одно из самых печальных событий в истории. Великий, замечательный город, в течение девяти веков накапливавший сокровища культуры и цивилизации, был уничтожен варварами-рыцарями и их приспешниками. Византийская империя дрогнула. А ведь именно она была и оставалась щитом Западной Европы. Она была трамплином, с которого стартовал самый успешный крестовый поход – Первый, и она же стала опорой латинского королевства в Отремере.

Услышав новость, папа Иннокентий пришел в ярость. Все его надежды на примирение западной и восточной церквей рухнули. Будучи государственным деятелем, он ясно видел, какой пагубный эффект это событие имело на христианские интересы на Востоке. Что касается религиозного аспекта, раскол между двумя христианскими церквями продолжился, если не углубился. В светской среде это событие дало латинским баронам роковую возможность создать для себя маленькие королевства и княжества на обширных греческих землях. Там они могли строить замки, плести интриги и устраивать заговоры друг против друга, охотиться, пить греческое вино и забыть о Святой земле.

Обращение латинских интересов на земли и острова бывшей Византийской империи стало смертельным ударом для Отремера. Кто захочет воевать с закаленными мусульманскими воинами, особенно с крупными силами Египта, если можно стать правителем собственных удобных владений? В любом случае, хотя в дальнейшем Крестовые походы еще совершались, старый крестоносный дух стал быстро исчезать. Даже среди госпитальеров и тамплиеров старые идеалы все чаще оказывались забытыми и стала все больше чувствоваться растущая секуляризация. В случае ордена святого Иоанна она шла из-за явного доминирования военной касты. В 1236 году госпитальеры и тамплиеры оказались под угрозой отлучения от церкви, поскольку намеревались заключить союз с известной мусульманской сектой ассасинов.

Последние были ответвлением тайной мусульманской секты исмаилитов-фанатов, которые верили, что все действия морально не важны. Они устраняли своих противников, считая убийство средством политической борьбы, и, говорят, вызывали неистовство у своих сторонников, используя гашиш. Неудивительно, что папу возмутило намерение «воинов Христа» договориться с такими презренными представителями ислама. Факт остается фактом: госпитальеры и тамплиеры (как и византийцы до них) обнаружили, что, дабы выжить в условиях, существовавших на Востоке, необходимо дружить с мусульманами. В 1238 году папа издал буллу, обвиняющую госпитальеров в том, что они ведут скандальную жизнь и не хранят верность клятвам целомудрия и бедности. Он утверждал, что они жадные и порочные люди и злоупотребляют привилегиями, которые им дал их особый статус. Несомненно, многие из этих обвинений были справедливы, но вместе с тем орден был настолько богат и могуществен, что рыцари, поддерживая правящего папу на словах, могли позволить себе не обращать внимания на буллы, изданные в далеком Риме. Семена желания подавить богатые и независимые ордены были посеяны в начале XIII века. Это привело к сожжению в 1314 году последнего великого магистра тамплиеров Жака де Моле, к пыткам и казни многих членов ордена по обвинению в ереси, конфискации их земель и собственности. Госпитальерам повезло больше. К этому времени они уже нашли для себя другую роль.

Упадок христианского дела, всегда усугубляемый соперничеством и разногласиями между госпитальерами и тамплиерами, еще более усилился после вторжения татар на севере и роста военной мощи Египта на юге. Иерусалим был взят татарами в 1244 году, и в том же году христианские силы были разбиты в Газе. Великий магистр ордена вместе с магистром тамплиеров были взяты в плен и отправлены в Египет. Это была самая большая катастрофа после битвы при Хаттине. Среди руин и дыма горящих городов явственно замаячил призрак гибели латинского дела на Востоке. Замки и гарнизоны сдавались один за другим. Великая крепость госпитальеров в Аскалоне держалась дольше других, но и она в 1247 году сдалась. Двумя годами позже госпитальеры были среди тех, кто принял участие в Крестовом походе святого Людовика Французского, цель которого была разрушить власть мусульман в Египте. Поход завершился очередной катастрофой. Король Людовик был при Мансуре взят в плен и впоследствии отпущен за огромный выкуп. Вместе с ним свободу обрели двадцать пять госпитальеров и великий магистр ордена.

Христиане, в те века непрерывно ссорившиеся между собой, сами привели себя к краху. В общем, то же самое было и у мусульман. Уже в дни Саладина было очевидно, что мусульмане безусловно сумели бы без особого труда изгнать чужеземцев, если бы были едины. Но, как и их извечные противники, они погрязли в распрях – религиозных, политических и расовых. Преемником Саладина стал Руки ад-Дин Бейбарс, тюрок по происхождению. Он в конце концов стал султаном Египта и Дамаска. Жизнь этого человека была полна насилия. Основное ее содержание составляли «битвы, убийства и внезапные смерти». Он не только сумел изгнать латинян из Египта, но положил начало серии кампаний, которые в конечном счете должны были изгнать латинян из Леванта. Сэр Джон Глабб (1897–1986, английский военный и политический деятель, генерал. – Ред.) писал: «Хотя он был по сути своей солдатом, Бейбарс интересовался вопросами управления. В голодные времена он обязывал богатых кормить бедных. По религиозным или политическим мотивам он стремился к роли защитника ислама. Строгими приказами он запрещал использование алкоголя, развлечения с танцовщицами и прочие виды аморального поведения… Прежде всегда Бейбарс был солдатом. Он часто выезжал из цитадели в Каире на плац, где лично наблюдал за тренировкой войск. Иногда он сам демонстрировал свое мастерство, и лишь немногие из солдат – если таковые вообще находились – могли показать владение копьем или меткую стрельбу из лука на полном ходу с большей ловкостью, чем султан».

Ни госпитальеры, ни тамплиеры не вышли из этого хаотичного исторического периода незапятнанными. Один из современников писал: «О, древнее вероломство храма! О, долгий мятеж госпитальеров!» В один из моментов после Седьмого крестового похода госпитальеры и тамплиеры даже сражались на разных сторонах. Бейбарс был не тем человеком, который не сумел использовать фанатичные распри противника. В 1265 году, укрепив все мусульманские замки в Сирии, он повел армию в Палестину, заявив, что предвидит очередное татарское нашествие. Но вместо того, чтобы двигаться на север, он свернул в сторону и напал на крепость Кесария. Все защитники были убиты, а город сровняли с землей. Такая же судьба постигла Арсуф, а в следующем году Бейбарс разорил прибрежную равнину от Яффы до Сидона, захватив важную крепость Сафад (Цфат). Ее гарнизон сдался при условии, что людям будет позволено уйти без оружия и собственности. Как только они вышли из крепости, на них напали и убили. Цели Бейбарса были такими же, как у его великого предшественника, но это был не Саладин.

Весной 1268 года этот карающий меч пророка снова выступил из Египта. Город Яффа был захвачен и разрушен. Жители, которых не убили и не обратили в рабов, были изгнаны, и на месте города основана тюркская колония. Обойдя Триполи (который было бы разумнее осадить), Бейбарс разорил все окрестные территории, убил жителей и уничтожил церкви. После него богатая и плодородная земля выглядела как после нашествия саранчи. Но худшее было впереди. В мае того же года Бейбарс неожиданно двинул свою армию на древний город Антиохия. Первая римская столица Востока, Антиохия была самым процветающим владением латинян. Это был центр восточной торговли. За четыре дня люди Бейбарса преодолели грозные стены. Все мужчины города были убиты, а женщины и дети проданы в рабство. Бейбарс позволил своим людям разграбить Антиохию, и все богатства города и несравненные произведения искусства растащили невежественные мамлюки. Решив, что Антиохия больше не должна возродиться как христианский анклав на Востоке, Бейбарс велел сровнять город, гордую столицу, где когда-то провели вместе зиму Антоний и Клеопатра, с землей.

Представляется, что Бейбарс не захватил все оставшиеся латинские замки и укрепленные места только потому, что у него были другие дела. Прежде всего он, следуя своей обычной политике, разорил армянское королевство Киликия, убив 60 000 христиан и много тысяч поработив. Другим отвлечением внимания стало прибытие небольшой группы крестоносцев, которую привел принц Эдуард Английский (вероятно, Бейбарс считал, что это авангард большого Крестового похода, который готовил Людовик Святой). Последний, однако, двинулся на далекий Тунис, а не на Египет. К тому времени Бейбарс заключил десятилетнее перемирие с Триполи. А в 1271 году великая крепость госпитальеров Крак-де-Шевалье, в которой размещался совершенно недостаточный для ее защиты гарнизон, пала перед победоносным султаном. Захват этой твердыни стал погребальным звоном ордену госпитальеров на Святой земле и в Леванте. Бейбарс умер в 1277 году в возрасте 55 лет, по сути официально подтвердив намерение мусульман отвоевать Отремер. Не только христиане ощутили на себе силу меча Бейбарса. Он также успешно отбил натиск татар.

Преемники Бейбарса продолжили его политику, направленную на полное искоренение христианских поселений. Крепость госпитальеров Маргат пала в 1285 году. Рыцари полагались на десятилетнее перемирие с султаном, но на преемника Бейбарса нельзя было полагаться, как на самого Бейбарса. Правда, рыцарям и их соратникам было разрешено уйти из крепости в Триполи, на этот раз без какого-либо вероломства со стороны противника. Спустя четыре года Триполи и его гавань – один из крупнейших торговых портов Средиземноморья того времени – был осажден огромной армией. Если верить латинским источникам, армия насчитывала 100 000 пеших воинов и 40 000 кавалеристов. После месячной осады город был взят, и мусульмане не проявили милосердия к его защитникам. Город сначала предали огню и мечу, а потом, как и Антиохию, полностью разрушили вместе с портом.

Осталась только Акра. Этот древний прибрежный палестинский город был последним оплотом христиан на Святой земле. Но судьба Акры, расположенной на главной военной дороге вдоль побережья, была предрешена. С 1500 года до н. э., когда о ней упоминается в перечне завоеваний фараона Тутмоса III, она систематически подвергалась осаде. В 1291 году она снова была осаждена, теперь уже другой армией, но тоже из Египта. Акру защищали 800 рыцарей и 14 000 пехотинцев. Армия султана была, как минимум, в пять раз больше; некоторые хронисты утверждают, что в десять раз.

Город был защищен двойной линией стен. Тамплиеры удерживали северный сектор, а госпитальеры располагались справа от них – к югу. Справа от госпитальеров стены защищали рыцари Кипра и Сирии, а затем – рыцари Тевтонского ордена. Южная линия стен защищалась французским подразделением, потом английским, и, наконец, непосредственно над портом располагались пизанцы и венецианцы. 11 апреля 1291 года султан Халиль начал обстрел. В его распоряжении, согласно мусульманским историкам, было великое множество орудий для осады. В частности, у него было 90 баллист и требушетов. Предками этих орудий были катапульты, которые использовались много веков назад римлянами. Требушет – гигантская катапульта, которая метала камни с одного конца длинного подвижного рычага. Движущая сила обеспечивалась противовесом с короткого конца. Баллиста напоминала гигантскую ложку и приводилась в действие с помощью ворота. Она также метала камни и зажигательные смеси в керамических горшках.

На четвертую ночь осады тамплиеры при поддержке английского контингента совершили вылазку из северных ворот Акры, ворот Святого Лазаря. Они нанесли некоторые потери врагу, но не сумели уничтожить осадные машины. Аналогичная вылазка спустя несколько дней была устроена госпитальерами, но оказалась не более успешной. Дисциплинированные мамлюки ждали их, и госпитальеры были вынуждены отступить. Но самую большую угрозу для оборонительных сооружений Акры представляли не столько осадные машины, как большие и эффективные отряды «саперов» и «минеров», которых султан привез с собой из Египта. День за днем мусульмане вели подкопы, сосредоточась на защитных башнях. Английская башня, башня графини де Блуа и башня Святого Николая начали рушиться первыми. Через какое-то время защитники города были вынуждены отойти за вторую линию стен.

На рассвете 18 мая султан начал массированную атаку на поврежденные стены последнего христианского города на Святой земле. Пока осадные машины вели обстрел и в воздухе было темно от стрел, мамлюки готовили штурм. Их сопровождали, чтобы вдохновить на бой и деморализовать защитников, не менее трехсот верблюдов с барабанщиками, которые непрерывно били в барабаны. Шум стоял неописуемый, и натиску атакующих невозможно было противостоять. Когда взошло солнце, мусульманские знамена уже развевались на стенах, и передовые колонны, преодолев вторую линию обороны, проникли в город. Тамплиеры еще держались, а главный удар мамлюков пришелся по госпитальерам, занимавшим позиции у ворот Святого Антония. Только в самый последний момент – так получилось отчасти из-за соперничества между двумя орденами в прошлом – великий магистр тамплиеров повел колонну на помощь госпитальерам. Длинный участок стены, на которую пришлась вся сила главного удара, держался до вечера, и, когда был захвачен, почти все госпитальеры уже погибли.

Тем временем на юге, где англичане и французы еще сдерживали атаки мамлюков, активно шла эвакуация мужчин, женщин и детей на стоявшие в гавани корабли. Их, конечно, не хватало, чтобы вывезти все население Акры, и в последовавшей после захвата города бойне тысячи людей были убиты и еще больше – уведены в рабство. Для ордена святого Иоанна этот день был концом их деятельности в Отремере. Спаслась только горстка людей, в том числе великий магистр Жан де Вилье, получивший серьезное ранение в бою. Тамплиеры, удалившиеся в свой замок на северной оконечности мыса, держались еще неделю. Но в конце концов непрерывные атаки и подкопы под стены привели к неизбежному результату. Стены этого самого сильного оборонительного сооружения города рухнули. Великий магистр тамплиеров уже был обезглавлен, когда оставшиеся в живых попытались начать переговоры, чтобы спасти женщин и детей, укрывшихся вместе с ними. А когда поврежденные стены рухнули, последние тамплиеры Акры вместе с множеством врагов были погребены под дымящимися руинами.

Весь город Акра – его фортификационные сооружения, стены, башни, дома торговцев и склады, а также портовые сооружения, через которые проходило множество грузов, – был разрушен и сожжен. В течение нескольких дней те немногочисленные места, которые еще остались в латинской сфере влияния, были покинуты. Люди бежали на корабли и поспешно отплывали из Бейрута, Тира, Хайфы и Тортозы. Тир, который в 332 году до н. э. оказал самое сильное сопротивление из всех финикийских городов Александру Великому, пал последним. Он был покинут 14 июля 1291 года. Но если Александр принес с собой на Восток греческую культуру, турецкие мамлюки не принесли ничего, кроме огня и меча. Бейбарс и его преемники, в том числе султан Халиль, исполнили мечту Саладина – изгнали франков с Востока. Но они не принесли с собой мусульманскую цивилизацию, которую знал Саладин. Выбирать можно было между разрухой, которую несли с собой мамлюки, и разрухой, которую несли татарские орды.

Тысячи христиан оказались на невольничьих рынках Востока. Предложение настолько превысило спрос, что цена достигшей брачного возраста молодой женщины составляла всего лишь одну серебряную монету. Крестовые походы завершились. Канула в небытие мечта об Отремере. Латинскому королевству Востока пришел конец. После этого энергия латинян и других западноевропейцев направлялась в основном друг против друга. Беженец среди многих других беженцев на Кипре Жан де Вилье, великий магистр ордена святого Иоанна, писал, что его сердце болит и тревожится и он охвачен горем.

Глава 7

Крестоносцы в изгнании

Судьба изгнанников всегда печальна, но судьба бывших латинских поселенцев Отремера была намного печальнее других. Они лишились не только жилья и имущества, но и земли. У них не было ничего, кроме того, что они смогли унести с собой. Их присутствие на острове служило киприотам постоянным напоминанием о том несчастье, которое постигло христианский мир. А как писал Стивен Рансимен, «киприотам не нужно было напоминание. Весь следующий век дамы острова, выходя из дома, неизменно надевали черные плащи, закрывающие их с головы до пят. Это был знак траура по Отремеру». С другой стороны, великие военные ордены, хотя тоже лишились собственности, замков и обширных территорий, все еще были очень богаты, имея средства и владения в Европе. На Кипре орден святого Иоанна имел несколько поместий и собственность в Лимассоле и Никосии. На южной оконечности острова, где стоит город и порт Лимассол, у госпитальеров был замок Колосси. Понятно, что Лимассол стал их штаб-квартирой. Через несколько лет после прибытия на остров госпитальеры начали строить новую больницу.

Им повезло, что они все еще имели свое изначальное занятие. Даже если они, как и другие военные ордены, в первые годы после утраты Отремера были деморализованы, но не забыли о клятве служить бедным и больным. С тамплиерами и тевтонами было иначе. Представлялось, что, лишившись смысла существования, эти ордены неминуемо распадутся. Сначала тамплиеры, действуя совместно с госпитальерами, хотели вернуть свою прежнюю роль, устраивая набеги на побережье Палестины и Египта. В 1300 году, к примеру, из Фамагусты был отправлен флот, который высадил в дельте небольшой отряд, сжегший деревню, после чего поплыл в Александрию, где фортификационные сооружения показались слишком крепкими для нападавших. Они вернулись на север и совершили набег на то, что осталось от Акры и Тортозы. В последующем сражении на берегу они столкнулись с сильным сопротивлением и отступили. Госпитальеры потеряли некоторое количество людей, в том числе одного рыцаря. Этот относительно незначительный поход интересен тем, что госпитальеры впервые использовали морскую силу против мусульман. Это был их первый осторожный шаг к роли христианских корсаров, которая впоследствии сделала их известной по всему Средиземноморью и Европе грозой противников.

Тамплиеры не так хорошо умели адаптироваться к окружающей действительности и потому были обречены на исчезновение. Филипп Французский, всегда отчаянно нуждавшийся в деньгах, давно нацелился на их огромные ресурсы и собственность. Возможность наложить руки на богатства тамплиеров существовала, поскольку Франция в то время находилась под юрисдикцией инквизиции. Главный инквизитор Франции был личным исповедником Филиппа, так что Филипп располагал всеми необходимыми для этого средствами. В 1307 году, когда великий магистр ордена Жак де Моле и почти все тамплиеры были во Франции, король нанес удар. Все они были арестованы по обвинению в богохульстве и ереси. В основном обвинения касались церемонии инициации, когда в орден принимались новые рыцари. Церемония была тайной. И поскольку никто, кроме тамплиера, не мог сказать, что там происходило, против ордена можно было выдвинуть любое обвинение. Если тамплиеры отрицали, инквизиция утверждала, что они лгут. С другой стороны, используя пытки, можно было заставить человека признаться в чем угодно. Инквизиция предвосхитила процессы, практики и даже публичные признания Советской России на много веков.

Тамплиеры обвинялись в том, что во время церемонии инициации кандидату предлагались трижды отречься от Христа, три раза плюнуть на распятие и трижды поцеловать члена ордена, представлявшего его, – в ягодицы, в гениталии и в губы. Их также обвиняли в поклонении таинственному божеству Бафомету и участии в гомосексуальных оргиях. Подтвердить или опровергнуть эти обвинения невозможно. Вопрос их правдивости или лживости навсегда останется открытым. Нельзя полагаться на свидетельства, полученные под пытками, особенно если обвинитель кровно заинтересован в осуждении обвиняемых, поскольку получает их деньги и собственность. Тем не менее некоторые обвинения могут быть правдой. Тройное отречение от Христа в тот простой век могло быть средством внушения новичку, что его преданность ордену полная и абсолютная и она даже имеет приоритет перед преданностью основателю христианства, которому орден обязан служить. Поцелуи в ягодицы и гениталии – весьма распространенное обвинение против тех, кого подозревают в черной магии и колдовстве. Обвинение в содомии, выдвинутое против тамплиеров, – за это по церковным канонам полагается смерть, – весьма серьезно. Гомосексуальные отношения всегда легко принимались на Востоке, и тамплиеры, как и все латиняне Отремера, не могли не попасть под влияние атмосферы мусульманского мира, который их окружал. Кроме того, хотя тамплиеры, как и рыцари ордена святого Иоанна, давали обет целомудрия, они все же были не духовными лицами, а нормальными молодыми мужчинами. От спартанцев до пруссов гомосексуализм всегда был распространен в военных кастах. В 1312 году орден тамплиеров был ликвидирован, и его последний великий магистр Жак де Моле сгорел на костре. Другие руководящие лица ордена были приговорены к пожизненному заключению. Если целью Филиппа было присвоение всех богатств тамплиеров себе лично, он по большей части потерпел неудачу. Помимо земель и собственности в Кастилии, Арагоне, Португалии и Майорке, все владения тамплиеров были переданы папской буллой ордену святого Иоанна. В конечном счете госпитальеры оказались в самом большом выигрыше после гибели своих главных соперников.

У Тевтонского ордена была иная судьба. Он сформировался последним из военных орденов и вначале был аналогом ордена госпитальеров – имел больницу в Иерусалиме. Впоследствии в нем стала доминировать военная составляющая. После изгнания христиан из Отремера орден нашел новую цель в Европе – стал авангардом германской колонизации Пруссии. Территории, которые они захватывали в языческой Пруссии и на которых сразу строили церкви и замки, автоматически передавались папе. Он, в свою очередь, возвращал их ордену в качестве феода. Поскольку орден участвовал в христианизации язычников, их военные действия в Пруссии считались Крестовым походом. В конце концов тевтонские рыцари, позабыв о своей изначальной госпитальной функции (и даже о крестоносном рвении), стали чисто политико-военной организацией, управляющей обширнейшими поместьями на недавно завоеванных территориях. Они были первопроходцами немецкого движения Drang nach Osten, которое завершилось много веков спустя катастрофой для немцев в России. Сам орден фактически прекратил свое существование в 1410 году, когда был разбит при Таннен-берге польским королем Владиславом.

Годы 1291–1310, которые госпитальеры провели на Кипре, были отмечены в первую очередь утратой цели и, кроме этого, растущим пониманием того, что орден, если хочет выжить, должен изменить свой характер. После нескольких небольших кампаний, аналогичных набегу на Египет и Палестину, рыцари, судя по всему, осознали, что их будущее связано не с военным делом, а с военно-морским. Теперь они стали островитянами и могли продолжать вести войну с мусульманами только на море. В документах 1300 года упоминается небольшой флот, принадлежащий ордену. Титул Admiratus – адмирал – появился годом позже. Да, у рыцарей и раньше были корабли, но это были транспортные суда, которые использовались для перевозки войск и запасов в Палестину. Они их использовали и на Кипре для доставки людей и грузов из Европы в свою штаб-квартиру в Лимассоле. Но только в кипрский период мы слышим о наличии у ордена военных кораблей – галер и галеасов. Возможно, они предназначались для Крестового похода, который так и не начался. К этому Крестовому походу папа Клемент призывал в течение нескольких лет, но на его организацию не было средств, не было и желания участников. Крестоносный дух в Европе пришел в упадок. Именно в это время на Кипре прозорливый великий магистр Гийом де Вилл аре кардинально реорганизовал орден, укрепил дисциплину, обеспечил его дополнительной собственностью и привилегиями в Европе и гарантировал его дальнейшее существование.

Тем не менее, хотя рыцари ордена святого Иоанна имели владения на Кипре и постепенно восстановились после материальных и моральных потерь, ставших результатом их изгнания из Отремера, их положение оставалось неудовлетворительным. Латинский король Кипра Генрих, потомок бывших королей Иерусалима, был исполнен решимости не дать им получить больше владений на острове. Он знал, каким влиянием пользовались госпитальеры и тамплиеры в Палестине и как повлияли на упадок королевства, в частности своей взаимной враждебностью. Он не желал, чтобы они действовали таким же образом в его стране, и всячески старался дать понять орденам, что их терпят из милости. И король, и его бароны относились к рыцарям с большой подозрительностью. Описывая этот период истории ордена, Райли-Смит обобщает его достижения и характер на протяжении предшествующих веков: «Если историки преувеличили силу ордена, то они явно недооценили его настоящую историческую важность. Не только он был одним из самых важных институтов на латинском Востоке, но и его руководители были великими людьми во многих европейских государствах. Это была одна из первых свободных международных организаций – орденов церкви. Идеалы ордена, касающиеся ухода за больными и заботы о бедных, создали стандарт, которому следовали многие в период позднего Средневековья. Орден провозгласил, вероятно наиболее характерно, крестоносный идеал: то причудливое смешение благотворительности и драчливости, которое оказало такой глубокий эффект на всю западную мысль развитого Средневековья. В века своего превосходства он был инструментом пап, а в его внутренней истории отражались изменения социальной и экономической структуры Европы: не только подъем рыцарского класса, но и появление капиталистической денежной экономики».

Возможность обзавестись территорией, которую они смогут по праву назвать своей, представилась в 1306 году. Генуэзский пират и авантюрист Виньоло деи Виньоли взял в аренду острова Кос и Лерое из группы Додеканских островов в Эгейском море. Он предложил великому магистру Фульку де Вилларе (который стал преемником своего дяди Гийома), чтобы орден объединил свои силы с его силами. Вместе они смогут захватить все острова в регионе. За это он будет удерживать треть дохода. Тот факт, что острова – часть Византийской империи, судя по всему, совсем его не беспокоил (Латинское королевство Константинополя рухнуло в 1261 году, и греческий император снова был на троне). Великий магистр де Вилларе внимательно выслушал посетителя и одобрил его план, но решил, что должен заручиться согласием папы, прежде чем направить своих людей против того, что, по крайней мере теоретически, было территорией другого христианского монарха. Получить согласие оказалось несложно. Византийский правитель Родоса отказался от подчинения константинопольскому императору и стал управлять островом, как небольшим независимым государством. Тем не менее это было христианское государство, родосские греки принадлежали к ортодоксальной греческой церкви, и только самая изощренная казуистика могла оправдать нападение на него. Фульку де Вилларе повезло. Папа Клемент V, который впоследствии присоединился к Филиппу Французскому в деле уничтожения тамплиеров, был циничным казуистом и человеком, который легко мог договориться со своей совестью.

Глава 8

Островной дом

Родос – один из самых красивых островов в Эгейском море. Он также является самым восточным, расположенным всего в десяти милях от мыса Алипо в Малой Азии. По проливу между островом и материком, в котором господствовали турки, проходила большая часть торговых судов, идущих из портов и гаваней севера в порты Леванта, Сирии, Палестины и Египта. Они везли предметы роскоши с Востока – специи, шелка и сахар, с Черного моря – зерно и лес. Таким образом, Родос был великолепно расположен для той цели, которой рыцари теперь намеревались себя посвятить, – постоянного беспокойства мусульманского мира, нарушения его торговли. Если они больше не могут сражаться с врагом на земле, придется перенести боевые действия на море.

Остров, которому предстояло стать домом ордена на два столетия, имел долгую и славную историю. Родосские моряки были известны своим опытом и способностями еще с классических времен. Например, одним из прославленных мореплавателей при Птолемее, главным штурманом египетского флота был Тимосфен Родосский. Морские традиции продолжились и в дни Римской империи. Именно родосцы стали костяком имперского флота на Востоке. Островитяне, с детства привыкшие к морю, прекрасно проявили себя в флотском деле. И если двумя веками позже рыцари ордена святого Иоанна достигли таких прекрасных результатов, выступая против мусульман на море, немалая заслуга в этом принадлежит родосцам, служившим на кораблях ордена.

Остров был назван Rhodes по названию цветов, очень похожих на розу, которых там было очень много, а из винограда, росшего в долинах по обе стороны от главного горного хребта, делали самое знаменитое вино Древнего мира. Остров длиной сорок пять миль и шириной (в самом широком месте) около двадцати миль был богат не только виноградом. Там росли оливы и рожковое дерево. На плодородной земле можно было выращивать любые злаки. Горный хребет, протянувшийся с северо-востока на юго-запад, – нечто вроде хребта острова. Его высшая точка располагается почти в центре, где гора Анаваро поднимается на высоту почти 4000 футов. Это великолепный наблюдательный пункт, с которого можно было постоянно держать под контролем побережье Малой Азии, а также архипелаг, расположенный севернее. В ясный день можно было увидеть даже гору Ида на Крите. Склоны гор и холмов были покрыты густыми сосновыми лесами, дававшими отличную древесину для судостроения. Родосцы строили лучшие суда на Средиземноморье. Климат на острове был приятным и здоровым, преимущественно с западными ветрами. Летом обстановку оживляли северные ветры, которые преобладали в этом сезоне над всем Эгейским морем. Только в июле и августе люди страдали от жарких ветров с материковой части Малой Азии. Со склонов главного горного хребта стекали многочисленные ручьи и реки.

На Родосе было несколько деревушек и только один город. Он располагался на востоке острова, где некогда можно было видеть одно из чудес света – Колосс Родосский, гигантскую бронзовую статую солнечного бога Гелиоса, возвышавшуюся на сто пять футов над городской гаванью. Гавань определяла размер города. С античных времен на Родосе было две искусственные гавани, которые построили и содержали византийцы. Рыцарям предстояло сделать их более эффективными и лучше защищенными. Северная гавань была портом для галер – Porto Maridraccio. Она имела узкий вход шириной не более 600 футов. Южная гавань была торговым портом – Porto Mercantile. Обе они в свое время были окружены впечатляющими оборонительными сооружениями, которые должны были защитить их от нападений врага. Город был спроектирован в классическом византийском стиле – в виде амфитеатра, который возвышался над гаванями. Именно здесь, на его месте рыцарям ордена святого Иоанна предстояло построить комплекс фортификационных сооружений, достаточно сильных, чтобы противостоять самым сильным армиям и флотам. В I веке до н. э. греческий географ Страбон писал о Родосе так: «Город Родос лежит на восточной оконечности острова. Своими гаванями, улицами и стенами он настолько выделяется среди прочих городов, что мы не могли бы назвать другого города, не только лучшего, но хотя бы равного ему».

Великий магистр Фульк де Вилларе, знавший все о привлекательности острова, мог бы воскликнуть, как шекспировский Стефано: «Выходит, славное у меня будет королевство!» Но прежде всего остров надо было завоевать, а это могло оказаться совсем не легким делом. Жители Родоса неоднократно доказывали, что они отважны и изобретательны. Будучи ортодоксальными греками, они знали, как вели себя латиняне, завоевав Константинополь. Им также было известно, как плохо латиняне управляли территориями материковой Греции, которые впоследствии оказались под их контролем. Родосцы процветали, имея развитое сельское хозяйство, пользуясь свободой от византийских налогов и получая немалые доходы от пиратства, которым они занимались на мусульманских торговых путях. Они не имели абсолютно никакого желания позволить латинянам захватить свой остров, обложить жителей налогами и отобрать доходы от пиратской деятельности.

Первая высадка была произведена летом 1307 года с флотилии галер, принадлежащей госпитальерам и их союзникам генуэзцам. К осени того же года они сумели захватить только крепость Фераклос, расположенную в головной части большой бухты на восточном берегу. Однако в ноябре госпитальерам повезло. Они овладели важным укрепленным пунктом – крепостью на горе Филеремос. В этом им помог предатель из греков, ночью открывший боковые ворота. Согласно традиции, на закате, когда овцы возвращаются с пастбища, рыцари, используя ту же уловку, что Одиссей, обманувший Полифема, проскользнули в ворота, надев овечьи шкуры. Захват этой крепости, расположенной всего в десяти милях к югу от города Родоса, был очень важным моментом. И папа Клемент сразу заявил, что отныне госпитальеры хозяева острова. Но прошло еще два года, прежде чем город пал.

Длительное и совершенно неожиданное сопротивление родосцев сильно истощило ресурсы ордена, так что им даже пришлось заложить свои доходы за двадцать лет венецианскому ростовщику. За время этой кампании госпитальеры убедились, что город, который они хотели захватить, очень выгоден для обороны. Если он так хорошо держался в окружении византийских стен и обороняемый греками, каким он станет, если его гарнизон будет укомплектован рыцарями ордена и укреплен с использованием всего богатейшего опыта, приобретенного на Востоке? В конце концов город Родос оказался в руках рыцарей, но не в результате военной операции, а благодаря везению. Император в Константинополе, услышав об осаде острова и желая во что бы то ни стало вернуть его под свой контроль, отправил к Родосу корабль с подкреплением. Корабль сбился с курса из-за целой серии штормов и в результате подошел к Кипру, где было безопасно. Он бросил якорь у стен Фамагусты и был захвачен по приказу кипрского рыцаря, который после этого убедил своего родосского хозяина перейти в другой лагерь и уговорить родосцев сдаться. Лишившись подкрепления, родосцы приняли предложенные им условия капитуляции, кстати вполне адекватные, и сдались. 15 августа 1309 года город открыл ворота ордену святого Иоанна. Фульк де Вилларе теперь обладал отличной плодородной землей на прекрасном острове, имеющем две удобные гавани и много полезных якорных стоянок вдоль берега. Иными словами, он получил превосходную базу, откуда можно было действовать против врага.

То, что об этом думали родосские греки, современные авторы не упоминали, поскольку все они были латинянами. Историю практически всегда пишут победители. Можно с уверенностью утверждать одно: за три года операций было очень мало кровопролития, а греки – народ, способный приспособиться к чему угодно, главное, чтобы уважали их свободу и ортодоксальную религию. Возможно, они говорили себе, что орден принесет дополнительное процветание их родине, и лучше уж пусть их город оккупируют эти чужеземные христиане, чем неверные, тень которых уже нависла над прибрежными водами.

Годом позже орден официально перевел свою штаб-квартиру с Кипра на Родос. При дележе трофеев с их генуэзским партнером, Виньоло, рыцари получили весь Родос за исключением двух деревень, а также острова Лемнос и Кос, с которых Виньоло действовал ранее. В обмен на помощь Виньоло должен был получить треть всех доходов, включая выручку от доходного пиратства. Орден мог позволить себе такую показную щедрость. Виньоло когда-нибудь умрет, а орден святого Иоанна вечен. Пусть даже погрязнув в тот момент в долгах, Фульк де Вилларе улыбался. Впервые после изгнания со Святой земли у ордена был постоянный дом, который, судя по всем признакам, можно было сделать приятным и процветающим. У рыцарей появилась великолепная база для ведения операций против врага и впервые за девятнадцать лет смысл жизни. Более того, согласно подтверждению папы, орден был теперь законным владельцем Родосского государства. Орден на самом деле стал суверенным. Он имел обязательства только перед папой и свою первоначальную миссию – служение бедным и больным. Их миновала судьба тамплиеров. Пока они продолжали выполнять свою миссию, они могли не опасаться за земли и наследие в Европе. И они сразу стали строить в городе Родос больницу.

Глава 9

Родосская весна

На Родосе рыцари постепенно усовершенствовали форму ордена, построили величайший на Средиземноморье город-крепость, стали самыми искусными мореплавателями Востока. Заняв Родос, они начали править и на прилегающих Додеканских островах, Косе и Калимносе, Леросе, Пископи (Тилосе), Нисиросе и Сими. Протянувшиеся, словно ожерелье, через Эгейское море, острова были плодородны и почти все имели полезные естественные гавани. Они стали внешней линией обороны Родоса. В Сирии и на Святой земле рыцари строили свои замки, как ряд концентрических фортификационных сооружений. Теперь у них были острова, выполнявшие ту же функцию. Родос в какой-то степени можно было сравнить с внутренней цитаделью, последним и главным рубежом обороны замка. Немного позже рыцари захватили Бодрум, расположенный на материке, к северу от острова Кос, а также Кастелоризо – тоже на материке, в восьмидесяти милях к востоку. Опять-таки, словно башни внешнего периметра замка, острова были отличными наблюдательными пунктами (название острова Пископи именно это и означает). Там была построена укрепленная башня, так же как и на некоторых других островах, и обязанностью гарнизона было следить за каналом между Нисиросом и Пископи и дать сигнал на Родос, если будет замечено проходящее судно.

Эти острова, в основном голые сегодня, в те времена еще имели плодородную почву и леса. О Халкии греческий ботаник писал: «Это место настолько плодородное, что урожай созревает очень рано. Как только собрали один урожай, сразу можно сеять снова. Каждый год собирают два урожая». Все острова приносили доходы ордену. Халкия также была известна своими судостроителями. На Пископи выращивали шалфей и другие травы, из которых извлекались ароматические вещества. Повсеместно выращивали зерно, фрукты и овощи. Море вокруг островов было полно рыбы. Там ловили кефаль и саргана, осьминогов и кальмаров, лобстеров и креветок и т. д. Впоследствии оказалось, что рыцарям приходилось ввозить только зерно. Для этого они нередко заключали договоры и соглашения с местными правителями на турецком побережье – эта практика сурово осуждалась папами. Но рыцари, жившие на передовой линии, давно усвоили, еще в Сирии и на Святой земле, что строгие указания из Рима почти ничего не значат. Решения всегда принимаются людьми на местах.

Форма, которую орден обрел на острове, основанная на его ранней организации, оказалась настолько эффективной, что продержалась много столетий. В своей сути она сохранилась, конечно при других условиях, и в XX веке. Во главе ордена стоял великий магистр – на Родосе он стал князем суверенного государства. Главами лангов (административных единиц) были пилиеры. Рыцари каждого ланга возглавлялись бальи. Главы лангов вместе с епископом ордена, приорами монастырской церкви, бейлифами конвентов, старшими рыцарями и рыцарями большого креста формировали совет – совещательный орган при великом магистре. Не все присутствовали на Родосе одновременно. Некоторые члены ордена находились у себя в поместьях в Европе, другие выполняли свои обязанности в госпиталях, расположенных на паломнических путях. Но все, если того требовала защита острова, были обязаны любой ценой явиться по вызову на Родос, и как можно скорее. Рыцари справедливости, военные рыцари из высокопоставленных аристократических семейств, должны были доказать свое благородное происхождение. Новички, молодые рыцари, только начинавшие службу в конвенте, должны были пройти двухлетний испытательный срок, причем один год из двух они должны были служить на галерах ордена. Такое обучение было очень важным, поскольку новички не обязательно оставались на Родосе, а могли отправиться в те или иные подразделения ордена в своей стране. Там они должны были доложить о своем прибытии своему руководителю, который мог поручить им любые обязанности, военные или дипломатические. Но не было ни малейших сомнений в том, что в тот самый момент, когда поступит вызов из их маленького островного дома в восточной части Средиземного моря, они немедленно со всей поспешностью отправятся туда. С другой стороны, некоторые члены ордена могли прожить на Родосе всю жизнь. Это зависело не только от их склонностей, но и от ситуации с рабочей силой в городе-крепости.

Пилиеры, главы восьми лангов, имели каждый отдельную функцию. Так, пилиер Италии был адмиралом, Франции – госпитальером, Прованса – великим командором, Англии – туркопилиером, или генералом от легкой кавалерии. Разумеется, между лангами неизбежно возникало соперничество, так же как отдельные члены ордена яростно конкурировали между собой, желая подняться по служебной лестнице и занять один из ключевых постов. Конкуренция имеет свои преимущества, но также и недостатки. Соперничество, когда оно контролировалось твердой рукой великого магистра и советом, служило для повышения эффективности в бою. С другой стороны, дух соперничества, особенно между молодыми аристократами, в жилах которых текла горячая кровь, мог привести к ссорам, разногласиям и открытым мятежам. Нечто подобное случилось во время правления Фулька де Вилларе, и в 1317 году человек, так много сделавший для ордена, был отстранен от должности и его место занял соперник. Но в целом система, несомненно, работала, иначе она не смогла бы просуществовать так много веков.

Великий магистр, который, естественно, был рыцарем справедливости, первоначально избирался своими товарищами – рыцарями справедливости. Все должны были провести три года в море – в караванах, три года в конвенте и иметь тринадцатилетний стаж служения в должности. Процедура выборов была не так проста, как можно было ожидать, поскольку проводилось отдельное голосование в лангах. Капелланы и братья-священники тоже имели право голосовать. В итоге после трех разных этапов голосования шестнадцать выборщиков отдавали свои голоса за или против нового великого магистра. Дополнительно выбирался один рыцарь на случай, если голоса разделятся поровну. Свидетельством напряженной лоббистской деятельности является то, что семнадцатый выборщик довольно часто вступал в игру. А учитывая превосходство Франции в ордене, неудивительно, что в годы пребывания на Родосе почти 75 процентов великих магистров были французами.

Ни в коем случае нельзя забывать следующее: хотя на Родосе и позже на Мальте обычаи и вся деятельность ордена стали свободнее, он оставался в первую очередь религиозным орденом, и в нем соблюдалась строгая дисциплина, как в любом сообществе монахов. В XIII веке, как отмечает Райли-Смит, «братья отходили ко сну после вечернего богослужения и вставали перед заутреней. Они спали одетыми в шерстяное или полотняное одеяние и должны были соблюдать молчание в спальне». На самом деле, судя по всему, с самого раннего периода монахи не спали в общей спальне. И уж точно к тому времени, как они возвели великолепные здания на Родосе с отдельными обержами (подворьями) для каждого ланга, вероятно, только новички делили общую спальню. Рыцари соблюдали все церковные праздники, а также ряд других, имеющих прямое отношение к ордену. Монастырская месса святому Иоанну Крестителю проводилась раз в неделю. Также ежегодно проводились поминальные службы по всем умершим братьям. Члены ордена должны были воздерживаться и поститься в предписанное время, хотя тем, кто участвовал в караванах или других кампаниях, было разрешено есть мясо, яйца и сыр – кроме пятниц и Великого поста. С другой стороны, представляется очевидным, что в обычные дни они питались очень даже хорошо, учитывая требования, какие к ним предъявлялись, иначе они не могли бы справляться со своими обязанностями. Мясо, рыба, яйца, сыр, хлеб и вино были главными продуктами питания, хотя правила ордена подчеркивали, что члены ордена должны жить на хлебе и воде. Это означало, что всегда было в наличии легкое наказание, чтобы дисциплинировать члена ордена, который, со своей стороны, едва ли мог жаловаться, поскольку все это было в правилах ордена. Позднее жизнь членов ордена стала менее строгой. Но в первые дни на Родосе рыцари и другие братья, пребывавшие в тисках финансовых проблем, вероятнее всего, ближе, чем когда-либо в другое время, подошли к изначальным правилам ордена.

После того как орден обосновался на Родосе, его первой задачей было укрепление оборонительных сооружений. Они хотя и являлись вполне подходящими для столицы небольшого острова, но едва ли могли считаться достаточными для резиденции ордена – не приходилось сомневаться, что рано или поздно его деятельность на море спровоцирует ответную реакцию мусульман. Оборонительные сооружения были приспособлены для старого типа осады, когда использовались катапульты и баллисты для пробивания стен, а также подкопы и «минирование». В XIV веке баланс сил кардинальным образом изменился с появлением пороха. В манускрипте, хранящемся в Оксфорде и датированном 1325 годом, есть изображение пушки. Когда стали производиться пушки, фортификационные сооружения пришлось полностью перестраивать. Но пока рыцарей еще не тревожил далекий грохот на горизонте, и они довольствовались усилением и усовершенствованием существующих оборонительных сооружений. Это были высокие, сравнительно тонкие стены, ворота со сторожевыми башнями и с проходами для стражи по верху стен от одной башни к другой. Навесные бойницы – выступающие конструкции, через которые можно было лить кипящую воду или масло и бросать камни на голову нападающим, довершали облик укрепленного города тех дней, когда длинный лук и арбалет были главными видами личного оружия и осажденных, и осаждавших.

Несмотря на правила ордена и требования профессии, рыцари ордена едва ли все свободное время были заняты перестройкой своего нового города и подготовкой кораблей к будущим действиям против врага. Они не могли не обратить внимания на удивительную красоту островного дома. Даже самый глубокий аскет, вероятнее всего, понял, что Родос – это все греческое Средиземноморье в миниатюре. За городом раскинулась богатая плодородная земля, на которой виднелись многочисленные фруктовые деревья и белые византийские часовни. Равнины заросли виноградниками. Вдали виднелся «хребет» острова – известняковые холмы, кажущиеся пурпурными, когда солнце садится над обширной, украшенной барашками волн гладью Эгейского моря. На рассвете, когда едва брезжило над азиатским материком, землей врагов ордена, Карийские горы грозно выступают из тьмы, словно напоминая о почти безграничном могуществе турок. Воздух насыщен ароматами сосен и чабреца, земляничного дерева, мирта и многочисленных трав, покрывающих склоны холмов. В долинах слышится журчание воды – самый приятный звук в жарких странах, и между скалами летают бабочки, словно облака конфетти.

Глава 10

Смерть драконам

Через два года после того, как рыцари заняли Родос, произошло сражение, никак не связанное с мусульманами. Оно вошло если не в историю, то в легенды. Рыцарь из Прованса Дьедонне де Гозон убил дракона. В долине под горой Святого Стефана, немного южнее города Родос, устроил свое логово дракон и, как и следует представителям его вида, начал охотиться на местное крестьянство, в первую очередь на деревенских девушек. Многие рыцари в то или иное время выходили на бой с драконом, но все погибали, и великий магистр строжайше запретил сражаться с чудовищем. Дьедонне де Гозон, однако, был полон решимости избавить остров от этой страшной угрозы. Он построил модель чудовища, основанную на описаниях тех людей, которые его видели. Кроме того, он соответствующим образом натаскал собак, намереваясь убить дракона лично, пока собаки отвлекут его внимание. Решив, что подготовка завершена, Дьедонне выехал на равнину. Дракона он обнаружил в логове и убил его. За непокорность его исключили из ордена. Это решение вызвало такой яростный протест, что рыцарь был восстановлен в ордене. Какова бы ни была подоплека истории (вполне возможно, на равнине у озера поселилась крупная рептилия или даже нильский крокодил), существование Дьедонне де Гозона не подвергается сомнению. Он неоднократно упоминается в архивах ордена как «убийца дракона». А в 1346 году он стал великим магистром.

Однако драконом, который занимал умы рыцарей на протяжении будущих веков, была растущая сила турок, приближавшихся с Востока, всегда считавшегося домом драконов. Через два года после того, как рыцари утвердились на Родосе, орден столкнулся с первым вызовом со стороны этого грозного врага. И вызов был на море. Турецкая эскадра из двадцати кораблей напала на Аморгос, самый восточный остров Кикладского архипелага. Аморгос находится в сотне миль к северо-западу от Родоса, так что, на первый взгляд, турки вовсе не посягали на острова, которые были под контролем рыцарей. Но с другой стороны, он находился только в пятидесяти милях к востоку от Коса. Турецкая оккупация Аморгоса стала бы угрозой не только для Коса, но и для Калимноса и Дероса, северных бастионов маленькой империи рыцарей. Возможно, турки не имели намерения утверждаться на Аморгосе, хотя там была удобная гавань, а стремились только к грабежу и насилию (женщины Аморгоса славились своей красотой еще с классических времен). Фульк де Вилларе тем не менее увидел прямую угрозу внешней обороне Родоса и немедленно отправил флот ордена на север. В последовавшем бою флот турок был разбит. Они потеряли почти все свои корабли и людей. С той поры по Эгейскому морю распространилась весть, что на море появилась новая могущественная сила. На небольших удаленных островах, которые раньше защищал византийский флот, у жителей появилась надежда, что они не всегда будут страдать от набегов пиратов. Крест святого Иоанна теперь распростерся над темным, словно вино, морем.

В том же году рыцари вместе с флотом короля Кипра одержали верх над оттоманским флотом в проливе между островом Самос и знаменитым древним городом Эфес. Все, что было совершено всего лишь за два года обоснования ордена на Кипре, указывает на всю серьезность, с которой рыцари относились к своим обязанностям, и на их удивительную действенность. И все же, возможно, поскольку арена их деятельности была слишком далека от Европы, многие принцы, папы и прелаты жаловались, что орден стал слишком могущественным, а добра делает мало.

Папы взирали жадными глазами на богатства ордена, и после уничтожения тамплиеров всегда находились те, кто желал краха ордена. На этой политической сцене могущество и влияние членов ордена в Европе продолжало расти.

То, что орден святого Иоанна не постигла судьба ордена храма тамплиеров, объясняется двумя фактами: во-первых, им всегда безупречно управляли, сохраняя полный порядок, а во-вторых, его деятельность рассматривалась папством как предвестие новых Крестовых походов. Следует помнить, что Родос был только острием копья, которое поддерживала и направляла сильная рука владений ордена в Европе. Без деятельности подразделений ордена в Италии, Испании, Франции, Германии и Англии Родос был бы всего лишь далеким островом в Эгейском море, захват которого – вопрос времени. Деньги, заплаченные за галеры ордена, за оборонительные сооружения города, за сложную шпионскую сеть, разбросанную по всей Малой Азии и Ближнему Востоку, которая позволяла великому магистру и совету быть хорошо информированными обо всех перемещениях врагов, приходили из Европы. В эти ранние годы были достигнуты и другие успехи, среди которых можно отметить разгром турецкого флота в районе Смирны – тогда вместе с орденом сражались корабли Франции и Венеции. Венецианцы всегда радовались помощи ордена в патрулировании Эгейского моря, поскольку у них были обширные владения и большие интересы на островах, которые являлись промежуточными этапами для их торговли с Востоком. В 1345 году был достигнут большой успех – захвачена Смирна, один из важнейших торговых портов на побережье. Чуть больше чем за тридцать лет рыцари распространили свою оберегающую силу и влияние над всей южной частью Эгейского моря. Теперь у них был и важный город Малой Азии. Это было серьезное достижение. Смирна оставалась аванпостом ордена до 1402 года, когда город пал перед татарами под предводительством Тимура Хромого – Тамерлана.

В 1365 году снова возродилась мечта многих пап, и по Европе опять распространился крестоносный дух. Папа Урбан V, пойдя навстречу просьбам Петра (Пьера), короля Кипра, найдя удобный инструмент в лице известного кармелитского проповедника, объявил новый Крестовый поход. Хотя на призыв откликнулся мало кто из английской знати, за исключением графа Херефорда, и вообще никто из Германии, собрался довольно большой французский контингент. Со всей Европы собрались рыцари «среднего звена» – даже из далекой Шотландии. В авангарде Крестового похода были рыцари святого Иоанна. Именно они возглавили священную войну, чему в немалой степени способствовало то, что они знали территорию, рельеф местности и диспозицию противника.

В середине лета 1365 года наблюдатели на стенах Родоса увидели зрелище, которое, должно быть, в немалой степени порадовало их сердце. Оно показалось неправдоподобным великому магистру Жану де Вильеу, который увел разбитые остатки ордена из Акры семьюдесятью годами раньше. Одни транспорты стояли бок о бок в торговом порту, другие – на якорях за пределами гавани. В Мандраккьо (Мандраки) лениво покачивались на воде похожие на акул галеры, зато их команды не ленились – они поднимали на борт запасы и оружие, проверяли такелаж и оснастку, в общем, готовились к выходу в море. В армаде, которая должна была восстановить позиции христиан на Востоке, было 165 кораблей. Большинство из них присланы королем Кипра. Венецианцы и госпитальеры направили большие боевые галеры. Место назначения армады держалось в секрете, поскольку у мусульман тоже были лазутчики в лагере христиан. В отличие от предыдущих Крестовых походов разделения командования не было. В армаде большинство кораблей пришли с Кипра, и потому король Петр был бесспорным лидером. Рыцари со своей стороны были рады принять такое положение дел, пока они могли выполнять свою цель – громить мусульман при любой возможности. Венецианцев заботили в первую очередь доходы. Король Петр, желая заставить врага думать, что планируется нападение на Сирию, приказал всем киприотам, жившим в Сирии, немедленно вернуться домой и прекратить все торговые контакты с этим регионом.

Военная хитрость удалась. Флот вышел в море, и, только когда корабли отошли далеко от берега, было объявлено, что целью экспедиции является Египет, а если точнее – Александрия. Этот крупнейший мусульманский порт был разумной целью. Если крестоносцы сумеют его захватить, у них будет отличная база для армии и флота для дальнейших кампаний по освобождению Святой земли.

Флот прибыл к Александрии вечером 9 октября, остановился в море у острова Фарос и первоначально был принят горожанами за торговый. Дело в том, что венецианцы вели большую часть своей восточной торговли через Александрию. Только утром горожане убедились в своей ошибке. При свете дня стало очевидно, что многие корабли, в первую очередь галеры рыцарей святого Иоанна и венецианцев, никак не могут быть торговыми. Более того, вместо того чтобы стать на якорь в восточной гавани, единственной, куда разрешалось заходить христианам, флот направился в западную гавань. Правитель города в это время совершал паломничество в Мекку, никто не ждал нападения, и городские власти не смогли быстро собрать войска и развернуть их так, чтобы не позволить крестоносцам сойти на берег.

Обнаружив, что крепкие западные стены взять штурмом тяжело, крестоносцы направили свои главные силы в восточную гавань, откуда довольно скоро ворвались в город. Жители немедленно стали уходить через южные ворота. Крестоносцы овладели Александрией всего за 24 часа. И снова, как в Антиохии в 1097 году, в Иерусалиме в 1099 году и в Константинополе в 1204 году, отправившиеся в Крестовый поход воины в очередной раз показали, что ничему не научились на кровавых ошибках предков и что они все еще обладают маниакальной дикостью furor Normannorum.

Не делая никакого различия между коптскими христианами, иудеями и мусульманами, они предали весь город мечу. Они грабили, насиловали, убивали. Тщетно король Петр пытался восстановить порядок и дисциплину. Тщетно умолял крестоносцев сохранить Александрию и организовать ее оборону против мусульманской армии, которая вот-вот подойдет. Но воины сожгли даже городские ворота, и весь город, некогда прекраснейший на всем Средиземноморье, стал напоминать склеп, освещенный пожарищами. Казалось, он задыхался от черного дыма. Как и в Константинополе, когда крестоносцы дорвались до сказочных сокровищ города, они грабили без разбору христианские церкви и мечети, частные дома и портовые склады – они позабыли о цели своей миссии. Как только нападавшие ворвались в Александрию, Крестовый поход окончился. Прошло совсем немного времени, и все корабли были доверху нагружены добычей, причем не только сокровищами. Около пяти тысяч пленных – христиан, мусульман, иудеев – уведены в рабство. В египетской Александрии рабства они не знали.

Хотя невозможно приписать ордену вину за жестокость, проявленную при осаде Александрии, полностью оправдать его тоже нельзя. Кстати, в разграблении Константинополя орден тоже принимал участие. С другой стороны, рыцари, вероятно, были не больше виноваты, чем король Петр, в возмутительной недисциплинированности и нечеловечном поведении армии. Они, как и он, выиграли бы намного больше, превратив Александрию в христианскую крепость, из которой они могли бы вести войну с мусульманами, стремясь к главной цели – возвращению Святой земли. Но этого не произошло. Когда перегруженный флот вернулся на Кипр, все попытки удержать армию и начать подготовку к долгосрочной кампании на следующий год оказались бесплодны. Крестоносцы желали лишь одного – вернуться домой в Европу и похвастаться своим обретенным богатством.

Прямым результатом захвата и разграбления Александрии стала вспыхнувшая с новой силой ненависть мусульман к христианам. Крестовый поход не только не достиг своей цели, но и спровоцировал реакцию (как и захват Иерусалима), которая рикошетом ударила по победителям. Спустя шестьдесят лет, не забыв обо всем, что произошло в Александрии, мусульмане захватили и разорили Кипр, где так же не щадили христиан, как те в свое время не щадили их. Падение последнего важного латинского королевства в восточной части Средиземноморья явилось местью за бесчинства христиан в Александрии.

Разрушение города, о котором определенно сожалели король Петр и госпитальеры, стало ударом и для Венеции, хотя и по другим причинам. Венецианцы рассчитывали, что, захватив город, они смогут безмерно увеличить свою торговлю с Востоком и, когда Александрия перейдет под контроль латинян, их город станет еще богаче. Их надеждам не суждено было сбыться. Причина радоваться была разве что у генуэзцев, которые принимали лишь небольшое участие в экспедиции. Они радовались неудаче своих извечных соперников, а также тому, что их отсутствие на сцене мусульманский мир посчитал поведением, заслуживающим одобрения. Еще одним исходом кампании 1365 года стало то, что на несколько лет снабжение Европы предметами восточной роскоши прекратилось. Если не считать добычи, которая прибыла в Европу из Александрии – и, безусловно, на Родос тоже, – никакой выгоды из этого Крестового похода, на которую рассчитывали папа и король Петр, считавшие его началом новой эры на Востоке, извлечено не было. В конечном счете и христиане, и мусульмане оказались в проигрыше.

Глава 11

Люди, море, корабли

Эгейское море было театром боевых действий, на котором рыцари святого Иоанна вели борьбу с врагом в течение двух столетий. Они узнали его так же хорошо, как их предки пустыни Сирии и горные тропы Ливана. В сезон зимних штормов они взирали на море только с городских стен Родоса; ведь в ноябре, а иногда даже месяцем раньше, в море выходить уже было невозможно. Как и древние, рыцари на зиму вытаскивали галеры на берег для ремонта и переоборудования или ставили их на якорь в защищенной гавани Мандраккьо. В апреле или мае галеры снова спускали на воду, и они отправлялись на поиски вражеских торговых судов или устремлялись, словно некие водяные насекомые на ножках-веслах, к Пископи, получив сигнал, что вражеские торговые суда следуют через пролив.

В этом море, ставшем неотъемлемой частью жизни госпитальеров, было больше островов, чем в любом другом районе Средиземноморья. Именно здесь тысячелетиями ранее люди развили и усовершенствовали искусство навигации. Им помогало то, что, отходя от одного острова, они почти всегда видели другой. Также это единственный район Средиземного моря, где дуют сильные постоянные ветры на протяжении всех летних – мореходных – месяцев. В июле и августе здесь – это северо-западные пассаты. Они слегка отклоняются от направления ночью, но возвращаются к нему после восхода солнца и достигают максимальной силы ближе к вечеру.

Тогда гребцы на галерах могут немного передохнуть. Родосские моряки ставили высокие косые паруса, и галера неслась вперед с максимальной скоростью. Это сезон благоприятной погоды, Bel Tempo. Северо-западные пассаты также называли Beltemp – слово впоследствии было искажено и превратилось в Meltem, и сегодня эти ветры называют мельтеми. В летние месяцы, если не считать легкой утренней дымки, здесь не бывает туманов, и видимость все время остается превосходной. Северные ветры очищают атмосферу, и, таким образом, создается феномен греческого света, необычайно яркого и чистого, благодаря которому предмет, находящийся на расстоянии нескольких миль, виден так же четко, как вблизи. Весной и осенью, когда нет мельтеми, море спокойно и легкий туман, который жители Родоса называют calina, лежит на поверхности, словно дымчатый глянец. Горные вершины на островах, где у рыцарей размещены наблюдательные пункты, возвышаются над туманом, и оттуда можно рассмотреть мачты и реи кораблей, двигающихся по каналам между островами. Именно тогда, по сигналу, ожидающая галера устремляется вперед, никем не замеченная, и успевает подойти близко к противнику, прежде чем команда заметит ее узкий корпус, выплывающий из глянцевого тумана.

Как и всем средиземноморским морякам, рыцарям не приходилось иметь дело с приливно-отливными явлениями, поскольку подъем и опускание воды здесь незначительны – разве что речь может идти о нескольких дюймах. Течения, однако, другая проблема, и лоцманы, знакомые с морем вокруг острова с детства, должны знать, с каким течением можно столкнуться в проливах между островами. Галера на веслах могла идти со скоростью четырех с половиной узлов или около семи узлов при попутном ветре. Это означало, что течение, имеющее скорость около половины узла, было фактором, с которым приходилось считаться. Используя свои знания о направлении и скорости течения, хороший лоцман мог помочь капитану захватить судно, даже если по всему видно, что торговому судну удастся ускользнуть. Севернее вдоль Дарданелл, где Черное море соединяется с Эгейским, имелось сильное поверхностное течение, направлявшееся на юго-запад. Но оно находилось за пределами района действия родосских галер. Больше всего родосцев интересовало южное течение, которое под воздействием мельтеми постоянно несло свои воды вдоль островов, мысов и заливов моря. Поскольку есть течение, движущееся по часовой стрелке вокруг всего Средиземного моря – его сила может изменяться, однако оно присутствует всегда, – лоцманы должны принимать его во внимание, двигаясь вдоль материкового побережья. Течение проходит мимо Кипра, поворачивает на запад, встречаясь с западным побережьем Турции, после чего направляется на север. Летом течение, вызванное мельтеми, может остановить это течение или даже повернуть в обратном направлении, но в другое время лоцману приходится с ним считаться. Точно так же между островами, в зависимости от направления ветра, возникают чисто местные течения, скорость которых достигает двух узлов. Их тоже приходится принимать в расчет. Опытные лоцманы Родоса, отличные галеры и высокие боевые качества рыцарей и воинов позволили ордену установить господство в этих многочисленных узких протоках. Южные штормы, приносящие с собой густую облачность (хотя почти и не встречающиеся в летние месяцы), могли свести на нет все остальные течения и дать новое течение, текущее в северном направлении, до Босфора и Дарданелл.

Вокруг Родоса мельтеми, которые летом управляют всеми условиями в Эгейском море, вместо того чтобы дуть с северо-запада, поворачивали к азиатскому материку и дули практически с запада. Это создавало хороший рабочий ветер для парусников, следовавших к северным островам вроде Коса и Лероса и даже к Смирне. А для патрулирования вдоль южного берега галеры имели попутный ветер с кормы. На Родосе преобладающими ветрами были западные. В середине лета они могли сменяться прохладными северными, но также были времена, когда низкая облачность над Азией предвещала самую неприятную погоду на острове – неприятную только для сухопутного жителя, поскольку моряки могли ее очень хорошо использовать. Это происходило, когда раскаленный воздух над тысячами квадратных миль выжженной солнцем земли начинал перемещаться на восток, поднимая температуру и влажность. Жителям Родоса оставалось только закрывать ставни и сидеть дома, задыхаясь в потной темноте. В такое время галеры или торговые суда в море находили удобные якорные стоянки и укрывались у юго-восточных берегов острова. Этот летний ветер можно было использовать, чтобы добраться до западных островов, к примеру до Крита. Еще родосские лоцманы, капитаны судов и моряки должны были знать о возможности типично островных шквалов, которые зарождались над высокими известняковыми вершинами островов Эгейского моря. Сильные ветры с севера порывами спускались вдоль склонов в долины на подветренной стороне гористых островов или мысов, и мореплаватель, незнакомый с этим морем, понадеявшийся найти тихое укрытие в его водах, мог подвергнуться атаке мощнейшего порыва, вполне способного сломать корабельную мачту.

За исключением одного места у берегов Крита, где глубина довольно велика, Эгейское море относительно мелкое. Это значит, что любой сильный ветер вызовет короткие и крайне неприятные волны намного быстрее, чем в глубоководном море или в океане. В таких условиях, если волны бьют с траверза, узкие галеры с относительно небольшой осадкой не могут следовать своим курсом. Если вокруг достаточно места, они могут повернуть и пойти по ветру, а если нет, они должны повернуться носом к волне, и гребцам тогда придется приложить максимум усилий, чтобы удержать галеру на этом курсе.

От людей, которые ворочали тяжелыми вальками весел, зависела скорость галеры. Особенно важна была скорость при заходе на таран. До появления пушек таран был главным средством борьбы военной галеры. Его можно было использовать двумя способами: или для нанесения прямого носового удара, имеющего цель пробить борт противника, или для нанесения скользящего удара вдоль борта корабля противника, чтобы снести весла и оставить корабль без движения. Последним актом обоих действий было сближение с противником, фиксирование его с помощью абордажных крюков и собственно абордаж. Когда галера идет в атаку, лучники и арбалетчики открывают огонь, чтобы расчистить палубу корабля противника и облегчить проникновение на нее абордажной команде, как правило состоявшей из рыцарей и тяжеловооруженных воинов, которые стояли на платформе перед главной мачтой – rambades. Впоследствии на этой платформе стали ставить легкие пушки и другие орудия, использовавшиеся для уничтожения живой силы противника и чтобы освободить палубу.

Человеческая машина, работавшая под палубами в неимоверно трудных условиях, состояла из осужденных преступников и пленных мусульманских рабов. Позже к ним добавились buonavoglie – буоневольи. Это люди, избежавшие тюрьмы, которая ожидала должников. По договоренности с кредиторами они должны были отслужить определенное количество лет, после чего их долг будет списан. Эти люди получали определенную плату и находились в лучших условиях, чем рабы и преступники. Чтобы их можно было отличить, буоневольи носили оригинальную стрижку (как некоторые краснокожие) – выбривали голову, оставляя только клок волос посредине.

Условия жизни рабов на галерах описывали неоднократно, и во многих языках в обиход вошло выражение «работаю как раб на галерах». Хорошее описание оставил француз, который сам был осужден на труд на галере. Хотя он жил несколькими веками позже, но ни корабли, ни условия содержания людей на них почти не изменились.

«Рабов приковывали вшестером на банку; банки были шириной 4 фута и покрывались дерюгой, набитой шерстью, поверх которой набрасывалась овчина, ниспадавшая до пола. Офицер, бывший начальником над рабами, оставался на кормовой части вместе с капитаном и получал от него приказы. Были еще два унтер-офицера, один в середине и один на носу. Все они были вооружены бичами, которыми стегали голые спины рабов. Когда капитан отдавал приказ грести, офицер подавал сигнал серебряным свистком, висевшим у него на шее на шнурке. Унтер-офицеры повторяли сигнал, и вскоре все пятьдесят весел врезались в воду. Представьте себе: шесть мужчин, прикованных к скамье, голые – в чем мать родила, у каждого одна нога упирается в специальный упор, другая приподнята и упирается в скамью, стоящую перед ним, в руках тяжелое весло. Они с напряжением отклоняются назад, их руки при этом вытянуты вперед и толкают валек весла от спин тех, кто сидит перед ними. Иногда рабам приходилось грести по десять, двенадцать и даже двадцать часов без отдыха, и в таких случаях офицер ходил взад-вперед и клал в рот гребцам хлеб, смоченный в вине, чтобы они не падали от изнеможения. Капитан требовал от офицеров усилить удары, и, если раб падал от истощения на свое весло, его часто забивали до смерти и без церемоний выбрасывали за борт».

Неудивительно, что бунты рабов на галерах отличались невообразимой жестокостью. Они нередко происходили во время ближнего боя или при абордаже. Если случалось так, что их корабль был захвачен противником, рабы гремели цепями и требовали освобождения. Если было захвачено мусульманское судно, почти все рабы были христианами, и наоборот. Именно захваченный и разбитый враг был основной рабочей силой на галере. Использование галерных рабов в море создавало определенные проблемы на суше. Рабы не могли постоянно находиться на корабле, так что для них приходилось сооружать тюремное жилье на берегу. Кроме этого, нужна была стража, обеспечивающая максимальную безопасность, поскольку бунт рабов на суше мог быть еще страшнее, чем бунт на корабле. Зимой, когда галеры ремонтировались и готовились к следующему сезону, рабов использовали на портовых работах и строительстве оборонительных сооружений. Многие стены и укрепленные башни Родоса построены рабами, работавшими под надзором родосских каменщиков по проектам итальянских военных архитекторов. Неудивительно, что итальянец, глядя на турецких галерных рабов, мог воскликнуть: «Несчастные создания! Должно быть, они завидуют мертвым!» Однако в точности такая же судьба выпадала христианам, которые попадали в плен к мусульманам. Многие рыцари ордена святого Иоанна могли окончить свои дни прикованными к скамьям на галерах, если их не выкупали. Суровый мир воспитывает суровых людей. В поединке между крестом и полумесяцем, который продолжался на Средиземноморье на протяжении пяти веков, с этими условиями жизни познакомились многие.

Между тем внешне галеры были довольно красивы. Тонкие изящные обводы сходились впереди к обильно украшенному носу с резной фигурой над водорезом, а сзади – к не менее пышно украшенной корме, где жили офицеры. На типичной галере того периода капитан был рыцарем ордена, а его помощником – профессиональный родосский мореплаватель, который отвечал за родосских моряков, занимавшихся такелажем и парусным вооружением и выполнявших всю работу по кораблю. Вторым по старшинству тоже был рыцарь. Также на корабле было несколько новичков, которые должны были пройти годовой испытательный срок в море. На галере того периода было около 200 гребцов, от 50 до 200 солдат и до 50 матросов. Среди последних были плотники, монтажники, кок, брадобрей (он же выполнял и обязанности хирурга) и его помощники, один или несколько лоцманов и кормчие. Карты существовали, но знания рифов и мысов, островов, заливов и якорных стоянок по большей части хранились в голове лоцманов.

Предком галеры был византийский дромон, он же «бегун», а уж его предков следует искать во времена финикийцев, классической Греции и Рима. Большая галера венецианского типа могла иметь длину 180 футов, тогда как родосские галеры, как правило, были короче. Ширина такого корабля составляла около 19 футов, глубина трюма – 8 футов. Даже при общей длине 180 футов, длина по ватерлинии составляла не более 125 футов, поскольку имелся очень длинный выступ на носу и почти такой же на корме. Галеру создавали как быстроходное и мобильное судно, а не для перевозки грузов, и для хождения по морю в летние бесштормовые месяцы, а не в непогоду. На ней было две, иногда три короткие мачты с косыми парусами, известными еще римлянам, но потом исчезнувшими до прихода арабов, которые сохранили их на Красном море и для муссонной торговли с Индией. Косой парус был до изобретения гафеля самым эффективным для любых целей. Чтобы его поднять и убрать, требовалось мало людей, он хорошо показал себя при движении на ветер, а с двумя главными косыми парусами, растянутыми в разные стороны (прямой парус, взятый на гитовы за середину), был сбалансирован и работал стабильно. Другой тип судна, ходивший по Средиземноморью в то время, – «круглое судно», торговое.

«Круглое судно», как и галера, уходит корнями во времена финикийцев, которые называли его gaulos – за форму, зачастую напоминающую половину грецкого ореха. Оно было создано для перевозки грузов и, как правило, приводилось в движение парусами. Широкое, с высокими бортами, имеющее прямые паруса или комбинацию прямых и косых парусов, оно обладало лучшими мореходными качествами, чем галера, но при этом было неповоротливым, и им было трудно управлять. Правда, если оно шло при попутном ветре, то могло состязаться в скорости с галерой.

Где-то между этими двумя типами судов располагался галеас – грузовое судно, в основном зависящее от парусов, но также имевшее весла, а позднее и пушки. Сочетание «круглого судна» и галеаса со временем развилось в превосходное, обладающее отличными мореходными качествами судно, ходившее в северных водах Англии, Дании и Голландии. Со временем оно вытеснило все другие. Но пока, во время пребывания ордена святого Иоанна на Родосе, галера была самым могущественным кораблем на Средиземном море. Она была так хороша, что даже, несколько дискредитированная после XVII века, продолжала использоваться на этом бесприливном море вплоть до XIX века, когда появление пара в качестве пропульсивной силы изменило облик всех морей и океанов.

Помимо ручного лота для определения глубин у капитанов и штурманов на галерах были портуланы – морские навигационные карты. Но главным навигационным инструментом был компас. В XIV веке он широко использовался, а ссылки на магнитный компас встречаются начиная с XII века. Нам известно, что изначально приют-госпиталь был основан купцами из Амальфи, и нередко утверждают, что компас появился тоже там. Почти наверняка купцы Амальфи узнали о существовании компаса во время своей торговли с Востоком. Известно, что арабы начали использовать компас намного раньше, чем европейцы. Представляется возможным, что амальфийцы первыми соединили стрелку компаса с размеченной дощечкой, то есть создали картушку компаса, облегчив чтение его показаний. До этого ранний метод использования намагниченной иглы заключался в следующем: ее надо было потереть о магнитный железняк, намагнитив металл, затем проткнуть иглой кусочек тростника или щепку и поместить в чашу с водой. Иголка повернется и укажет на магнитный север. Такую систему, естественно, можно было использовать на корабле только в совершенно спокойную погоду, потому что, если судно качается, чашу с водой невозможно удержать в полном покое. Кроме того, судоводители для определения курса судна использовали свои знания звезд. Еще со времен Гомера, а может, и раньше, штурманы ориентировались на Полярную звезду.

Когда галеры выходили в море группами, скажем, по четыре корабля одновременно, они использовали такую же тактику, как кавалерия, следуя в одну линию, борт о борт, на врага. Однако часто галеры выходили в море парами, и тогда их тактика была похожа на ту, что применяют охотящийся лев и львица. Получив сигнал, что торговое судно идет через тот или иной канал, более быстрая галера пыталась догнать его, а ее спутница ждала где-нибудь за удобным мысом или укрытием. Галера «гнала» удирающее торговое судно в нужном направлении. Когда капитану торгового судна уже начинало казаться, что спасение близко, ему путь неожиданно преграждала появившаяся из укрытия вторая галера.

На последней стадии сражения с вражеским судном, перед тем как взять его на абордаж, у рыцарей был еще один «туз в рукаве» – греческий огонь. Его изобрели византийцы. Крестоносцы узнали о нем во время своего пребывания на Востоке, когда его использовали при обороне окруженных стенами городов и замков. Смесь аммиачной селитры, серы, смолы и ряда других ингредиентов являлась зажигательной. Ее можно было использовать в жидком виде и метать из медных труб, откуда она вырывалась в виде пламени, как из современного огнемета. Или из нее можно было сделать некое подобие ручных гранат – налить в глиняные горшки такого размера, чтобы легко помещались в человеческой руке, и бросать на расстояние двадцать – тридцать ярдов. Горлышки горшков закрывались полотном или толстой бумагой и завязывались канатом, смоченным в жидкой сере, конец которого опускали в горшок. Перед броском канаты поджигали. На горючих деревянных палубах, среди канатов и полотна греческий огонь был воистину смертельным оружием, не говоря уже о том, что возникающий на палубе пожар отвлекал внимание команды и позволял абордажной команде без труда проникнуть на судно. Мы не располагаем документами об использовании рыцарями греческого огня, как это раньше делали византийцы. «На носу каждого корабля устанавливались головы львов или других сухопутных животных, изготовленные из бронзы или железа, причем столь ужасные, что на них страшно было смотреть. Устраивали эти головы таким образом, чтобы из их раскрытой пасти извергался огонь, а делалось это солдатами при помощи послушных им механизмов», – писала Анна Комнина (1083–1153, византийская принцесса, одна из первых женщин-историков. – Ред.).

Представляется более вероятным, что рыцари ограничивались менее изощренными методами, такими как «ручные гранаты». Сражение на море все еще было «сухопутным» сражением, только на плаву. Надо было взять вражеское судно на абордаж, перепрыгнуть на его палубу и одолеть врага в рукопашной схватке. Лишь после того, как появившиеся пушки долгое время использовались на берегу, стали строить корабли, которые могли выигрывать сражения, ведя активный и точный артиллерийский огонь. Стрелы и «ручные гранаты» только ослабляли врага. Ход сражения в море определяли рыцари и тяжеловооруженные воины, которые, перепрыгнув через планшир, разили противника мечами.

Глава 12

Огонь порождает огонь

Едва ли следовало ожидать, что орден святого Иоанна сможет вечно жить спокойно на своем острове. Их постоянно тревожили мусульмане. Впрочем, рыцари и не намеревались оставаться в покое. Именно их повышенная активность вызвала ответную реакцию. Записи XIV и XV веков говорят сами за себя. Через два года после разграбления Александрии галеры с Родоса направились на юг и атаковали побережье Сирии, грабя и разоряя все на своем пути. Набег был удивительно успешным. Но он же выявил неспособность рыцарей проводить нечто большее, чем такие операции, в которых велось молниеносное наступление и столь же молниеносный отход. У них не было людей, чтобы завоевать плацдарм в регионе.

В 1396 году, пытаясь остановить растущую власть турок, был начат еще один Крестовый поход. Собралась 100-тысячная международная армия, которую возглавил старший сын герцога Бургундского. В нее вошли в основном французы, бургунды и немцы, а также отряды из Англии под командованием графа Хантингдона, сводного брата короля Ричарда. Его цель стала занятая турками территория за Дунаем. Крестоносцы рассчитывали, что, когда турецкая армия будет разгромлена, они смогут пройти по Анатолии и повторить успех Первого крестового похода, освободив Иерусалим. Госпитальеры вместе с генуэзцами и венецианцами должны были обеспечить корабли. Флот под командованием великого магистра Филибера де Найака отправился на север в Черное море и встал в районе устья Дуная в ожидании действий. После нескольких начальных успехов армия подошла к Никополю, важному укрепленному городу на Дунае. Армия стала лагерем вокруг города, желая заморить его голодом и заставить сдаться, а флот проследовал вверх по течению, чтобы предотвратить поставку продовольствия в Никополь с воды.

Крестоносцы мало что узнали за века, и даже не привезли с собой осадные машины, способные пробить стены. Они разбили лагерь и спокойно ждали, надеясь, что город попадет к ним в руки без дальнейших усилий. А в это время турецкий султан быстро вел свою армию. Она состояла в основном из легкой кавалерии, которая оказалась достойным соперником старомодным рыцарям на тяжелых конях. Результат был практически неизбежным. В последовавшем сражении турки остались хозяевами на поле боя. Мало кто из рыцарей остался в живых. Исключение составили лишь те, кто мог себе позволить уплатить огромный выкуп победившему султану. Сами госпитальеры, хотя и пострадали не так сильно, как остальные, тем не менее оказались проигравшей стороной. Это поражение окончательно и навсегда отвратило западноевропейцев от всех возможных крестоносных авантюр. Как отметил сэр Стивен Рансимен, «никопольский Крестовый поход был последним из крупных международных Крестовых походов. Характер его грустной истории следует с достойной сожаления точностью характеру великих и катастрофичных Крестовых походов прошлого…».

Однако была одна заметная разница: последний Крестовый поход был, в сущности, оборонительным. Вместо того чтобы направляться в сердце врага на мусульманских территориях, он должен был помешать мусульманам продвинуться дальше в Европу. Та же неадекватность военных приготовлений, те же разногласия между соперничающими лидерами и та же безрассудная импульсивность на поле боя привели к катастрофе. Главный урок, который извлекли госпитальеры из этой кампании, заключался в том, что отныне они были сами по себе. Больше не будет больших экспедиций из Европы. Они также осознали, что, если море дало им мобильность для нападения на врага, оно же дало им мобильность, чтобы отступить и не быть взятым в плен или убитым, как сухопутные воины. В общем, подтвердилось все то, что они узнали за годы, проведенные на Родосе. За исключением очень редких случаев – да и те относились к категории набегов с моря, а не сухопутных кампаний – рыцари теперь были повенчаны с морем на четыре столетия.

Несмотря на несколько незначительных стычек, история госпитальеров на протяжении следующих лет была сравнительно спокойной. Так получилось, поскольку турки были заняты борьбой с татарами под предводительством Тимура Хромого – Тамерлана, которые захватили большую часть Востока и в 1392 году даже взяли Багдад. Весь мусульманский мир был слишком занят татарами, чтобы обращать внимание на относительно не важную горстку христиан, засевших на Родосе. Рыцари тоже пострадали от нашествия орд Тимура, когда в 1402 году он повернул на север и захватил Смирну. Только общая неразбериха в мусульманском мире помогла ордену добиться дипломатического успеха, несмотря на трудности, и годом позже заключить очень удачный договор с египетскими мамлюками. Он дал им право держать консульство в Иерусалиме, а также открыть консульства в Дамьетте и Рамле. Еще более важным, чем эти дипломатические уступки, был тот факт, что рыцарям позволили восстановить свой прежний госпиталь в Иерусалиме. Отдельный пункт соглашения обеспечивал родосским рыцарям преимущественные торговые права в Александрии, Бейруте, Дамаске, Дамьетте и Триполи. Тридцать восемь лет, которые длилось это соглашение, были процветающими для ордена и острова, которым он управлял. Но фортификационным сооружениям продолжали уделять внимание, и галеры продолжали выходить в море из Мандраккьо, поджидая караваны.

В Анатолии основным следствием вторжения Тимура стал приток выносливых всадников и пеших воинов, почти неотличимых от турок. Если бы сыновья Тимура не сражались так отчаянно друг с другом из-за наследства, несомненно, Константинополь подвергся бы нападению гораздо раньше. Во время передышки, предоставленной гражданской войной, византийцы сумели отвоевать несколько прибрежных городов, принадлежавших им раньше, а орден святого Иоанна построил большую крепость на узком полуострове, выступающем в море напротив острова Кос. Теперь рыцари ордена обладали полным контролем над проливом. Крепость была названа именем святого Петра Освободителя. Впоследствии название было искажено и превратилось в Бодрум (от Bedros, Петр). Она давала убежище христианам, бегущим от рабства через Анатолию. Оттуда их можно было переправить в безопасность Родоса.

В 1440 году папа Евгений IV начал проповедовать новый Крестовый поход. Только албанский правитель Скандерберг, сербы и венгры объявили войну туркам. После нескольких ничего не решивших стычек они подписали десятилетнее перемирие с врагом. Западноевропейские державы не обратили никакого внимания на призыв папы. Они были заняты собственными делами. С точки зрения Запада Крестовые походы завершились. Но рыцари в том же году, когда был объявлен Крестовый поход, одержали примечательную победу. Их договор с мамлюками не выдержал испытания временем, и флот из 17 кораблей был отправлен из Египта для блокады Кастелоризо, оплот ордена на турецком побережье, расположенный к востоку от Родоса. Флот ордена в это время состоял из 4 парусников, предположительно «круглых судов», предназначенных для перевозки войск и грузов, и 8 галер. Сойдясь с блокирующими кораблями, рыцари очень скоро доказали свое превосходство над египтянами, захватив 12 судов вместе с командами. Это уже само по себе было выгодно. Но рыцари пошли дальше, высадили отряд на берег и вступили в бой с мамлюками, успевшими высадиться с египетских кораблей. В бою 700 мамлюков были убиты, а остальные, не имевшие возможности спастись морем, поскольку у них больше не было кораблей, были взяты в плен. Если призыв папы к оружию не услышал никто из западноевропейцев, орден, по крайней мере, показал, что он, как всегда, ведет активную войну с исламом.

Спустя 4 года, в 1444 году, египтяне снова попытали силы против ордена, высадившись на Родосе и осадив город. Их предприятие потерпело неудачу из-за их же собственной неэффективности в осадной войне и из-за твердости городских укреплений. Снова разбитые в море, египтяне после сорокадневной осады ушли и вернулись в Александрию. Больше они не тревожили рыцарей. Прошло всего несколько лет, и они обнаружили турок у своих ворот, и их стране в итоге было суждено стать частью Османской империи. Много веков, с тех пор как рыцари впервые построили госпиталь-приют в Иерусалиме и развили военное подразделение ордена, они в разное время были в конфликте со всеми мусульманскими державами на Востоке, а также язычниками – татарами. Теперь перед ними стояла самая трудная задача. Турки и туркоманы, которые приняли ислам, соединили религиозный фанатизм сарацин с отвагой, выносливостью и насилием азиатских степных народов.

Деятельность ордена с тех пор, как он утвердился на Родосе, и до того, как на него была организована первая атака, в немалой степени способствовала тому, что турки так и не проявили себя как военная сила на море (хотя в Европе этот факт не спешили признавать). Как и арабы за много веков до них, турки опасались моря и не доверяли ему. Они, должно быть, были согласны с арабским завоевателем Египта Амр ибн аль-Асом, который в свое время сказал: «Когда корабль стоит, он разрывает сердце; когда он двигается, он ужасает воображение. На нем сила человека уменьшается, а бедствия возрастают. Те, кто на нем, словно черви в бревне, и, если он перевернется, они утонут». Однако турки, опять-таки как арабы, доказали, что в течение сравнительно недолгого времени они могут научиться быть моряками. В этом, как и в судостроении, им помогали греческие подданные из Малой Азии, а также судостроители Константинополя. В 1453 году великий город, основанный Константином Великим и завоеванный латинянами в Четвертом крестовом походе, а впоследствии снова взятый византийцами, стал добычей победоносного султана Мехмеда II.

Мехмед, сын султана Мурада, был одним из самых выдающихся людей в турецкой истории, считавшийся ужасом Европы. Хотя он принес турецкое оружие в Европу и глубоко почитался своим народом, как завоеватель Константинополя и основатель Турции в Европе, по происхождению не был чистым турком. Сам он утверждал, что его мать была из франков и в его жилах течет греческая и арабская кровь. Внешне он больше напоминал европейца, чем азиата, как видно из его портрета кисти Беллини. Это был красивый мужчина с проницательными глазами под изящно изогнутыми бровями, тонким семитским носом и чувственными красными губами. Он был образованным человеком, хорошо знал греческую и исламскую литературу, увлекался науками и философией. Великолепный лингвист, он говорил на турецком, греческом, арабском, еврейском и персидском языках, а также на латыни. Говорят, он всячески стремился подражать Александру Великому. Однако в отличие от него был невероятно жестоким человеком, безжалостным и непреклонным, как истинный восточный деспот. Когда после смерти отца его вдова пришла, чтобы выразить соболезнования Мехмеду и поздравить его с восхождением на престол, ее маленький сын тут же по приказу Мехмеда был утоплен. Тем не менее, как многие тираны, он любил компанию художников и ученых. Его первыми словами после въезда в Константинополь были строки великого персидского поэта Саади:

Во дворце цезарей

Плетет свою паутину паук,

В башне Афросиаба

Несет свою вахту сова.

Вопреки законам ислама, Мехмед обожал вино и, пожалуй, чувствовал себя счастливым, именно когда был пьян. Также он был, как и многие турки, педерастом, и среди его трофеев после взятия Константинополя было много красивых греческих юношей. В общем, в этом человеке, теперь обратившем свой взор на юг и планировавшем нападение на Родос, причудливо смешались самые разные добродетели и пороки.

Человеком, принявшим вызов Мехмеда, был новый великий магистр ордена Пьер д’Обюссон, француз из Овернского ланга. Он родился в 1423 году, и в момент, когда Мехмед напал на остров, ему было пятьдесят семь лет. Будущий великий магистр впервые прибыл на остров новичком в возрасте двадцати одного года, стал быстро подниматься по служебной лестнице, и в 1454 году великий магистр Жан де Ластик избрал его для деликатной миссии – отправиться в Европу и обеспечить деньги и вооружение для надвигающейся турецкой угрозы. Позже он лично надзирал за расширением и модернизацией оборонительных сооружений. Как приор Оверни и виртуальный глава ордена, поскольку тогдашний великий магистр был стар и болен, д’Обюссон старался сделать город как можно более неприступным – разумеется, насколько это было возможно с теми средствами, какими он располагал. Была возведена большая стена, чтобы защитить подход к городу с моря, и три новые башни. Ров с сухопутной стороны был расширен и углублен, и еще было построено боновое заграждение, чтобы защитить уязвимую торговую гавань. Представляется, что д’Обюссон обладал чувством юмора, был человеком умным и чутким – настоящим chevalier sans peur et sans reproche.

В 1479 году и великому магистру, и совету было ясно, что удар может быть нанесен в любой момент. Д’Обюссон уже отказался платить дань султану, и корабли ордена продолжали нападать на турецкое судоходство. Султан, со своей стороны, получил от группы родосских ренегатов в Константинополе укрепившую его уверенность информацию, что город Родос слаб и станет легкой добычей. Той же зимой он послал своего военачальника Мисака на юг, чтобы произвести разведку острова. Разведчики не узнали ничего, только сожгли несколько деревушек и в конце концов отошли с большими потерями. Мисак-паша удалился в Мармарис, что на материке, всего в 18 милях от Родоса. Там он решил зимовать, дожидаясь прибытия весной следующего года флота и армии султана. Наконец великий спор между крестом и полумесяцем будет разрешен. Предстояло первое – после XIII века – важное сражение.

Глава 13

Осада

Весной 1480 года войска вышли по суше от Геллеспонта (Дарданелл) и собрались под знаменами султана у Мармариса. Все было готово к нападению на Родос – логово сынов сатаны. Несмотря на попытки Мехмеда скрыть цель экспедиции (был распространен слух, что целью экспедиции был захват Александрии), Пьер д’Обюссон был слишком хорошо информирован, чтобы его можно было обмануть. И рыцари ордена, и жители Родоса знали, что им делать. Как можно больше рыцарей должно было явиться в конвент, а жители, как только заметят в море армаду, должны были сжечь все, что можно, и удалиться с семьями, имуществом и скотом или в укрепленные пункты вокруг острова, или в город.

Против рыцарей собралась 70-тысячная армия. Как всегда, когда речь идет об оценках численности армий в тот или любой другой момент истории, следует допускать преувеличение. Тем не менее армия была огромна для своего времени, а численность флота, ее перевозившего и сопровождавшего, – около 50 судов – указывает на то, что цифры недалеки от точных. Мощи турецкой империи рыцари могли противопоставить 600 членов ордена, включая тяжеловооруженных воинов, и 1500–2000 наемников и местного ополчения. Кроме того, были еще и горожане, которые могли оказать помощь в обороне. Нет никаких записей о численности рабов, которые в это время находились в городе, но их тоже можно было использовать – под надзором, конечно – скажем, для строительных работ.

При осаде Родоса широко использовались пушки. При осаде Константинополя именно пушки, сконструированные для Мехмеда венгерским инженером, стали ключевым инструментом в падении города. Пушки использовались в европейских войнах уже на протяжении столетия, но в основном как полевые орудия для рассеивания войск. Строго говоря, они еще не достигли такого размера, чтобы выстреливать ядро, достаточно тяжелое, чтобы можно было пробить или серьезно повредить городскую стену. Султан, однако, живо интересовавшийся наукой, верил в эффективность пушек для взятия городов и с самого начала своего правления приказал своим литейщикам вести эксперименты по изготовлению более крупных и эффективных орудий. В Константинополе, например, самая большая пушка, которую использовали против стен, имела дуло длиной более 26 футов и стреляла ядрами весом 12 английских центнеров, то есть более 600 кг! Нам известно, что на Родосе использовали батарею из трех «василисков» длиной 17 футов, которые стреляли ядрами почти 7 футов в окружности. У этих ранних пушек был один недостаток: скорость ведения огня крайне низкая, поскольку после каждого выстрела дуло надо было охладить, прежде чем в него можно было поместить новое ядро. Поэтому такая пушка могла делать один выстрел в час.

На рассвете 23 мая был замечен флот, идущий к Акра-Милосу, северо-западной оконечности острова. Потом суда повернули и направились к Мармарису, где началась посадка. А первые высадки были сделаны вскоре после захода солнца в заливе Трианда, где местность отлого спускается к воде, и много быстрых ручьев. Атака началась на следующее утро с обстрела башни Святого Николая. Это большой форт со стенами толщиной 24 фута, стоящий на конце длинного мола, отделявшего Мандраккьо от торгового порта. Если подавить этот форт, обе гавани сразу станут уязвимыми. Тем временем множество других пушек начали обстреливать город. Ядра летели над стенами, чтобы деморализовать городское население, не знавшее, что такое современная война. Д’Обюссон, однако, был человеком дальновидным и предусмотрительным. Он устроил убежища в погребах по всему городу. Там могли укрыться старики, больные, женщины и дети.

Башня Святого Николая была прочной, но и она в конце концов начала разрушаться под обстрелом. Д’Обюссон, понимая, как важно сохранить ее, немедленно начал восстановление ее руин в еще более сильную крепость. Великий магистр не мог не видеть, что, если башня окажется у врага, гавани удержать не удастся. Кроме того, турки смогут организовать атаку вдоль мола и штурмовать двое городских ворот со стороны суши. Следующие дни и ночи напролет рабы, солдаты и горожане трудились не покладая рук, чтобы восстановить крепость и одновременно превратить весь мол в окруженный стеной бастион, обращенный к туркам через воды Мандраккьо.

28 мая великий магистр отправил срочное сообщение всем членам ордена в Европе. Он требовал помощи и гневно указывал на то, что многие братья остались глухими к его предыдущим просьбам и требованиям. Ситуация, утверждал он, стала критической, и ни один член ордена, не сделавший все, что в его силах, для защиты своего островного дома, не может иметь никаких оправданий. «Что может считаться более священным, чем защита веры? – вопрошал он. – Что может принести больше счастья, чем сражение за Христа?» Но, увы, в те дни плохой связи и, мягко говоря, небольших возможностей для путешествий Родос был слишком далеко, чтобы большое количество членов ордена могло прибыть туда в срочном порядке. Даже если бы они собрались вместе и наняли корабль, к тому времени, как это удастся сделать и прибыть на остров, все уже будет кончено тем или иным образом. Кроме того, существовала вероятность, что, если остров действительно плотно осажден крупным флотом, помощь не сумеет пробиться. Удивительно, но спустя всего несколько дней спешивший на помощь корабль сумел пробиться сквозь блокаду и вошел в торговый порт. Это была сицилийская каррака, груженная зерном и доставившая подкрепление, что было очень полезно для поддержания морального духа защитников острова.

В тот самый день, когда д’Обюссон написал письмо братьям, со стороны турок прибыл очень странный перебежчик и попросил впустить его в город. Оказалось, что это не кто иной, как мастер Георг, знаменитый германский эксперт-артиллерист, считавшийся главным специалистом по конструкции пушек и ведению обстрелов. Как и многие, служившие в армии турок, он был христианином. Он сказал д’Обюссону, что не смог остаться равнодушным к судьбе своих собратьев по религии и пожелал присоединиться к ним. Д’Обюссон радушно встретил его и принял предложение, но одновременно отрядил шесть рыцарей для его охраны, велел им не спускать с него глаз и докладывать обо всем, что он делал и говорил. Д’Обюссон был умным и осторожным человеком, и дезертирство столь крупной фигуры показалось ему подозрительным. Тем временем обстрел башни Святого Николая продолжался, и было очевидно, что вскоре турки пойдут на штурм.

Удар был нанесен ранним июньским утром, когда с берега заметили специально переоборудованные турецкие триремы, обошедшие Акра-Милос с базы в Тианде и направляющиеся через море к крепости. На триремах не было мачт, рангоута и такелажа. Зато они были оборудованы специальными боевыми платформами в носовой части кораблей. Там были сипахи – профессионалы, уступавшие разве что янычарам. Они двигались к цели под звуки труб и цимбал, грохот барабанов и громкие крики, с которыми турки всегда идут в бой. Рыцари и другие воины ждали их. Пока с приближающихся кораблей велся огонь по форту, все орудия, которые удалось собрать, открыли огонь по противнику – из самого форта и с французского поста, по той части городской стены, которая выходила на мол. Атакующие были храбры. Они бросались с платформ в море и выплывали на берег. Однако они совершили непростительную ошибку, начав высадку перед укрепленной позицией противника под огнем. Если турецкие командиры переоценили ущерб от обстрела и рассчитывали, что оборонительные сооружения практически прекратили свое существование, они жестоко ошиблись. Уже когда первая волна сипахов попыталась выйти на сушу, их встретил яростный огонь из арбалетов, длинных луков и аркебуз, а для тех, кто сумел добраться до частокола, построенного вокруг форта, был приготовлен сюрприз – греческий огонь. У частокола стоял ряд воинов в доспехах – стена из стали, – которые размахивали над головой огромными двуручными мечами, которыми можно одним ударом разрубить человека надвое. Многие сипахи утонули, а добравшиеся до берега были убиты. В сущности, атака была обречена с самого начала. Уцелевшие воины возвращались в воду, чтобы доплыть до своих кораблей. Но и здесь не было безопасно. По ним вели огонь орудия форта. Один корабль взорвался, большинство других получили такие сильные повреждения, что плотники были надолго обеспечены работой.

К середине июня обстрел приобрел такую силу (по расчетам д’Обюссона, выпускалось по 1000 ядер в день), что некоторые районы города были на грани краха. Самая тяжелая ситуация сложилась к югу от торгового порта. Стена, окружавшая еврейский квартал города, который защищали ланги Оверни и Италии, была почти разрушена. И все время турки продвигали вперед свои траншеи, делая это каждую ночь. Они старались приблизиться к контрэскарпу огромного рва, окружающего город. Ночью 18 июня был устроен второй штурм башни Святого Николая. На этот раз в нем участвовала элита турецких войск – страшные янычары. Турки соорудили плавучий понтон, на который погрузились янычары. Этот понтон под покровом темноты отбуксировали к башне. Попытка была храброй и лучше продуманной, чем предыдущая дневная операция, но все же турки не застали защитников врасплох. Все орудия, которые собрали в форте, открыли огонь по переполненному понтону, галерам и сопровождавшим его кораблям. Ночь больше не была темной. Пожары, вызванные жидким огнем, осветили сцену, напоминавшую ад. В воде плавали тела сотен янычар – наглядное свидетельство огневой мощи гарнизона и города. К рассвету все было кончено. Форт, важнейшее оборонительное сооружение защитников Родоса, снова устоял против сил ислама.

Как и в любом осажденном городе, в столице Родоса нашлись люди, считавшие, что лучше спасти свои шкуры, чем умереть среди полуразрушенных руин. Два таких заговора против ордена было раскрыто, и их участники казнены. Один из них включал отравление великого магистра. Задумавший его далматинец или итальянец был разорван на части горожанами, когда его везли на казнь. Но, несмотря на эту и другие попытки подтолкнуть жителей Родоса к предательству ордена, д’Обюссон продолжал неустанно следить за таинственным немцем, мастером Георгом. Как и множество других лазутчиков, мастер Георг в конечном счете выдал свои цели тем, что информация, сообщенная им великому магистру о диспозиции турок или расположении их орудий, всегда оказывалась неточной или неэффективной. Наконец терпение д’Обюссона кончилось. Он приказал пытать немца, и тот сразу признался, что с самого начала был верен своим турецким хозяевам. Не было сомнения – хотя признаниям, полученным под пытками, никогда нельзя полностью доверять, – что мастер Георг виновен. Его публично повесили, а сообщение об этом было заброшено туркам ядром.

К началу третьей недели июля защитникам стало очевидно, что вскоре последует первое массированное наступление. Стена, окружавшая еврейский квартал, была почти разрушена, и, несмотря на то что защитники построили другую стену и вырыли ров, они мало что могли сделать с участком, расположенным с морской стороны от башни Италии, где только узкая и в основном разрушенная стена защищала город между башней и торговым портом. 27 июля, после нескольких недель непрерывного обстрела, во время которого весь город Родос казался кораблем, плывущим по морю дыма и огня, наступление началось. В первой волне шли башибузуки – нерегулярные части армии Османской империи. Многие из этих людей имели христианское происхождение. Отчаянные хищники, они воевали только ради наживы. Многие из них были храбрыми людьми, однако вместе они являли собой недисциплинированную толпу, и их турецкие хозяева всячески старались, чтобы их энтузиазм не иссяк слишком быстро перед лицом сопротивления. За ними шли турки с кнутами и булавами. Здесь работал принцип: если башибузуки боятся своих турецких хозяев больше, чем противника, все будет хорошо. Башибузуки были расходным материалом. Их телами можно было заполнить ров, чтобы тем, кто идет следом, не приходилось об этом беспокоиться. Это были янычары.

Yeni-Cheri, «новые солдаты» – так их называли турки. Это слово было вполне уместным, поскольку это была на самом деле армия нового типа. Все они были христианами по рождению, отобранными по своим физическим качествам во время проводившихся раз в пять лет объездов турецкой империи для выявления здоровых сильных мальчиков семилетнего возраста. Их отбирали у родителей, тренировали, как мусульман, и обучали искусству войны. У.Х. Прескотт (1796–1859, американский историк, автор фундаментальных работ по истории Испании XV–XVI вв. и испанского завоевания Мексики и Перу. – Ред.) писал о них: «Те, кто обещал стать сильными и выносливыми, отправлялись в места, подготовленные для них в Малой Азии. Там они подвергались суровому обучению, воздержанию, всяческим лишениям. Они учились строжайшей дисциплине… Можно сказать, что их жизнь проходила на войне или в подготовке к ней. Им было запрещено жениться, поэтому у них не было семей, к которым они могли бы испытывать привязанность. Словно у монахов их христианского монастыря, все их интересы были сосредоточены в ордене». Они были мусульманским эквивалентом рыцарей святого Иоанна. Веками авторы с обеих сторон утверждали, что, если бы рыцари были мусульманами или янычары христианами, они были бы рады сражаться вместе. Их взаимное уважение было основано на храбрости, фанатизме и вере в правоту своего дела.

Турецкий военачальник Мисак-паша приказал перед началом общего наступления открыть опустошительный огонь по всей территории вокруг башни Италии. Его целью было не дальнейшее разрушение стен – они и так были почти разрушены. Он хотел заставить защитников отойти в поисках укрытия. Как только прекратился обстрел, вперед пошли башибузуки. Их волна сметала все на своем пути. За ними шли янычары. Через некоторое время великий магистр увидел первый знак грядущего поражения – флаг ислама, развевающийся над полуразрушенной башней Италии. Он гордо реял над ней на фоне яркого голубого неба, как и над многими другими городами от Константинополя до Багдада.

Не обращая внимания на полученное ранение, д’Обюссон повел людей к башне Италии. За ним следовало около дюжины рыцарей и три знаменосца. По одной из лестниц он забрался на вершину крепостной стены. Здесь рыцарь в доспехах мог взять свое. Стоя на узком проходе, он был практически неуязвим для всего, за исключением стальной пули из аркебузы. Пластинчатые доспехи XV века давали одному рыцарю преимущество над дюжиной противников. Но даже при этом в ближнем бою случайный удар мог попасть в щель между пластинами. Д’Обюссон получил три или четыре ранения, прежде чем янычар гигантского телосложения метнул копье, которое пробило нагрудную пластину доспехов великого магистра и задела легкое. Момент, когда его уносили из гущи сражения, вполне мог стать концом Родоса. Башня Италии была в руках врага, стены проломлены, атакующие рвались вперед. Они кишели повсюду, словно рой пчел, который, повинуясь некому странном зову природы, желал найти новый дом на этом далеком каменистом острове. Именно густота нападавших стала причиной их краха, когда первые ряды сошлись в рукопашной и те, кто сзади, напирали, чтобы пробиться вперед, а те, кто был впереди, пытались пробиться назад.

Невольно вспоминаются «Песни Древнего Рима» Томаса Бабингтона Маколея[2], ведь стиль ведения войны мало изменился за прошедшие века. Война оставалась сугубо личным делом, а в ближнем бою мораль индивида значила больше, чем что-либо другое. Башибузуки, гонимые вперед страхом перед командирами, которые шли сзади, и страхом перед янычарами, шедшими за командирами, не опасались вооруженных рыцарей. Для них, как и немного в ином смысле для христиан, это был век предрассудков. Знаки, знамения и предвестники были везде. И в древней классической войне, и теперь боги принимали самое непосредственное участие в сражениях. По неизвестной причине в знаменах, которые несли знаменосцы д’Обюссона – они реяли над дымом и неразберихой боя, – мусульмане увидели фигуры неких странных христианских божеств, спустившихся с небес, чтобы защитить тех, кто в них верит. Нельзя забывать, что почти все они были неграмотными, и, кроме того, согласно канонам их религии, все образы были чужими и непонятными для мусульманского ума. Внезапная волна паники охватила первые ряды башибузуков. Они обратились в бегство вдоль узких рассыпающихся стен от этих странных существ, одетых в металл, над головой которых сверкали красочные и непонятные изображения, которые трепетали на ветру. Знамя святого Иоанна Крестителя, Святой Девы и крест ордена святого Иоанна в глазах мусульман превратились в демонов, джиннов и страшных дьяволов из бездны.

Это лишь одно объяснение внезапного бегства шедших впереди турок, которые успели занять превосходные позиции на крепостном валу, с которых было отлично видно весь город. Есть и другие. По версии христиан, в небе над полем боя появился золотой крест, а также фигуры Святой Девы и святого Иоанна, одетых в овечьи шкуры. За ними следовало небесное воинство. Более простое и прозаическое объяснение заключается в следующем. Турок было слишком много, а места для них – мало. Когда первые ряды башибузуков встретились с небольшой группой христианских воинов, им противостоявшей, они повернулись, чтобы бежать, но им преградили путь их командиры и янычары. А когда люди стали беспорядочно метаться, падая с парапета и сбивая с ног других, никто уже не знал, что послужило причиной паники. Стоял такой адский шум, что они не слышали друг друга. Невозможно было восстановить дисциплину и закрепиться на позициях, которые они захватили. В подобных случаях преимущество почти всегда на стороне защитников. Поэтому они, ожидая свой крах и смерть, сражаются с отчаянием обреченных.

Трудно поверить, но ход битвы изменился. Теперь турки в панике бежали от рыцарей и воинов. Меткие стрелки в городе отчетливо видели их на фоне полуразрушенных стен башни Италии и не упустили свой шанс. В одном из рассказов говорится: «Мы били их, как свиней!» Турков преследовали до самого лагеря, разбитого у подножия горы Святого Стефана, к западу от города, и здесь их постиг окончательный непоправимый позор: их знамена были захвачены победившими христианами.

Количество убитых турок в тот день в разных источниках варьируется от 3500 до 5000 человек. Возможно, цифры преувеличены, но нет сомнений, что потери турок были очень велики, вполне достаточны для того, чтобы их дух упал. Среди погибших было 300 янычар, которые ворвались в еврейский квартал, где были отрезаны и убиты все до единого человека, остальные же янычары обратились в бегство. Каурсин (1430–1501, историк и дипломат, вице-канцлер и секретарь ордена иоаннитов. – Ред.) в описании осады острова, которое увидело свет в том же году в Венеции, отметил, что город был завален телами турок и защитникам пришлось их сжечь, чтобы не допустить эпидемии. Потери защитников были сравнительно невелики, хотя один хронист указал, что десять рыцарей были убиты только в еврейском квартале. Каковы бы ни были истинные цифры, очевидно одно: генеральное сражение 27 июля стало концом турецких попыток уничтожить Родос. В течение 10 дней турецкая армия свернула лагерь и собралась на берегу в Трианде, у той самой якорной стоянки, где она высадилась в ожидании быстрой кампании и легкой добычи тремя месяцами ранее. Но и теперь Мисак-паша не отдал приказ грузиться на суда, и армия оставалась на Родосе еще одиннадцать дней. Он, безусловно, боялся гнева султана. Неудачливые военачальники и политики в Блистательной Порте не пользовались популярностью. Они не уходили с почестями на покой, а прощались с жизнью. В данном случае Мисак-паше повезло. По возвращении, хотя ему и грозила казнь, султан сменил гнев на милость и сослал его в Галлиполи.

Великий магистр д’Обюссон, получивший тяжелое ранение, выздоровел. К счастью для него, других рыцарей и всех тех, кто защищал орден в этой и других осадах, орден располагал самым лучшим в Европе медицинским оборудованием и специалистами. Со знаниями о санитарии и гигиене, а также с чистой питьевой водой орден и его защитники всегда имели преимущества над противником, жившим в антисанитарных условиях и получавшим только самую элементарную медицинскую помощь. И в следующие века армия в поле почти всегда несла более тяжелые потери от болезней, чем в самом сражении.

Родос и орден святого Иоанна уцелел, но за это ордену пришлось заплатить очень высокую цену. Плодородный остров выглядел так, словно по нему прошли полчища саранчи. Разрушенные фермы и дома, убитые животные, сожженные виноградники показали, что турки являются такими же разрушителями, как татары и монголы. Прошло много лет, прежде чем свидетельства осады 1480 года исчезли с поверхности земли, и много месяцев, прежде чем удалось восстановить разрушенные стены и башни. Если бы сам Мехмед вернулся годом позже со свежей армией, результат был бы неизбежен. Родос в тот момент не мог вынести еще одной блокады. В 1481 году великий завоеватель лично возглавил армию, желая сделать то, что не удалось Мисак-паше годом раньше, – изгнать рыцарей и уничтожить «их проклятую религию». По пути на юг через Малую Азию он заболел дизентерией или лихорадкой и умер. Волею Всевышнего орден был спасен.

Глава 14

Мир и власть

Главным результатом осады 1480 года стало восстановление престижа ордена в Европе, которого он лишился после утраты Отремера. Их рейды в Малую Азию, успешные действия в море против египтян и турок – все это казалось очень далеким для европейских государств, занятых собственными внутренними делами и соперничеством друг с другом. Но после падения Константинополя и постепенного захвата турками европейской территории взоры пап, так же как европейских правителей и принцев, все чаще обращались на Восток. Там, далеко в Эгейском море, так близко к Малой Азии, что его почти можно считать частью Турции, находился остров Родос, последняя надежда Европы на Востоке. Новость о том, что великий Мехмед II, непобедимый султан, потерпел поражение на Родосе и понес большие потери, возродила надежды. Возможно, туркам не всегда будет сопутствовать удача. Возможно, этот странный орден, долгое время казавшийся анахронизмом, был потенциальным инструментом, который поможет свалить ворота турецкой империи. Теперь на Родос и защищавших его рыцарей смотрели как на защитников, воевавших на передовой и отражавших нападки неверных.

Итогом 1480 года стали многочисленные дары. Деньги и оружие направляли на остров со всей Европы. Одно из последних мест безопасной торговли с Востоком, Родос привлекал торговцев, ремесленников, морских капитанов, а также простых авантюристов, желавших на законных основаниях действовать против богатого судоходства мусульманского мира. Д’Обюссон быстро понял все преимущества для своего островного государства, которые может дать новый свет, в котором остров теперь видится. Ему нужны были деньги, очень много денег, чтобы ликвидировать ущерб от турецкой оккупации и блокады. Башни и стены следовало возвести снова, но только вдвое мощнее, чем ранее. К работе следовало привлечь самых лучших военных архитекторов того времени. Среди тех, кто был послан в Европу с дипломатическими миссиями, был вице-канцлер ордена Каурсин, автор описания осады Родоса, которой он лично был свидетелем. Будучи послом при папском дворе, он старался, чтобы папа, кардиналы и другие важные чины слышали от него самую достоверную информацию о беспримерной храбрости рыцарей, поражении турок и необходимости всячески помогать Родосу.

В течение 40 лет орден святого Иоанна наслаждался беспрецедентным периодом процветания. Его репутация еще никогда не была так высока. И не только успешный исход осады явился тому причиной. Были и другие. И одна из них заключалась в том, что открытие атлантических торговых путей в Новый Свет дало Западной Европе доступ к неслыханным богатствам, которые у нее не могли отнять турки. Да, старые торговые пути на Дальний Восток были преграждены Османской империей, протянувшейся, словно турецкая сабля, через всю Малую Азию и Ближний Восток. Но рыцари возродили надежду на то, что их можно будет со временем вернуть, сломив могущество турок. Не исключено, что все это было не так уж невозможно, если бы европейские державы были готовы поддержать рыцарей не только деньгами и материалами, но и людьми.

Другое дурманящее влияние исходило от Италии – Ренессанс. Фитиль был зажжен еще в 1204 году, когда в результате латинского завоевания Константинополя в победоносную Венецию хлынули бесчисленные произведения искусства, а также художники и ремесленники. Среди добычи, привезенной из Константинополя, были бронзовые кони, которые теперь украшают площадь Святого Марка в Венеции, византийские эмали Пала д’Оро, где находятся мощи святого Марка, и многие другие сокровища. С тех пор влияние Древнего мира распространялось по Европе, и в XV веке началось яркое лето гипотез и рассуждений о науке и философии, технических и художественных достижений, пересмотра концепции человека и его места во вселенной. На Родос все это не оказало большого влияния, поскольку рыцари были связаны системой идей и образом жизни, в корне отличным от нового мышления. Тем не менее и на этом острове ощущалось влияние Ренессанса: велись научные исследования в области военной архитектуры, был сделан большой шаг вперед в литейном деле и конструкции пушек, а галеры усовершенствовались, став и более эффективным оружием, и произведением искусства.

Но главным, что дало ордену святого Иоанна в эти годы возможность превратить свое маленькое государство в образцовое королевство эффективности и процветания, был спор из-за османского наследства, начавшийся сразу после смерти Мехмеда II. У султана было три сына, старшего из которых удавили по приказу отца за то, что он совратил жену главного визиря. В принципе распутство, адюльтер и содомия были обычными явлениями в Турции, но султану пришлось пожертвовать сыном, чтобы сохранить добрую волю и преданную службу высокопоставленного административного чиновника. Два сына, оспаривавшие имперский трон, были Баязид – средний и Джем – младший. На первый взгляд, Джем никак не мог претендовать на трон. Однако он и его сторонники считали, что он родился, когда его отец уже был султаном, в то время как в момент рождения Баязида Мехмед еще не взошел на трон, а значит, у Джема прав больше. Концепция «рожденный в пурпуре» – византийское наследие и могла казуистически применяться к трону Константинополя. Но едва ли ее можно было распространить на всю Османскую империю, где, согласно мусульманским правилам, наследником является старший сын. Тем не менее из-за претензий Джема и спора между двумя братьями д’Обюссон, искусный не только в военном деле, но и в дипломатии, сумел обеспечить для ордена длительную передышку, во время которой в островном доме был наведен порядок.

Потерпев поражение от старшего брата в сражении при Бурсе, древней османской столице до захвата ими Константинополя, Джем бежал в Египет, где не сумел заручиться поддержкой правящих мамлюков. Сделав еще одну попытку выступить против брата и снова потерпев поражение, Джем в поисках союзника и защитника обратился к великому магистру ордена святого Иоанна. Выбор может показаться неуместным, однако известно, что у него были близкие дружеские отношения с великим магистром, сформировавшиеся в то время, когда он был послом своего отца в ордене. Как бы то ни было, рыцари были принципиальными врагами султана, а султаном в то время был Баязид. Если бы Джему удалось с их помощью стать султаном, он уж как-нибудь сумел бы договориться с ними, обговорив такие условия, которые обеспечили бы их безопасность на Родосе, а его – на троне. Претенденты и конкуренты на трон нередко обращаются за поддержкой к врагам своей страны.

Летом 1482 года младший сын султана Мехмеда II прибыл на Родос на флагмане ордена с эскортом, выделенным для него рыцарями. Его приняли как правящего монарха: весь город en fete, балконы переполнены родосскими красотками, жаждавшими хотя бы одним глазком взглянуть на сына человека, который пытался уничтожить их город, улицы, полные горожан, моряков и иностранных гостей. Гостя встретил лично великий магистр в сопровождении совета. Внешне Джем был крайне непривлекательным человеком: он был косоглазым, имел маленький рост, зато очень широкие плечи. Пышность одежд и украшенный драгоценными камнями тюрбан не добавляли ему привлекательности. Тем не менее он был символом могущества отца и великой империи, которую Мехмед всегда вел к победе – кроме Родоса.

Джем стал личным гостем д’Обюссона, и великий магистр решил предоставить ему все развлечения, которые можно было найти на острове. Одно пиршество сменяло другое, и гость продемонстрировал, как и отец до него, большую любовь к вину – вопреки запрещению пророка. Но хотя к Джему относились с огромным вниманием и благосклонностью, тем не менее он, по сути, был пленником. За ним постоянно наблюдала группа рыцарей, имевшая цель обеспечить и его безопасность, и безопасность острова. Лазутчики и отравители султана нередко проникали в города своих врагов с самыми преступными намерениями. Через некоторое время д’Обюссон пришел к выводу, что сын султана являет собой слишком большую ответственность, чтобы позволить ему долго оставаться на острове. Враги великого магистра и ордена утверждали, что Джема цинично используют, как пешку на шахматной доске, и решение отослать его в Европу принято, поскольку, по мнению д’Обюссона, он будет полезен для достижения последующих договоренностей с султаном Баязидом.

Что было на самом деле, мы уже никогда не узнаем. Тем не менее представляется, что решение отправить Джема в более безопасное место, чем Родос, было вполне разумным. И осенью 1482 года Джем был отправлен на флагмане ордена во Францию, в сердце ланга д’Обюссона – Овернь. Среди документов, отставленных Джемом на хранение в архивах ордена, был один, который давал право ордену вступить в переговоры с Баязидом с целью получения от него гарантии, что будут выделены необходимые суммы на содержание Джема, как должно сыну султана Мехмеда. В другом документе сказано, что он покидает Родос по собственной воле. Третий документ, при условии, что Джем когда-нибудь взойдет на трон, обязывал его самого, его наследников и даже будущих преемников к дружбе с орденом святого Иоанна.

Если бы Джем действительно взошел на трон, д’Обюссон смог бы записать на свой счет дипломатический триумф. Если, с другой стороны, что представлялось более вероятным, Баязид окажется слишком крепким орешком, то следовало обеспечить его благосклонность к ордену. Зимой 1482 года был подписан договор между Баязидом и орденом, в котором султан обещал выплатить компенсацию за ущерб, нанесенный ордену во время правления его отца, и еще большую сумму – на содержание своего брата в Европе.

Последующая история Джема, хотя и была трагичной, не имела особого влияния на судьбу ордена на Родосе. Не сумев заручиться поддержкой короля Франции против Баязида, Джем после долгой переписки между д’Обюссоном и папой Иннокентием наконец прибыл в Рим как гость папы. Здесь он оставался даже после восхождения на святой престол папы из Борджиа, Александра VI, пленником, но с ним хорошо обращались и относились уважительно, согласно его рангу. Интриги продолжились, и он был передан в качестве заложника хорошего поведения папы Александра Карлу VIII Французскому, который вторгся в Италию. Джем умер в 1495 году в Террачине, Италия.

Как и всегда, когда в деле участвовал Борджиа, прошел слух, что его отравили. Это представляется крайне маловероятным, поскольку от его смерти никто не выигрывал, и меньше всего д’Обюссон, который тоже, согласно слухам, участвовал в заговоре. При жизни Джема госпитальеры, папа и европейские монархи имели в своем распоряжении превосходного заложника, который может стать полезной марионеткой, если появится возможность сместить его брата Баязида. Если д’Обюссона и можно за что-то порицать, то не за отправку принца с Родоса во Францию, а за то, что он позволил перевезти его в Рим, в результате чего он оказался в руках папы Александра, а потом и короля Карла. Обвинение в отравлении было весьма распространенным в те дни, когда медицину мало кто понимал, а Террачина, расположенная поблизости от Понтийских болот, едва ли была здоровым местом. Джем вполне мог умереть от малярии или обычного пищевого отравления, впрочем, от яда Борджиа тоже.

Орден ничего не выиграл от смерти Джема. Живой он был ценным, как весомый аргумент в сделке, которая могла быть заключена между Родосом и Константинополем. Мертвый он не имел никакой цены. Некоторые обвинения, выдвинутые против д’Обюссона, основывались на том, что великий магистр занимался международной политикой, в которой Джем был пешкой. Д’Обюссон, как и все значимые великие магистры, разумеется, был политической фигурой. Иначе и быть не могло. Все же он был главой суверенного государства, которое было хотя и маленьким, но чрезвычайно сложным. Из-за своего международного характера орден являлся Европой в миниатюре. Его великий магистр был единственным европейцем, управлявшим смешением наций, отражавшим интересы самых богатых и влиятельных семей во многих странах. Более того, он не мог себе позволить порвать с папством, кто бы ни был папой. Это, вероятно, и объясняет первоначальное, хотя и неохотное согласие д’Обюссона передать Джема Иннокентию VIH. В любом случае представляется очевидным, что для д’Обюссона смерть Джема стала началом новых трудностей для ордена. Уже через год великий магистр начал писать сицилийцам, прося помощи у судовладельцев и морских капитанов, готовых привести свои корабли на Родос и оказать помощь в борьбе с неверными. В сущности, он предлагал каперский патент каждому, кого привлечет богатая добыча на торговых мусульманских путях.

Если бы не ухудшение отношений между турками и египетскими мамлюками, можно было бы не сомневаться, что Баязид, несмотря на все заверения в дружественных отношениях между ним и орденом, вскоре начал бы атаку. Но передышка, данная сначала «делом Джема», а потом открытой войной между султаном и Египтом, позволила д’Обюссону значительно усовершенствовать оборону острова и построить новый флот для ордена. В последние годы его правления орден вместе с папской эскадрой вел довольно успешные действия против турок в районе острова Хиос. Им удалось захватить несколько крупных судов с богатым грузом. Вскоре после этого, двигаясь на юг, корабли столкнулись у Самоса с турецкой эскадрой, которая целиком сдалась. Пьер д’Обюссон умер в июне 1503 года. Ему было 80 лет. Этот один из самых выдающихся великих магистров сумел помешать Мехмеду II захватить остров. После этого он восстановил разрушенные фортификационные сооружения Родоса, привел в порядок финансы и благодаря дипломатическим усилиям обеспечил остро необходимую мирную передышку для своего островного королевства.

Глава 15

По приказу султана

Годы после смерти великого магистра д’Обюссона, преемником которого стал Эмери д’Амбуаз из ланга Франции, были отмечены тем же неуклонным ростом благосостояния ордена. В 1503 году, когда турки послали на Родос шестнадцать галер и высадили на берег людей, с их галерами вступил в бой маленький флот ордена, и, несмотря на разницу в численности, турки были разбиты. Восемь кораблей были потоплены, а два – захвачены. Единственный ущерб ордену был нанесен взрывом пороховой бочки, которым снесло носовую часть одной галеры и убило восемь рыцарей и нескольких моряков. Последующие столкновения показали, что флот ордена намного превосходит турецкий и в огневой мощи, и в мастерстве судовождения.

Флагман ордена, каррака, водоизмещением около 2000 тонн, доказала, что рыцари ордена умеют действовать не только на галерах. Встретив крупное египетское судно в районе Кандии, на Крите, каррака вступила с ним в бой. Судно было захвачено неповрежденным. Это оказался самый богатый приз, какой ордену удалось захватить за всю свою историю, поскольку судно было нагружено сокровищами и всяческими ценными грузами, а среди его пассажиров были высокопоставленные мамлюки, выкуп за которых едва не превысил стоимость груза. Подобные успехи, когда о них становилось известно в Европе, естественно, повышали уважение европейцев к рыцарям, а после их триумфальной защиты в 1480 году Родоса распространилось мнение, что рыцари непобедимы. Это в свое время привело к опасно пренебрежительному отношению к реальной ситуации в ордене. Все же он был христианским аванпостом в сердце растущей Османской империи.

Знаменательная победа на море в 1510 году была воспринята как доказательство того, что орден может позаботиться о себе. Действие происходило в районе Лаяццо на материке, к северу от Кипра, где султан Баязид и мамлюкский султан Кансух аль-Гаури собирали свои ресурсы, чтобы строить большой флот в Красном море, предназначенный для выдворения португальцев, которые проникли в Индийский океан и серьезно мешали мусульманской торговле с Ост-Индией. Важность Лаяццо заключалась в том, что это был главный порт больших лесных регионов Малой Азии. Сюда свозили и складировали лес для нового флота. Когда на Родосе узнали, что большой конвой направляется из Египта в Лаяццо под командованием племянника мамлюкского султана, флот ордена немедленно вышел в море на перехват. Парусниками командовал француз, впоследствии ставший одним из самых выдающихся великих магистров ордена, Филипп Вилье де Л’Иль-Адам, а галерами – португалец Андреа д’Амараль.

Большая проблема Средиземноморья в дни, когда флоты состояли из таких разных типов судов, заключалась в том, что если одни корабли эффективны при попутном ветре, то другие – только в условиях штиля или при легком волнении. В данном случае, когда флот подошел к Лаяццо, где корабли мамлюков стояли на якоре в гавани, погода была идеальной для галер, которые скользили, словно волки, среди овец – торговых судов, но опасной для «круглых судов», которые в штиль могли быть разнесенными на куски береговыми батареями. Соответственно, Л’Иль-Адам склонялся к тому, чтобы подождать снаружи гавани и выманить суда мамлюков в открытое море, а д’Амараль хотел использовать скорость и мобильность галер, чтобы оказаться среди вражеских судов. К счастью для ордена, мудрая осторожность Л’Иль-Адама одержала верх, победив нетерпеливую импульсивность «капитана эсминца» д’Амараля. Флот остался у входа в гавань. Египтяне, как и ранее турки, понадеялись на свое превосходство в численности. Они дерзко вышли из безопасной гавани и вступили в бой. И снова искусство судовождения и тактика рыцарей ордена и моряков Родоса одержали верх над мусульманами. Речь шла об извечном конфликте между качеством и количеством, и рыцари уже давно усвоили, что на море одерживает верх качество. С другой стороны, на земле турки неоднократно одерживали победы, благодаря исключительно многократному превосходству в численности. Именно «принцип парового катка» сделал их хозяевами многих городов и стран. Ну а в морском бою, о котором идет речь, орден захватил пятнадцать судов, одиннадцать из них – крупные парусники, гордость египетского флота. Знамя ордена теперь развевалось над руинами турецко-египетской армады, а отряды, которые рыцари высадили на берег, оттеснили гарнизон вглубь материка. После этого рыцари сожгли всю древесину, ожидавшую отправки на Красное море. Такой великий триумф, и очень важный для Европы, которая теперь полагалась на португальские поставки специй, а не покупала их у мусульманских торговцев, вознес престиж ордена на небывалую высоту. Казалось, сами небеса покровительствуют кресту святого Иоанна. Правда, репутация непобедимости в конечном счете оказалась для ордена роковой. Кроме того, в споре между Л’Иль-Адамом и д’Амаралем (в котором первый принял тактически верное решение) были посеяны семена раздора, которые однажды окажут пагубное влияние на будущее ордена.

В 1520 году османский султан Селим Грозный, преемник Баязида, который существенно расширил свою империю, аннексировав Египет, умер как раз в тот момент, когда собрал армию, чтобы уничтожить «христианское гнездо гадюк». Его преемником стал единственный сын Сулейман, которому суждено было стать величайшим правителем в турецкой истории. Собственный народ почитал его как Сулеймана Законодателя за реформирование и кодификацию турецкого права. В Европе его боялись и в то же время уважали, называя Сулейманом Великолепным. Когда он взошел на трон, Сулейману было двадцать шесть лет. Он родился в первый год X века по мусульманской хронологии (Anno Hegirae 900) и положил начало периоду, который впоследствии назвали «самым славным в истории ислама». При нем Турция достигла вершины политического и военного могущества – Сулейман был блестящим государственным деятелем и непревзойденным военачальником. Он был не обычным турецким военачальником, а человеком образованным и культурным. Он был «султан османов, заместитель Аллаха на земле, властелин властелинов мира, обладатель мужских шей, король верующих и неверующих, царь царей, император Востока и Запада». Он обратил свой взор на Восток и решил, что прежде всего должен изгнать из своих морей знамя ордена святого Иоанна.

В 1521 году, через год после воцарения Сулеймана на троне, Филипп Вилье де Л’Иль-Адам стал великим магистром ордена, преемником способного итальянца Фабрицио дель Карретто, который почти все время, проведенное им на посту великого магистра, посвятил укреплению оборонительных сооружений ордена и подготовке ко второй осаде, которой – и это понимали все – избежать было невозможно. Он привлек одного из самых знаменитых военных инженеров того времени, итальянца по происхождению, чтобы привести всю фортификацию острова в соответствие с требованиями войны, в которой теперь господствовали пушки. Прежние дни высоких сравнительно тонких стен ушли в прошлое. Теперь укрепления должны быть массивными. Громоздкие угловые башни обеспечивали огневую поддержку уязвимых участков стен через бойницы, которые были сделаны таким образом, чтобы дать орудиям широкий угол стрельбы. Город Родос, унаследованный Л’Иль-Адамом, был так же силен, как и любой другой укрепленный город на земле.

Его выбрали, когда сам Л’Иль-Адам находился во Франции, и было крайне неудачно, что среди претендентов на пост был португалец д’Амараль, который в свое время оспаривал решение Л’Иль-Адама при Лаяццо. Д’Амараль занимал пост канцлера и был непоколебимо уверен, что станет следующим великим магистром. То, что выбрали Л’Иль-Адама, безусловно, было ударом для д’Амараля, человека, известного своей гордыней. Л’Иль-Адаму, новому великому магистру, было 57 лет. Это был аристократ до мозга костей, опытный мореплаватель, истовый христианин и – это он доказал позже – дипломат, который никогда не отчаивается, даже если кажется, что все потеряно. Его семья была одной из самых благородных во Франции; среди его родственников был первый герцог и коннетабль Франции Анн де Монморанси. Любопытно – вероятно, это даже можно считать знаком, – что во время его возвращения на Родос в карраку, на которой он плыл, в Мальтийском канале ударила молния. Несколько моряков погибло, а меч Л’Иль-Адама, говорят, был испепелен. Поскольку маловероятно, что такой опытный человек мог носить меч во время шторма в море, тем более никакого сражения не предвиделось, представляется, что историк, писавший позже, просто захотел внести упоминание о Мальте в анналы Л’Иль-Адама.

Великий магистр еще не успел освоиться в новой должности, как получил первую информацию о намерениях Сулеймана. В письме из Константинополя, подписанном лично султаном, он хвастался новыми завоеваниями, в том числе взятием Белграда и множества других прекрасных и хорошо укрепленных городов, жителей которых он перебил или увел в рабство. Султан предложил «дорогому другу» порадоваться вместе с ним его триумфами. На что великий магистр ответил, что хорошо понял смысл послания султана, после чего похвастался своей победой над известным мусульманским пиратом Кортоглу, который попытался схватить его (почти наверняка по приказанию Сулеймана) по пути из Франции на Родос. Л’Иль-Адам не питал иллюзий. Как писал в письме Франциску I, он отлично понимал, что следующая цель султана – Родос.

Летом следующего, 1522 года великий магистр получил послание, которого ждал с тех самых пор, как занял этот высокий пост. «Я приказываю вам немедленно сдать мне остров и крепость Родос и милостиво разрешаю вам удалиться в безопасное место, взяв с собой самое ценное имущество». Султан также предложил, что те из рыцарей, которые захотят остаться на Родосе, даже не принося вассальной присяги и не платя дани, могут остаться, но при условии, что они признают суверенитет султана над Родосом. Л’Иль-Адам не соизволил ответить.

Итак, спустя 42 года снова наступил момент, когда орден святого Иоанна был объявлен persona non grata в Эгейском мире – мире, теперь ставшем придатком Османской империи. Надежд на подкрепление из Европы не было – там все монархи увлеченно воевали друг с другом. А в Англии Генрих VTII уже смотрел жадными глазами на собственность ордена. Интересная деталь: пока Англия и Франция воевали друг с другом, попутно разоряя Италию, рыцари лангов этих стран работали в мире и согласии. Нет, какие-то расхождения во мнениях, конечно, были. Но среди дикого национализма XVI века рыцари сумели сохранить международные идеалы, которые некогда собрали все народы Западной Европы, и отправили их на борьбу с общим мусульманским врагом.

На протяжении всего 1521 года султан готовился к большому наступлению, назначенному на следующий год. Лазутчики обеих сторон трудились не покладая рук. Рыцарям было нетрудно получать необходимую информацию, поскольку вся Малая Азия, Турция в Европе и Левант явно готовились к войне. Султану было немного сложнее, но он тоже добивался успеха. Он даже сумел внедрить одного из своих лазутчиков, еврейского доктора, обращенного в христианство, непосредственно в госпиталь. Подготовку к обороне скрыть было невозможно. Расширялись рвы, был достроен новый бастион ланга Оверни, в гавани было полно кораблей с запасами и оружием. Время шло к весне, и орден приготовился к нападению.

Глава 16

Конец мечты

К июню 1522 года султан Сулейман был готов. Большая часть его флота собралась в Константинополе (согласно одной из хроник – 700 кораблей), и армии уже двигались через Малую Азию. Погрузка войск на корабли снова осуществлялась в Мармарисе. Вскоре от дозорных оборонительной системы рыцарей с Додеканских островов, где были сторожевые башни, начали поступать сообщения. Одна из передовых групп попыталась напасть на остров Кос и получила яростный отпор, однако ничто не могло остановить главные силы, которые уже двигались к Родосу. Их возглавил сам султан и его родственник Мустафа-паша. 26 июня группа из 30 турецких кораблей была замечена с Родоса. За ними шли главные силы – под грохот барабанов, визг труб, свистки боцманов, крики и свист плетей надсмотрщиков. Флотом командовал корсар Кортоглу, тот самый, который пытался захватить Л’Иль-Адама по пути из Франции на Родос. Тем временем еще один флот шел из Сирии.

Общее число воинов, собранных султаном для нападения на Родос, составило около 200 000 человек. Однако, как и с данными о предыдущей осаде, необходимо учесть естественную склонность людей к преувеличениям. Но в любом случае это была огромная сила, тем более если учесть, как мал остров Родос. Защитников было не более 1500 человек – наемников и родосцев. Ими командовали 500 (или около того) рыцарей и сержантов. Им помогали все жители. Защитники находились в подавляющем меньшинстве, которое отчасти компенсировалось бастионами и рвами, эскарпами и контрэскарпами, угловыми башнями и массивными стенами. Было подсчитано, что у ордена достаточно запасов, продовольствия и оружия, чтобы держаться на острове в течение года. Если защитники сумеют продержаться до зимы, возможно, холода и дожди вызовут болезни в лагере султана, а эгейские ветры справятся с кораблями.

Султан доставил к острову большое количество самых разных пушек и, что еще хуже, тысячи обученных минеров. Если Родос не падет под обстрелом пушек, в дело вступят саперы и мины.

Главные силы начали высадку в заливе Калитеи, под горой Филеремос, что к югу от города. 28 июня на берег сошел сам султан в сопровождении отборного отряда янычар. По крикам и оглушительному грохоту барабанов гарнизон и все горожане Родоса поняли, что осада вот-вот начнется. До этого уже было несколько незначительных столкновений и сильный, хотя и не слишком эффективный обстрел участков лангов Англии, Прованса и Арагона. Турки сосредоточились вокруг города, окружив его, словно полумесяц ислама. К городу прибывали все новые и новые пушки, огромные бомбарды, способные выстреливать ядра девяти футов в окружности, сдвоенные пушки, мортиры, а также многочисленные орудия меньших размеров. Под прикрытием огня турки начали возводить напротив башни Арагона земляное сооружение, чтобы затащить наверх пушку, из которой можно будет вести огонь непосредственно по городу. Башня Святого Николая, стоящая в конце мола, во время предыдущей осады приняла на себя основной удар. Она снова оказалась под сильным огнем, но теперь была полностью реконструирована, став практически неприступной. Весь август, пока осаждающие и осажденные изнемогали от жары, продолжались артиллерийские дуэли. Турки не жалели ядер, стремясь во что бы то ни стало сокрушить мрачные стены, над которыми развевалось знамя святого Иоанна.

Обе стороны несли тяжелые потери, но потери турок были больше, поскольку их позиции были более открытыми. Артиллеристы Родоса вели обстрел через бойницы, сея хаос среди турок.

Тем не менее в конце августа в стенах начали появляться проломы. Искусство фортификации значительно усовершенствовалось после 1480 года, но вместе с тем большой шаг вперед сделали и литейщики пушек и артиллеристы. Несмотря на блокаду, поддерживаемую Кортоглу, корабль из Европы сумел проскользнуть в гавань, доставив припасы, некоторое количество солдат и четырех рыцарей ордена. Султан, обозленный неудачей корсара, велел бить его дубинками на борту собственного судна. Находясь на службе у великого турка, не рекомендуется терпеть неудачи.

На протяжении всей осады Л’Иль-Адаму помогало то, что он привлек на службу одного из самых блестящих военных инженеров своего времени Габриеле Тадини. Благодаря Тадини были построены ретраншементы в стенах. Он же следил за турецкими саперами и минерами, которые неустанно вели подкопы под стены и закладывали в них заряды, и успевал принять контрмеры. В начале сентября турки добились успеха. Им удалось взорвать мину под бастионом Англии и проделать в стене брешь шириной более тридцати футов. Турки немедленно пошли в атаку, прошли по дымящимся руинам и установили свой флаг на стене. Англичане контратаковали. Сам великий магистр вместе с Тадини приняли участие в бою. Турки начали слабеть. Мустафа-паша, явившийся со второй волной, силой своей личности, титула и меча, который он использовал с большой активностью, заставил их вернуться. Бой на разрушенном бастионе длился два часа, и турки в конце концов поддались. Они бежали в свои траншеи, оставив вдоль стены горы тел раненых и убитых. У рыцарей было трое убитых, количество же раненых и убитых солдат осталось неизвестным. Это был пока самый опасный момент осады.

На протяжении всего сентября непрерывно велись обстрелы, минирование и разминирование. Родос, словно дымящийся вулкан, возвышался над неспокойным Эгейским морем. Опыт и изобретательность Тадини снова и снова расстраивали планы врагов, которые взрывались в темных тоннелях, когда срабатывали заложенные им контрмины. Среди многочисленных изобретений и новых техник, использованных Тадини, следует отметить особый прибор, позволяющий определить присутствие вражеских минеров. Это было своего рода подслушивающее устройство, которое при помощи натянутой пергаментной мембраны могло услышать любой звук под землей. Когда звук был обнаружен, подавался сигнал – звонили миниатюрные колокольчики. Во время второго месяца осады в городе был выявлен вражеский лазутчик. Принявший христианство еврейский доктор в госпитале был пойман, когда он пытался передать записку туркам. Под пытками он признался, что регулярно передавал туркам информацию еще даже до начала осады. Его повесили, утопили и четвертовали.

На рассвете 24 сентября начался первый большой штурм на участках Арагона, Англии, Италии и Прованса. После сильного обстрела атакующие устремились на этот полукруг родосских оборонительных сооружений. Первым пал участок Арагона, на который пришелся главный удар янычар. Они пошли на штурм, и вскоре их флаги уже развевались в наполненном дымом воздухе. Люди, хваставшиеся, что «тело янычара – это всего лишь ступенька для его брата, чтобы проникнуть в пролом», доказали на этом, как и на многих других полях сражений, что они истинные «сыны султана». Тем не менее, несмотря на их фанатичную отвагу, пушки Оверни остановили их, после чего им в тыл ударил отряд, которым командовал рыцарь Жак де Бурбон. Его хроника осады была опубликована четырьмя годами позже.

Сулейман, как Ксеркс при Саламине, велел поставить свой трон на высокую платформу, чтобы он мог видеть каждый момент этого дня великого триумфа. И опять-таки, как Ксерксу, ему пришлось испытать разочарование. Сражение, которое шло у выбранных участков стен, пошло на спад. Свое дело сделали греческий огонь, ядра и осколки, но главное – непокорные, одетые в броню люди, которые были везде в гуще боя. Л’Иль-Адам неизменно появлялся там, где, казалось, защитники начинали слабеть. С ним всегда был знаменосец. Хотя это лишь привлекало внимание турок к одному человеку, которого они больше всего хотели видеть мертвым, казалось, великого магистра защищает кто-то свыше. Натиск турок все слабел, и через некоторое время их орды стали медленно отступать к своим траншеям.

Разъяренный неудачей Сулейман приговорил Мустафу к смерти. Главный визирь вступился за военачальника и тоже был приговорен. Только просьбы всех командиров, доказывавших, что такое действо лишь поможет христианам, поскольку лишит армию двух главных лидеров, заставили Сулеймана с неохотой отказаться от своего решения. Потери обеих сторон в тот день были очень велики. Но численность турок многократно превосходила христиан, и они могли позволить себе большие потери. А рыцари – нет. Турецкая тактика парового катка начала делать свое дело. Железные люди медленно, но верно слабели. Уже двести защитников погибли, примерно столько же было раненых. Рыцари не ждали помощи из Европы. Хотя они не знали, но единственное судно, которое ушло на Родос, затонуло в Бискайском заливе вместе со всеми, кто был на борту. Отправленное из Англии в октябре под командованием фра Томаса Ньюпорта, оно могло сыграть решающую роль, если бы дошло до места назначения.

В октябре, пока турки продолжали изматывать гарнизон, произошло два важных события. Первое и самое серьезное для защитников – был выведен из строя Габриеле Тадини. Он получил ранение в голову и, хотя оно было не смертельным, был вынужден провести шесть недель в госпитале. Это было как раз в тот момент, когда турки удвоили усилия по минированию, поэтому ранение Тадини было тяжелым ударом по защитникам. Второе событие оказалось намного более пагубным. Было раскрыто предательство в рядах рыцарей. Был пойман находившийся на службе у канцлера Андреа д’Амараля португалец в момент, когда отправлял записку в лагерь турок. В ней содержалась информация о катастрофическом состоянии оборонительных сооружений и было сказано, что, если турки не снимут осаду еще какое-то время, Родос падет. Под пытками этот человек признался, что это не первое его сообщение врагу. Он постоянно поддерживал связь с турками на протяжении всей осады и даже раньше. Затем он сообщил самое страшное: оказывается, он делал это не для себя, а по наущению своего хозяина Андреа д’Амараля, пилиера Кастилии и великого канцлера!

Осуждение и казнь Андреа д’Амараля вызвали бесконечные противоречивые толки среди историков, изучающих историю ордена. Д’Амараль был высокомерным и в высшей степени непопулярным человеком. Было известно, что он терпеть не мог Л’Иль-Адама, причем не только из-за их спора при Лаяццо, а потому, что сам рассчитывал стать великим магистром. Это, естественно, озлобило его, но неужели настолько, что он решился предать орден? Истину мы уже не узнаем. Д’Амараля судили и вздернули на дыбу. Он ничего не сказал в свою защиту, но и не сделал никакого признания. Некоторые рыцари выдвинули против него обвинение. Один из них слышал, как после избрания Л’Иль-Адама д’Амараль сказал: «Он будет последним великим магистром на Родосе». Само по себе это может означать лишь то, что д’Амараль был пессимистом и считал, что Родос непременно падет. Португалец сохранил надменность и гордость до самого конца, отказавшись даже от исповеди. Л’Иль-Адаму были предъявлены убедительные доказательства вины д’Амараля. Он писал своему племяннику, маршалу Франции: «Должен сказать тебе, племянник, что я воевал не только с турками, но и с одним из самых важных членов совета, который из зависти и жажды власти давно пытался сдать город туркам».

Погода стала дождливой и холодной, насыпи были скользкими от грязи. Некогда блестящий город Родос стоял в руинах и запустении. Турки в окопах и палатках были не в лучшем положении, чем защитники. Пока сохранялась надежда, что, если защитники продержатся еще немного, враг уйдет. Прибытие одного или двух снабженческих судов, доставивших несколько человек, но достаточное количество свежих продуктов и вина, взбодрило людей. В декабре турки начали предлагать рыцарям весьма выгодные условия, если они согласятся сдать город, что вызвало разногласия среди защитников: большинство жителей Родоса были измотаны долгой осадой, даже некоторые рыцари считали необходимым принять условия.

Л’Иль-Адам был непреклонен. Он был представителем старого крестоносного духа: лучше все погибнут и будут погребены под руинами, чем орден святого Иоанна пойдет на компромисс с мусульманами. Но суть в том, что орден нередко и шел на компромисс с ними, торговал и поддерживал вполне разумные отношения. В конце концов, когда родосцы заявили, что сами заключат соглашение с турками, если этого не сделают рыцари, сторонники мира победили.

Накануне Рождества султан Сулейман дал ясно понять великому магистру, что предлагает ему выгодный мир. Рыцари и все жители Родоса, которые пожелают к ним присоединиться, могут свободно покинуть город. Он отдавал должное потрясающему сопротивлению, которое они оказали, и даже выразил готовность обеспечить рыцарей кораблями, если их собственный флот сильно поврежден, чтобы выйти в море, или его недостаточно.

26 декабря Л’Иль-Адам, который уже имел две предварительные беседы с султаном, прибыл, чтобы объявить о капитуляции. Говорят, Сулейман принял его любезно и с большим уважением, и нет никаких оснований полагать, что он поступил иначе. Говорят, он сказал своему визирю Ибрагиму-паше: «Мне грустно, что я вынужден заставить этого храброго старого человека покинуть свой дом». Возможно, так и было. В те дни, как и при Саладине, дух рыцарства и учтивости еще мог придать лоск грубости войны.

Невозможно не удивляться тому, что горстка людей могла так долго держаться против армии, которую бросил против них султан. Нельзя не отдать должное и военным инженерам, которые возвели стены и валы, остатки которых до сей поры можно видеть на Средиземноморье. Жители Родоса были храбры и на суше, и на море (что они доказали в другой известной осаде, когда нанесли поражение Деметрию Полиоркету в IV веке до н. э.).

Факт не вызывает сомнений: каким бы героическим ни было сопротивление, какими бы отважными ни были люди, у рыцарей больше не было дома. Больше двух веков они жили на Родосе. Они украсили остров городскими постройками, виллами и охотничьими домиками, садами, дорогами, гаванями и высокими башнями. Теперь все это принадлежало султану.

Глава 17

Две большие удобные гавани

Холодным зимним вечером 1 января 1523 года, когда Карийские горы на другой стороне пролива были покрыты снегом, а море, по мере того, как солнце склонялось к горизонту, быстро темнело, рыцари ордена, пережившие осаду, навсегда стали покидать свой островной дом. Они направлялись в порт Ханья на Крите, где намеревались запастись питьевой водой и продуктами и дать раненым, измученным качкой и отсутствием удобств на кораблях, небольшую передышку. Л’Иль-Адам находился на карраке «Санта-Мария», которой командовал англичанин сэр Уильям Уэстон. Ее сопровождали две галеры – «Сан-Джованни» и «Санта-Катерина», а также барк «Пер ла». Эти суда представляли весь маленький флот всех лет пребывания ордена на Родосе и обеспечивали славные победы на море. Рыцарям позволили взять с собой оружие, за исключением бронзовых пушек. Они имели при себе, помимо личных вещей, реликвии, столь дорогие для их религии, в том числе десную руку святого Иоанна, помещенную в украшенный драгоценными камнями реликварий. И еще архивы ордена. (Эти записи его вековой истории, а также реликвии Истинного Креста, Священного Терна, мощи святой Евфимии и икона Филермской Божьей Матери сопровождали госпитальеров в их новый дом.) Эрик Брокман (1480–1522. – Ред.) отметил: «Среди тех, кто поднялся на борт вместе с великим магистром, был молодой провансалец Жан Паризо де ла Валетт. Спустя 43 года, когда остатки турецкой армии вернулись в Константинополь после осады Мальты, разгромленные и опозоренные великим магистром ла Валеттом, Сулейману оставалось только пожалеть о своем юношеском рыцарстве, позволившем проклятом кафиру уйти живым».

Только в апреле корабли достигли Мессины, порта, из которого, если бы европейцы выполнили свои обязательства, деблокирующие силы должны были отплыть на Родос много месяцев назад. Судьба ордена теперь зависела от Л’Иль-Адама и его способностей к дипломатии. К счастью, дипломатом он был таким же превосходным, как и воином. Тем не менее перед ним стояла очень трудная задача, едва ли не более трудная, чем защита Родоса. Европа, как обычно, была взбудоражена, орден представлялся анахронизмом, и призрак Мартина Лютера и его последователей преследовал папство. Папство на самом деле было так далеко от безопасности, что в 1527 году сам Рим был разграблен германскими лютеранскими войсками Карла V. Только благодаря силе и влиянию Л’Иль-Адама орден не потерпел окончательного краха. Рыцари постоянно думали о Родосе. Воспоминания о красивом городе, прекрасных окрестностях, садах, виноградниках, зеленых равнинах, над которыми порхали разноцветные бабочки, и о завораживающем виде через пролив на землю, с которой пришел враг, всегда были с ними.

На протяжении этих ссыльных лет у рыцарей было два дома: в Витербо, к северу от Рима, и в Ницце. Л’Иль-Адам постоянно ездил по монаршим дворам Европы, пытаясь заручиться помощью, но в тот беспокойный век даже его дипломатическое искусство не могло помочь. Ренессанс, новое мышление, сомнение в любой власти, национальная борьба – вот что было важным. Говорили, что орден – это мрачное Средневековье. Он остался в мертвом и забытом мире. Любопытно, что одним из немногих правителей, отреагировавших на призывы Л’Иль-Адама, был английский король Генрих VIII, который дал ему некоторое количество ценных бронзовых пушек взамен утраченных, оружие и доспехи. Через несколько лет, занятый поисками средств и конфликтом с папой, Генрих позабудет о былых симпатиях и захватит владения ордена в его королевстве. Но до этого орден обретет новый дом.

Госпитальеры просили полуостров на Сицилии, Корсике и Сардинии, и даже остров Эльба, любое место, где есть узкая полоска земли, на которой они могли бы построить новый дом, такой, какой они утратили. Но монархи относились к ним с подозрением. Кто знает, а вдруг они отступят от своих обязательств воевать только с неверными и позволят, чтобы их флот использовался одной европейской державой против другой? В 1530 году папа Клемент VII короновал императором в Болонье Карла V. Под его власть перешли обширные территории, в том числе три маленьких островка Мальтийского архипелага. Орден уже вел речь о них, но три французских ланга выступили категорически против (возможно, потому, что острова были голые, неплодородные и вряд ли пригодны для выращивания винограда и виноделия). Однако германский и два испанских ланга отнеслись к ним вполне благосклонно. Их в первую очередь впечатлило то, что на главном острове, Мальте, есть несколько очень удобных природных гаваней. Правда, чувства французов можно понять, если прочитать описание острова, сделанное восемью представителями ордена в 1524 году.

«Остров Мальта, – утверждали они, – представляет собой сплошной утес из мягкого песчаника, именуемого туфом, примерно 6–7 лиг в длину и 3–4 в ширину, скалистая поверхность покрыта слоем земли, в толщину едва ли превышающим 3–4 фута. Почва также каменистая и совершенно не подходит для выращивания пшеницы и прочих злаков. Тем не менее здесь произрастают в некотором количестве фиги, дыни и другие фрукты. Главными предметами торговли, производимыми здесь, являются мед, хлопок и семена тмина. Все это жители обменивают на зерно. За исключением нескольких источников в центре острова, здесь нет ни проточной воды, ни даже колодцев, так что жители собирают в цистерны дождевую воду. Древесина настолько редка, что ее продают на фунты, и жителям приходится использовать высохшие на солнце коровьи лепешки или чертополох, чтобы готовить себе пищу».

Такое описание никак нельзя было считать обнадеживающим. И далее: «Столица, Citta Notabile, расположена на возвышенности в центре острова. Большинство домов пустуют… На западном берегу нет гаваней, бухт или заливов, и берег исключительно каменистый. На восточном берегу, однако, есть много мысов, бухт и заливов и еще две особенно хорошие большие гавани, достаточно большие, чтобы вместить обширный флот».

Это и решило вопрос. Первоклассные естественные гавани редко встречались на Средиземном море, и, поскольку основная деятельность рыцарей теперь сосредоточилась на море, естественно, они были озабочены поиском адекватных защищенных стоянок для своих кораблей. Орден святого Иоанна отправил к императору послов с просьбой рассмотреть возможности передачи Мальты ордену. Карл V и его советники внимательно рассмотрели вопрос и пришли к выводу, что для защиты императорских владений, в первую очередь Сицилии, будет удобно, если рыцари будут находиться на Мальте. Таким же образом, как рыцари использовали маленькие Додеканские острова вроде Лероса и Коса в качестве первой линии обороны своего дома на Родосе, так Мальта могла стать передовой линией обороны и наблюдательным пунктом против турок и североафриканских корсаров. Карл согласился передать рыцарям Мальту в обмен на символическую плату – одного сокола в год, но добавил невыгодное условие: рыцари также должны согласиться обеспечить гарнизоном город Триполи, расположенный к югу от Мальты на североафриканском побережье. Это был сомнительный подарок, поскольку город Триполи находился в окружении враждебных мусульманских государств, в 200 милях от Мальты, и поместить туда гарнизон было делом нелегким, не говоря уже о том, что гарнизон надо было регулярно поддерживать. Но орден находился в отчаянном положении и был вынужден дать согласие.

Осенью 1530 года рыцари ордена святого Иоанна Иерусалимского (теперь уже и Родосского) отплыли от Сицилии к своему новому островному дому. Их путь лежал на юг через Мальтийский канал. Нельзя сказать, что им понравилось то, что они увидели на островах. Посланные на разведку представители ордена предупреждали их, что Мальта – голый каменистый остров, но все же никто не ожидал увидеть выжженный солнцем ад, каковыми были острова до первых дождей, когда земля снова оживала. Сначала они прошли мимо острова Гоцо, следующим на их пути был островок Комино, а потом добрались до Мальты, однако везде видели одно и то же – голый «лунный» ландшафт, известняковые утесы и скалы. Временами, не очень часто, на глаза попадалась зеленая полянка – там, где пыльное рожковое дерево создавало пятнышко тени. Острова взирали на своих новых хозяев без всякого дружелюбия, можно даже сказать, с открытой враждебностью.

Местное население, о чем сообщили рыцарям их разведчики, говорило на каком-то диалекте арабского языка, и только несколько купцов вкупе с местной аристократией говорили на французском, испанском или итальянском. Мальтийские аристократы, состоявшие в родстве с высокопоставленными семействами Арагона и Сицилии, не имели никаких оснований радоваться пришельцам, вдруг ставшим хозяевами. Раньше острова давали доходы им, и только им. Рыцари, со своей стороны, были раздосадованы и даже испуганы увиденным: крестьянское население численностью 12 000 человек, неграмотное и неумелое по сравнению с умными и сообразительными родосскими греками. Citta Notabile, или Мдина, как местное население называло свою столицу, была удачно расположена, но почти безлюдна. Только гавани явились утешением, особенно большая гавань, расположенная на восточном берегу, до сего дня известная как Большая гавань. Здесь было достаточно места для флота, намного большего, чем могли себе позволить возможности любого европейского монарха. Но и здесь не обошлось без огрехов. Гавань была плохо защищена. С первого взгляда было ясно, что предстоит очень большое строительство, прежде чем ее можно будет назвать защищенной от набега пиратов, не говоря уже об атаке с моря флота Сулеймана.

К несказанной радости местной знати, рыцари решили обосноваться на узком полуострове, выступающем в море с южной стороны Большой гавани. Здесь стояла крошечная рыбацкая деревушка Биргу, а в головной части мола располагался обветшавший форт. Все это выглядело крайне непривлекательно, но, так или иначе, существование гавани с многочисленными речушками и узкими заливами к югу и западу от нее сделало дар Мальты приемлемым. Тем не менее в последующие месяцы или даже годы некоторые люди ордена утверждали, что орден должен вернуть Родос. Мальта – это последнее убежище, и, глядя на остров, освещенный лучами осеннего солнца, рыцари «плакали, вспоминая Родос».

Местное население взирало на рыцарей, как на пришельцев с другой планеты. Эти люди в блестящих доспехах, важные и манерные, с разноцветными знаменами, пажами и оруженосцами, греческими ремесленниками, лоцманами и моряками, были бесконечно далеки от повседневной жизни мальтийских крестьян, в которой была только изнурительная работа на каменистой почве под испепеляющим солнцем. Что уж говорить о изысканно украшенных парусниках и галерах. Непривычным был и вид закованных в цепи мусульманских рабов, которых вели под охраной в отведенные для них временные жилища. Впрочем, последнее зрелище могло доставить мальтийским крестьянам некоторое удовлетворение, потому что все островитяне очень страдали от набегов пиратов и работорговцев с Варварского берега[3]. Во всяком случае, эти новые хозяева, рыцари святого Иоанна, были такими же добрыми христианами, как они сами. Кроме того, они были врагами мусульман, поскольку использовали их как галерных рабов. Раньше в этой роли им представлялись только их соотечественники-мальтийцы, схваченные работорговцами и впоследствии проданные на большом невольничьем рынке в Тунисе.

Согласно другим источникам, мальтийцы вовсе не радовались прибытию рыцарей. Вот что пишет по этому поводу мальтийский историк сэр Темистоклес Заммит (1864–1935. – Ред.)\ «К тому времени, как рыцари прибыли на Мальту, религиозный элемент в их среде пришел в упадок. Их монашеские клятвы стали простой формальностью, они прославились высокомерием и мирскими устремлениями. Мальтийцы, с другой стороны, привыкли к положению свободных людей, и им не доставляла радости утрата политических свобод. Поэтому между мальтийцами и их новыми хозяевами любви не было».

Вероятно, здесь присутствует некоторое преувеличение, поскольку этот портрет рыцарей, возможно соответствующий действительности в XVII и XVIII веках, едва ли являлся таковым в 1530 году, когда рыцари только обустраивались на Мальте. Однако облик знати, устроившейся во дворцах Мдины, довольно точно изображен Элизабет Скермерхорн. Говоря о некоторых современных потомках, она отмечает: «Для образованных аристократичных мальтийцев, хорошо знающих местную историю, память о властном надменном ордене, который отобрал их парламент и свободы, перемежающаяся священными привилегиями их духовенства, снобистскими отказами в членстве для отпрысков известных семейств, получивших свои титулы задолго до оккупации Родоса… попросту является запретной и не обсуждается в приличных кругах».

У «властного надменного ордена», однако, были собственные проблемы. Первая – преобразить Биргу в нечто, хотя бы отдаленно напоминающее прежний дом рыцарей на Родосе. Два века жизни, подчинявшейся строгим шаблонам, на Родосе выработали у рыцарей такие сильные условные рефлексы, что они даже представить себе не могли другой жизни, кроме как на воде или у воды, рядом со своими кораблями и галерами, всегда видя открытое море. Деревня Биргу отвечала этим требованиям. Но только ее перестройкой занимался уже не Л’Иль-Адам. Он возглавлял орден во время осады Родоса, сохранил его в годы ссылки и теперь нашел ему новый дом. Квентин Хьюз пишет: «К жалким оборонительным сооружениям (Биргу) Л’Иль-Адам добавил отдельные строения, там, где это позволял рельеф местности, отремонтировал стены форта Сайт-Анджело (на морской оконечности полуострова)… но в остальном сдерживался. Он желал вернуть Родос и считал пребывание на Мальте временным. Для этого флот ордена был приведен в боевой порядок и, как подготовительный ход, отправлен на захват Модона, что в Южной Греции. Корабли ордена потерпели серьезное поражение, и идею возврата Родоса пришлось похерить».

Последние годы Л’Иль-Адама тревожило недовольство и даже непокорность молодых рыцарей. Они считали Мальту скучной и непривлекательной и были слишком молоды, чтобы понять, как повезло ордену иметь свой дом. Л’Иль-Адам умер в Мдине в 1534 году, через четыре года после прибытия на Мальту. Это был воистину блестящий великий магистр, таких в долгой истории ордена было немного.

Среди его непосредственных преемников самым значительным был испанец Хуан де Омедес, правивший с 1536 до 1553 года. При нем фортификация Биргу начала обретать реальные формы. Итальянский военный инженер Антони Феррамолино был послан на Мальту Карлом V, чтобы принять участие в реконструкции старой рыбацкой деревни и ее превращении в крепость. Феррамолино немедленно указал, что вся территория расположена очень низко и над ней господствует известняковый хребет горы Скиберрас, который ограничивает с севера вход в Большую гавань. Феррамолино посоветовал Омедесу перевести конвент на высоту и там построить новый город.

Великий магистр, безусловно, понял разумность доводов инженера, но почти ничего не мог сделать, поскольку стоимость постройки нового укрепленного города была заоблачной и превосходила возможности ордена. Ему пришлось довольствоваться тем, что поручил Феррамолино укрепить существующие оборонительные сооружения вокруг Биргу. Главным из них был форт Сант-Анджело, который был преобразован в мощный укрепленный пункт. Феррамолино возвел большой кавальер, откуда пушки могли вести огонь по входу в Большую гавань. Их огонь доставал до того места, где гора Скиберрас уходила в море. Другое радикальное усовершенствование – гигантский ров через полуостров, отрезавший крепость от города Биргу. Теперь в Сайт-Анджело можно было попасть только по подъемному мосту. Крепостной ров, таким образом, появившийся между крепостью и Биргу, также был удобен для галерного порта, напоминавшего Мандраккьо в миниатюре. Позже фортификационные сооружения для защиты Большой гавани строились испанским инженером Пьетро Фардо и графом Строцци, приором Капуа. На морском конце соседнего полуострова был построен форт в форме звезды, названный Л’Исла, впоследствии Сенглеа (в честь великого магистра де ла Сангля). Этот форт, названный в честь святого Михаила, обеспечивал дополнительное прикрытие Большой гавани и усиливал огонь Сайт-Анджел о.

Самым важным сооружением тех лет было строительство еще одного форта в форме звезды у подножия горы Скиберрас. Он доминировал над входом в Большую гавань, а также над входом в другую гавань Марсамускетто, расположенную к северу от полуострова. Форт, получивший название в честь святого покровителя мореплавателей святого Эльма, расположился на том месте, где раньше стояла небольшая сторожевая башня. Вероятно, там же раньше был маяк. Мальтийское название полуострова, Скиберрас, в буквальном переводе означало «Свет на мысе». В ходе строительных работ, которые активно велись первые 20 лет пребывания рыцарей на острове, был обнаружен один важный факт: мальтийцы оказались удивительно умелыми каменщиками. Хотя фортификационные сооружения проектировали военные инженеры и самые тяжелые работы выполнялись рабами, в основном каменщиками были мальтийцы. Живя на каменистом острове, где никто и не помышлял о постройке дома из дерева, они стали лучшими каменщиками – и резчиками по камню – в мире. В этом им помогала мягкость островного известняка, который можно было легко резать на блоки, но который после нескольких лет пребывания в соленой атмосфере покрывался толстой твердой коркой. Другой вид мальтийского известняка был очень твердым. Из него получался великолепный материал для наружных оборонительных сооружений, поскольку создавал поверхность, отлично противодействующую ядрам.

Поскольку финансовые дела ордена находились в плачевном состоянии, рыцари снова стали выходить в море. К их немалой радости оказалось, что, хотя мусульманские торговые пути располагаются несколько дальше от них, чем это было на Родосе, судоходство чрезвычайно богато. Кроме того, на мусульманские суда так давно никто не нападал, что они оказались совершенно неготовыми к появлению галер ордена. Действуя из Триполи и с Мальты, но по большей части с Мальты, галеры привозили на остров богатейшую добычу, которая помогла стабилизировать финансы и ускорила строительство не только оборонительных сооружений, но и нового госпиталя и приютов разных лангов.

Хотя военный флот ордена был небольшим, все же он оставался, как и во время пребывания рыцарей на Родосе, самым эффективным на всем Средиземноморье. Кроме того, хотя рыцарей сопровождали лоцманы и моряки с Родоса, мальтийцы тоже оказались неплохими мореходами, и к тому же легко обучаемыми. Они были знакомы с латинскими парусами – узнали о них от арабов, которые господствовали над их островами в течение двух столетий, и им не было равных в плавании на маленьких лодках, поскольку они издавна зависели от прибрежного рыболовства. Рыба была отличным дополнением к их рациону, тем более на Мальте и Гоцо было мало мяса. Коротконогие, широкогрудые, смелые и выносливые мальтийцы оказались не менее ценным приобретением для армии и флота ордена, чем родосцы в прежние века.

Флот ордена также был усилен большой карракой, одним из самых мощных кораблей своего времени и, вероятно, самым крупным военным кораблем Средиземноморья. Он был построен в Ницце, и, поскольку предвещал конец галер и приход военных кораблей, зависевших только от парусов и пушек, ему стоит уделить особое внимание. Дж. Таафе в «Истории ордена святого Иоанна Иерусалимского» дает следующее описание этого судна: «Каракка не уступала нашим спасательным шлюпкам в том, что, хотя она была пронизана многочисленными отверстиями, вода не могла ее потопить. Когда в Ницце была чума и смертность оказалась пугающе высока – повсюду стояла такая ужасная вонь, что птицы с неба падали замертво, – ни один человек на борту не заболел. Последнее в основном приписывали большому количеству костров, которые поддерживали рабочие, чтобы поставлять необходимые гвозди, болты и другие железные изделия… [Она] имела восемь палуб и так много места для складирования запасов, что могла находиться в море шесть месяцев без необходимости заходить в порт за продовольствием, даже за водой. На судне были огромные запасы воды на все время плавания, причем вода была чистая и свежая. Команда ела не сухари, а прекрасный белый хлеб, который выпекали каждый день. Зерно перемалывали в ручных мельницах, а печь была настолько большая, что вмещала единовременно две тысячи буханок. Судно было обшито шестью разными металлическими обшивками, причем две из них под водой были свинцовыми с бронзовыми болтами, которые не изнашивают свинец, как железные. Оно было построено с таким необыкновенным искусством, что не могло утонуть, не в человеческой власти было погрузить его под воду. Чудесные помещения, арсенал на 500 человек, а о числе всевозможных пушек и говорить нечего, разве что следует отметить, что 30 пушек были необычайных размеров. В довершение всего огромное судно обладало несравненной скоростью и маневренностью, а его парусами было очень легко управлять. Требовалось совсем мало труда, чтобы зарифлять парус, изменять направление и выполнять все прочие необходимые действия. Не говоря о солдатах, одних только моряков было три сотни, а еще две галеры на 15 скамей каждая, одна галера – на буксире за кормой, другая – на борту, всевозможные лодки разных размеров – тоже на борту.

Борта судна были настолько прочны, что, хотя оно нередко участвовало в сражениях и в него попадали снаряды, ни одному не удалось пробить их насквозь даже в надводной части».

Мусульмане скоро обнаружили, что при наличии такого «линкора», составлявшего ядро флота ордена, и изящных галер, снующих по судоходным путям, море вдоль Варварского берега, много лет бывшее их территорией, стало опасным. Мальта, расположенная на перекрестке средиземноморских путей, заслужила эпитет Гомера «пуп моря». Рыцари ордена святого Иоанна довольно быстро поняли, что их новый островной дом, хотя и не заменит Родос в их сердцах, станет идеальной базой для вечной борьбы против врагов креста.

Глава 18

Рыцари и корсары

Первые 30 лет своего пребывания на Мальте рыцари постоянно сталкивались с корсарами Варварского берега, региона, протянувшегося от современной Ливии до Алжира и Гибралтарского пролива. Основателями этой группы государств были два выдающихся брата, Арудж, Барбаросса (или Рыжебородый) и Хайреддин (Защитник веры). Истовые мусульмане, братья были сыновьями христианки – гречанки, вышедшей замуж за янычара, который обосновался на острове Лесбос. Маловероятно, что у них в жилах текла какая-то часть турецкой крови.

Действуя из Туниса, они очень скоро стали кошмаром морских путей центральной части Средиземноморья и часто вступали в конфликт с людьми и кораблями испанского монарха. Старший из братьев, Арудж, погиб в 1518 году в бою с испанцами в окрестностях Орана. Его преемником на посту лидера североафриканских мусульман стал Хайреддин, который проявил себя не только как хороший командир на суше и на море, но и как умный политик. Европейцы тоже прозвали его Барбаросса и считали врагом всех христиан. Но врагом достойным.

Барбаросса как морской командир приобрел такую широкую известность, что султан вызвал его в Константинополь и назначил главным адмиралом турецкого флота. Именно Барбаросса запустил обширную судостроительную программу и привел на службу султану людей таких же выдающихся, как и он сам, в итоге сделав османский флот самым эффективным в Средиземноморье.

Барбаросса вскоре закрепил Тунис и его окрестности за султаном. С этим бывшим пиратом, ставшим адмиралом, на протяжении следующих десятилетий постоянно воевали силы испанского монарха.

Некоторое представление об условиях на Средиземноморье в те годы, когда Барбаросса был главным в Северной Африке, а рыцари обустраивались на Мальте, можно получить из рассказа испанского аббата Диего де Хаедо «История Алжира» (1612). Хотя она была написана намного позже, но основана на личных переживаниях аббата в Алжире и рассказах его знакомых мусульман, которые знали Барбароссу в молодости. Представляется очевидным, что Средиземное море стало морем беззакония, в котором ни одно христианское судно или прибрежный христианский город не были в безопасности. В следующие века орден святого Иоанна постоянно занимался патрулированием морских путей. Рыцари делали все возможное, чтобы полностью искоренить угрозу пиратства.

«Пока христиане со своими галерами отдыхали и их горны звучали в гаванях, где они, расслабившись, проводили дни и ночи напролет за пиршествами, играми в карты и кости, корсары чувствовали себя совершенно свободно в восточном и западном море, не испытывая ни малейшего страха, ни даже опасений. Корсары беспрепятственно сновали взад-вперед, словно ведя охоту на зайцев. Им удавалось перехватить то одно судно с золотом и серебром из Индии, то другое – с богатым грузом из Фландрии. Их жертвами становились суда из Англии, Португалии и других европейских стран. Здесь им удавалось взять на абордаж и увести судно из Венеции, там – из Неаполя, Ливорно или Генуи, и все они были доверху нагружены чудесными богатствами. Временами корсары брали с собой в качестве проводников ренегатов (которых было много в Алжире, причем из всех христианских народов; впрочем, большинство корсаров были именно ренегатами, и все они были хорошо знакомы с побережьями христианских стран и их территориями). Им нравилось в любое время, когда вздумается, высаживаться на берег и направляться вглубь страны на 10, 12, 15 лиг и даже больше, застигая врасплох бедных христиан, считавших себя в безопасности. Многие города, деревни и фермы были разграблены, и бесконечное число мужчин, женщин, детей, не исключая и грудных младенцев, были уведены в рабство. Захватив этих несчастных людей, которые несли с собой свои же ценные вещи, корсары лениво возвращались на свои корабли, веселые и довольные. Таким образом, как хорошо известно, они разграбили и разрушили Сардинию, Корсику, Калабрию, окрестности Неаполя, Рима и Генуи, Балеарские острова и побережье Испании. В Испании они услаждали себя, как хотели, за счет морисков, живших там, которые были более ревностными мусульманами, чем сами мавры, родившиеся на Варварском берегу. Они приняли корсаров с распростертыми объятиями и сообщили им все, что они хотели знать. Корсары возвращались домой богатыми, их корабли были настолько загружены пленными и награбленной добычей, что едва не тонули. Без всякого труда они пожинали плоды всего того, что скупой мексиканец и жадный перуанец кровью и потом добывали из недр земли, а купцы собирали отовсюду и, подвергая свою жизнь опасности, везли с Востока и Запада. Они набили дома, склады и магазины этого логова воров золотом, серебром, жемчугами, янтарем, специями, лекарствами, шелками, одеждой и т. д. Тем самым они сделали город [Алжир] самым богатым и роскошным в мире, и турки не без оснований называли его их Индией, их Мексикой, их Перу».

Впоследствии критики ордена, размышляя о его упадке в XVII и XVIII веках, посчитали, что рыцари были не лучше, чем мусульманские корсары. Истина совсем не такова. Орден святого Иоанна, в то время как его рыцари действительно нападали на мусульманское судоходство, в основном заботился о стабилизации торговых путей Центрального Средиземноморья и установлении хотя бы какого-нибудь порядка на море, где никто не помышлял о законе.

Исполнившись решимости избавиться от мусульманской угрозы своему королевству, Карл V наконец сумел вытеснить Барбароссу и его людей из Туниса. Вдохновленный успехом, он сделал попытку захватить город Алжир, расположенный даже ближе к Испании и являвший собой еще большую угрозу испанским коммуникациям и ее владениям в Новом Свете. Дополнительной причиной желания Карла очистить от корсаров Алжир было то, что теперь, когда Тунис был у него в руках, было легко представить в руках христиан и североафриканское побережье со всеми главными гаванями от Алжира до Триполи. А ситуация в Триполи была тяжелой, о чем великий магистр Омедес не уставал напоминать. Построенный на подвижном песке, окруженный враждебными племенами город требовал постоянных расходов, которые орден не мог себе позволить, когда все средства тратились на обеспечение безопасности Мальты. На очередной запрос Карлу V выделить дополнительные средства на укрепление города или позволить рыцарям покинуть его монарх ответил, что готовит экспедицию на Алжир, и если рыцари помогут ему уничтожить корни всех неприятностей, то, он уверен, Триполи можно удержать.

Экспедиция, начавшаяся в 1519 году – это был первый год правления Барбароссы в Алжире, – была впечатляющим примером европейского сотрудничества. Была собрана международная армада. За исключением Франции, страны, у которой были «напряженные отношения со всеми своими христианскими соседями», почти все государства, имевшие интересы в Средиземном море, внесли вклад в ее формирование. Атаку должны были возглавить 50 боевых галер, а для перевозки армии было приготовлено от 300 до 400 судов. Папа выделил эскадру галер. То же самое сделали Неаполь, Монако и Испания. Фернандо де Гонзага и Андреа Дориа привели 20 кораблей. Орден отправил 500 рыцарей, у каждого по два помощника. Это был corps d’elite для формирования авангарда в нападении на город. К сожалению, как это часто бывало в те дни, когда проблемам обеспечения не уделяли должного внимания, армада вышла в море намного позже, чем планировалось, и только 24 августа флот бросил якоря в Алжирском заливе.

То, что последовало дальше, можно назвать катастрофой высшего порядка. Через два дня после высадки армии началось сильное волнение, что в этой части света почти всегда является предвестником плохой погоды. Затем подул сильный северный ветер, естественный на этом побережье, который делал его кладбищем кораблей еще во времена финикийцев.

У Карла V, к сожалению, не было метеорологических данных, доступных современным судоводителям: «У побережья Алжира [после прохождения зоны низкого атмосферного давления] ветер, как правило, дует с запада, усиливаясь до штормового с прохождением холодного фронта, что сопровождается сменой направления на северо-западное или северо-северо-западное (NNW). В этих широтах таким штормам часто предшествует ветровое волнение с севера, и их приход сопровождается характерными для холодного фронта тучами, грозами и дождями. Временами, когда ветер стихает, северо-западный ветер снова сменяется западным с приближением вторичных холодных фронтов, и шторм возобновляется…»

Флот и армия Карла V – и все его надежды – были уничтожены естественной для того региона погодой. Корабли дрейфовали на якорях, их выбрасывало на берег, они сталкивались, когда якорные канаты рвались, словно нитки. Тяжелые транспорты, которыми было трудно управлять даже в лучшие времена, или разбивались, или их разбрасывало ветром на много миль друг от друга. Двадцать кораблей было разбито, много сотен людей утонуло. Рыцарям святого Иоанна, которым была обещана честь возглавить атаку и которые рассчитывали увидеть флаг с восьмиконечным крестом развевающимся над стенами Алжира, теперь была поручена не менее почетная, но куда менее приятная миссия – стать арьергардом и прикрывать отступление армии. Потери были очень велики. На Мальту вернулось меньше половины рыцарей, отправившихся в экспедицию.

Алжирская катастрофа и большие потери, понесенные орденом, означали, что положение в Триполи стало еще острее. Теперь падение города было лишь вопросом времени. Не приходилось сомневаться, что после неудачи в Алжире Карл V не сможет оказать рыцарям эффективную помощь в укомплектовании Триполи гарнизоном. Тем не менее город продержался еще несколько лет, во время которых, пока рыцари закреплялись на Мальте, могущество османского флота, которым командовал Барбаросса, по сути, превратило Средиземное море в Турецкое озеро.

Осенью 1538 года произошел морской бой, ознаменовавший кульминационный период османской власти на Средиземном море. После него и до осады Мальты в 1565 году исламский полумесяц доминировал над крестом на обширном пространстве этого моря. Да, существовали отдельные анклавы – Мальта под властью рыцарей и Крит под властью венецианцев, где мусульманам приходилось соблюдать осторожность. Но во всех прочих местах при попытке очистить море от засилья пиратов и обеспечить безопасность христианских территорий на западе Карл V назначил знаменитого мореплавателя и condottiere Андреа Дориа командующим имперским флотом. Венецианцы, больше чем кто-либо другой озабоченные безопасностью Крита и торговых путей с Востоком, выделили 81 судно – это были и галеры, и парусники. 30 галер прибыли из Испании вместе с папской эскадрой и небольшим флотом ордена. Этот флот должен был остановить Барбароссу, уничтожить турецкий флот раз и навсегда или, по крайней мере, нанести ему такое сокрушительное поражение, чтобы турки впоследствии ограничивались действиями в Эгейском море и на Востоке.

Действие развернулось у местечка Превеза, к северу от острова Левкас, в том самом месте у мыса Акциум (Акций), где в 31 году до н. э. силы Антония и Клеопатры были разгромлены Октавианом. Барбаросса, который в это время искал на эгейских островах рабов и добычу, услышав о концентрации христианского флота, поспешил на север. Как и Антоний много веков назад, он не хотел позволить врагу нанести удар по западному побережью Греции, поэтому повел флот к Превезе. Турецкий флот бросил якоря в заливе Амвракикос, как это в свое время сделал Антоний. Только Барбаросса был гораздо более опытным и способным морским капитаном, чем его предшественник, и не имел намерения позволить, чтобы его флот заперли при отходе. Он просто ждал. Первым делом следовало выяснить, что противник хочет делать. Если христиане направятся на юг, он выведет флот из пролива и навяжет им бой раньше, чем они успеют напасть на территории султана.

Последовавшее сражение продолжалось три дня, с 25 по 28 сентября. Оно не стало решающим, хотя нельзя не отметить, что преимущество было на стороне Барбароссы. А в Константинополе его посчитали триумфом первого порядка.

Главной причиной не слишком удачных действий христианских сил под командованием Андреа Дориа было то, что в его флоте было почти одинаковое количество больших парусных галеонов и типичных средиземноморских галер. Как Л’Иль-Адам обнаружил несколькими годами раньше при Лаяццо, командовать смешанным флотом крайне неудобно: одна его часть показывает лучшие результаты в ветреную погоду, а другая – при штиле. После неэффективного сражения в Превезе флот Дориа направился в южном направлении мимо острова Левкас, явно нацелившись на набег или высадку на греческих территориях султана. Барбаросса немедленно выбрался из логова и устремился в погоню.

Главный бой произошел у Левкаса, где Барбаросса захватил две венецианские галеры, одну папскую и пять испанских парусников. А силам Дориа не удалось ни захватить, ни потопить ни одного турецкого судна. Однако несколько галер Барбароссы были повреждены и вышли из боя. Хорошо зарекомендовал себя венецианский галеон – Galleon of Venice, флагман венецианского флота, которым командовал один из самых знаменитых капитанов того времени Алессандро Кондальмьеро. Это был тяжелый корабль с металлической обшивкой корпуса и большим количеством пушек на борту. Пушечные залпы с него и с родосской карраки звучали погребальным звоном по галерам.

Хотя галеры продолжали использоваться почти до конца XVIII века и орден до конца своих дней на Мальте продолжал их строить, появление больших прочных платформ, которые могли выдерживать вес тяжелых пушек, означало, что дни изящных борзых, которые господствовали в этих водах с начала времен, сочтены. Битва при Лепанто в 1571 году была последним сражением в военно-морской истории, в котором господствовали гребные галеры. Хотя галеры оставались на море до прихода века пара и появления пароходов, самых эффективных судов для долгих средиземноморских штилей, из-за ограничений, связанных с их движущей силой, было невозможно строить галеры достаточно крупных размеров, чтобы на них вместились платформы для орудий. Рыцари на продуваемом всеми ветрами острове Родос поняли это одними из первых. Они продолжали строить галеры для нападений на мусульманское судоходство, но парусные фрегаты и галеоны постепенно заняли главное место в их флоте.

Через двенадцать лет после сражения при Превезе (боя, который, хотя и показался европейцам ничего не решившим, на самом деле был победой турок, поскольку оставил османов и их союзников господами на Средиземном море) Карл V решился на очередное действо. Он желал во что бы то ни стало стереть из людской памяти свое поражение в Алжире и помочь ордену упрочить его положение в Триполи. На этот раз его целью стал город Махдия, который современные хронисты часто называли Африка. Этот порт находился на полпути между Тунисом и Триполи. Махдия располагалась на опасном заливе Габес, где каждый северный ветер вызывает появление гигантских волн, и была защищена подвижными песками разными, зачастую коварными течениями. Это было идеальное логово корсаров. Отсюда они угрожали Тунису и Триполи, могли дойти до Сицилии и помешать главному потоку торговли между Востоком и Западом, проходившему через центральную часть Средиземного моря. Великому магистру Омедесу и совету было ясно, что, если не остановить угрозу, исходящую из Махдии, они с Мальты практически ничего не смогут сделать для защиты христианского судоходства, не говоря уже о поддержании стабильного маршрута между Мальтой и Триполи.

И снова общее командование было поручено Андреа Дорна. Орден святого Иоанна отправил элитную силу, братьев и наемников. Атака на Махдию произошла летом 1550 года. Несмотря на не самое удобное место действия, она оказалась успешной. Драгут, преемник Барбароссы, умершего в Константинополе в 1546 году, слишком положился на неприступность избранной базы. Махдия была захвачена и, поскольку было невозможно обеспечить ее адекватным гарнизоном, разрушена. Рыцари ордена были первыми и в осаде, и в разграблении города. Их участие в экспедиции, которая должна была упрочить их владение Триполи, на самом деле привело к утрате ими города. Эта потеря, хотя рыцари открыто сожалели о ней, на самом деле была лучшим, что могло случиться.

Годом позже Драгут, горящий жаждой мести, привел флот на Мальту, вошел в гавань Марсамускетто и приготовился к разорению острова. Удивленный видимой силой двух городов рыцарей, Биргу и Сенглеи, он произвел разведку и пришел к выводу, что рыцарей, разумеется, можно изгнать с Мальты, но только намного более крупными силами, чем были в его распоряжении. Двигаясь на север, он осадил старый город Мдину, но и здесь потерпел неудачу. Пусть городские оборонительные сооружения были слабыми, но город очень удачно расположен на каменистой возвышенности, и, чтобы его взять, нужно больше пушек и людей. В то же время, встревоженный ложным сообщением, что Андреа Дориа готовится деблокировать остров, Драгут решил оставить в покое Мдину – и Мальту – до лучших времен. Он перебрался на Гоцо и разграбил остров. Плохо защищенный и совершенно неготовый к более серьезному нападению, чем пиратский набег, Гоцо стал для Драгута легкой жертвой. Почти все жители были уведены в рабство.

Неудовлетворенный таким мелким успехом и уверенный, что мальтийские рыцари целиком заняты укреплением обороны Мальты, Драгут вернулся к Триполи. Так как христиане лишили его базы в Махдии, он решил обеспечить себе другую базу, откуда сможет нанести максимальный ущерб ордену святого Иоанна. Правителем Триполи в то время был маршал ордена француз Гаспар ля Вальер, который, несмотря на неадекватность оборонительных сил и малочисленность гарнизона, вовсе не собирался сдаваться на милость турецкому пирату. Он вполне мог не геройствовать. После того как Триполи осадили крупные военно-морские силы (и никакой надежды на помощь с Мальты не было), судьба города была решена. Через некоторое время Триполи оказался в руках Драгута, и мусульмане прочно закрепились к югу от Мальты. Остаткам гарнизона были предоставлены почетные условия капитуляции. Люди в последний раз взглянули на песчаный берег, прибежище скорпионов, где весной и осенью дует ужасный южный ветер, и отправились на север, к последнему месту на Средиземноморье, еще напоминавшему о христианской религии, к острову Мальта, новому дому рыцарей ордена святого Иоанна.

Глава 19

Противники

Жан Паризо де ла Валетт, ставший великим магистром в 1557 году, был достоин своих великих предшественников, Л’Иль-Адама и д’Обюссона. «Он был француз и гасконец, – писал де Брантом (ок. 1540–1614, французский военный деятель, хронист придворной жизни. – Ред.), – очень красивый человек, свободно говоривший на нескольких иностранных языках, включая итальянский, испанский, греческий, арабский и турецкий». Он родился в 1494 году, и во время последней осады Родоса ему было 28 лет. С 20 лет он был беззаветно предан ордену и, насколько известно, не посещал семейные поместья в Тулузе, даже в тот период, когда орден был в изгнании в Ницце. Самоотверженный человек, христианин старой крестоносной породы, он не допускал никаких отступлений и отклонений среди рыцарей. Он всецело отдавался религиозным практикам, так же как на поле сражения отдавал всего себя битве. Одно время он был адмиралом флота ордена. Это уже само по себе было знаком отличия, поскольку почти все адмиралы были из ланга Италии – это было среди условий Карла Y, когда он передал рыцарям Мальту.

Целый год ла Валетт был рабом на галере ордена, пока она не была захвачена турецким корсаром (то, что рыцари всегда действовали успешно против турок, – не более чем миф). Судьба раба нередко доставалась жителям Средиземноморья. Колесо повернулось, победитель становится побежденным, и наоборот, и всего за какие-то часы. Как правило, единственным способом освободиться была уплата выкупа. Но иногда корабль, на котором были рабы, захватывался другой стороной, и тогда они обретали свободу. Между христианами и мусульманами практиковался и обмен пленными. Ла Валетту было 63 года, когда он стал великим магистром. Он был человек железной воли и решимости. Оба эти качества ему очень пригодились, когда пришло время великих испытаний – султан Сулейман пожелал навеки избавить Средиземноморье от «этих сукиных детей, которых я уже однажды завоевал и пощадил на Родосе 43 года назад». К тому времени и великому магистру, и великому султану перевалило за семьдесят, но, когда султан восседал на троне в наполненных ароматами цветов садах Константинополя, ла Валетт сражался с оружием в руках.

Рейд Драгута в 1551 году показал, в какую сторону дует ветер. Хотя продажа в рабство жителей Гоцо, по крайней мере, для него компенсировала его неудачу на Мальте, все же тщательная разведка, скорее всего, была ценной для султана. Драгут лично видел, что представляют собой теперь Биргу, фортификационные сооружения Сант-Анджело, новый форт Святого Михаила и неожиданно появившийся форт в форме звезды у подножия горы Скиберрас, доминирующий над входом в гавань.

Ла Валетт не питал иллюзий. Он понимал, что рано или поздно по новому дому ордена будет нанесен удар. Человек, о котором говорили, что он равным образом способен обратить в истинную веру протестанта и управлять королевством, идеально подходил для решения задачи, стоящей перед ним. Как это уже делал д’Обюссон до него, он должен позаботиться – в пределах ограниченных ресурсов ордена, конечно, – чтобы все укрепления были на высшем уровне. Форт Святого Эльма, к примеру, необходимо дополнительно укрепить, особенно с северной стороны, выходящей на гавань Марсамускетто. Нужно также возвести дополнительный равелин (отдельное фортификационное сооружение перед рвом). Из-за недостатка времени следует использовать не камни, а землю и фашины (связки бревен). О недостаточности земли и леса на Мальте говорит тот факт, что все это приходилось ввозить с Сицилии. Равелин действительно был построен к 1565 году, перед нападением турок на Мальту.

Поводом для нападения на остров стал захват рыцарями большого торгового судна, принадлежавшего главному евнуху сераля Кустир-ага. В будуарной политике Константинополя главный евнух был одной из ключевых фигур. Так вышло, что в случае с этим судном он уговорил некоторых дам гарема вложить деньги в покупку товаров. Испанский солдат удачи Бальби, участвовавший в осаде, утверждал, что только грузов там было на 80 000 дукатов. Среди других лиц, захваченных на судне, была няня дочери Сулеймана Михримах, дитя его любимой жены-славянки, известной как Роксолана. Также среди пленников был глава санджака Александрии. Кроме того, султану напомнили, что на Мальте полно мусульманских рабов.

Султан был стар и, как и многие люди, достигшие преклонного возраста, ценил мир и покой. Но вдруг обнаружил себя в окружении плачущих женщин и настойчивых придворных, которые настаивали, чтобы он не позволял «христианским псам и дальше насмехаться над величайшей империей на земле и ее великим правителем». В конце концов, даже имам Большой мечети заговорил о том же (безусловно, по наущению Кустир-аги и других). Он поведал султану о печальной судьбе его подданных-мусульман, использовавшихся на строительных работах на Мальте или гребущих под ударами плетей на христианских галерах. «Только твой непобедимый меч, о султан, – кричал имам, – может разрубить цепи на этих несчастных созданиях, твоих подданных, крики которых возносятся к небесам и беспокоят уши самого пророка! Сын взывает к отцу, жена к мужу и детям, и все они ждут тебя, твоего правосудия, силы и мщения их врагам, которые являются и твоими непримиримыми врагами тоже».

Осенью 1564 года султан Сулейман Великолепный собрал диван, официальный совет, в своем дворце, выходящем на бухту Золотой Рог. Обсуждали наступающий год и проекты, военные и военно-морские, которые планируется осуществить. За зимние месяцы следовало подготовить запасы. Относительно Мальты многие были против, считая остров маловажной скалой. Говорили, что на долю султана выпало довольно много славных побед, чтобы беспокоиться из-за горстки людей на маленьком, почти неукрепленном острове. Султан придерживался противоположного взгляда. Его армии стояли на пороге Европы, и он был достаточно проницательным человеком, чтобы видеть: Мальта с ее прекрасными гаванями – идеальный трамплин для нападения на Сицилию и на всю Италию. С его использованием он может взять Италию в клещи – армии обойдут ее с севера, а флот с юга. Он принял решение: «Эти сыны дьявола за свою дерзость и продолжающееся пиратство должны быть сокрушены и навсегда уничтожены».

Даже без лазутчиков, которых рыцари имели в Константинополе, ла Валетт и совет не могли не узнать от заходящих на Мальту купцов о начавшейся в городе подготовке. Были отправлены сообщения братьям в Европе, и началась экстренная доставка зерна из Сицилии, а также оружия и боеприпасов отовсюду, откуда только возможно. У ла Валетта было одно явное преимущество перед его великим предшественником Л’Иль-Адамом. Он знал, что орден может потерпеть поражение, поскольку сам был тому свидетелем. И еще он знал, что больше ни один европейский монарх не отдаст им территорию. Мальта была в полном смысле последним рубежом обороны, и здесь должна произойти последняя битва между крестом и полумесяцем – Армагеддон Крестовых походов.

Всю зиму, пока северо-восточный грегаль обдувал известняковый остров и периодически на остров обрушивались грозы и сильные благодатные дожди, наполняя цистерны под частными домами и крепостями, мальтийцы, турецкие рабы и рыцари трудились над самыми разными важными задачами. Следовало сделать очень многое, а времени оставалось совсем мало. На Мальте они провели 30 лет, а на Родосе у них было 200 лет, чтобы подготовиться к вторжению и осаде.

Одно обстоятельство было в пользу рыцарей: ранее совет высказывал сожаления о пустынности и бесплодии островов, но теперь рассматривал это с одобрением. На Родосе турки могли завозить продовольствие из Мармариса, и одновременно у них был плодородный остров, способный прокормить и снабдить водой войска. На Мальте все было иначе. Здесь было мало зерна, да и то будет собрано весной до нападения. Воды крайне мало, ближайший источник можно найти на Марсе, низинной местности на дальнем конце Большой гавани. Он питался резервуаром для дождевой воды, расположенным на известняковом склоне. Великий магистр распорядился, чтобы, как только дело дойдет до нападения, воды Марсы надо будет забросать трупами животных и ядовитыми травами, в общем, всем, что может вызвать недомогание в рядах противника.

Даже если не говорить о рельефе местности, крайне неудобном для большой армии вторжения, само географическое положение Мальты были выгоднее, чем Родоса. Находясь в 500 милях от греческого Пелопоннеса и на таком же расстоянии от столицы султана, флот будет растянут на 1000 морских миль. Конечно, некоторые запасы будут доставлены из Северной Африки и из Триполи, который теперь был в руках мусульман. Но главный путь снабжения все равно будет проходить через Ионическое и Эгейское моря. Туркам придется везти практически все необходимое – не только людей, орудия и порох, но также ткани для парусов и палаток, а также такие элементарные вещи, как дрова для приготовления пищи и палки и прутья для траншей, если, конечно, им удастся выкопать их в каменистой земле острова. Мальта, хотя над строительством ее укреплений и не трудилось несколько поколений рыцарей, сама по себе была естественной крепостью.

Правителем Испании стал Филипп II. Поскольку Мальта была испанским даром и, в сущности, территорией, зависимой от испанской Сицилии, ла Валетт первым сообщил о надвигающейся атаке именно Филиппу II через посредничество дона Гарсия де Толедо, сицилийского наместника. В апреле 1565 года последний отправился на Мальту с флотом из 27 галер, но, если рыцари ордена надеялись, что им доставят подкрепление, им пришлось испытать глубокое разочарование. Наместник привез только одно – обещания. В конце концов у него был собственный, намного более важный остров, о котором он должен беспокоиться в первую очередь. Мальта – передовой оборонительный рубеж – должна продержаться как можно дольше, чтобы Сицилия – следующая цель султана – успела подготовиться. Действия дона Гарсии, точнее, их отсутствие в последующие месяцы всегда изображались историками ордена как действия слабого и злого человека, который желал бы видеть орден в упадке. Дело в том, что он по должности был вынужден думать прежде всего о Сицилии. Он уже попросил у Филиппа II 25 000 пехотинцев. А то, что они так и не прибыли, едва ли можно ставить в вину дону Гарсии.

В начале осады в ордене было около 540 рыцарей с оруженосцами. Они были распределены по трем главным позициям: Биргу и Сант-Анджело, Сенглеа и Святой Михаил и форт Святого Эльма. Под командованием ла Валетта было еще около 1000 испанских солдат и аркебузиров, а также 3000 или 4000 мальтийских ополченцев. Последние должны были сформировать ядро сопротивления и при помощи городского населения и крестьян (они собрались в городе, как только началась осада) сыграть важную роль в победе, которая сделает их остров известнее всех остальных на Средиземноморье. Позже Вольтер писал, что нет ничего известного лучше, чем осада Мальты. Этот остров располагался близко к Европе и имел больше значения для европейцев, чем далекий Родос, который в это время даже не был европейским. Эгейское море издавна считалось принадлежностью Византийской империи, но было временно латинизировано, а потом сдано туркам. Но Мальта, так близкая к Сицилии, контролирующая основные торговые пути Средиземноморья, – совсем другое дело. Западная Европа, несмотря на все свои внутренние разногласия, была едина в страхе перед турками, перед Османской империей, пребывавшей в зените своего могущества. Владения султана раскинулись от Персидского залива до Австрии, и было очевидно, даже учитывая ограниченные стратегические концепции XVI века, что утрата Мальты приведет к утрате Италии. А после этого что может помешать турецкой оккупации всей Европы? По этой причине осада Мальты приобрела широкую известность. О ней писали хроники, сочиняли баллады и песни уже после того, как другие осады были позабыты.

Армия, которую престарелый султан был готов отправить к Мальте, насчитывала, по разным оценкам, от 30 000 до 40 000 человек. В основном это были сипахи и янычары. Еще один корпус состоял из 4000 яяларов, религиозных фанатиков, которые стремятся к смерти, а не к жизни, и потому их всегда первыми бросают на приступ. Все эти люди были перевезены к Мальте армадой, состоящей из более чем 200 судов. Из них было 130 галер, 30 галеасов, 11 самых крупных торговых судов и множество мелких парусников – фрегатов, барок и т. д. По краям армады, словно шакалы, сопровождающие прайд львов, шли небольшие частные суда, которыми владели пираты, ренегаты всякого рода и купцы.

С этой армадой могла сравниться только испанская, отправленная в 1588 году против Англии. Величайшая сила, которую удалось собрать Османской империи, – империя, основанная на постоянных завоеваниях, – тихим апрельским утром двигалась по Эгейскому морю к Мальте.

Мустафа-паша, тот самый, который потерпел неудачу против рыцарей на Родосе, командовал армией. Он компенсировал прошлую неудачу громкими успехами в венгерской и персидской войнах, и султан, несомненно, посчитал, что ему надо дать шанс отомстить рыцарям. Пияле-паша, прославившийся захватом острова Джерба у испанцев, муж внучки султана, был адмиралом флота. Среди других выдающихся командиров были правитель Александрии, правитель Алжира и знаменитый пират и ренегат Али Фарта (Ай Fartax), бывший брат-доминиканец, который до поступления на службу султана считался самым безжалостным пиратом Эгейского моря. Позже был Драгут, он же Тургут-Райс, величайший мусульманский мореплаватель своего времени, о котором французский адмирал Жюрьен де ла Гравьер написал в книге «Дориа и Барбаросса»: «Драгут превосходил Барбароссу. Живая карта моря, он совмещал науку и отвагу. Не было ни одного неизвестного ему ручейка, не существовало канала, по которому он не плавал бы. Искусный в изобретении способов и средств спасения, когда все вокруг уже отчаялись, он превзошел всех в умении найти неожиданный выход из безнадежного положения. Отличный лоцман, он не имел себе равных в войне на море, если не считать шевалье Ромегаса [один из лучших моряков ордена, также участвовавший в боях на Мальте]. Он выказывал достаточно умения и опыта, чтобы сравниться с лучшими военачальниками Карла V и Филиппа II. Он знал тяготы плена и проявлял гуманизм к своим пленным. Он был выдающейся личностью во всех отношениях. Никто кроме него не был более достоин чести носить титул короля…»

Султан Сулейман собрал по всей своей огромной империи лучшие корабли и великолепных мореплавателей, отборные войска и выдающихся командиров. И все это было отправлено против острова длиной 18 миль и шириной 9 миль, который был поспешно укреплен и имел совсем небольшой гарнизон.

Глава 20

Нападение

В пятницу 18 мая 1565 года османский флот был замечен с башен фортов Святого Эльма и Сайт-Анджело. По морю двигался бесконечный лес мачт, направлявшийся к южной части острова. Ла Валетт послал шевалье де Ромегаса, адмирала галер, с четырьмя кораблями на разведку. О том, чтобы корабли ордена вступили в бой с турецким флотом, вопрос не стоял, хотя Ромегас, один из величайших капитанов, когда-либо состоявших в ордене, безусловно, хотел бы попытаться отбить несколько отставших кораблей противника. Сначала предполагалось, что турки захотят бросить якорь в гавани, расположенной на юге острова, – Марсасирокко (Марсашлок), «Гавани южного ветра». Однако они прошли мимо и бросили якорь в маленькой бухте у деревушки Мгарр, на северо-западной оконечности Мальты. Это могла быть не более чем военная хитрость, или, что представляется более вероятным, турки хотели выяснить, есть ли другая подходящая гавань, о которой они не знали, на западе острова. Великий магистр немедленно послал маленькую лодку на Сицилию с сообщением: «Осада началась. Турецкий флот насчитывает 200 кораблей. Ждем помощи». Прошло много месяцев, прежде чем рыцари получили ее.

В течение 12 часов стало ясно: турки пришли к заключению, что южная гавань им подходит больше, поскольку эскадры одна за другой стали возвращаться в Марсасирокко, следуя, хотя едва ли они это знали, практике финикийских мореплавателей, которые двумя тысячелетиями ранее устроили там свою главную базу для путешествий на север, к Сицилии. Гавань, как и предполагает ее название, была открыта на юг, и, поскольку южный ветер, сирокко, редко дует летом, она идеально подходила для главной базы турецкого флота на протяжении всей последующей кампании. Впоследствии из-за желания иметь бухту, защищенную со всех сторон, турецкое верховное командование разделилось.

За несколько дней основные силы османской армии высадились на берег, и сразу начались стычки между передовыми отрядами турок и конными рыцарями. Как и в двух осадах Родоса, не было сделано попытки удержать захватчиков на берегу и не дать проникнуть вглубь острова. Впоследствии многим историкам это казалось удивительным. А ведь причина этого проста: защитников острова было слишком мало, чтобы решить эту задачу. К тому же их все равно обошли бы с флангов. Маленький дисциплинированный отряд рыцарей был предназначен для борьбы внутри фортификационных сооружений, заставляя врага из кожи вон лезть, чтобы пробить стены. Это всегда было основной причиной строительства крепостей и появления теории защиты укрепленных мест против превосходящих сил противника.

В отличие от Родоса, где был только один укрепленный город – цель атаки, Мальта заставила турок диверсифицировать свои усилия. Им противостоял не только форт Святого Эльма на краю горы Скиберрас, но также Биргу и Сенглеа и расположенная немного севернее древняя столица Мдина, возвышающаяся на холме во всем своем древнем величии. Ни один из этих объектов не был так хорошо укреплен, как город Родос, в котором строительство фортификаций велось веками. В то же время для турок непредвиденная сложность заключалась в том, что укрепленные пункты располагались в разных частях острова, только Биргу и Сенглеа были рядом.

Большой ошибкой турецкого верховного командования, которая стала очевидной в ходе осады, было то, что они не сосредоточили войска прежде всего на старом и плохо укрепленном городе Мдина. Там был слабый гарнизон, и рыцари использовали его в основном как базу для своей кавалерии, откуда они нападали на отряды турецких фуражиров. Сконцентрируйся турки на Мдине, они смогли бы отрезать главные позиции в Большой гавани от всех связей с севером, а север – это контакт с Сицилией. В действительности ла Валетт на протяжении всей осады отправлял гонцов мимо Мдины на Гоцо, откуда они преодолевали в маленьких открытых лодках 70 миль и попадали в Сиракузы. Этот постоянный контакт с друзьями, хотя за все время от них прибыл лишь небольшой отряд, тем не менее поддерживал моральный дух. В отличие от Родоса, от которого Европа казалась бесконечно далекой, на Мальте рыцари всегда знали, что потенциальная помощь рядом. До нее всего несколько часов пути. Кроме того, в районе Мдины были естественные источники, а земля вокруг – самая плодородная на Мальте. Эти две вещи захватчики могли использовать.

Вся тяжесть первой турецкой атаки пала на пост Кастилии, что на сухопутном конце Биргу. Из-за его открытости со всех сторон Биргу был лучше всех укреплен. Решение Мустафы произвести первую пробу сил именно в этом месте было обусловлено исключительно мужеством рыцаря, захваченного в одном из ранних столкновений. Это был Адриен де ла Ривьер из французского ланга, который под пытками заявил, что для быстрой победы Мустафа должен первым атаковать именно пост Кастилии, являвшейся слабым местом в обороне. Только после катастрофической неудачи первой атаки, в которой сотни турок лишились жизни, стало очевидно, что рыцарь солгал. Его забили до смерти. Турки отступили в свой лагерь, и командиры стали решать, что делать дальше.

Поскольку два низко лежащих мыса Биргу и Сенглеа можно было держать под обстрелом с высоты, располагавшейся к югу от них, а Биргу – еще и с прилегающего полуострова на востоке (где гора Санта-Маргерита господствовала над всем регионом), было бы логично сосредоточить все силы на этих двух направлениях. В конце концов, именно здесь находились основные позиции рыцарей, и только здесь их можно было разгромить. Причина, по которой турки не приняли этот план действий, самый разумный, если уж они не избрали лучший – захват Мдины и оккупация северной части острова, – заключалась в расхождении мнений и даже открытой враждебности командования армии (Мустафа-паша) и флота (Пияле-паша).

Мустафа желал, чтобы Мальта стала только его триумфом, доказательством его таланта армейского командира и местью рыцарям за неудачу на Родосе, когда он навлек на себя гнев султана и едва не лишился жизни. Пияле, наоборот, был человеком молодым, которому султан доверил величайший флот, который когда-либо выходил из бухты Золотой Рог. Он чрезвычайно гордился этим и хотел поставить корабли в гавань, где он будет уверен в их безопасности. Поскольку Большая гавань находилась под обстрелом пушек фортов Святого Эльма и Сант-Анджело, молодой адмирал решил, что Марсамускетто, что к северу от горы Скиберрас, вполне подойдет для стоянки флота во время кампании. Его мотивы были в принципе разумны, но рассуждения ошибочны. Не зная погодных условий Центрального Средиземноморья в летние месяцы, он ожидал такой же погоды, как в Эгейском море. Знай он, что нет смысла ждать более-менее сильного ветра с севера или северо-востока до самого сентября, он оставил бы флот там, где он был. Однако, к счастью для рыцарей и мальтийцев, он настоял, чтобы флот султана был размещен в Марсамускетто. А это значило, что прежде всего надо захватить форт Святого Эльма.

Базовый лагерь турок находился в районе Марса в конце Большой гавани, где имелись источники пресной воды (которые уже были загрязнены по приказу великого магистра). Этот район, находившийся на равном расстоянии между городами Сенглеа и Биргу на юге и фортом Святого Эльма, казался разумным местом, откуда можно было действовать против разделенных целей. Со склонов, находившихся сразу за районом Марса, можно было вести наблюдение за Большой гаванью. Мустфа-паша выслал вперед инженеров, чтобы те составили для него полный отчет об оборонительных сооружениях форта. Отчет его порадовал. В нем было сказано: «Это бастионная система укреплений с четырьмя главными выступами. Фронтальная часть, которую мы будем штурмовать, выполнена в бастионном виде. Кавальер, возвышающийся ближе к морю, отделен от форта рвом. Есть также небольшой равелин. Оба эти внешние сооружения связаны с главным фортом, одно – подъемным мостом, другое – обычным». Это был простой и старомодный тип форта, похожий на многие захваченные войсками султана в других частях Европы.

Немедленно началась подготовка по транспортировке большей части артиллерии вдоль длинного каменистого полуострова, так, чтобы пушки могли быть установлены на хребте горы Скиберрас (где сейчас находится город Валетта). Самая большая трудность, которая мешала туркам на этой стадии операции, – рытье траншей для защиты войск и орудий. На хребте полуострова почти не было земли, и людям приходилось, словно муравьям, таскать землю и фашины в Марсу для постройки оборонительных сооружений. Отвлечение главных турецких сил для нападения на форт Святого Эльма дало ла Валетту время, чтобы внести дополнительные усовершенствования в фортификацию, продолжить подготовку бомб из греческого огня и еще раз проверить эффективность обороны двух мальтийских городов. Он, вероятно, знал, что форт Святого Эльма долго не продержится против сильного натиска. Но турецкое командование, решив первым атаковать изолированный форт Святого Эльма, дало всем остальным оборонительным сооружениям острова полезную передышку. Дополнительная насыпь была сооружена над кавальером форта Сант-Анджело, так что туда можно было поставить еще две тяжелые пушки и держать под огнем турецкие позиции на горе Скиберрас. Днем и ночью рабы, солдаты и граждане Мальты трудились над укреплением слабых мест в обороне. А в подземных камерах без перерыва работали пороховые мельницы и к уже установленным пушкам подносили запас ядер. Форт Святого Эльма стал ключом к Мальте. Чем дольше он продержится, тем больше шансов, что гарнизон и остров уцелеют.

Был конец мая, начиналась летняя жара. Грохот орудий, беспощадно обстреливавших маленький форт, за которым сверкало Средиземное море, казалось, не прекращался ни на минуту. По ночам языки пламени, поднимающиеся или спускающиеся по склону с Марсы, показывали, что подносчики боеприпасов продолжали свою деятельность, а саперы и минеры готовятся к постепенному окружению форта. Турецкие артиллеристы работали с математической точностью, каждый раз посылая ядра из металла и камня в конкретное, выбранное ими место. Время беспорядочного огня миновало. Его сменила прицельная точность.

Неудивительно, что к концу мая части земляных стен форта начали рушиться. Примерно в это время ла Валетт однажды ночью принял в помещении совета Сант-Анджело удивительную и при этом весьма нежелательную делегацию. Несколько рыцарей из форта Святого Эльма сумели выбраться оттуда. Они сообщили великому магистру, что удерживать позицию больше не представляется возможным. Ла Валетту поневоле вспомнился Родос. Он, вероятно, чувствовал (как многие до него и после), что молодое поколение недостойно своих отцов. Под его ледяным презрением воины устыдились. А когда он сообщил, что у них нет необходимости возвращаться в форт и сам с несколькими соратниками заменят их там, они стали просить разрешения вернуться обратно. После их ухода великий магистр сообщил совету, что форт изначально был обречен. Но чем дольше он простоит, тем больше надежд у ордена на Мальте. Чтобы вернуть силы уставшему и изрядно потрепанному гарнизону, он велел каждую ночь переправлять в форт на маленьких лодках свежие войска и вывозить раненых в госпиталь в Биргу. Если бы не это регулярное вливание свежей крови, форт Святого Эльма пал бы намного раньше.

Дымящийся под жарким полуденным солнцем или выбрасывающий языки пламени ночью, форт Святого Эльма напоминал вулкан, извергающийся из гигантского обожженного известнякового кратера. Казалось невероятным, что такой маленький форт, в котором лишь несколько защитников, держится так долго. Его конец ознаменовало прибытие великого Драгута, хозяина Триполи, с которым была еще одна эскадра кораблей и группа элитных воинов. Как и все профессионалы, он верил в качество, а не в количество. Выход на сцену Драгута изменил весь ход турецкой кампании. С одной стороны, Мустафа-паша и Пияле-паша имели указание султана во всем следовать советам Драгута. Он был, в сущности, главнокомандующим всеми силами, хотя никто его на эту должность не назначал. У него было преимущество над Мустафой и Пияле – он знал Центральное Средиземноморье как свои пять пальцев и знал Мальту. А еще он испытывал острое презрение к тем «командирам», которые руководят военными операциями, поедая шербет и не выбираясь из своих шелковых шатров. Драгут не делал тайны из своего отношения к предыдущим решениям Пияле и Мустафы. Они первым делом должны были захватить север острова, а потом сосредоточиться на двух укрепленных пунктах – Биргу и Сенглеа. Сант-Эльмо надо было вообще игнорировать. Правда, теперь, когда уже потрачено так много времени и сил на никому не нужную осаду, отступать нельзя – упадет моральных дух. Драгут взял на себя руководство операцией и устроил свою штаб-квартиру на горе Скиберрас среди артиллеристов. Одновременно он приказал устанавить батареи севернее и южнее форта Святого Эльма. Через некоторое время форт атаковали уже с трех сторон.

Эффект от прибытия Драгута был очень велик. Уже через несколько дней стало очевидно, что форт вот-вот падет. В начале июня равелин и контрэскарп уже были у турок. Янычары стали прощупывать основные укрепления и, несмотря на большие потери, установили, что в самом ближайшем будущем стены разрушатся достаточно для общего штурма. Тем не менее героизма защитников и силы форта хватило, чтобы продержаться еще три недели. Напомню, речь идет о позиции, которую даже Драгут со всем своим богатым опытом считал обреченной пасть через день-два. Конец форта был ускорен не только перестановкой обстреливавших его батарей. Именно Драгут понял, что ночная перевозка войск из Сант-Анджело позволяет форту держаться, и велел турецким патрульным кораблям по ночам патрулировать воды Большой гавани. Тем самым ночная перевозка людей и боеприпасов была прекращена.

21 июня рыцари ордена, как всегда, приняли участие в празднике Тела Господня. По улицам Биргу в церковь прошла торжественная процессия. В ней участвовали великий магистр и все рыцари. Все они были одеты в торжественные одежды. На улицах стояли местные жители. Потом рыцари преклонили колени и вознесли молитву за братьев, которые в это время сражались не на жизнь, а на смерть в форте Святого Эльма.

На следующий день турки начали массированный штурм форта. Перед янычарами шли яялары. А началось все с такого сильного обстрела, что содрогнулся весь остров. Форт Святого Эльма исчез в клубах пыли и дыма. Но, к огромному удивлению наблюдателей из других фортов и, главное, турок, после многочасового обстрела, когда пыль осела, он снова появился, и знамя святого Иоанна продолжало развеваться над рушащимися стенами. Ла Валетт был настолько потрясен удивительным героизмом осажденных, что в последний момент, даже понимая, что это бесполезно, попытался отправить им под покровом темноты на лодке подкрепление. Но теперь турки патрулировали Большую гавань, и лодки были вынуждены вернуться. Теперь форт Святого Эльма был предоставлен своей судьбе.

На рассвете 23 июня подошел турецкий флот, и первые корабли начали входить в Марсамускетто – ту самую гавань, из-за которой вся турецкая армия в течение месяца была занята крошечным фортом Святого Эльма. По сигналу корабли открыли огонь по форту из погонных орудий, а береговые батареи, которые каждый день подтягивались все ближе к стенам, начали последний решающий обстрел. А потом в наступившей тишине далеко над водой разнеслись голоса имамов, призывавшие мусульманских воинов победить или умереть за ислам. К этому времени в форте осталось не больше ста защитников, и почти все раненые, причем некоторые из них были слишком слабы, чтобы стоять. Двое из раненых рыцарей, Де Гуарас и Миранда, велели принести себя на стульях к пролому в стене, чтобы сражаться с врагом до последнего вздоха. Избранные турецкие воины волна за волной атаковали крошечный форт, на захват которого должно было уйти не больше одного-двух дней. Разумеется, он в конце концов пал. Но, к крайнему изумлению Мустафы, даже теперь туркам потребовалось несколько часов, чтобы войти в него.

Когда все было кончено и один из рыцарей подал сигнал ла Валетту, возвещая, что турки уже в форте, Мустафа и его штаб в тюрбанах, усыпанных драгоценными камнями, и со шпагами в богато украшенных ножнах прошли по залитым кровью камням в форт, чтобы увидеть, за что же боролись. Форт стоил жизни тысячам турок, включая командиров. Снарядами был убит главный артиллерист турок, ага янычар. И Драгут погиб в бою за форт. Ему размозжило голову камнем, выбитым из скалы снарядом из форта Сайт-Анджело. Говорят, он еще некоторое время жил, и, когда ему сообщили о падении форта, он воздел глаза к небу, словно вознося благодарственную молитву, и испустил дух.

Потери турок были очень велики. Но что они получили? Разрушенный форт и доступ к длинному, выдающемуся в море полуострову, защищающему Марсамускет-то, куда уже заходили корабли Пияле-паши. Возможно, в момент победы до Мустафы наконец дошло, что вся турецкая стратегия была ошибочной и за форт Святого Эльма заплачена слишком высокая цена. Он оглядел воды Большой гавани и громаду форта Сайт-Анджело, орудия которого продолжали вести огонь, и проговорил: «Если такой маленький сын стоил так дорого, какую цену нам придется заплатить за его большого отца?»

Глава 21

Территория рыцарей

Хотя в то время это не было очевидным ни для осажденных, ни для осаждающих, форт Святого Эльма оказался ключевым в обороне. За 31 день, в течение которых держалась крепость, турки понесли огромные потери, их моральных дух упал. Был разгар лета – последние дни июня, и каменистый остров раскалился от жары. Турецкой армии теперь предстояло обойти Большую гавань и осадить два главных укрепленных пункта острова, каждый из которых был намного больше форта Святого Эльма, поскольку они были не только крепостями, но и городами. Прежде чем уйти, в качестве жеста невыразимого презрения к христианской вере и предупреждения, что ждет рыцарей, когда они попадут к нему в руки, Мустафа велел обезглавить тела убитых. Затем их прибили к грубо сколоченным деревянным крестам и сбросили в Большую гавань, прямо напротив форта Сант-Анджело.

На следующий день увлекаемые неторопливым течением вдоль южного берега гавани тела четырех рыцарей приплыли на известняковый шельф к стенам форта Сант-Анджело. Двое из них были опознаны братьями, личности двух других не были установлены. Ла Валетт отлично понял, что хотел ему передать Мустафа. Это была guerre а Toutrance – война не на жизнь, а на смерть. В этом случае он решил показать, что понял смысл послания, и отправить Мустафе свой ответ. Ла Валетт приказал казнить всех турецких пленных в подвалах форта Сайт-Анджело, а их головами зарядить две большие пушки, установленные на кавальере, и выстрелить по туркам. «С этого дня, – писал очевидец, – они каждое утро вешали очередного турецкого пленного на стенах Мдины». Все это не слишком напоминало Родос 43 года назад и рыцарство молодых Л’Иль-Адама и Сулеймана. С годами атмосфера накалялась, и, если Мустафа предупреждал защитников, что им не стоит ждать пощады, ла Валетт своими действиями дал вполне ясный ответ: «Для нас обратной дороги нет. Мы или выживем на Мальте, или погибнем здесь, все до единого человека». Пока турецкая армия, которой очень мешали орудия, боеприпасы и запасы продовольствия, которые следовало перевезти вокруг гавани по труднопроходимой местности, медленно двигалась на позиции напротив Сенглеи и Биргу, ла Валетт получил хорошие новости. В то самое время, когда пал форт Святого Эльма, небольшая деблокирующая сила прибыла с Сицилии к Гоцо. Там было не более 1000 человек, но на этой стадии осады любое подкрепление было очень важно для подъема духа. Среди них было 42 рыцаря, некоторое количество джентльменов-волонтеров (два из них из Англии), 56 опытных артиллеристов (канониров) и около 600 испанских солдат. В ночь на 29 июня командир этого подразделения, шевалье де Робле, член ордена, отличившийся воин, сумел провести своих людей по оккупированной врагом территории и добраться до ручья, у которого сейчас расположена Калькара, напротив укреплений Биргу. Безопасному проходу содействовала темная, пасмурная ночь, большая редкость в конце июня, и то, что люди шли обходными путями и горными тропами, известными только мальтийцам, которые были их проводниками. Не потеряв ни одного человека в пути, отряд прибыл в форт Сайт-Анджело. Рыцари не стали скрывать свое прибытие. Звон церковных колоколов, радостные крики и веселый смех дали понять туркам, что христиане получили подкрепление.

Возможно, Мустафа переоценил размер подкрепления, или, после потерь у форта Святого Эльма ему не нравилась перспектива осаждать сразу две крупные крепости.

В общем, он предложил ла Валетту такие же условия капитуляции, как были предложены Л’Иль-Адаму на Родосе: безопасный уход членов ордена и их сторонников со всеми военными почестями. Ла Валетт внимательно выслушал посланца и велел завязать ему глаза. Человека привели на позиции между бастионами Прованса и Оверни. Там ему развязали глаза и сказали взглянуть на высоту оборонительных сооружений, у которых он стоял, и на глубину рва у него под ногами. «Турок никогда не возьмет это место, – с торжеством в голосе заявил ла Валетт. – Передай своему хозяину, что там находится единственная территория, которую я готов ему дать. Это земля, которую он может взять себе, если наполнит этот ров телами своих янычар».

Мустафа был взбешен столь надменным отказом от его щедрого предложения и удвоил усилия, чтобы сделать два полуострова полностью изолированными от контактов с внешним миром. Его войска уже распространились вокруг горы Маргариты, высоты, расположенной южнее, и теперь он хотел обеспечить, чтобы даже воды Большой гавани оказались под турецким контролем. Небольшой флот галер перетащили из Марсамускетто через узкий перешеек, разделявший две гавани, и спустили на воду в Большой гавани со стороны Марса. Этому действу рыцари не могли помешать, поскольку их собственные корабли, из соображений безопасности, были помещены в ров между фортом Сант-Анджело и Биргу. Их, несомненно, разнесли бы на куски, если бы они вышли под турецкие орудия, установленные на склонах Скиберраса и Коррадино, находящихся к северу от них.

В первую неделю июля объединенные батареи вели мощный перекрестный огонь по обеим главным позициям. Цель – с суши атаковать Сенглею, как только она ослабеет, и одновременно совершить атаку с моря на оконечность полуострова. В какой-то мере ему помешали выполнить этот план мальтийцы – почти все они были отличными пловцами. По приказу командиров своего ополчения они сооружали частоколы из кольев и подводные препятствия с той стороны полуострова, где было достаточно мелко, чтобы лодки подходили к берегу. 15 июля была проведена массированная атака с суши и моря, и большое сражение развернулось у частоколов, где турецкие лодки налетали или на колья, или на цепи, протянутые между ними вдоль всего побережья. Пока артиллеристы и аркебузиры вели огонь по приближающимся лодкам, мальтийские пловцы ждали момента, когда они подойдут к кольям. Тогда они плыли навстречу туркам, пытавшимся срубить колья, и в море начиналась рукопашная схватка. Испанский солдат Бальби писал: «Они так яростно нападали на турок, что могу сказать не только о мальтийцах, но и о людях любой другой национальности: невозможно быть отважнее».

Несмотря на то что часть стены была разрушена взрывом порохового погреба, что позволило кое-кому из атакующих закрепиться на стене, атака с моря на Сенглею провалилась. Много дней после этого в воде плавали трупы, лишенные своей красивой одежды и украшенных драгоценными камнями сабель и тюрбанов, которые стали добычей убивших их людей. На более поздней стадии боя некоторые турки, которых бросили на произвол судьбы, и лодки, на которых они прибыли, ушли, попытавшись сдаться. Но послание из форта Святого Эльма накрепко запомнили все, местные жители тоже. «Вы заплатите за форт Святого Эльма!» – кричали они и перерезали врагам глотки.

Пока бой шел в обоих концах полуострова, Мустафа-паша сделал попытку отвлечь внимание и послал десять больших лодок с янычарами, чтобы атаковать Сенглею с другой стороны и взять штурмом низкие стены, которые вполне могут оказаться незащищенными, когда войска заняты боем. Янычары отошли от берега под горой Скиберрас и благополучно прошли мимо оконечностей мысов Сенглеи и Биргу. Оказалось, что в подножии форта Сант-Анджело располагалась скрытая батарея – ее поставили прямо у кромки воды специально для того, чтобы не пропустить вражеские корабли. Французский командир батареи де Гуираль не поверил своему счастью, когда увидел лодки с янычарами, облаченными в свои привычные одежды и головные уборы, украшенные перьями цапли. Он дождался, пока лодки подойдут ближе, и, когда они находились на расстоянии 200 ярдов, открыл огонь. Получилась настоящая бойня. Девять лодок затонули, и элита янычар оказалась в воде. Только десятая лодка сумела вернуться. «В тот день, – писал Бальби, – батарея де Гуираля спасла Сенглею. Если бы эти лодки высадили войска на берег, мы не смогли бы держаться».

Потерпев очередную неудачу, Мустафа решил действовать осторожнее. Он понимал, что против этих укрепленных позиций, которые были укреплены, помимо всего прочего, окружающим их морем, традиционная тактика «парового катка» не работает. Он взял на себя ведение кампании против Сенглеи, а Пияле назначил ответственным за кампании против Биргу, штаб-квартиру ордена и центр, откуда командовал великий магистр ла Валетт. На рассвете 2 августа все орудия от горы Сальваторе, что к востоку от Биргу, до горы Маргерита, что к югу от Сенглеи, открыли огонь. Грохот орудий не прекращался до полудня. Грохот был такой, что его слышали в Сиракузах и Катании, соответственно, в 70 и 100 милях от Мальты. Жители решили, что это далекий гром.

Двести пушек вели огонь по двум главным позициям, и среди них были 60-фунтовые кулеврины, десять 80-фунтовых орудий и один или два огромных василиска, которые стреляли цельными ядрами весом 60 фунтов. Под ярким, чистым небом в самый разгар лета остров изнывал от жары и содрогался от разрывов. Над обстреливаемыми стенами лениво поднимались столбы известняковой пыли, высоко вверху соединяясь в облака. Не успели стихнуть орудия, как турецкие солдаты хлынули по склонам, бросаясь на стены, которые стояли, словно исхлестанные штормом скалы над белым приливом нападающих. Шесть часов шел бой у стен Сенглеи и Биргу. И хотя несколько раз туркам удавалось прорваться в проломы, все же, в конце концов, их силы пошли на убыль. Мустафа рвал на себе бороду от злости, но был вынужден отозвать войска. Он недооценил крепость стен и упорство защитников.

Последующий обстрел, целью которого было разрушение стен, длился пять дней. После этой артподготовки снова начался штурм. Это было 7 августа. На этот раз основной удар пришелся на Биргу и был направлен против поста Кастилии, того самого, который насмехался над людьми Мустафы во время пробной атаки на фортификационные сооружения острова много недель назад. За главными стенами защитники построили дополнительные внутренние стены, как это было сделано на Родосе. Так что даже если враг пробивал внешнюю стену, он оказывался перед следующей, обычно не менее прочной. Так было и в Биргу. Наступающие войска, одерживавшие верх – так они считали, когда хлынули в пролом, – оказались под убийственным перекрестным огнем. И они в панике бежали назад в безопасность своих траншей. Мустафа-паша добился большего успеха в Сенглее, и его люди действительно преодолели оборонительные сооружения и закрепились внутри крепости. Для осажденных это был самый опасный момент всей осады. Хотя ла Валетт велел построить лодочный мост через речушку между Биргу и Сенглеей, так чтобы подкрепление могло быстро добраться из одного форта в другой, в тот момент, оказавшись под сильным давлением турок, он ничем не мог помочь братьям. Турки были уверены, что победа близка – райские сады для погибших и богатая добыча для уцелевших.

В тот самый момент, когда в Сенглее всем показалось, что все потеряно, прозвучал сигнал трубы, который повторился еще несколько раз – позиции армии были довольно длинными. Отступление! В это невозможно было поверить. Когда цитадель уже была практически у них в руках, передовые отряды получили приказ отступать. К немалому удивлению защитников, уверенных, что пришел их последний час, вся турецкая армия начала полномасштабное отступление. Турки возвращались в свой лагерь в Марсе. В какой-то момент защитники решили, что до них наконец добрались давно обещанные деблокирующие силы. Именно это сообщили Мустафе. Гонец принес ему сообщение, что христианские всадники грабят и жгут лагерь и убивают его обитателей. Там в это время оставались только больные и раненые под охраной нескольких стражников, а вся армия участвовала в боевых действиях.

Когда Мустафа-паша осознал, что на самом деле произошло, он остановил атаку, когда победа была уже совсем близка, его ярости не было предела. Так называемые деблокирующие силы оказались небольшим отрядом кавалеристов из Мдины, которые, услышав шум со стороны Биргу и Сенглеи, поняли, что идет наступление, и решили отвлечь часть сил на себя, разгромив турецкий лагерь. И у них все получилось! Они убили обитателей лагеря, сожгли палатки и запасы, покалечили или увели с собой лошадей и вернулись в Мдину раньше, чем подоспела армия. Даже если бы они только посеяли хаос на турецкой базе, их работа уже была бы достойна высшей похвалы, но то, что из-за них турки остановили наступление и отошли в тот самый момент, когда до победы было рукой подать, стало спасением для рыцарей ордена святого Иоанна. Как и скрытая батарея де Гуираля, которая остановила атаку янычар, кавалеристы из Мдины нанесли удар там, где его никто не ждал. И удар оказался разрушительным.

Наступил август. Турки возобновили артобстрелы, подкопы и минирование внешних стен Сенглеи и поста Кастилии в Биргу. Многим рыцарям и членам совета казалось, что падение одной или другой позиции или обеих сразу – вопрос времени, причем совсем короткого времени. На очередном совете великому магистру было предложено покинуть Биргу и перевести всех рыцарей, братьев и солдат в крепость Сант-Анджело. Там они, безусловно, продержатся или до подхода деблокирующих сил, или до начала зимних дождей и штормов, когда турок заставит уйти погода. Ла Валетт оставался непреклонным. Ни при каких обстоятельствах отступления не будет. Он точно знал, что туркам будет трудно – а скорее, и вовсе невозможно – зимовать на Мальте, когда их коммуникации растянуты через все Ионическое и Эгейское моря (известные своими зимними штормами). Он придерживался мнения, что им самим лучше оставаться на месте, чем набиться битком в одну крепость, которая, пусть даже сильная, неизбежно окажется под ураганным огнем со всех сторон. Кроме того, отметил великий магистр, он не имеет намерения покидать храбрых мальтийцев, мужчин, женщин и детей, которые мужественно терпят лишения вместе с гарнизоном и участвуют в обороне наравне с солдатами и ополчением.

Вскоре великий магистр получил сообщение от дона Гарсии из Сицилии, где было сказано, что до конца августа он сможет доставить с Сицилии на Мальту деблокирующие силы численностью до 16 000 человек. Великий магистр не верил принцам. Как он сказал своему доброму другу сэру Джону Старки, латинскому секретарю и главе ланга Англии, «мы больше не можем полагаться на обещания. На следующем заседании совета следует указать, чтобы никто не ждал никакого подкрепления. Спасти себя можем только мы сами». Чтобы показать серьезность своего решения не отступать, ла Валетт приказал взорвать мост между Сайт-Анджело и Биргу. Гарнизон Сант-Анджело отныне должен был действовать сам по себе, гарнизоны Сенглеи и Биргу тоже. Таким образом, вынудив врага диверсифицировать огонь, великий магистр принял правильное решение, которое спасло и Мальту, и орден святого Иоанна.

«День и ночь не смолкают вражеские пушки» – такая запись часто появлялась в тот период в дневнике Бальби. Мустафа и его штаб, понимая, что через несколько недель у них появится новый враг, удвоили усилия, желая разрушить стены и надломить моральных дух защитников, пока лето еще не кончилось. Как и на Родосе, где подкопы и минирование внесли большой вклад в успех армии султана, специально обученные команды египетских минеров активно вели подкопы под стенами и рыли тоннели в раскаленных солнцем известняковых основаниях, чтобы разрушить основные оборонительные сооружения. Были доставлены осадные машины, которые могли перебросить ядра через стены, однако выяснилось, что от них больше проблем, чем пользы. Неожиданная вылазка защитников могла легко уничтожить этих неповоротливых монстров.

18 августа мина взорвалась в головной части тоннеля, который турки прорывали под важным постом Кастилии. С оглушительным грохотом рухнула большая часть главного бастиона. Возникла брешь, к которой сразу хлынули толпы одетых в белое турок. Защитники замешкались, возникла опасность паники. Но тут защитники увидели великого магистра, который решительно бросился в брешь. Этот бесстрашный 70-летний старик, успев надеть на голову только легкий шлем, устремился навстречу неверным. Его пример укрепил дух остальных. Рыцари, братья и горожане вступили в рукопашный бой. Рядом с ла Валеттом взорвалась граната. Он был ранен в ногу. Но великий магистр слишком хорошо знал важность своего присутствия сейчас и не дрогнул. Когда опасность миновала и член штаба великого магистра потребовал, чтобы старик вышел из боя и занялся раной, тот наотрез отказался. Он указал кончиком меча на турецкие знамена, установленные в проломе, и заявил: «Я никогда не уйду, пока эти знамена развеваются на ветру».

В ту ночь была еще одна атака – открыли огонь несколько турецких галер, которые уже начали занимать воды Большой гавани, словно в уверенности, что осада подошла к концу. Третья неделя августа была решающей. В госпитале были заняты все до единой койки. Боеприпасы еще не подошли к концу, но их уже приходилось беречь. Людям было сказано, что «в эти дни никто не может считаться раненым, если он может ходить». Обожженные в пожарищах, пострадавшие от осколков и пуль, стрел и металлических дротиков арбалетов, защитники медленно передвигались по руинам своего укрепленного дома, словно ужасные призраки, поднявшиеся из глубин Дантова ада. Туркам было легче в одном: ночью они могли удалиться за пределы досягаемости противника в сравнительную безопасность лагеря или траншеи. Но и они испытывали адские страдания от испепеляющей летней жары, плохой пищи и воды и неизменной дизентерии, непременной спутницы больших армий в то время, когда принципы гигиены были мало кому известны. Испытывая отчаянное, всепоглощающее желание добиться успеха, турки не жалели сил. Мины и петарды, осадные башни с аркебузирами, адские машины, которые толкали к стенам, где они взрывались (иногда убивая не только врагов, но и своих изобретателей), – все известное военной науке того времени было испробовано на последней стадии осады Мальты.

Тем временем усилились разногласия между двумя турецкими командирами – Пияле, который с тревогой смотрел на море, ожидая прихода непогоды, и Мустафой, прикидывавшим, сможет ли он завезти достаточно припасов из Триполи, Греции или Константинополя, чтобы оставить армию на острове на зиму. Он не сомневался, что если сумеет продолжать блокаду и осаду всю зиму, то наверняка одержит победу, как Сулейман на Родосе. Но ни он, ни его штаб не могли внушить достаточный для этого энтузиазм армии, моральный дух которой был уже сломлен. Рыцари, их солдаты и мальтийцы одержали верх над турками, когда наконец прибыли долгожданные деблокирующие силы.

Это случилось вечером 6 сентября 1565 года. Флот дона Гарсии, который незадолго до этого был рассеян штормом, вошел в залив на северо-востоке Мальты. Численность подкрепления была небольшой – чуть больше 8000 человек, в то время как турки, несмотря на огромные потери, все еще имели большое численное преимущество. Но одной только новости о высадке солдат дона Гарсии (количество которых было, естественно, сильно преувеличено и турецкими разведчиками, и крестьянами, которые видели, как корабли шли к Мдине) было достаточно, чтобы заставить и Пияле, и Мустафу снять осаду. Причем Пияле-паша, как всегда, осторожничал, в первую очередь беспокоясь о состоянии драгоценного флота, который Сулейман ему доверил. Когда защитники острова однажды утром посмотрели с бастионов и увидели, что турецкая армия уходит – турки поспешно двигались вокруг Большой гавани, направляясь в базовый лагерь, это показалось им чудом, Божьим промыслом. Турки сворачивали лагерь, впрягали в пушки животных и рабов, а весь сложный механизм осадной войны – траншеи, земляные валы и осадные башни, то, что невозможно было разобрать или взять с собой, – был брошен.

8 сентября, в праздник Рождества Пресвятой Богородицы осада была снята. Звонили колокола церкви Святого Лаврентия в Биргу, их перезвону вторили колокола церкви Рождества Девы Марии в Сенглее. «Я не верю, что когда-либо звучала музыка более сладостная для человеческого уха. Три месяца мы не слышали колокольного звона, за исключением того, что собирал нас против врага. В то утро, когда колокола звонили к мессе, мы поняли, что привыкли ожидать призыва к оружию. Тем более торжественно мы вознесли благодарственную молитву Богу и его Пресвятой Матери за великую милость, проявленную к нам».

Прозвучал торжественный христианский гимн Те Deum («Тебя, Бога, хвалим»), и впервые за это долгое адское лето были открыты городские ворота. Рыцари, братья и граждане Мальты вышли из крепостей на разбитые ядрами скалы, прошли мимо тел тех, кого еще не успели похоронить. Они с грустью смотрели на траншеи, где брошенные орудия подняли свои пустые дула к небу. Вскоре пойдут первые дожди, которые смоют с острова всю накопившуюся грязь. Казалось, сам бог войны опалил каждый укромный уголок, каждую неприметную расщелину. Мустафа-паша, узнав точное число прибывшего подкрепления, попытался остановить войска, которые уже начали погрузку на корабли, и заставить их дать бой пришельцам. Но все было тщетно. В конце концов ему пришлось смириться с неизбежным. Во второй раз в его жизни он и армия султана потерпели поражение от «сынов сатаны», рыцарей ордена святого Иоанна.

На этот раз поражение было таким, какого еще не было в правление великого завоевателя. Меньше трети армии вернулось в бухту Золотой Рог. Мустафа и Пияле имели все основания опасаться за свою жизнь. Султан пощадил их, возможно, потому, что они проявили благоразумие и послали депеши о случившемся вперед на быстрых галерах, и к моменту прибытия армии гнев султана немного утих. По приказу султана флот вошел в Константинополь после наступления темноты, чтобы никто не видел, как мало людей вернулось.

«Теперь я вижу, – заметил Сулейман, – что мой меч непобедим только в моих руках». Он приказал готовить новую экспедицию на Мальту в следующем году, которую решил возглавить лично. Султан поклялся прахом отцов, что не пощадит ни одного обитателя этого проклятого острова.

Глава 22

Последствия и город

«Богу было угодно, чтобы в году 1565, – писал испанский аркебузир Бальби в своем дневнике, – на орден под управлением отважного и благочестивого великого магистра Жана де ла Валетта напали великие силы султана Сулеймана, который чувствовал себя оскорбленным из-за большого ущерба, нанесенного ему на суше и на море галерами рыцарей ордена». Возможно, султан не добился своей цели и не уничтожил «змеиное гнездо», однако он определенно нанес огромный ущерб ордену и его островному дому. Ла Валетт, объезжая остров вместе с доном Гарсией де Толедо, уныло размышлял, что, если турки снова нападут на остров в следующем году, у ордена нет шансов выжить. Его маленькое королевство лежало в руинах, и, как бы напряженно люди ни трудились зимой и весной, они не успеют восстановить фортификационные сооружения до начала военного сезона. Для начала великий магистр направил всех имеющихся в его распоряжении людей засыпать турецкие траншеи и уничтожить все возведенные ими земляные сооружения. По крайней мере, если они вернутся, им придется начинать все заново.

Перед ла Валеттом стояло бесчисленное множество проблем, и не последней из них была нехватка людей для формирования полноценных гарнизонов. Из 9000 человек, изначально прибывших на остров, осталось только 600, которые могли держать в руках оружие. Во время осады 200 рыцарей ордена погибли, а из тех, кто уцелел, почти все получили тяжелые увечья. Даже за последнюю осаду Родоса не пришлось платить столь высокую цену. Потери мальтийского ополчения, испанского контингента и иностранных наемников составили около 7000 человек. Если бы Мустафа проявил больше решимости и одержал верх над Пияле, он вполне мог разгромить деблокирующие силы дона Гарсии. Не приходилось сомневаться, что Сенглеа и Биргу продержались бы еще неделю, максимум две. Самая большая удача, выпавшая на долю рыцарей в ходе осады, – смерть Драгута. Именно Драгут, выгодно расположив батареи и прекратив ночное сообщение с фортом Святого Эльма, больше всех способствовал его падению. Можно было с уверенностью сказать, что, если бы Драгут продолжал руководить осадой, Биргу и Сенглеа пали бы задолго до прибытия дона Гарсии.

Был еще один аспект, который мог ускользнуть от внимания великого магистра, печально обозревающего разоренный остров и уменьшенные силы. Турецкие потери были огромны. Они были непропорционально велики по сравнению с целью, даже если бы туркам удалось ее достичь. Согласно разным источникам, описывавшим блокаду Мальты, по самым скромным подсчетам, турки потеряли 25 000 человек, хотя большинство авторов склоняются к цифре 30 000. Эти данные не учитывают потери алжирцев, египтян и корсаров Варварского берега, которых никто не считал. Даже если принять минимальное число погибших турок – 25 000 человек, общие потери, вероятнее всего, превысили 30 000. Как отметил У.Х. Прескотт в «Истории царствования Филиппа II», «оружие Сулеймана I на протяжении его долгого и славного правления не сталкивалось с такими унизительными неудачами, как его поражение при осаде Мальты. Даже если не принимать во внимание стоимость морских приготовлений, потери в живой силе были чрезвычайно велики».

Хотя тогда этого никто не мог предвидеть, это была последняя серьезная попытка османов прорваться в западную часть Средиземного моря и завершить окружение Европы с юга. Если бы Мальта пала, облик Европы за следующие несколько десятилетий мог полностью измениться. Весьма проницательная правительница королева Елизавета II Английская в ходе осады сказала: «Если бы турки взяли верх над островом Мальта, трудно сказать, какие тяжелые последствия могли ожидать остальной христианский мир». В протестантской Англии, где в 1534 году король Генрих VIII экспроприировал все земли и собственность английского ланга, победу рыцарей посчитали спасением Европы. Королева приказала архиепископу Кентерберийскому составить специальную благодарственную молитву, которую читали во всех церквях Англии трижды в неделю в течение трех недель после снятия осады.

Рыцари, которые уцелели, и великий магистр – но, главное, сам орден – неожиданно обнаружили, что их бесплодный каменистый остров принес им мировую славу, настолько яркую, что даже по прошествии веков она не потускнела. Хотя еще оставались те, кто желал возвращения на Родос, но их уже было намного меньше, и, поскольку сам великий магистр ратовал за жизнь на Мальте, оппозиции пришлось умолкнуть. Тем не менее в ходе осады стало очевидно, что два полуострова, Сенглеа и Биргу, хотя их оборона была существенно улучшена, непригодны для постоянной базы. Они были словно на ладони с расположенной за ними возвышенности, а если говорить о Биргу, то еще и с горы Сальваторе, что к востоку от него. Но главное, их можно было контролировать с горы Скиберрас, и по мере усовершенствования артиллерийских орудий и увеличения их дальнобойности артиллерийский огонь с возвышенностей мог сделать эти позиции абсолютно непригодными для обороны. Ранее военные инженеры Феррамолино и Строцци неоднократно говорили, что если рыцари хотят выбрать идеальное место для укрепленного города, который не только станет достойным соперником Родоса, но и превзойдет его, тогда они должны начать строительство на горе Скиберрас. За несколько лет до осады еще один выдающийся инженер, Бартоломео Дженга, подтвердил мнение своих предшественников и даже сделал модель нового города, занявшего всю гору Скиберрас и протянувшегося до региона, сегодня известного как Флориана, места, откуда простреливалась вся область Марса. Еще до осады ла Валетт выступал за перенесение дома ордена на Скиберрас, но нехватка средств и понимание того, что нападение турок последует раньше, чем строительство там будет закончено, заставили великого магистра отложить выполнение этих планов.

Теперь настало время вернуться к этому вопросу и обеспечить добрую волю папы. Момент для этого был удобный – орден находился на пике популярности. Проект строительства нового города, безусловно, дорогостоящий, однако он обеспечит остров новым домом, в котором орден будет защищен от вторжений врагов христианского мира. Ла Валетт, предвидя разногласия в ордене – все его члены были готовы немедленно покинуть Мальту, и даже самые ценные реликвии ордена и некоторое имущество уже были упакованы, – отправил гонцов к папе с просьбой о помощи. Папа Пий IV был практичным человеком, отлично понимающим, как важен орден на Мальте для защиты Сицилии и Италии, и решил отправить военного архитектора, который изучит проблему на месте и даст совет относительно строительства более постоянного обиталища для защитников внешнего бастиона христианского мира. Его выбор пал на Франческо Лапарелли, ученика и помощника Микеланджело и эксперта в области военной архитектуры, который уже выполнял некоторые задания Ватикана.

Лапарелли прибыл на остров в декабре и сразу начал его осмотр. Прежде всего он предложил незамедлительно провести работы по укреплению Биргу и Сенглеи. Ведь турки могли вернуться раньше, чем будет построен новый город. Место для города Лапарелли выбрал там же, где и его предшественники, – на вершине горы Скиберрас. С морской стороны его должен будет защищать новый и существенно укрепленный форт Святого Эльма. Он будет контролировать вход в Большую гавань и Марсамускетто, тем самым сведя роль Биргу и Сенглеи к второстепенной. Им предстояло защищать южный фланг Большой гавани. Лапарелли так быстро понял суть дела, что представил проект своих предложений ла Валетту и совету уже через три дня после своего прибытия. Он заявил – и это мнение разделял ла Валетт, – что весь остров Мальта, в сущности, крепость, и, принимая во внимание его превосходные гавани и наличие источника камня, будет преступной ошибкой уйти с него. Таким образом, оппозиция была преодолена, и 28 марта 1566 года великий магистр заложил первый камень нового города. Город должен был называться Валетта – в честь великого магистра, и, согласно традициям того времени, к нему присоединили описательное прилагательное Humilissima. Получилось название Civitas Humilissima Valettae – Самый скромный город Валетта. Впоследствии, когда великолепие его зданий и надменность рыцарей несколько изменили первоначальный имидж, который имел в виду ла Валетт, в Европе его стали называть Civitas Superbissima Valettae – Самый гордый город Валетта.

Стоимость проекта была заоблачной. Только из-за этого строительство не начинали раньше. Но теперь положение ордена изменилось. Он приобрел такую широкую известность по всей Европе и пользовался настолько широкой популярностью, что все, от папы до никому не известного католического аристократа, считали: спасители Европы и христианства должны получить деньги и помощь. У них должны быть средства, чтобы, если на остров снова нападут враги, они смогли бы повторить или даже превзойти свои подвиги 1565 года. Помимо крупной субсидии от папы, большие суммы были выделены ордену королями Франции и Португалии и Филиппом II Испанским. Последний хорошо понимал, что его предшественник Карл V поступил мудро, отдав рыцарям Мальту, и этот остров-крепость станет гарантом безопасности других его средиземноморских владений. Отдельные члены ордена с готовностью выделяли крупные суммы, чтобы ускорить работы, а командерии[4] по всей Европе отдавали все, что имели. Можно сказать, город Валетта был возведен на внезапной волне энтузиазма, прокатившейся по всей Евpone. Люди вспомнили почти уже забытые идеалы Крестовых походов. Город также обязан своим появлением естественному для всего живого инстинкту самосохранения. Закрепление рыцарей на крошечном известняковом острове Средиземного моря – хорошее вложение против возможных вторжений турок.

Во всем этом немалую роль сыграла потрясающая народная слава, которую приобрела осада Мальты. Самому ла Валетту была предложена шапка кардинала, честь, от которой он мудро отказался, утверждая, что, как магистр ордена госпитальеров (безусловно имея в виду военную часть ордена), он должен нередко участвовать в акциях, в которых не пристало участвовать кардиналу. За несколько лет после осады появилось великое множество баллад и поэм, листовки с которыми продавались по всей Европе. В произведениях описывался малоизвестный до осады остров, ла Валетт и его противники – Мустафа и Пияле, а также отдельные сцены осады. В этот период беспокойной истории, когда народы выступали друг против друга, а турки прочно закрепились в Восточной Европе и медленно, но верно двигались в западном направлении, европейскому континенту отчаянно нужна была победа. Пусть орден понес очень большие потери, но он и много выиграл оттого, что осада произошла именно в это время. Выбрать более удачное было невозможно. К востоку от Мальты, на другом острове, жившем под сенью турецкой власти, которому было суждено однажды стать частью Османской империи, некий киприот сочинил песню, ставшую знаменитой на всем Средиземноморье. Ее пели всякий раз, когда люди хотели себе напомнить, что турки не всемогущи.

«Мальта золотая, Мальта серебряная, Мальта

из драгоценного металла,

Мы никогда не возьмем тебя!

Нет, даже если бы ты была мягкой, как тыква,

Нет, даже если бы тебя защищала только луковая

шелуха!»

И с ее бастионов другой голос отвечал:

«Я та, что уничтожила галеры турок —

И всех воинов Константинополя и Галаты».

Аббат де Верто (1655–1735, французский священник и историк. – Ред.) в истории ордена, опубликованной в XVIII веке, указал причину, из-за которой в следующем году нападения на Мальту не было. По его мнению, всему виной взрыв главного арсенала в Константинополе, произведенный шпионом или шпионами, нанятыми ла Валеттом. Понятно, что ничто не могло больше устроить великого магистра, и, возможно, рассказ правдив, но, к сожалению, Верто не указывает источник информации. Рассказ повторили несколько разных историков, в том числе Уитворт Портер (1827–1892, английский генерал-майор королевских инженеров, известный также как исторический писатель. – Ред.)\ «…Ла Валетт, чувствуя, что не может силе противопоставить силу, решил прибегнуть к хитрости, чтобы избежать опасности. Он поручил своим лазутчикам в Константинополе уничтожить главный арсенал в этом городе. Там были собраны большие запасы пороха для будущей экспедиции. Взрывом разнесло доки и флот, который там стоял. Подготовка к экспедиции была остановлена, а смерть Сулеймана, произошедшая 5 сентября 1566 года, когда он участвовал в венгерской кампании, предотвратила повторение попытки».

Великий султан действительно умер в следующем году во время венгерской кампании, и действительно в 1566 году нападения на Мальту не было. Но как обстояли дела на самом деле, мы уже никогда не узнаем. В любом случае или по приказу ла Валетта, или случайно (такие случайности нередко происходили на пороховых складах в те времена, когда о мерах предосторожности мало что знали) уничтожение арсенала спасло орден от нападения в следующем году, которое он мог и не пережить.

В июле 1568 года, через три года после осады, ла Валетт перенес удар, от которого так и не оправился. Его последние годы не были счастливыми. Он, конечно, радовался, глядя, как растет новый город, но основное время уделял разборам бесчисленных споров между рыцарями, которые, если не выходили в море, находили причину для ссор. Эта проблема тревожила многих великих магистров (включая д’Обюссона). Она лишь усугубилась в последующие века, когда воевать приходилось меньше, и рыцари все чаще конфликтовали между собой и с местными жителями. Члены ордена пили, играли, распутничали, устраивали дуэли – в общем, любыми способами пытались оживить усыпляющую атмосферу летних мальтийских месяцев.

Ла Валетт был похоронен в городе, названном его именем. Латинская надпись на его могиле, сочиненная сэром Оливером Старки (ок. 1523–1583/86, английский рыцарь. – Ред.), гласит: «Здесь покоится Валетт, достойный вечной славы. Он был бичом Африки и Азии, щитом Европы, изгнал варваров своими священными руками и первым похоронен в этом городе, чьим основателем был». Очень немногие другие великие магистры, даже учитывая обстоятельства того времени, сумели достичь известности ла Валетта. Он был истинным рыцарем в самом полном и немного старомодном смысле этого слова.

В год смерти ла Валетта строительство велось с таким размахом, что его главный архитектор Лапарелли смог позволить себе обратиться к папе за разрешением вернуться в Италию. Ла Валетта сменил на посту великого магистра Пьетро дель Монте (такой же энтузиаст проекта строительства города, как и его основатель). А место Лапарелли занял его талантливый мальтийский помощник Джироламо Кассар. Кассар был первым из длинной плеяды мальтийских архитекторов, которые украшали свой остров не только величественными крепостями, но и великолепными произведениями барочной архитектуры, каких не найдешь и в Европе. Сдержанность, даваемая строительным материалом, известняком, вкупе с неповторимым мастерством местных каменщиков придала мальтийскому барочному стилю достойную строгость, которой нет в других странах. Город, которому в последующие годы предстояло господствовать не только над Большой гаванью, но и над всем островом, был построен по принципу математической сетки, который впервые появился еще в Древней Греции. Эта система могла временами приводить к бессердечной жесткости, но Валетта была от этого избавлена, поскольку, хотя изначально планировалось сровнять вершину горы Скиберрас, на это не хватило инструментов, трудовых ресурсов и денег. В результате ровные прямоугольники улиц оживляются подъемами и спусками, и всегда, если смотреть на восток в сторону форта Святого Эльма, между дворцами, домами или жилищами рыцарей виднеется голубая гладь моря. Со стороны суши, а только с этой стороны можно было ждать нападения, город разделяет вниз по склону массивный ров, вырезанный в известняке. Считается, что это самый крупный рукотворный ров в мире.

Квентин Хьюз так описывает Валетту в «Строительстве Мальты»: «План города предусматривал прямоугольное расположение улиц, идущих вдоль и поперек территории, 12 по длине и 9 по ширине, не включая дорогу по периметру. Главная улица тянулась от ворот Святого Георгия… прямо к воротам форта Святого Эльма; там ось форта поворачивала к северу. Главная площадь Валетты была на полпути между главными воротами и фортом, еще одна площадь – на южной стороне улицы, на ней строилась церковь конвента… Валетта отличалась от двух предыдущих столиц ордена в трех главных направлениях. Новый город был основан на принципе математической сетки. От идеи иметь цитадель с дворцом магистра, которая будет последним рубежом обороны, отказались. Дворец был построен в городе. Коллакио, район, выделенный исключительно для рыцарей, в котором были расположены все общественные здания ордена, не использовался в новом городе, и обержи рыцарей были разбросаны по всей Валетте, причем все они находились возле бастиона, защищаемого соответствующим лангом».

Веками, по мере того как перспектива осады становилась все менее вероятной, то, что начиналось как строгая крепость, дополнялось многочисленными частными домами, построенными в стиле мальтийского барокко, который является насыщенным без излишнего украшательства. В этом городе в течение двух веков находилась штаб-квартира рыцарей. Здесь они создали большой госпиталь, которому завидовала вся Европа – его размерам, медицинской квалификации персонала, условиям, в которых находились пациенты. Здесь, в Валетте, строгость военно-монашеской жизни, которую вели рыцари в Биргу, на Родосе, под жарким небом Сирии и на Святой земле, постепенно вытеснялась чисто светской формой существования. Помпезность и церемониалы здешнего миниатюрного европейского двора мало-помалу подавили изначальные идеалы, которые проповедовал основатель ордена, брат Жерар. И все же, даже когда жизнь стала проще и легче, рыцари не могли смотреть за Большую гавань на возвышающуюся там громаду форта Святого Эльма, не вспоминая о великой осаде и о том, что существование ордена в 1565 году едва не прекратилось.

Глава 23

Лепанто и Мальта

Через шесть лет после осады Мальты рыцари впервые почувствовали уверенность, что, хотя еще многое предстоит сделать, Валетта – город, который сможет противостоять любой осаде. Теперь появилась возможность для нанесения главного удара по турецкому флоту в его водах. В знаменитой битве при Лепанто, которая произошла в 1571 году, флот ордена был представлен только тремя галерами. Это объяснялось тем, что не так давно произошла катастрофа, редкая в истории ордена, – Сент-Клемент, командовавший флотом из четырех галер, подвергся нападению алжирского корсара Очиали. Сент-Клемент потерял три корабля и бежал с поля боя.

По прибытии на Мальту Сент-Клемент предстал перед судом и был признан виновным в трусости. Всеобщее негодование было настолько велико, что виновного передали для наказания гражданским властям (в юрисдикцию ордена не входило вынесение смертного приговора одному из братьев). Сент-Клемент был казнен, его тело помещено в мешок и сброшено в море. Очиали, победитель в сражении с галерами ордена, был итальянцем из Калабрии, одним из многих ренегатов, внесших свой вклад в успехи мусульман в этот исторический период. Он учился у великого Барбароссы и мог считаться ровней любому христианину. Без сомнения, Очиали был одним из лучших морских командиров того времени.

Орден был прав, осудив Сент-Клемента и избавившись от него. Учитывая малочисленность флота рыцарей, его репутация основывалась на том, что этот флот был эффективнее других, и рыцари всегда сражались не на жизнь, а на смерть, предпочитая ее капитуляции. Немного раньше вызванный перед осадой Мальты к Сулейману турецкий морской капитан сказал о рыцарях следующее: «Их корабли не такие, как все. У них на борту всегда много аркебузиров и рыцарей, которые сражаются до последнего вздоха. Еще не было такого случая, чтобы они напали на наш корабль и не потопили его или не захватили». Если бы рыцари утратили свою репутацию, если бы они ежечасно не оправдывали ее, их пребывание на Мальте было бы недолгим.

Объединенным европейским флотом, вступившим в бой с турками в районе Лепанто, командовал дон Хуан Австрийский, побочный сын Карла V. Его армада состояла из испанского средиземноморского флота, эскадры папских государств, галер ордена и двух эскадр из Генуи и Венеции. Всего у союзников было 6 галеасов, 212 галер и 24 крупных парусных транспорта. Самый крупный контингент выделила Венеция – 6 галеасов, 107 галер и 2 транспорта. Главным интересом Венеции в Эгейском море и Леванте было, как всегда, сохранение торговых путей с Востоком. Но в этот раз венецианцы поставили на карту больше. Турки пытались аннексировать венецианскую собственность – большой остров Кипр. Венецианцы понимали: без Кипра большинство ее интересов обречено на неудачу.

Рыцари всегда были готовы воевать с мусульманами – в любое время и в любом месте, а что касается других христиан, в первую очередь испанцев, в их общих интересах было держать турок подальше от центральной и западной части Средиземноморья. Европейцы чувствовали: одна решающая победа очистит море от турецкой угрозы, а с североафриканскими корсарами, если их не будут поддерживать османы, справиться будет нетрудно. Создание коалиции было детищем папы Пия V, но все равно это был непростой союз. Адмирал Убальдини писал о флоте следующее: «Хотя типы кораблей были хорошо сбалансированы, среди самих союзников единства не было. Зависть, непонимание в вопросах старшинства, взаимные упреки, возмущение и обиды – все это обнаружилось, когда флот еще собирался в Мессине. Только благодаря дружеским отношениям и удивительному взаимопониманию между доном Хуаном Австрийским и Маркантонио Колонна христиане сумели как-то урегулировать свои разногласия и обрести единство цели, достаточное, чтобы с уверенностью выступить против турок».

16 сентября 1571 года объединенный флот выдвинулся по Ионическому морю к острову Корфу. И только 7 октября произошло большое сражение между Западом и Востоком в узком заливе Патрас неподалеку от маленького порта Лепанто. Турецкий флот состоял из 250 галер, которых поддерживали небольшие парусники и гребные суда.

Огромная значимость битвы при Лепанто заключалась в том, что это был последний морской бой в истории, где господствовали гребные галеры. Тысячелетия, с тех пор как греки сражались с персами, а римляне – с карфагенянами, в военной истории Средиземного моря царили галеры. Их преобладание завершилось в состязании, достойном других величайших морских сражений, в которых мускульная сила человека приводила в движение корабли.

Турки заняли превосходную оборонительную позицию, заставившую союзников развернуть свой флот вокруг северного мыса в устье пролива. Но несмотря на начальный тактический успех, не сумели его развить. Довольно скоро натиск союзников начал дробить турецкий центр. Османский флагман, галера Али-паши, был взят штурмом. В донесении дона Хуана Австрийского сказано: «Сражение на галере [Али-паши] длилось больше часа. Дважды наши силы достигали грот-мачты турецкого корабля, но турки всякий раз отбрасывали их к носовой части нашего собственного корабля… Но через полтора часа Бог даровал нам победу, и паша вместе с пятью сотнями турок был захвачен. Его флаги были сняты, и на грот-мачте был поднят крест. Началось ликование».

На испанском корабле «Маркиза» в это время служил будущий автор «Дон Кихота». Он был дважды ранен – в грудь и в левую руку, «к торжеству правой», как впоследствии заметил он.

Три галеры ордена были поставлены на самый край правого фланга. Эта позиция вскоре была атакована эскадрой под командованием Очиали-паши. Находясь в меньшинстве, рыцари сражались со свойственной им отвагой. В одном из описаний этого боя сказано: «Рыцари и их люди защищались с храбростью, достойной их героического ордена. Отличился юноша по имени Бернардино де Хередиа, сын графа де Фуэнтеса. Сарагосский рыцарь Джеронимо Рамирес, хотя и пронзенный стрелами, как святой Себастьян, сражался с таким отчаянием, что никто из алжирской абордажной партии не рисковал подойти к нему, пока он не упал замертво. Рыцарь из Бургундии перепрыгнул на одну из вражеских галер, убил четырех турок и защищался до тех пор, пока не был сломлен многократно превосходящими силами противника».

Одна галера ордена была захвачена, и ее попытались отбуксировать, как приз, но последовала контратака, заставившая алжирцев бросить ее. На борту спасители обнаружили трех выживших рыцарей – все они были ранены и находились без сознания – и приора с пятью стрелами в груди. Вокруг них лежали тела других рыцарей, братьев и моряков, а также тела 300 турок, убитых при попытке захватить галеру.

К концу дня стало ясно, что битва при Лепанто войдет в историю как великая христианская победа. Только корабли Очиали-паши, сражавшиеся на правом фланге флота дона Хуана с галерами рыцарей, сумели уйти с честью. Когда центр турецких позиций был смят под натиском христиан, Очиали-паша сумел увести свои корабли. В других местах потери турок были огромны – 50 судов были уничтожены или захвачены, 20 000 человек убиты или взяты в плен. Потери союзников составили 8000 человек убитыми и вдвое больше ранеными. Самым важным результатом сражения стало освобождение нескольких тысяч христиан, рабов на турецких галерах.

Победа при Лепанто отмечалась по всей Европе. Это была самая большая победа над турками в море. Победа при Лепанто и на Мальте была расценена в Европе как доказательство того, что турки не являются непобедимыми. На самом деле после этих двух побед османский флот больше никогда не использовался для попыток прорыва в Западное Средиземноморье или для вторжения на европейские территории. С другой стороны, как отметил Мориц Брош (1829–1907, австрийский историк. – Ред.) в «Кембриджской современной истории», «битва при Лепанто доказала превосходство христианского оружия, ее результаты – превосходство турецкой дипломатии… Сохранению такого положения способствовали разногласия, нет, даже вражда, которая началась не только между кабинетами трех союзников, но и между корабельными командами разных национальностей, которые объединились, чтобы добиться победы, но сразу рассорились, когда дело дошло до раздела добычи».

Несомненным является факт, что даже в момент победы союзники не смогли забыть о своей междоусобной вражде. Маркантонио Колонна, командир папской эскадры, писал: «Только чудом и по милости Божьей мы смогли победить в этом сражении. Но таким же великим чудом было то, что жадность и лихоимство не подтолкнули нас к сражению друг с другом».

Сражение при Лепанто, победа дона Хуана Австрийского вошла в историю, была воспета в песнях и стихах. Она превозносилась так высоко, что западноевропейцы вполне могли поверить, что власть турок, во всяком случае на море, уничтожена навсегда. Уже в XIX веке историк писал: «Результаты победы были так велики, что на много лет господство турок на море было уничтожено». Последующие исследования показали, что все совсем не так. Через три года после Лепанто Тунис, захваченный испанцами, был отвоеван турками. Турецкий флот направился, не встречая сопротивления, к старой военно-морской базе Барбароссы. Он насчитывал не менее 150 галер, причем совершенно новых. Им командовал тот же Очиали-паша, которому удалось увести свою эскадру из Лепан-то. Способность Османской империи восстанавливаться потрясла Европу. Французский посол в Константинополе отметил в депеше: «Я бы никогда не поверил, что эта монархия настолько велика, если бы не видел это собственными глазами».

Победа при Лепанто, безусловно, была блестящей, и рыцари ордена святого Иоанна имели все основания гордиться своим участием в ней. Все же они противостояли атаке одного из самых талантливых мусульманских военных моряков. Они удержали правый фланг в тот момент, когда дон Хуан прорывался через турецкий центр. Однако победа при Лепанто вовсе не подразумевает, что центральный бассейн Средиземного моря был очищен от турок навсегда. Наоборот, новая турецкая оккупация Туниса означает, что выход караванов рыцарей с Мальты становится еще более необходимым. Чтобы обезопасить Южную Италию, Сардинию, Сицилию и саму Мальту от корсаров Варварского берега, перед орденом, единственным выполняющим охранные функции в регионе, встала задача не только ограничить действия корсаров, но заставить их перейти к обороне. Крупные сражения, важные осады – их историки помнят, а ежедневная «полицейская» работа ордена в течение века и даже более после Лепанто оказалась забыта.

Одно из самых важных событий в истории мальтийского периода ордена произошло в конце XVI века во время правления великого магистра Ла Касьера. Этот гордый, высокомерный и очень упрямый человек показал себя храбрым и способным командиром, однако он не вникал в нюансы островной политики или просто не желал с ними считаться. Он оскорблял мальтийцев, не в последнюю очередь своей неприязнью к ним, которую не скрывал и от местного епископа, что явилось постоянным источником трений между избранным епископом Мальты и великим магистром, который, являясь главой великого религиозного ордена, считал себя равным кардиналу. Было даже обращение Ла Касьера к папе против епископа. В конце концов на остров прибыл член инквизиции, чрезвычайно важная фигура во времена контрреформации. Для великих магистров он был – и это было практически неизбежно – ненавистным лицом, поскольку подчинялся только папе. Таким образом, он стал третьей формой власти на острове. Мальтийцы, за века научившиеся жить под властью разных чужеземцев, сменявших один другого, – карфагенян, римлян, византийцев, арабов, сикулов-испанцев, а теперь рыцарей, были довольно хитры по натуре и не имели желания дальше запутывать пресловутую «кошкину люльку»[5] своей островной религиозно-светской политики. Рыцари, надменные аристократы, свысока относившиеся к крестьянскому населению острова, вряд ли обрадовались вмешательству папы (через его главного инквизитора) в их внутренние дела. В результате в этой троице интересов, во главе которой стоял великий магистр, всегда присутствовали мелкая зависть, политическая и религиозная борьба и интриги в стиле Макиавелли. В целом прибытие на Мальту представителя инквизиции было неудачным оборотом для острова.

В некотором смысле самым важным событием этого периода было строительство собора Святого Иоанна Крестителя в Валетте. Это один из самых известных соборов Южной Европы и один из величайших архитектурных памятников ордена. Его строительство завершилось в 1578 году при магистра Касьере по проекту и под наблюдением Джироламо Кассара. Внешне собор очень строг – крепость веры – и выполнен в стиле маньеризма. А внутри это едва ли не самое величественное в мире барочное сооружение. Великие магистры и другие члены ордена тратили состояния на боковые часовни, памятники из мрамора и на поддержание его сокровищницы, которая постоянно пополнялась богатыми дарами со всей Европы. Шли десятилетия, и постепенно весь пол собора Святого Иоанна стал сам по себе памятником (из цветного мрамора) благородным домам Европы, сыновья которых умерли на службе ордену. Каждый ланг имел собственную боковую часовню. Здесь, как и в любых других областях, существовало обязательное соревнование между лангами. Каждый желал, чтобы его часовня стала богаче и красивее, чем у соседа. Несколько позже испанцы братья Котонеры (Рафаэль и Никола, один за другим были великими магистрами ордена мальтийских рыцарей. – Ред.) пригласили Маттиа Прети (1613–1699, итальянский художник, известен также как il Cavaliere Calabrese [калабрийский рыцарь или калабрийский всадник]. Это прозвище он получил за создание конной статуи папы Урбана VHI. – Ред.) из Калабрии, чтобы тот расписал собор фресками. Эти фрески сэр Осберт Ситуэлл (1892–1969, английский поэт и прозаик. – Ред.) впоследствии назвал «одним из лучших произведений барочной живописи». В конце XVII века великий магистр Переллос добавил к украшениям церкви двадцать восемь великолепных фламандских гобеленов, сотканных в Брюсселе и перенесенных на картон Рубенсом. Строгость внешнего облика собора – как большой обитый железом сундук, который скрывает и защищает внезапный взрыв света, красок и богатства внутри. Собор Святого Иоанна показывает два лика ордена – военную преданность цели и аристократическую любовь к роскоши.

Но помпезная слава, которая стала окружать рыцарей после осады Мальты 1565 года, в соединении с упадком крестоносного духа (в Европе он имел место на несколько веков раньше) постепенно и неизбежно привела к ослаблению морали рыцарей. В первоначальном правиле, составленном Раймундом де Пюи, было сказано, что «когда они находятся в доме или церкви или там, где есть женщины, то должны защищать безупречность друг друга. Ни одна женщина не может омывать ноги или руки братьев или стелить им постель, и пусть Всевышний защитит их и следит за ними».

Эти предписания безупречной жизни имели все меньше и меньше влияния на молодых рыцарей в последующие века. Близость Мальты к Европе означала, что образ жизни, принятый на континенте, довольно быстро перекочевал и на остров. А жизнь знати в Европе XVII и XVIII веков была бесконечно далека от аскетизма, предусмотренного правилами ордена. Выпивка, блуд, азартные игры и дуэли были обычным времяпрепровождением молодых представителей знати, и представляется крайне маловероятным, что члены ордена, прибывшие из европейских дворов, где царили весьма свободные нравы, вдруг примут облик средневековых рыцарей. Конечно, они выходили в море, когда это требовалось, и, если выпадала такая возможность, сражались с мусульманами, однако вовсе не собирались надевать власяницы и вести себя как монахи, вернувшись на Мальту. Родос был изолирован от западного мира и в географическом, и в духовном отношении, и там было возможно поддерживать анахроничное общество. Мальта же была совсем другой. Прошло немного времени, и даже правила ордена, хотя и не приветствовали открытое аморальное поведение, все же стали признавать, что плотские грехи существуют и следовало избегать только выставления их напоказ.

Следующий отрывок из «Истории» Портера иллюстрирует отношения, которые, в силу необходимости, были приняты в личной жизни рыцарей: «Предписано, что ни один член нашего братства, независимо от положения и ранга, не должен иметь никаких дел с женщинами легкого поведения ни в их домах, ни в других. Если кто-либо из братьев, забыв о чести и репутации, будет настолько дерзок, что станет действовать вопреки этому правилу и опозорит себя публично, после троекратного предупреждения вышестоящего члена ордена, по истечении 40 дней после первого предупреждения, должен быть подвергнут следующему наказанию: если это командир – он будет лишен командерии, а если простой брат конвента – будет лишен старшинства. Если кто-то из членов нашего ордена будет настолько бесстыден, что усыновит ребенка, рожденного в незаконной связи, и попытается дать ему свое фамильное имя, мы повелеваем, чтобы все партнеры падших женщин, которых можно считать виновными в кровосмешении, святотатстве или прелюбодеянии, должны быть лишены права владеть какой-либо собственностью или занимать должности в нашем ордене. И мы считаем партнерами падших женщин не только тех, кто, как известно, ведет распутную жизнь и осужден за это, но также тех, кто, без стыда, не убоявшись Бога и позабыв о своем положении, поддерживает женщин сомнительного поведения, известных своими дурными поступками, или живет с ними постоянно».

Совершенно ясно: это предписание таково, что можно, как говорят мальтийцы, «проехать на лошади с телегой через него или в объезд». Город Валетта, памятник осаде и величайшему магистру в истории ордена, стал в Европе синонимом свободной морали и доступности женщин. Многие путешественники на протяжении следующих двух столетий со всеми удобствами устраивались на Мальте с любовницами в прекрасных домах с видом на Большую гавань. Снова процитируем Портера, проза которого имела чисто викторианское звучание: «Улицы были заполнены хрупкими красотками из Испании, Италии, Сицилии, Триполи и Леванта, да и темноволосые гурии из Триполи и Туниса являлись исключением слишком сильным, чтобы ему мог противостоять даже святой». А среди рыцарей осталось совсем мало святых.

Ставшая известной свобода нравов на острове вызвала две реакции. Первая – прибытие иезуитов, исполненных решимости реформировать орден (и привнеся четвертый элемент в силовую политику Мальты), вторая – широкое распространение сифилиса, который называли французской болезнью все те, кто не принадлежал к лангу Франции. Целомудренный рыцарь, как гласила другая поговорка, такая же редкость, как черный лебедь. Французский путешественник в конце XVII века в письме предупреждал своего корреспондента, что мальтийский сифилис – худший в мире. А в начале этого же века англичанин Джордж Сандис писал, что в Валетте три женских монастыря, один для девственниц, другой для раскаявшихся грешниц (нераскаявшихся там намного больше), третий для их отпрысков. Говорят, мальтийское слово Spitiri, искажение итальянского Ospedale (госпиталь), произошло от того факта, что все незаконнорожденные дети автоматически назывались Of the Hospital – «из госпиталя».

Патрик Брайдон (1736–1818, шотландский путешественник и писатель. – Ред.) в своем «Путешествии по Сицилии и Мальте» (1776) рассказывает, как стал свидетелем ухода в море каравана из трех галер в рейд на Тунис. Рыцари с борта махали провожавшим их любовницам, которые рыдали из-за отъезда любимых мужчин. Несмотря на многочисленные попытки ограничить количество проституток в Валетте, власти так и не добились успеха. Если жительниц Мальты можно было пристыдить и заставить отказаться от этого занятия, никто не мог остановить приток «жриц Венеры» из Европы.

Глава 24

XVII век

Хотя отношения между рыцарями и мальтийцами никогда не были близкими, нет никаких сомнений в том, что под властью этого чужеземного ордена Мальтийские острова процветали, как никогда раньше. Маленький архипелаг незначительных островов из никому не известного камня, обитатели которых говорили на диалекте арабского языка, сформировавшемся еще в X веке, стал одним из самых известных мест на Средиземноморье. Как штаб-квартира самого могущественного и богатого братства в Европе, великие магистры которого соперничали друг с другом в богатстве и роскоши оставленных ими памятников, Мальта стала настоящей сокровищницей архитектуры. На улицах сверкали и переливались брызгами фонтаны, великолепные обержи разных лангов конкурировали в роскоши и красоте. Акведук доставлял воду с гор, где стоял древний город. На краях острова возвышались фортификационные сооружения. Большие подземные зернохранилища гарантировали, что, если турки снова нападут, население будет обеспечено зерном, которое регулярно завозилось с Сицилии. Процветание не обошло и мальтийские деревни, где были построены большие церкви, достаточно крупные, чтобы их в большинстве стран назвали соборами. Они господствовали над маленькими, построенными в североафриканском стиле строениями жителей сельской местности. Деревни соперничали друг с другом в роскоши на festas, устраиваемых в честь святых покровителей, и большую часть средств на расточительность, столь близкую средиземноморским сердцам, выделяли местные власти. Остров действительно стал «Мальтой золотой, Мальтой серебряной».

Средства для укрепления и украшения острова поступали не только от европейских владений и командерий ордена, но и были побочным продуктом довольно прибыльных corso – караванов или морских экспедиций против мусульманского судоходства. В них рыцари получали не только моральное удовлетворение, сражаясь за свою веру, но и весьма ощутимую материальную выгоду, захватывая шелка, специи, рабов, драгоценные металлы и камни, а также более приземленные, но не менее нужные вещи – зерно, вино, фрукты. Сельское хозяйство на острове за прошедшие века существенно усовершенствовалось благодаря обширной ирригации, распространению новых типов винограда, широкой культивации цитрусовых (мальтийские красные апельсины стали популярны по всей Европе), а потом и выращиванию хлопка. Последний довольно долго доминировал в островной экономике, и мальтийские паруса стали знамениты по всему Средиземноморью, благодаря как качеству ткани, так и мастерству изготовителей парусов.

Процветание Мальты продолжалось в контрасте с условиями на многих других средиземноморских островах в XVII и XVIII веках. Все острова на Востоке, оказавшиеся под властью османов, пребывали в пыльном забвении. Дух их жителей был давно сломлен сборщиками налогов из Стамбула и регулярной утратой молодых мужчин и женщин, которых забирали османы, одних – в янычары, других – в гаремы. Корсика, расположенная намного севернее, теоретически оставалась под властью Генуэзской республики, а фактически там господствовала беспринципная коммерческая корпорация Banco di San Giorgio, которая выжимала из острова все, что могла, ничего не давая взамен.

Сардиния, подчиненная Испании, тоже беспощадно эксплуатировалась, и жалкое положение ее жителей вызывало многочисленные мятежи, которые подавлялись с безжалостной жестокостью. Оба эти острова были плохо защищены и располагались слишком далеко от Мальты, чтобы рыцари могли прикрыть их, как они прикрывали Сицилию. В результате их регулярно посещали корсары Варварского берега, считавшие эти острова своими провинциями, куда они могут прибыть в любой момент и грабить в свое удовольствие. Положение на Сицилии было ненамного лучше. Испанские наместники выпивали из нее всю кровь, а сами жили, ни в чем себе не отказывая, в роскоши двора в Палермо, нисколько не интересуясь страданиями крестьянства.

В противоположность всем этим районам Средиземноморья, которые, имея природные богатства и ресурсы, должны были процветать, на маленьком архипелаге к югу от них царил порядок, комфорт, богатство, даже роскошь. Хотя мальтийские историки довольно часто принижают значение ордена, указывая на его аристократическую исключительность и на отношение droit de seigneur (право сюзерена), которое рыцари имели обыкновение проявлять к местному женскому населению, но факт остается очевидным: ни один остров на Средиземноморье не управлялся так хорошо и не процветал так, как Мальта. В своих рассказах многочисленные европейские путешественники выказывают удивление и даже потрясение, которое они испытали, увидев после убогости и нищеты Италии и Сицилии благополучную Мальту. Теккерей, хотя он писал в XIX веке, когда Мальта уже была британской, вторит мнению многих своих предшественников: «При ближайшем осмотре Валетта не разочарует вас, как многие из иностранных городов, прекрасных только издали. Улицы наполнены воодушевленным и благоденствующим на взгляд населением; сама бедность живет здесь в красивых каменных палатах, испещренных драконами и лепной работой. Чего только не найдете вы здесь! Свет и тень, крики и зловоние, фруктовые лавки и садки с рыбой, всевозможные одежды и наречия. Солдаты в красных и женщины в черных плащах, нищие, матросы, пасторы в угловатых шапочках и длиннобородые капуцины, табак, виноград, лук и ясное солнышко, распивочные с бутылками портера – все это бросается в глаза путешественнику и составляет такую забавную разнохарактерную живую сцену, какой мне еще не удавалось найти».

Лучший показатель процветания острова – данные о численности его населения. В «Истории Мальты» Робин Блуэ отмечает: «Во время следующих двух с половиной веков (после 1530 года) рыцари святого Иоанна щедро вкладывали средства в фортификацию, артиллерию, учреждения, новые города, дворцы и виллы. Мальтийцы процветали на этом и на желании рыцарей поддерживать высокий уровень жизни, к которому они привыкли. Во время правления ордена число мальтийцев выросло в пять раз, появились новые производства и ремесла, и острова стали домом одного из самых процветающих сообществ Европы…»

Одним источником богатства острова была работорговля. Поначалу рыцари довольствовались заполнением рабами всех мест гребцов на своих галерах и использованием их как рабочей силы для строительства фортификационных сооружений. Постепенно, когда появился избыток рабов, они начали следовать практике турок, тунисцев и алжирцев – их стали продавать торговцам из Генуи, Венеции и других венецианских городов. Даже в XVIII веке на Мальте использовали 2000 рабов. Это были или турки, захваченные при нападении на османское судоходство, или арабы и берберы с североафриканского побережья, или негры, которых усадили на скамьи гребцов арабы.

Из хроник историков ордена, таких как Бозио (1544–1627) и Верто, ясно, что, даже если рыцари утратили на Мальте аскетизм, они сохранили мастерство и репутацию лучших моряков. В столкновениях с мусульманами крест систематически одерживал верх над полумесяцем, и новости о том, что мальтийские галеры курсируют вдоль североафриканского побережья, обычно бывало достаточно, чтобы все мусульманские капитаны спешили укрыться в ближайшем дружественном порту или гавани. В 1638 году, например, шесть галер ордена встретили турецкий конвой, идущий из Триполи в Константинополь. Торговые суда сопровождали три крупных военных корабля, которые вполне могли отогнать корабли противника, имевшие меньшие размеры и хуже вооруженные. Но рыцари действовали так эффективно и уклонялись от огня противника так успешно, что захватили не только весь конвой, но и военные корабли. Бой, который теоретически должен был завершиться победой турок, обернулся триумфом рыцарей, хотя цену за него они заплатили высокую.

Подобные акции позволили маленькому флоту ордена десятилетиями оказывать огромное влияние на всем Средиземноморье. Это влияние было непропорционально большим по сравнению с размером флота ордена. Двумя годами позже, действуя у побережья Туниса, галерам ордена удалось даже ворваться в Ла-Голетту (Ла-Гулет), укрепленную гавань Туниса, и захватить под дулами орудий с фортификационных сооружений шесть кораблей корсаров. Такие операции были успешными благодаря не только своим быстрым результатам, но и долгосрочным влиянием, деморализуя противника. Если подобное нападение произвели турки на Валетту, не может быть сомнений в том, каким бы стал результат. С многочисленных наблюдательных башен на побережье доложили бы о приближении противника, галеры вышли бы в море навстречу, и все орудия, контролировавшие вход в Большую гавань, были бы немедленно приведены в боевую готовность. Вся Мальта управлялась, как огромный военный корабль, как плавучая крепость, стоящая на якоре в центре Средиземного моря. Мальта расположена близко к побережью Северной Африки, южнее широты Туниса, однако не могла позволить себе погрузиться в апатичное оцепенение пожирателей лотоса[6].

В 1644 году рыцари захватили крупный турецкий галеон, на котором среди прочих пассажиров находилась султанша императорского сераля. Блистательная Порта была в достаточной мере раздражена и взволнована, чтобы возродить амбиции великого Сулеймана и вернуться к мечте о повторном вторжении на Мальту. Но прошло почти сто лет, и османское могущество было не таким, как в те дни, когда вся Европа трепетала при одном только упоминании о янычарах и бесчисленных галерах османского флота. Великим магистром в то время был француз Жан де Ласкарис, который, узнав, что Мальте угрожает нападение, разослал гонцов во все командерии Европы, требуя немедленного прибытия всех членов ордена на остров. Угроза вторжения, как и многие другие в последующие годы, оказалась ложной. Турки не спешили добиться того, что не удалось Сулейману Великолепному. Последнее настоящее вторжение, хотя и в весьма скромных масштабах, произошло в 1615 году, когда шестьдесят галер подошли к Мальте и высадили несколько тысяч человек. Однако на них произвело сильное впечатление количество фортификационных сооружений, да и подходящие гавани не были доступны (все гавани и заливы теперь контролировались с вышек или из крепостей). После нескольких ничего не решивших столкновений нападавшие ушли.

Хотя Мальта и в будущем довольно часто поднимала тревогу по всей Европе, сообщая о нависшей над островом угрозе, это было в основном чтобы напомнить рыцарям и братьям, членам ордена, об их обязанностях – финансовых и прочих, а не для того, чтобы привлечь внимание европейских монархов. В любом случае большинство из них уже установили modus vivendi[7] с османами. В 1536 году Франциск I заключил франко-турецкий союз – и это в то время, когда турки, безусловно, являлись главным врагом Европы. Позже, как пишет сэр Годфри Фишер, сложилось «позорное состояние дел, вызванное двуличностью и ненасытным честолюбием принцев, пап и республик, которые без колебаний платили дань султану ради его благосклонности и защиты или призывая его на помощь в противостоянии друг против друга. Взаимные обвинения и публичное полоскание грязного белья в основном были причиной того презрения, с которым, как пишут Хаэдо и другие авторы, турки относились к христианам».

Можно сказать, единственными христианами, к которым христиане сохранили уважение в этот период, были рыцари святого Иоанна. Закрепившиеся на своем маленьком скалистом острове, они были опасны, словно скорпион в пустыне.

Помимо постоянных вторжений в воды североафриканского побережья, галеры ордена нападали на турок у берегов Греции, Орана, Алжира и в Дарданеллах. Постепенно главной мишенью мальтийских галер стали корсары. Как пишет Родерик Кавальеро в книге «Последний из крестоносцев», «пока беспринципные государства Варварского берега… продолжали угрожать христианскому судоходству, галеры ордена святого Иоанна совершали регулярные corso, три ежегодных выхода в море на поиски пиратских эскадр Алжира, Туниса и Триполи. Они редко возвращались без призов. В документах ордена XVII века есть длинный список захватов, поджогов, потоплений вражеских кораблей. Мусульманских рабов на Мальте было намного больше, чем в других местах».

Можно подумать, что, объединившись, христианские силы, как при Лепанто, легко могли очистить море и навсегда уничтожить пиратов Варварского берега. Но непреложный факт заключается в том, что в расколотой Европе не только пиратов, но и самих европейцев устраивала анархия на море. В неустойчивом и постоянно меняющемся балансе сил европейских государств мусульманские мореплаватели обеспечивали полезный противовес. Они могли нарушить баланс в одну или другую сторону. Имея это в виду, большинство государств – папских, республиканских, королевств или княжеств – продолжали подкупать или производить бартерный обмен с корсарами. То они обеспечивали защиту для своих кораблей, то натравливали мусульман на своего опасного европейского соперника.

Поскольку они не были ни достаточно богаты, ни достаточно могущественны, чтобы организовать крупномасштабное морское наступление на своих врагов, рыцари в XVII веке, как и прежде на Родосе, вступали в союз с другими христианскими военно-морскими силами, чтобы нанести мусульманам максимальный ущерб. Их помощь всегда была востребована. Они не только знали весь морской бассейн, как знакомую с детства книгу, но и их помощью можно было заручиться на основании того, что идет война с врагами веры. Преданность рыцарей религиозной войне (в которой они, разумеется, получали добычу) означала, что они не ставят себе цель – территориальную экспансию. По этой причине рыцари ордена на протяжении всего XVII века часто действовали совместно с венецианцами, пытаясь ограничить османскую власть в восточном бассейне моря. Для венецианцев это был чисто финансовый вопрос – торговля с Востоком была источником богатства для их гордой республики. Для рыцарей – из них только немногие имели венецианские связи – это был вопрос увеличения ударной силы их флота против вечного врага. Такое положение устраивало обоих союзников. «Венецианцы, – пишет Кельф-Коэн в „Рыцарях Мальты“, – были той силой, которая продолжала сопротивляться туркам на море. Они все еще были хозяевами большого острова Крит, лежавшего на торговых путях Леванта, и только после его полного завоевания османский контроль над восточной частью Средиземноморья можно было считать завершенным».

Только в 1645 году турки наконец объявили войну Криту. Главной причиной этого решения стало то, что венецианцы позволяли галерам рыцарей укрываться в их водах после нападений на турецкое судоходство. Высадив армию численностью 50 000 человек, турки довольно скоро взяли город Ханья, что на северо-востоке острова. Но прежде всего им надо было захватить столицу Крита. Кандия была сильным и хорошо укрепленным городом. Она выдерживала нападения турок в течение 20 лет. Эта осада, хотя и не была непрерывной, все же может считаться самой длинной в истории. Все эти годы рыцари святого Иоанна действовали совместно с венецианскими союзниками. Не проходило и года, чтобы не было крупного или нескольких мелких морских сражений, в которых всегда участвовали рыцари. Самым важным из них и одновременно типичным по своей сути было сражение в 1656 году в устье Дарданелл. В одном из описаний, основанном на венецианских депешах и опубликованном в Лондоне в том же году, говорится:

«После того как венецианский флот простоял месяц в Дарданеллах, ожидая противника, прибыла эскадра с Мальты, состоящая из 7 галер. 23 июня капитан Басса (паша) появился в виду замков; его флот состоял из 28 больших галер, 60 галер меньших размеров, 9 галеасов и разных небольших судов.

Флот республики состоял из 28 больших кораблей, 24 галер и 7 галеасов, к нему присоединились галеры Мальты, о которых говорилось ранее; ими командовал лорд приор Рочелла. Флот республики занял самую узкую часть пролива, так что турки не могли пройти, не приняв бой… В 10 часов Богу было угодно послать небольшой северо-западный ветер, который дал возможность венецианцам двигаться. Достопочтенный Элеазер Мочениго (Eleazer Mocenigo) пошел вперед на корабле Sultana of San-Marke и, проходя мимо турецкого флота, сделал попытку помешать его отходу, держась в устье канала и отважно сражаясь.

Битва началась. Генерал-капитан Лоренцо Марчелло вместе с генералом Мальты подошел и смешался с другими венецианскими командирами и их кораблями. Турки использовали все возможные способы уклониться от боя, но уйти им было некуда, и они были вынуждены сражаться. Все враги были разбиты мечом, огнем и водой. Капитан Басса сумел спастись, уведя с собой только 14 галер. Так республика одержала самую большую за последнее время победу на море.

Потери врага определить было невозможно. Много кораблей было потоплено или захвачено. На берегу были видны груды тел, а в маленькой долине на берегу залива трупов оказалось столько, что те, кто их видел, пришли в ужас. Количество освобожденных христианских рабов превысило пять тысяч. Потери венецианцев составили меньше трехсот человек. Эта победа запомнится навсегда… Венецианцы сохранили несколько вражеских кораблей разных типов в память об успехе, помимо тех одиннадцати, что взяла Мальта. Венецианские командиры решили остальные захваченные корабли сжечь и избавить себя от необходимости идти обратно с таким большим флотом… Смелость и благородство, проявленные венецианцами и мальтийцами, лучше понятны в действиях, чем в речах».

В оберже Италии в Валетте установлена табличка, напоминающая об этом событии. В ней сказано, что «приор Григорий Караффа (Gregory Caraffa) первым атаковал противника, и мальтийская эскадра захватила 3 крупных корабля и 8 маленьких галер, а также большое количество медных пушек. В плен было взято 300 турок и освобождено 2600 христиан».

В 1669 году город Кандия сдался туркам. Последняя осада продолжалась 27 месяцев. Как и следовало ожидать, рыцари святого Иоанна были в городе до конца и только в самый последний момент, когда стало очевидно, что судьба Кандии решена, поднялись на свои корабли и отплыли на Мальту. Морозини, венецианский командир гарнизона, в депеше, направленной республике, писал о них так: «Я больше потерял из-за ухода этих нескольких самых храбрых людей, чем лишившись всех остальных сил». В ходе этой затянувшейся войны (которая решила судьбу венецианцев на Востоке) республика в знак уважения к ордену, всегда ей помогавшему, специальным декретом разрешила рыцарям в любое время появляться в полном вооружении на венецианских территориях. Этой уникальной привилегией не обладали даже венецианцы. Рыцари, высокомерные и надменные, что так сильно не нравилось nobilita[8] Мальты, тем не менее отлично знали значение слов Noblesse oblige («Положение обязывает»). Даже в дни упадка они никогда не забывали о своем обязательстве сражаться за веру при любой возможности.

Глава 25

Больше медицинский, чем военный

На протяжении всех веков, когда об ордене святого Иоанна упоминается в истории в связи с его постоянной борьбой против мусульман Средиземноморья, рыцари при всем при том не забывали о своей изначальной обязанности – госпитальеров. Во время осады 1565 года на Мальте было три госпиталя. Один – очень маленький, в старом городе, где не хватало места даже для больных, не говоря уже о раненых. Второй имел немного большие размеры; его содержали рыцари итальянского ланга в качестве придатка к своему обержу в Биргу. Третий – священный госпиталь, потомок своего далекого предка в Иерусалиме, где брат Жерар впервые сформулировал правила ордена.

Этот основной госпиталь располагался на восточной стороне полуострова Биргу неподалеку от стены, соединявшей форт Сант-Анджело на дальнем конце полуострова с постом Кастилии на обращенном к суше конце Биргу. К сожалению, помимо сильного огня, направленного на пост Кастилии, на стену обрушился огонь с горы Сальваторе, что на восточном берегу реки, где турки собрали несколько крупных батарей. Вскоре после захвата форта Святого Эльма, после чего основная тяжесть турецкой атаки пришлась на Биргу и Сенглею, госпиталь оказался на передовой. На самом деле в тот момент, когда стена была проломлена и ла Валетт лично возглавил контратаку, которая спасла город, госпиталь едва не оказался в руках врага, который прорвался в город. Вскоре после этого, когда ряды защитников настолько поредели, что на отдельных фортификациях не было ни одного человека, ла Валетт пришел в госпиталь и призвал всех, кто может ходить, покинуть свои койки и помочь защитникам. Он продемонстрировал всем собственную рану, заметив, что тоже мог бы отдыхать, но это для него неприемлемо, поскольку положение критическое. Эффект от его слов превзошел все ожидания. Все раненые и больные, за исключением тех, кто не мог встать с кровати, двинулись на укрепления. Говоря о великой осаде Мальты, всегда следует помнить о роли госпиталя, который возвращал к жизни тех, кто при других условиях умер бы от ран. Несмотря на большую скученность, в двух осажденных городах не было ни одной эпидемии. Турки же, наоборот, строившие на Мальте полевые госпитали, судя по всему, больше всего страдали как раз от болезней. Между Мальтой и Триполи регулярно курсировали транспорты, вывозящие больных и раненых, которым нельзя было помочь на месте. Когда орден переехал, старый госпиталь функционировал еще десять лет, и к тому времени уже был построен большой новый госпиталь в Валетте. Он, как писал У. Бедфорд в своем рассказе «Мальта и рыцари-госпитальеры», «был неудачно расположен на юго-восточном морском фронте вблизи Большой гавани. Это место было выбрано, чтобы пациентов можно было выгружать с кораблей в устье гавани и доставлять в госпиталь под прикрытием стены в нижнюю палату госпиталя, не совершая долгого и опасного путешествия по улицам. К сожалению, таким образом госпиталь оказался прикрыт от здорового северного и северо-восточного ветра расположенной за ним возвышенностью и открыт изнуряющему сирокко».

В те дни мало знали о влиянии климата, ветра и погоды на здоровье человека. Естественно, тот, кто проектировал госпиталь, должен был поместить его на южном склоне горы Скиберрас, чтобы защитить пациентов от сильных, иногда достигающих ураганной силы северных ветров. Но даже если место было выбрано неудачно, сам госпиталь во всех отношениях являлся предметом зависти всей Европы. В те дни он был, вне всяких сомнений, самым большим медицинским учреждением в мире. Орден, несмотря на свою воинственную роль, никогда не забывал о своей изначальной функции – заботе о больных. Это было в те дни, когда по всей Европе больные считались не более чем потерями, неизбежными на поле сражения – жизни.

Главная, «большая» палата госпиталя в Валетте была одним из самых длинных помещений в Европе. Ее длина – 185 футов, ширина – 35 футов, высота – 31 фут. Высота помещения на Мальте была очень важна – там температура 90 °F (32 °C) является обычной, и в те дни, когда не было вентиляторов, единственным способом сохранить помещение прохладным было сделать его как можно более высоким. Интересно, что, хотя госпиталь, безусловно, был raison d’etre (смыслом существования) ордена, имя архитектора осталось неизвестным. Госпиталь был возведен, когда великим магистром был Ла Касьер, и можно было бы предположить, что архитектором мог быть выбран Джироламо Кассар, но об этом нигде нет ни одного упоминания. По проекту госпиталь напоминает больницу Санто Спирито в Риме, и можно не сомневаться, что, кто бы ни был архитектором в Валетте, он видел римский госпиталь XV века. Лучшее описание госпиталя оставил в своем дневнике британский флотский капеллан Генри Теондж, который посетил Мальту в 1674 году на борту корабля Assistance. «Госпиталь – огромное сооружение, в котором лежат больные и раненые. Он настолько широк, что по нему могут пройти в ряд двенадцать человек. Кровати расположены по обе стороны. Они стоят на четырех ножках и отгорожены белыми занавесками. Все вокруг очень чисто и опрятно…» Все, кто посещал госпиталь в те годы, удивлялись его чистоте, редкой в Европе того времени, равно как и тому, что за пациентами ухаживали сами рыцари. Еду им подавали на серебряных тарелках. Использование серебра вызывалось не желанием выставить напоказ роскошь, а исключительно соображениями гигиены. В XVIII веке, когда финансы ордена пришли в упадок, серебро сменило олово.

Хирургия была примитивной, как и во всей Европе, но врачи ордена, по крайней мере, имели больше знаний о санитарии и гигиене, чем их современники. Греческие доктора-философы Гелен и Гиппократ все еще оставались основным источником медицинских знаний, их лишь слегка переработал араб Авиценна, чей «Канон медицины», один из главных медицинских трактатов того времени, основывался на доктринах двух знаменитых греков, модифицированных Аристотелем. Анестезия, предшествующая хирургии, тоже была в зачаточном состоянии. Отключение сознания вызывалось в основном алкоголем и губкой с наркотиком. Последнюю пропитывали раствором опийного мака и другими наркосодержащими препаратами, пациент брал ее в рот и сосал до тех пор, пока пары и проглоченные опиаты не лишали его сознания. Доктор Пол Кассар в «Медицинской истории Мальты» описывает простой, но высокоэффективный метод, возможно, первую в мире анестезию. «Применялся также удар молотком. Голову пациента помещали в некое подобие шлема, по которому хирург наносил сильный удар деревянным молотком таким образом, что пациент лишался чувств, что помогало ему перенести операцию, не страдая от боли».

Относительно других аспектов медицины на Мальте доктор Кассар пишет следующее: «Раны очищались и промывались солевым раствором – такова была первая помощь. (Во время осады ла Валетт велел расставить бочки с солевым раствором на разных участках обороны.) Шинирование и вытяжение использовали при лечении переломов, при переломе костей черепа вдавленные фрагменты поднимали, а при необходимости прибегали к трепанации. Раны мягких тканей сшивались, поврежденные артерии соединялись, и стягивание кровоточащей артерии постепенно начало вытеснять прижигание в качестве кровоостанавливающего средства. Рану перевязывали льном или шерстью. В случаях повреждения рта, когда пациент не мог принимать пищу, ему вводили питательные клизмы».

Одно из интересных средств, используемых для лечения ран, кровопотерь и дизентерии, – любопытный черный гриб Fucus coccineus melitensis, который рос на вершине небольшой скалы у западного побережья Гоцо. Гриб считался настолько значимым, что являлся привилегией великих магистров, и в башне, расположенной напротив скалы, постоянно находился стражник, чтобы не допустить хищения. Добраться до скалы можно было только с помощью корзины, которая висела на канатах, протянутых между ней и побережьем Гоцо. Даже после того, как рыцари в 1815 году покинули Мальту, этот странный вид транспорта продолжал использоваться для сбора столь важного гриба. Англичанин Клодий Шоу (Claudius Shaw) так описал, как он попал на скалу в 1815 году: «Путешествие на эту скалу довольно необычно, если не сказать опасно. Два каната привязывают на каждом берегу, по которым движется корзина с желобами по краям. Сначала перебирается мальтиец, потом человек, который хочет сделать то же самое, тянет обратно корзину и усаживается в нее. Его перетаскивает на скалу мальтийский гид. Таким образом, на скалу может перебраться сколько угодно людей, но только по одному. Не слишком приятно висеть в корзине на высоте нескольких сот футов над водой, и, если дует ветер, путешествие в корзине никак нельзя назвать приятным. А наградой за это становится лишь несколько кусочков гриба. Я был рад вернуться обратно и решил больше не подвергать риску свою драгоценную жизнь, повторив такой опыт. Чувствуешь себя очень странно, болтаясь в воздухе между двумя скалами, когда чайки и прочие птицы летают под тобой».

Представляется, что это растение, возможно из-за своего темного цвета, похожего на свернувшуюся кровь, было скорее гомеопатическим средством, чем научным. Анализ, выполненный в 1968 году в британском военном госпитале на Мальте, не обнаружил в этом растении никаких лечебных свойств.

Помимо работы в госпитале, медицинская служба рыцарей велась также на море. Ни одна галера или парусник ордена никогда не выходили в море без врача, хирурга и помощника хирурга. На кораблях ордена было меньше болезней, чем на флоте других стран, поскольку там всегда с большим вниманием относились к требованиям чистоты и гигиены. Соблюдение их само по себе было довольно трудно, потому что на средней галере (ее длина между перпендикулярами составляла не более 125 футов) должны были создаваться условия для 500 человек. Там было 30 или 35 рыцарей, 300 или больше гребцов и 200 солдат, а также какое-то число моряков, профессиональный лоцман и техники – плотники и такелажники. Неудивительно, что великая чума была занесена в Европу на венецианских галерах из Египта, сделавших первый заход на Сицилию. Записи ордена показывают, что даже с учетом внимания его членов к медицинским требованиям на кораблях были часты случаи лихорадки. Поскольку медицинская терминология находилась в зачаточном состоянии, почти невозможно узнать, что такое «дурная лихорадка». Не исключено, что это малярия, которая часто наблюдалась в портах Средиземноморья до XX века. На мальтийских галерах встречалась средиземноморская лихорадка, передаваемая с козьим молоком. Эта болезнь была так широко распространена на острове, что долгое время в Европе ее называли мальтийской лихорадкой.

Больным заразными, а также венерическими заболеваниями не разрешали подниматься на борт кораблей рыцарей. Правда, имея начальные медицинские знания и вовремя проходя обследование, некоторые страдальцы, вероятно, все же попадали на борт и заражали здоровых. Несмотря на то что голова гребцов была выбрита, вши и блохи не могли не появиться в условиях такой большой скученности на галере. Галера, очень красивый корабль, если смотреть на него на расстоянии – флаги, яркие краски, изящные линии, на самом деле была рассадником болезней.

Один наблюдатель писал: «Нет необходимости далеко ходить, чтобы найти разительный контраст с внешним обликом галеры. Галера радует глаз своими внешними формами и быстротой скольжения по воде, но одновременно оскорбляет нос жуткой вонью и всем своим внутренним видом являет пример нужды и мучений…» Только когда паруса наконец окончательно взяли верх над веслами, стало возможно, благодаря увеличившейся ширине и осадке судов, создать более здоровые условия и офицерам, и команде. Юные отпрыски знатных европейских семейств, которые прибыли на Мальту и выходили в свои первые караваны на галерах, очень скоро познакомились с тяжелой жизнью, не известной даже европейским крестьянам того периода.

Обязанности госпитальеров для ордена не ограничивались Мальтой. Они обеспечивали на Средиземноморье, если можно так сказать, силы милосердия. В январе 1693 года, к примеру, когда город Аугуста на Сицилии был разрушен землетрясением, пять галер немедленно были отправлены на место трагедии, чтобы обеспечить любую возможную помощь местным жителям. Это землетрясение вызвало разрушения и на Мальте (остров, где сейсмическая активность очень редка), но орден тем не менее выполнил свой христианский долг и отвез врачей, еду и одежду сицилийцам. В 1783 году, когда порт Реджо в южной части Калабрии и Мессина на Сицилии пострадали от землетрясения, весь флот ордена был отправлен на помощь.

Судя по записям, госпиталь в Валетте послал на корабли своих лучших хирургов, а также медикаменты, палатки для людей, оставшихся без крова, и двести кроватей. Тот факт, что маленький остров смог оказать существенную помощь своему намного более крупному соседу, свидетельствует о процветании Мальты под властью рыцарей. По этому поводу правительство Бурбонов в Неаполе было настолько раздосадовано собственной неэффективностью, тем более в сравнении с активной помощью рыцарей, что даже выразило протест великому магистру Эммануэлю де Рогану. В нем утверждалось, что королевство обеих Сицилий никогда не просило о помощи и потребовало, чтобы орден увел свои корабли. Де Роган ответил, что орден делает все то, что делал столетиями, – помогает христианам в беде. Этот ответ, судя по всему, урезонил короля Фердинанда, потому что рыцарям больше никто не чинил препятствий, и они соорудили для пострадавших временный госпиталь в Мессине.

Как и в самом священном госпитале на Мальте, где большое внимание уделялось полноценному питанию, люди, служившие на кораблях ордена, получали лучший рацион, чем моряки других флотов XVII и XVIII веков. Хлеб, овощи, печенье, масло и вино выдавалось всему экипажу. Вино играло большую роль, когда гребцы выказывали признаки сильной усталости – во время долгих жарких штилей средиземноморского лета или когда им надо было резко нарастить скорость, чтобы догнать противника. Свежее мясо, «говядина на копытах», всегда грузилось на корабль перед уходом с Мальты. По возможности, когда всех животных забивали, их заменяли в других портах захода. Кур тоже перевозили на борту, и рацион разнообразился куриным бульоном и яйцами. Базовый неприкосновенный запас продовольствия – сухари, солонина и рыба – рассчитывался таким образом, чтобы галера могла при необходимости провести в море два месяца без пополнения запасов.

Команды средиземноморских галер – мальтийских, генуэзских или венецианских – в одном отношении были удачливее по сравнению с французами, голландцами, англичанами и испанцами, совершавшими длительные путешествия в Новый Свет и на Дальний Восток. Они никогда не удалялись от земли надолго и всегда могли пополнить запасы свежих фруктов и овощей. Цинга, бич команд Ост-Индской компании и атлантических торговцев, не беспокоила средиземноморских моряков. Благодаря их простому и здоровому рациону в сочетании с мягким климатом, несмотря на скученность на борту, они во многих отношениях находились в лучших условиях, чем их коллеги с севера. Также следует помнить, что, поскольку галера была кораблем хрупким, ее сезон плавания никогда не был слишком долгим. Во время зимних штормов, а также весенних и осенних дождей галеры стояли на приколе, а их команды находились на берегу.

Глава 26

Упадок…

В XVIII веке для ордена святого Иоанна, хотя он никогда не находился в бездействии, начался период медленного, но неуклонного упадка. Дело в том, что орден, который был образован, чтобы помогать и защищать христианских паломников на Святой земле, утратил raison d’etre, когда век разума пришел на смену веку веры. Уже давно протестантизм стоил ордену одного из самых влиятельных его членов – исчез ланг Англии, а лютеранство по всей Европе производило массированные нашествия на некогда монолитную стабильность католической церкви. В XVIII веке нашествие философов и савантов во Франции, главном источнике членов и финансов ордена, не могло не привести в перспективе к ослаблению и постепенной утрате веры. Но прежде всего упадок османского могущества и воинственного ислама способствовал возникновению аналогичной ситуации в ордене святого Иоанна. Если Мальта была, по словам путешественника Патрика Брайдона, миниатюрным воплощением Европы, значит, она должна была воплотить Европу, в которой крестоносцев уже не помнили и где концепция воинственного христианства и вечной борьбы против врагов веры стала невразумительной.

Тот факт, что орден, даже став либеральным и мирским, никогда окончательно не забывал свое призвание и свою историческую роль, может объясняться влиянием маленького острова, ставшего его домом. Термин «островной» стал почти синонимом слова «консервативный», и на Мальте у рыцарей было одно из самых консервативных сообществ в мире. Члены ордена были рьяными католиками. Говорят, они впоследствии считали себя «больше католиками, чем папа». Живя на острове в окружении крестьян-фермеров, рыбаков и строителей лодок, они унаследовали внутренний консерватизм их образа жизни, уходящего корнями в далекое прошлое. Среди рыцарей, а не среди мальтийцев впервые появились и стали популярными идеи, будоражившие Европу: модные культы, такие как месмеризм, скептицизм французских философов, а позднее и открытый атеизм или агностический деизм Вольтера. Представляется сомнительным, что «Философский словарь» Вольтера, увидевший свет в 1764 году, побывал на острове (а если бы и побывал, его, безусловно, изъяли бы и сожгли), но идеи остановить не так легко. Сомнения в правдоподобности многих библейских историй как Старого, так и Нового Завета, а также ненависть к религиозной нетерпимости, из-за которой люди убивают друг друга во имя разных теологических систем, – таково было наследие Вольтера новой Европе, которая стала отпрыском Великой французской революции. Даже Мальту рыцарей невозможно было полностью изолировать от интеллектуального брожения, которое бурлило в Европе во второй половине XVHI века.

На Средиземноморье появились новые деятели, среди них – англичане и голландцы. И хотя орден к началу XVIII века почти полностью перешел на парусники, баланс сил на море сместился. К 1705 году, когда великим магистром был испанец Рамон Переллос, флот ордена состоял из пяти линейных кораблей и пяти галер. Но проблема с новыми, более тяжелыми парусниками заключалась в том, что, хотя команды на них были меньше, они были чрезвычайно дорогостоящими в постройке и эксплуатации. Переллос, очень богатый человек, как и другие великие магистры этого периода, щедро тратил свои деньги на нужды ордена. После его смерти было подсчитано, что он потратил четверть миллиона скуди из своего кармана на флот ордена. Но даже при этом орден был вынужден взять огромный заем в банке Генуи, который можно было вернуть, только если обложить налогом все земли. Орден жил не по средствам, а его доходы уменьшались.

Новые великие морские державы, которые стали интересоваться торговлей и делами Средиземноморья, не испытывали уважения к ордену святого Иоанна, которое оказывало ему веками его католическое окружение. Они были, скорее, склонны в своей грубоватой, северной и, следует помнить, протестантской манере обращаться с этими благородными защитниками веры учтиво. Вот, к примеру, что капеллан Генри Теондж записал в своем дневнике о визите на Мальту на корабле Assistance в 1675 году: «Этим утром мы подошли к Мальте. Перед входом в гавань к борту подошла шлюпка с мальтийским флагом – мальтийцы желали знать, откуда мы. Мы сказали, что из Англии. Тогда они спросили, есть ли у нас медицинская справка о состоянии здоровья команды. Наш капитан ответил, что у него нет никаких справок кроме тех, что в дулах наших пушек. Мы зашли в гавань и около 9 часов бросили якорь между старым городом (Биргу) и новым (Валетта). Но нам пришлось ждать разрешения выйти в город, которое задерживалось, потому что наш капитан не поприветствовал город, не уверенный, что мальтийцы не сделают то же самое. Наконец прибыл консул со своими помощниками. Он сказал, что мы можем сойти на берег группами по 6, 8 или 10 человек и получить там все, что хотим. И еще он обещал ответить на наше приветствие. После этого капитан выпил стакан вина за здоровье короля Карла и велел дать выстрел из 7 пушек. Город ответил салютом из 5 пушек – большей чести они не оказывали ни одному военному кораблю, заходившему к ним ранее».

Интересно заметить, что, когда рыцари ордена посетили английское судно, капеллана использовали как переводчика, a lingua franca[9] была латынь.

На протяжении всего периода начиная с конца XVII века и до конца XVTII орден продолжал вести строительство. Мальта, по сути, – гигантская каменоломня. Позже Д. Лоуренс отметил, что весь мир может съехаться сюда, чтобы заточить ножи. Представляется, что начиная с неолита изобилие легкодоступного камня вызвало у островитян строительный зуд. Они строили не только часовни и церкви, башни и форты, но и очень сложные сооружения, к примеру, продолжили фортификацию Валетты до окрестностей Флорианы. Самыми впечатляющими из всех построек, полностью завершенные только в XIX веке британцами, стали линии Коттонера, названные так в честь испанского великого магистра Никола Коттонера, который почти полностью опустошил казну, желая построить линейную оборонительную систему, чтобы защитить три города – Биргу, Коспикуа (Бормла) и Сенглеа – с юга, охраняя те склоны, с которых турки вели свои главные атаки во время осады 1565 года. Известный военный инженер Маурицио Вальперга спроектировал гигантский полукруг, предназначенный для защиты 40 000 человек (почти всего населения Мальты). Его длина составляла 5000 ярдов. Квентин Хьюз писал: «Первый камень был заложен великим магистром 28 августа 1670 года, и памятная надпись, увековечивающая дар Котоне, помещена на арке над воротами Заббара, откуда идет дорога к Трем городам. Великий магистр сообщил о своем предприятии монахам Европы и получил в качестве ответа их неодобрение экстравагантности и критику размеров новых фортификационных сооружений». Линии Коттонера – одни из самых грандиозных фортификационных сооружений в европейской истории.

Без сомнения, строительство этих объектов обеспечило продолжительную занятость населения, однако их существование оправдать трудно. К XVIII веку никакой османской угрозы Мальте, по сути, не было. Это действительно так, хотя, насколько известно из записей, даже в конце XVIII века путешественник на Мальту подвергался опасности оказаться в плену у корсаров Варварского берега, которые, несмотря на бдительность ордена, все еще встречались на Средиземном море. Но это были отдельные суда или, в крайнем случае, маленькие эскадры, которые не могли перевезти и высадить на остров армию, необходимую, чтобы являть угрозу даже Мдине, Биргу или Сенглее, не говоря уже об окруженной гигантскими стенами Валетте.

Одним из самых неординарных великих магистров этого периода был португалец Мануэль Пинто, правивший с 1741 по 1773 год. Это было самое долгое в истории ордена правление великого магистра, который умер в возрасте 92 лет. Он был выдающимся человеком, в определенном смысле не похожим ни на кого из других великих магистров, являясь скорее суверенным монархом, чем primus inter pares (первый среди равных), и представлял орден в XVTII веке лучше, чем большинство его предшественников или преемников. Патрик Брайдон, встречавшийся с Пинто за год или два до его смерти, описал его следующим образом: «Он был главой этого единственного в своем роде маленького государства почти 30 лет. Он принял нас очень вежливо и был чрезвычайно рад, узнав, что некоторые из нас были в Португалии… Он – старый человек с ясным острым умом, что в столь преклонном возрасте весьма необычно. Хотя ему уже перевалило за девяносто, все его умственные способности великолепно сохранились. У него нет помощника, он все делает сам и всегда владеет всей нужной информацией. Он ходит по лестницам и по городским улицам в церковь без помощи, и, судя по его внешнему виду, впереди у него еще много лет. Его дом и двор роскошны, и, являясь великим магистром Мальты, он обладает абсолютной властью, большей, чем большинство суверенных принцев».

Это наблюдение было довольно точное, и портрет Мануэля Пинто кисти французского художника де Фавре изображает его одетым в пурпур и указывающим королевским жестом на корону. Это символизирует перемены в ордене и указывает на стремление магистра к достоинству как не принца, а короля.

Долгое правление Пинто, даже если не рассматривать обстоятельства того времени, несомненно, ускорило упадок ордена. Его авторитарные манеры, королевские претензии, упорное желание править без помощи министров или совета добавило ощущение безнадежности, поскольку выходило, что все должности (к которым можно было стремиться) перешли к нему. Другие высокопоставленные рыцари не имели возможности продвинуться по служебной лестнице, пока ими правил этот несокрушимый старик. В истории ордена довольно часто великими магистрами становились люди преклонных лет, в результате чего должность каждые несколько лет переходила из рук в руки. Но Пинто изменил привычный шаблон. Когда ему было 77 лет, ему довелось прочитать собственный некролог в парижском журнале, но он только рассмеялся и сказал: «Тогда на Мальте правит не Пинто, а его тень». Словно гигантское старое дерево, в тени которого ничего не может расти, он, в сущности, убил честолюбивые стремления всех, кто был вокруг.

Возможно, самым важным событием во время правления Пинто была попытка восстания на острове рабов. Все они – и те, кто работал на берегу, и те, кто были гребцами на галерах, – устроили заговор. Его выдал еврей, рассказавший о нем великому магистру. Шестьдесят зачинщиков были повешены, и правила безопасности усилены. Теперь даже домашние рабы должны были удаляться на ночь в тюрьму для рабов. Последующие хронисты, желавшие найти объяснение катастрофе, в итоге постигшей орден, обвинили во всех злоупотреблениях Пинто, начиная от неправомерного использования фондов ордена и других общественных средств до чревоугодия и сексуальных извращений. Француз Овид Дубле (1749–1824, французский политический деятель и литератор. – Ред.), ставший секретарем следующего великого магистра (точнее, через одного) Эммануэля де Рогана, утверждал, что старик умер in flagrante delicto (на месте преступления) с любовницей, и приписал общее падение моральных устоев рыцарей тлетворному влиянию Пинто. Это, разумеется, абсурд, однако для француза, желая оправдать то, что, по сути, было чисто французской организацией, было вполне естественно возложить вину на человека со стороны – португальца. На самом деле Мануэль Пинто, вероятнее всего, был строгим приверженцем дисциплины, аскетом, пунктуально выполняющим свои обязанности. Он не стал бы терпеть никаких уклонений или ухода от ортодоксии среди юных рыцарей. Возможно, из-за этого или из-за его беспрецедентного долголетия его ненавидели при жизни и старались очернить после смерти.

Во время недолгого правления его преемника, Франсиско Ксименеса из ланга Арагона, проявилось растущее недовольство мальтийцев своими феодальными господами. В прошлом, как бы сильно им ни нравилось положение второсортных граждан на собственном острове, им все же нравилось процветание и слава, которую их маленький остров приобрел при рыцарях. Мальтийские моряки и купцы, посещавшие другие средиземноморские страны, не могли не замечать, в какой нужде и лишениях живет народ. Однако в последние годы, когда corso практически перестали существовать и налоговое бремя, испытываемое мальтийцами, становилось все тяжелее, они постепенно стали видеть в своих хозяевах тиранов. Налог на хлеб, всегда бывший основным продуктом питания мальтийцев, был неосмотрительно введен Ксименесом. Еще одним оскорблением (если не раной) стал эдикт, запретивший духовенству участвовать в светских мероприятиях, в первую очередь спортивных. Каменистые мальтийские острова давали мало возможностей для спорта и других времяпрепровождений на свежем воздухе, и величайшим удовольствием для приходских священников всегда считалась охота на перепелок и других птиц во время их миграций – весной и осенью. В результате местное духовенство возглавило заговор, направленный на свержение власти рыцарей, и 17 сентября 1775 года началось восстание. Флот ордена был в море, участвовал в блокаде Алжира, и, воспользовавшись этим, мятежники сумели захватить одну из главных оборонительных позиций в Валетте – форт Святого Эльма. Несмотря на первоначальные успехи, мятеж не поддержала основная часть населения острова. Несколько сот участников были арестованы, нескольких человек казнили, кое-кто был приговорен к пожизненному заключению. Восстание провалилось, однако сама попытка показала, куда дует ветер. Даже смерть в том же году непопулярного магистра Ксименеса не смогла скрыть тот факт, что дни рыцарей на Мальте сочтены. Попытки энергичного и мудрого преемника Ксименеса, которого звали де Роган, уже ничего не могли изменить. Невзирая на существенные реформы, разумное изменение законодательства и создание общественных школ, де Роган не сумел вернуть ордену финансовую и административную опору, способную выдержать грядущий шторм. И первой его причиной явилась Французская революция.

Ясно, что аристократический рыцарский орден не мог не быть анафемой для французских революционеров, и так же неизбежно, что орден стал на сторону Людовика XVI, пытающегося сохранить трон. Когда в 1789 году министр финансов короля Жак Неккер обратился ко всем землевладельцам с просьбой внести добровольный вклад, орден святого Иоанна был первым, сделавшим это. Он отдал в королевскую казну треть доходов французской командерии. Этого в дальнейшем оказалось достаточно для уничтожения ордена. Но ошибка рыцарей усугубилась, когда они обещали кредит на сумму 500 000 франков, чтобы помочь королю бежать. Бегство Людовика, закончившееся катастрофой в Варение, стало предвестником смерти ордена на Мальте. Французское Национальное собрание теперь объявило, что орден является иностранной державой, владеющей собственностью во Франции, и потому обязан платить те же налоги, что все французские граждане. Вскоре после этого был издан еще один декрет, постановивший, что любой француз, принадлежащий к рыцарскому ордену – а рыцари при вступлении в орден должны представить доказательства своего высокого происхождения, – не может считаться французским гражданином. Было официально решено, что вся собственность ордена святого Иоанна на территории Франции автоматически аннексируется и становится собственностью Франции. Топор ударил по корням древнего дуба.

Глава 27

…и падение

После смерти де Рогана в 1797 году его место занял Фердинанд фон Гомпеш – первый немец в истории ордена, ставший великим магистром. Он также стал последним великим магистром на Мальте. Говорят, что он не желал становиться кандидатом на этот высокий пост. Представляется, этому утверждению противоречит тот факт, что он истратил много своих денег на «избирательную кампанию» и после выборов оказался в долгах.

После конфискации французской собственности ситуация для ордена на Мальте казалась безнадежной, однако луч света мелькнул с весьма неожиданной стороны. Русский император Павел I, недавно ставший преемником Екатерины II, теперь владел польским приорством. Будучи страстным поклонником всех мыслимых концепций рыцарства и давним сторонником ордена, теперь он приступил к преобразованию польского приорства в русское, пожаловав ему доход в 30 000 флоринов, и включил в любопытный гибрид, который возник в 1782 году, – англо-баварский ланг. Георг III Английский дал согласие на это частичное возрождение прекратившего свое существование английского ланга, и тогда Павел I взял Мальту под свою защиту, а орден даровал ему титул защитника ордена Мальты.

Русский интерес к этому маленькому средиземноморскому острову сам по себе был не новым. Еще в XVII веке Петр Великий во всеуслышание объявил, что он ищет не землю, а воду. Один из его близких сподвижников, граф Шереметев, активный участник кампании против турок, получил разрешение Петра посетить Рим, чтобы выполнить клятву, но только если он затем посетит Мальту, увидит ее флот и оборонительные укрепления. Шереметев был принят великим магистром Переллосом, посетил мессу и получил из рук великого магистра золотой крест. Больше ничего из первого прощупывания русскими ситуации на Мальте не вышло, поскольку события в России поглотили все внимание и царя, и Шереметева. Однако слово «Мальта» нашло путь в русские архивы. Интерес к острову появился и уже не угасал.

Он возрос во время правления Екатерины Великой, которая отправила на Мальту итальянского аристократа маркиза Кавалькабо, чтобы тот вошел в доверие к престарелому Пинто и действовал на острове как ее charge d’affaires (временный поверенный в делах). Кавалькабо ввязался в заговор против администрации и едва не был изгнан с острова. Однако сумел продержаться в период правления великого магистра Ксименеса и в начале правления Рогана стал участником еще одного заговора. Роган действовал быстро. В подвале дома Кавалькабо было найдено оружие, и маркиз был все же с позором изгнан. Эти инциденты, мелкие сами по себе, показали, что у России есть определенные планы на этот средиземноморский остров, касающиеся не только турок, но и европейских держав. Интерес Павла I к ордену, хотя и уходил корнями в его иллюзии относительно своего величия и рыцарства, несомненно, был подсказан министрами, имевшими более практичные взгляды.

Несмотря на то что Павел I ясно дал понять, что считает орден (что на самом деле означало Мальту) находящимся в сфере своего влияния, французы были исполнены решимости действовать быстро. Членами ордена в то время было около трехсот рыцарей. Из них две сотни были членами трех французских лангов. Поэтому они легко поддались влиянию новой Франции и прониклись идеями Французской империи, которую усердно строил Наполеон. На фоне блеска восходящей звезды французского империализма поблекла даже аристократическая предубежденность многих рыцарей. Наполеон отправил на Мальту своего агента Пуссьельга, чтобы он сообщил ему о состоянии дел на острове. Пуссьельг обнаружил, что местное население недовольно, сокровищница почти пуста, а фон Гомпеш заслуживает разве что титула «великий магистр нерешительности». Было ясно, что настал момент для французской интервенции. Она идеально совпала с планируемой Наполеоном экспедицией в Египет. Мальта находилась как раз на пути его флота вторжения. Представлялось немыслимым оставлять остров в его теперешнем состоянии, когда его легко могут занять англичане и использовать как базу для нарушения французских коммуникаций.

Декрет французской Директории от 12 апреля 1798 года стал смертным приговором ордену святого Иоанна на Мальте. На этот раз не турки и не вечные враги ордена мусульмане, а французы, некогда передовые крестоносцы, достигли одним росчерком пера того, что не сумели добиться пушки, флоты, саперы, минеры, янычары, генералы и адмиралы блистательной Порты, а также бесчисленные пираты Варварского берега. Возвестив, что Мальтийский орден объявил себя врагом Французской республики, декрет определил специальные инструкции «генералу, командующему армией Востока». Он должен был «овладеть островом Мальта… для чего немедленно проследовать туда со всеми военно-морскими и военными силами, находящимися под его командованием». Далее говорилось, что эти приказы секретные и не должны печататься. А генерал Бонапарт, как главнокомандующий армией, направляющейся в Египет, должен «вступить во владение островом Мальтой», если только по какой-либо причине не окажется, что это мешает главной цели экспедиции.

О рыцарях последующего периода можно сказать, что ими овладел фатализм Востока, внутренняя опустошенность пожирателей лотоса. Сами мальтийцы нередко повторяют: «X’Tista Taghmel?» («Что тут поделаешь?») Есть и другое местное высказывание: «Даже святой Петр потерпел кораблекрушение на Мальте». Убежденность в неизбежности происходящего и неспособности человека ни на что влиять, по-видимому, была крупными буквами записана в сердцах рыцарей в их последние дни на Мальте. Уитворт Портер в 1883 году в «Истории рыцарей Мальты» писал: «Только одна сила оставалась беззаботной и бездействующей посреди всеобщей тревоги. В то время как лихорадочная подготовка велась во всех прочих странах Европы, остров Мальта оставался в состоянии пассивной бездеятельности».

Фон Гомпеш был предупрежден, что экспедиция в Египет собирается по пути захватить Мальту, и не предпринял никаких действий. Создавалось впечатление, что он, как и все население острова, был загипнотизирован размахом доблести ордена в прошлом и непоколебимо уверен, что «Мальта золотая, Мальта серебряная» останется таковой навсегда. Он смотрел на массивные фортификационные сооружения Валетты, на эскарпы и контрэскарпы Флорианы, на восстановленную крепость Святого Эльма и верил в них так же, как орден веками верил в руку святого Иоанна Крестителя, хранящуюся в украшенном драгоценными камнями реликварии собора. Под праздным небом и ярким солнцем начала июня, когда весь остров готовился к долгой летней дремоте, немецкий великий магистр ордена лениво бездействовал, словно крестьянин в тени.

6 июня 1798 года авангард французского флота из более восьмидесяти кораблей подошел к острову. На берег были посланы люди с просьбой разрешить нескольким кораблям войти в Большую гавань для пополнения запасов воды. Положение ордена в это время было довольно трудным. Рыцари пытались сохранять строгий нейтралитет и не принимать ничью сторону в конфликтах. Они предоставляли возможность пополнять запасы воды кораблям всех стран, которым это было нужно. Поэтому два транспорта получили разрешение войти в гавань и взять воду. Еще в гавань вошел фрегат, нуждавшийся в ремонте. Спустя три дня на горизонте показался флот, который даже Сулейман Великолепный в дни величия Османской империи не мог себе представить. Дубле писал: «Мальта еще никогда не видела такого огромного флота в своих водах. На много миль вокруг море было покрыто кораблями всех мыслимых размеров. Их мачты напоминали гигантский лес». Весь французский флот и армия, направляющаяся в Египет под командованием Наполеона, собрались у восточного берега Мальты. Флот состоял из 14 линейных кораблей, 30 фрегатов и 300 транспортов. На одном из самых больших кораблей в мире, линкоре L’Orient, находился главнокомандующий, человек, проявлявший неустанную активность на берегу, но не любивший море. Наполеон считал эту часть экспедиции более чем непривлекательной прелюдией к славе, ожидавшей его под сенью пирамид. Ознакомившись с рассказами о путешествиях капитана Кука, Наполеон взял с собой среди многочисленных томов, посвященных Востоку, экземпляр Корана. Странная прихоть судьбы: слова пророка Мухаммеда читал француз, готовясь захватить остров, который противостоял последователям пророка в течение многих веков.

Наполеон через французского консула отправил великому магистру послание. Он просил допустить в гавань весь его флот для пополнения запасов воды. Фон Гомпеш созвал большой совет, который практически единогласно (лишь один человек был против – испанец, указавший, что его страна – союзница Франции) постановил, что, в соответствии с договором, заключенным несколькими годами раньше между орденом и правительствами Франции, Неаполя и Испании, только четыре военных корабля одновременно могут заходить в гавань. Наполеон, безусловно, ожидал именно такого ответа. Ведь допуск всего флота и армии в гавань сам по себе мог означать только одно – капитуляцию. «Они отказали нам в воде, – сказал Наполеон, – тогда мы возьмем ее сами». Ответ на вежливое письмо фон Гомпеша был выдержан в выражениях, свойственных разве что покорителю мира: «Главнокомандующий возмущен, что вы не желаете разрешить взять воду более чем четырем кораблям одновременно; действительно, сколько времени понадобится 400–500 судам для того, чтобы получить подобным способом воду и все остальное, в чем они крайне нуждаются? Этот отказ тем более удивил главнокомандующего, что ему известно, какое предпочтение оказывается англичанам и какую декларацию обнародовал ваш предшественник. Главнокомандующий решил взять силой то, что должны были ему предоставить, руководствуясь законами гостеприимства, которые являются основой вашего ордена…»

Это было открытое объявление войны, и Наполеон подготовился к ней задолго до того, как отправил запрос Гомпешу. Генерал Ренье получил приказ захватить Гоцо, генерал Барагэ-д’Илье должен был высадиться в Меллиха-Бей, что на северо-востоке Мальты, генерал Вобуа – в районе Сент-Джулиане, к северу от Марсамускетто, а генерал Дезэ – в Марсасирокко, на юге острова. Даже если бы все рыцари, солдаты и мальтийское ополчение обладали лучшими качествами своих предков 1565 года, едва ли можно было сомневаться в исходе их столкновения с армией и артиллерией Наполеона. Да, сама Валетта с ее фантастическими оборонительными сооружениями могла бы держаться много недель, если не месяцев, но даже самые мощные укрепления бесполезны, если их защищают слабые люди. На Мальте давно была «пятая колонна»[10]. Пока фон Гомпеш неуверенно мерил шагами комнаты дворца великого магистра, агенты Французской республики по всему острову требовали, чтобы жители присоединились к победоносному триколору, приняли новые принципы свободы, которые стремительно распространяются по всей Европе, и изгнали с острова орден святого Иоанна – никому не нужный пережиток феодализма.

Историки ордена иногда склонны приписывать успехи в войне, будь то на Родосе или на Мальте, неколебимой преданности рыцарей и их непревзойденной отваге. Это, конечно, так, но… Если в армии нет хороших офицеров, она бесполезна. Тем не менее армия состоит из какого-то количества офицеров и большой массы солдат, которых нужно обучить, поставить перед ними цель, а главное, внушить, что люди, которые ведут их в бой, достойны доверия. На Мальте в 1798 году всего этого не было. Родерик Кавальеро писал: «Орден располагал всего 200 французскими рыцарями, 90 итальянскими, 25 испанскими, 8 португальскими, 5 баварскими и 4 германскими. Едва ли не четвертая часть из них состояла из людей слишком старых и больных, чтобы держать в руках оружие. К бойницам выкатили пушки, которые были перекрашены, чтобы выглядеть новыми, но не стреляли больше века. Порох отсырел, опытных канониров не было. Солдаты городского ополчения выполняли приказы без энтузиазма. Они были недисциплинированны, упрямы и злы. Сама мысль о предстоящем сражении с французской армией, считавшейся лучшей в Европе, казалась им неприемлемой».

Даже если бы Наполеон не располагал точной информацией о положении дел на Мальте до экспедиции, он все равно мог бы сделать вывод на основании рассказов путешественников, что и орден, и остров – словно перезревшие фрукты, давно готовые упасть с дерева.

Они оказались в его руках с позорной легкостью. Фон Гомпеш проявил нерешительность, граничащую с преступлением. Он сидел во дворце в полном одиночестве, если не считать единственного адъютанта, не сделав ни единой попытки скоординировать сопротивление или хотя бы отдать приказ, какое сопротивление должно быть организовано. Все было отдано на откуп отдельным командирам разных крепостей и укрепленных пунктов, которые, со своей стороны, не получив никакого приказа, не знали, что делать. А это, в свою очередь, значило, что они не делали ничего. Еще до наступления ночи Дезэ, ведя свои войска с юга, захватил линии Коттонера, на которые великий магистр Коттонер потратил все свое состояние, и вошел в форт Рикасоли, контролировавший южную оконечность Большой гавани. В других местах ситуация была такой же. Ренье высадился в Рамла-Бей на востоке острова Гозо, и, хотя попал под огонь с высот, окружавших песчаный пляж, он тоже к ночи захватил цитадель столицы Гозо, Рабата, а также форт Чембрей, контролировавший вход в единственную гавань Гозо. Сопротивление французам оказало только мальтийское ополчение. Но оно оставалось недисциплинированным, да и его командиры оставляли желать лучшего. Вряд ли можно было ожидать, что мальтийское ополчение способно оказать сильное сопротивление лучшей европейской армии. В одном месте за пределами массивных фортификационных сооружений Флорианы французы на время были остановлены. Рыцарь из ланга Оверни возглавил вылазку, однако его ополченцы попали под сильный перекрестный огонь, загнавший их обратно за стены Флорианы. И здесь знамя святого Иоанна попало в руки генерала Вобуа.

Всю ночь на острове стреляли, в Валетте царила неразбериха. По словам Дубле, «из каждого окна было слышно, как женщины плачут и ругают на чем свет стоит и французов, и великого магистра». Всех святых, которых почитали на острове, стали просить защитить верующих, а статую апостола Павла (который, как считают, обратил мальтийцев в христианство в 60 году) пронесли по улицам Валетты. Наконец депутация мальтийцев явилась во дворец и настояла на встрече с великим магистром. Все считали, что он должен просить мира. Повсеместно царили беспорядки и паника. В некоторых местах мальтийцы решили взять дело в свои руки и, пока суд да дело, отомстить насолившим им отдельным членам ордена. Эти струсившие аристократы вызывали только презрение. На протяжении 36 часов – именно столько времени потребовалось французам, чтобы захватить некогда неприступный остров-крепость, – Наполеон оставался на борту своего корабля L’Orient. Он ни секунды не сомневался, что его люди, подошедшие к стенам, и его сторонники в городе завоюют для него богатейший приз, очень важный для его главного предприятия.

11 июня 1798 года было подписано перемирие. Стороны согласовали следующие условия: рыцари ордена святого Иоанна Иерусалимского передают французской армии город и порты Мальты. Они отказываются в пользу Французской республики от прав суверенитета и собственности как в отношении этого города, так и в отношении островов. Республика употребит свое влияние на Раштадском конгрессе, чтобы обеспечить великому магистру пожизненное владение княжеством, равноценным тому, которое он теряет, а в ожидании этого станет выплачивать ему ежегодную пенсию в 300 000 ливров. Французская республика также сделает другим державам Европы представления о сохранении за рыцарями соответствующих наций их прав на собственность Мальтийского ордена в этих государствах. Рыцари, являющиеся французами, смогут вернуться на родину; те, кто предпочтет остаться на Мальте, будут получать ежегодную пенсию в 700 ливров, а те, кому больше 60 лет, – 1000 ливров.

Это был конец ордена святого Иоанна на Мальте. Бонапарт лично вошел в Валетту 12 июня и был изумлен размерами фортификаций, так легко ему доставшихся. Позже он писал в своих мемуарах: «Мальта не могла выдержать 24-часовой обстрел. Она определенно имела физические возможности сопротивляться, но не имела моральных сил».

За всеми сценами хаоса и беспорядков виднелась смутная и в высшей степени нерешительная фигура великого магистра, жалкого потомка таких значимых людей, как Л’Иль-Адам и ла Валетт. Знамя ордена, которое гордо развевалось над полями сражений Святой земли и Востока, которое вселяло ужас в мусульман в тысячах морских боях, теперь было бесславно спущено, и его место занял французский триколор.

Спустя шесть дней, 18 июня, фон Гомпеш и все рыцари, не выразившие добровольного желания служить французам, покинули остров. Богатства ордена стали добычей победителей (можно усмотреть грустную иронию в том, что почти вся драгоценная добыча была погружена на L’Orient и утонула вместе с ним в заливе Абукирк). Великому магистру было позволено взять с собой только три самые драгоценные реликвии ордена – фрагмент Истинного Креста, руку святого Иоанна Крестителя, лишенную своего драгоценного реликвария, и икону Филермской Божьей Матери, доставленную с Родоса. Но даже икону вынули из серебряного оклада. Орден святого Иоанна снова стал бездомным. Только горстка рыцарей сопровождала великого магистра в изгнание. И когда они оглядывались на свой бывший город и бывший дом, в их глазах не было гордости.

Глава 28

Феникс из пепла

После выдворения ордена с Мальты можно было ожидать, что организация, столь неуместная в наполеоновской Европе, обречена на исчезновение. То, что она уцелела, можно считать чудом, и определенно в этом не было никакой заслуги великого магистра, дух которого был сломлен. Фон Гомпеш нашел приют в Триесте, где его самого и бывшую с ним горстку рыцарей взяла под защиту Австрия. Польские рыцари в великом приорстве Российском вместе с несколькими французскими эмигрантами искали защитника ордена, способного его спасти. Император Павел I принял их с распростертыми объятиями. Теперь он хотел иметь нечто большее, чем формальный титул, и стать полноправным великим магистром ордена. Не ожидая ухода фон Гомпеша, рыцари, находившиеся в Санкт-Петербурге, действуя совместно с великим приорством Российским, объявили фон Гомпеша смещенным. В сентябре того же года, когда Мальта была потеряна для рыцарей, Павел I стал их главой. И то, что он не был католиком и принадлежал к Русской православной церкви, его, судя по всему, нисколько не беспокоило.

Нет никаких сомнений, что назначение русского царя великим магистром было незаконным. В это время должность не была вакантной, да и для выборов не было кворума. К тому же при этом подразумевался суверенитет Мальты, а по этому поводу и французам, и англичанам было что сказать. Россия, где царила автократия, неизбежно становилась врагом революционной Франции, и, хотя она была союзницей Англии в общем желании не допустить, чтобы французы стали единоличными хозяевами Европы, у двух стран было очень мало общего. На самом деле британцы, как и их французские враги, были исполнены решимости не дать сухопутной России стать морской державой и обосноваться в Средиземном море.

Павел формально получил регалии должности в декабре 1798 года и вскоре после этого объявил, что создает второе, некатолическое приорство Российское, чтобы знать, придерживающаяся православной веры, тоже могла стать рыцарями святого Иоанна. Фон Гомпеша наконец заставили отказаться от должности. Он окончил свою жизнь бедным и опозоренным в 1805 году в Монпелье. Этот человек, возможно, был не слабее многих его предшественников, однако оказался в слишком тяжелых обстоятельствах. Автор комментария «Современный крестовый поход» заметил:

«Таким образом, de facto, но не de jure, Павел I стал 72-м главой ордена, а Санкт-Петербург – его штаб-квартирой. Русский император помог ордену пережить и враждебность революционеров, и ненасытность монархов.

Но Россия не получила Мальту. К сентябрю 1800 года британцы установили контроль над островом и не выказали намерения отдать его императору Павлу, заявившему на него претензии. Русско-британские отношения резко ухудшились. Накануне войны с Англией, однако, в ночь на 11 марта 1801 года Павел был убит».

Несмотря на то что преемник Павла Александр назначил одного из своих генералов главой ордена, русский интерес к нему, равно как и к острову Мальта, упал. Мальтийцы, поднявшие восстание против французских хозяев (они обнаружили, что революционное и атеистическое отношение неприемлемо для их консервативных чувств), позвали британцев на помощь. В результате с возобновлением военных действий между Францией и Британией в 1803 году последние стали фактическими преемниками ордена святого Иоанна на месте правителей Мальты. Это было официально подтверждено в 1814 году Парижским договором, по которому остров стал частью Британской империи. Надпись на Дворцовой площади Валетты сообщает, что новое право собственности на остров дано в 1814 году (чего не было в 1530 году, когда хозяевами стали рыцари) великой и непобедимой Британии.

В 1803 году папа Пий VII выбрал великим магистром Джованни Томази. После его смерти двумя годами позже в Катании последовал перерыв, во время которого орденом управляли лейтенанты, выбираемые рыцарями (но выбор утверждался Святым престолом). Конвент оставался в Катании 22 года и в 1826 году был переведен в Феррару, а еще через несколько лет – в Рим, где и остался. В это время, когда уцелевшие рыцари были разбросаны по всей Европе, не прекращались попытки получить от европейских стран какую-нибудь новую базу, из которой орден мог бы действовать в своем старом качестве – как щит христианства и защитник бедных и больных. Рассматривались острова в Балтийском и Эгейском морях, где он мог бы обосноваться и снова создать суверенное государство. Однако никто не горел желанием уступить даже самый незначительный остров или полуостров некогда известному, но теперь обнищавшему ордену. Теперь орден святого Иоанна, в сущности, стал тем, в чем его раньше обвиняли, – эксклюзивным клубом престарелых аристократов-католиков, продолжавших жить в прошлом.

Пока мелкие осколки ордена утверждались в странах, бывших родоначальницами восьми лангов, реальное возрождение острова началось в Риме. Здесь один из его членов завещал ордену Palazzo di Malta, который до сих пор является его домом. Война за веру ушла в прошлое, и члены ордена вернулись к своему первоначальному занятию – стали госпитальерами, как того хотел брат Жерар. Великое магистерство было восстановлено папой Львом XIII в 1879 году, и 74-м великим магистром после Раймунда де Пюи стал итальянец Джованни Баттиста Чески а Санта-Кроче.

Правда, доходы ордена были очень малы, и в его распоряжении имелась только совсем небольшая территория, над которой развевался флаг святого Иоанна – «белый крест мира на красном поле войны». Вопрос суверенитета ордена тоже неоднократно поднимался многими историками. В 1862 году итальянский министр помилования, юстиции и культов заявил, что «это в определенной степени всемирный орден… Лишенный суверенитета, которым он обладал сначала на Родосе, а потом на Мальте, он продолжает сохранять характер, который ни одна европейская держава не перестает признавать и уважать».

Некоторые историки, среди них и Келф-Коэн, утверждают, что орден лишился суверенитета после того, как покинул Родос. В любом случае не может быть сомнений, что после 1530 года орден больше не был независимым и суверенным, и Л’Иль-Адам, несмотря на все свои усилия, стал вассалом, хотя от него почти не требовали службы (ежегодная плата – один мальтийский сокол). Акт передачи Мальты определенно сделал орден вассалом Карла V как короля двух Сицилий. Если внимательно изучить документ, становится ясно, что орден, выплачивая номинальную арендную плату, по сути, стал арендатором Мальты. Родос рыцари завоевали для себя оружием и были приняты папой как его суверены. Между тем феодальные узы оказались настолько слабы, что после 1565 года великие магистры фактически имели международное признание, как суверены Мальтийских островов. Вассальная зависимость не противоречит суверенитету. Короли Неаполя и Сицилии, к примеру, являлись вассалами папы. Вопрос был окончательно решен 28 января 1961 года, когда гражданский суд Рима вынес вердикт, что орден является «ип ente sovrano internazionale…» (международным суверенным обществом).

Одна из самых интересных черт возрождения ордена в XIX веке – воссоздание ланга Англии. Некоторое количество рыцарей Оверни, Франции и Прованса в 1831 году по собственной инициативе, без согласия великого магистерства ордена, начали возвращать к жизни английскую ветвь. Орден, хотя всегда сотрудничал и находился в дружественных отношениях с английской ветвью, никогда не соглашался признать эту организацию ветвью первоначального католического ордена, основанного святым братом Жераром. Это английское приорство в 1888 году было преобразовано королевой Викторией в Британский орден рыцарства. Королева стала его суверенным главой и назначила своего сына, впоследствии короля Эдуарда VII, великим приором. Последний, большой любитель вина, женщин, игр и музыки, может показаться неподобающим великим приором, но только если не сравнивать его с некоторыми предшественниками XVIII века. С тех пор правящий монарх был главой ордена в Англии, а великим приором всегда был член королевского дома. Приорства и командерии были созданы на всех британских территориях Британского Содружества, и количество членов английской ветви ордена теперь достигло 16 000 человек.

Его историк сэр Ганнибал Скиклуна пишет: «Только орден святого Иоанна принимает христиан всех конфессий». Его цели: «поддержка и продвижение всех гуманитарных и благотворительных работ, направленных на помощь больным, нуждающимся, страдающим и находящимся в опасности, независимо от расы, класса и вероисповедания».

Эти идеалы, в точности отражающие изначальные намерения брата Жерара, идентичны идеалам католического ордена в Риме и других подразделениях ордена в Ирландии, Германии, Швеции и Нидерландах. Орден представлен и в США и его католическими членами, и представителями английского ордена, который утвердился там в 1960 году. В Иерусалиме английский орден поддерживает офтальмологический госпиталь, который занимается исследованиями и лечением трахомы, заболеваний глаз, веками бывшими кошмаром Среднего Востока. Обучающий орган английского ордена – Ассоциация скорой помощи святого Иоанна, в которую входит более 4000 врачей. Его продолжением является бригада скорой помощи святого Иоанна, которая действует не только в Соединенном Королевстве, но и на всех территориях Британского Содружества. Туда входят мужчины, женщины и кадеты – всего волонтерской деятельностью занимается более четверти миллиона человек.

Одним из самых активных подразделений ордена святого Иоанна является немецкое – Johanniterorden, которое было восстановлено в 1852 году королем Фридрихом-Вильгельмом IV. Johanniterorden отделился от ордена, основанного братом Жераром, еще в XV веке из-за приверженности к протестантизму. Как и их британские коллеги, члены ордена работают на пунктах и в бригадах скорой помощи по всему миру и обучают людей оказанию первой помощи. Мальтийская служба помощи, Malteser Hilfsdienst – организация германских рыцарей, принадлежащая ордену святого Иоанна, основанному братом Жераром.

В заявлении для прессы Палаццо-ди-Мальта, датированном декабрем 1969 года, сказано, что современные рыцари германского отделения ордена святого Иоанна и сегодня находятся на фронтах сражений.

«Три молодых члена Мальтийского ордена госпитальеров, германской службы Hilfsdienst, служившие в госпитале в Ан-Хоа, умерли в лагере для военнопленных Северного Вьетнама. Еще двое остаются в плену… Сообщение о взятии в плен и последующих смертях было официально доведено до сведения правительства США вернувшимися солдатами, которые побывали в том же лагере для военнопленных в Северном Вьетнаме. Они подтвердили, что эти люди умерли от голода и положение еще двух членов медицинской команды ужасно. Имена умерших молодых людей: Георг Барч, 25 лет, санитар, Хиндрика Кортман, 29 лет, санитарка, Мари Луиза Кербер, 20 лет, помощник стоматолога».

В течение почти четырех лет, с сентября 1966 года до марта 1970 года, германское отделение ордена держало команду из 45 врачей, медсестер и спасателей во Вьетнаме. Их средний возраст – 25 лет. Под их надзором было 34 базы, и они оказывали помощь обеим сторонам, не делая различий. За три года они оказали медицинскую помощь и восстановительное лечение более чем 200 000 вьетнамцев.

Орден святого Иоанна всегда был международной организацией, но теперь приобрел международный характер, какого ни брат Жерар, ни великие магистры на протяжении многих веков его существования не могли себе представить. Он работает не только на полях сражений Европы – да и вообще не только на полях сражений. Большая часть его деятельности ведется на Ближнем и Среднем Востоке и направлена на помощь больным и бедным в тех странах, против которых рыцари когда-то вели непрерывную войну. Также орден стал затрагивать сферы, которые прежде не были известны жителям Европы. В ноябре 1970 года, например, когда Пакистан был разорен тропическим тайфуном невероятной силы, орден направил пакистанскому правителю финансовую помощь. В точности так же, как члены ордена поступили после ужасного землетрясения 1783 года, разрушившего Реджо и Мессину, в 1970 году они отправили много медикаментов, в первую очередь антибиотиков (значительно более эффективных, чем некогда знаменитый мальтийский гриб), в Бенгалию. После перуанского землетрясения 1970 года команда из семнадцати членов ордена в течение шести недель работала в самом жарком месте планеты. Они уехали только после того, как обучили перуанский персонал, причем оставили им свой полевой госпиталь со всем оборудованием и запасами медикаментов. Орден также постоянно работает в Африке, активно участвуя в борьбе с проказой.

Как и большинство религиозных орденов церкви, орден святого Иоанна имеет второй орден – сестер-госпитальеров. Он почти наверняка появился примерно в то же время, что орден святого Иоанна Иерусалимского. Сестры трудились в госпитале Святой Марии Магдалины. Группа монашек из ордена святого Иоанна обосновалась в Англии еще в 1180 году. Монастыри для сестер-госпитальеров были во Франции, Италии, Испании, Португалии, Богемии, Дании, Нидерландах и на Мальте. Хотя они не являются сестрами – госпитальерами, монашенки, работающие в госпитале Святого Иоанна и Святой Елизаветы в Лондоне, до сих пор носят на одежде восьмиконечный мальтийский крест.

Из своей штаб-квартиры в Риме его высокопреосвященство фра Анджело де Мохана ди Колонья, 77-й великий магистр за 900 лет, председательствовал во главе Всемирной службы по ликвидации и предотвращению заболеваний (world-wide service for the relief and prevention of disease). Он сам – принявший все должные обеты рыцарь, и с ним еще 50 человек. Все они дали клятвы бедности, покорности и целомудрия. Ди Колонья не мирянин, а член религиозного братства. В торжественных случаях он присутствует в Ватикане как кардинал. В ордене 8000 рыцарей, большинство из них женаты, и некоторые их жены – дамы ордена. На самом деле в ордене больше членов, чем в дни его материального процветания и величия в XVIII веке, когда великий магистр Пинто водрузил на себя королевскую корону, указывающую на то, что он такой же монарх, как любой другой.

Полем боя теперь является весь мир. Орден осуществляет самую разную деятельность, как в центрах для лечения и реабилитации прокаженных в Африке, Южной Америке и Полинезии, так и в бригадах помощи в Ирландии и Германии, госпиталях и исследовательских клиниках (включая Палаццо-ди-Мальта). Он располагает полевыми модулями, которые отправляются в те места, где произошли катастрофы. Во второй половине XX века тем более примечателен тот факт, что орден существует только на частные пожертвования. В Биафре французское отделение рыцарей в 1968 году организовало специальное поселение для детей, предварительно отправив туда тысячи тонн продовольствия. В Ливане орден содержит клинику по борьбе с диабетом, на Мальте – банк крови, на Филиппинах, в Колумбии, Абиссинии и Эквадоре волонтеры ордена работают над лечением и предотвращением проказы. Даже в периоды былого величия орден не был так широко признан. Он поддерживает дипломатические отношения с 39 государствами во всем мире от Европы до Южной Америки, от Азии до Африки, принимая официальные делегации разных стран.

Работа в госпиталях и клиниках, в районах катастроф и на полях сражений Востока – это отклик на далекий призыв великого магистра Роже де Мулена, павшего под градом стрел в Сефории в 1187 году, Л’Иль-Адама, поднимающегося на корабль в 1522 году, или ла Валетта, отважно бросившегося в пролом в стене в 1565 году. Она, в сущности, ближе к целям ордена, сформулированным братом Жераром, чем в предыдущие столетия. И напрасно орден называли пережитком прошлого. Он традиционен, настолько традиционен, что пришел к тому, с чего начал в 1099 году. Колесо совершило полный оборот. После разгрома Наполеоном в 1798 году суверенный военный орден святого Иоанна Иерусалимского, Родоса и Мальты стал активнее, чем когда-либо раньше. Феникс возродился из пепла.

Приложение 1

Орден после утраты Мальты

Сложная политика, проводимая после изгнания ордена святого Иоанна с Мальты в 1798 году, заслуживает более подробного анализа, чем был дан в тексте, так же как, хотя и по совсем другим причинам, и поразительный расцвет ордена во второй половине XX века. Последнее стало уникальным явлением в 900-летней истории этой удивительной организации. В течение девяти веков орден был щитом и мечом христианства. Нетрудно увидеть высокую драму в военных кампаниях, осадах и бесчисленных морских сражениях ордена, но важно помнить, что сутью ордена всегда была работа госпитальеров.

Вся арена политических событий, в которых участвовал орден, начиная с утраты Мальты и до середины XX века, хорошо описана в книге Le comte Michel de Pierredon Histoire politique de l’Ordre souverain de Saint-Jean de Jerusalem (Ordre de Malta) de 1789 a 1955 (Paris, 1963).

Самым интересным эпизодом этого периода, безусловно, является попытка русского императора Павла I завладеть Мальтой для продвижения планов России на Средиземноморье, в основном направленных против турок. Оккупация Мальты французами и выселение ордена вроде бы опередили русские амбиции в этом направлении. Предыдущий rapprochement – договор о дружбе между великим магистром Эммануэлем де Роаном и Павлом I, в котором говорилось о создании нового великого приорства – Российского, тем не менее дал императору законное право интересоваться делами ордена. Его интерес еще более усилился в 1782 г., когда был сформирован англо-баварско-польский ланг, а Георг III Английский в 1785 г. ратифицировал воссоздание английского ланга.

После раздела Польши, во время правления Екатерины II, польский ланг перешел под русский контроль. В 1797 г. этот любопытный гибрид был переименован в англо-баварско-российский ланг. Избрание великим магистром фон Гомпеша и объявление русского императора Павла защитником ордена означали, что даже после завоевания Наполеоном Мальты император сможет претендовать на остров – надо только стать его великим магистром. Это произошло в 1798 г., когда великое приорство Российское, возможно при молчаливом согласии ряда французских рыцарей-эмигрантов, объявило великого магистра фон Гомпеша смещенным.

В ноябре того же года Павел I был объявлен великим магистром суверенного военного ордена госпитальеров святого Иоанна Иерусалимского, Родоса и Мальты. Русский художник Боровиковский написал портрет Павла I в одеянии русского императора и великого магистра Мальты, копия которого висит в Палаццо-ди-Мальта. Нет никаких сомнений, что Павел I не мог стать законным великим магистром католического ордена, поскольку даже не был католиком. Тем не менее он им был de facto, и только мальтийское восстание против французов и английское вмешательство в дела острова помешали дальнейшему продвижению императором Павлом I русских интересов на Средиземноморье. Этот интересный эпизод истории ордена описан в книге Fra Olgerd de Sherbowitz-Wetzor, Fra Cyril Toumanoff The Order of Malta and the Russian Empire (Rome, 1969).

Хотя много чернил было потрачено на обсуждение вопроса суверенитета ордена после утраты Мальты, полный консенсус мнений так и не был достигнут. Принято считать, что орден продолжает дипломатические отношения с другими государствами (включая Наполеоновскую империю) и эти отношения не прерывались. В 1970-х годах орден из своей штаб-квартиры в Палаццо-ди-Мальта поддерживал дипломатические отношения с 39 суверенными государствами, что является большим шагом вперед даже по сравнению с периодом его максимального могущества в XVIII веке.

После правления лейтенантов с 1805 до 1879 года (о котором упоминалось в тексте) восстановление великого магистерства папой Львом XIII в 1879 году стало началом возрождения ордена в Европе. 74-м великим магистром стал Джованни Баттиста Чески а Санта-Кроче. Он умер в 1905 году, его преемником стал сначала великий магистр Галеаццо фон Тун унд Гогенштейн (1905–1931), а потом великий магистр Лудовико Киджи Альбани делла Ровере (1931–1951). Во время правления этих выдающихся итальянских аристократов орден столкнулся со значительными трудностями в отношениях со Святым престолом. Могущественный кардинал из Священной коллегии желал получить контроль над орденом. Это дело, по существу, хотя и в более скромном масштабе, напоминало нападки на орден тамплиеров папы Клемента V в XIV веке. Но рыцари ордена показали, как неоднократно делали это в прошлом, что могут противостоять осаде – политико-церковной или военной, все равно. Об этом пишет Roger Peyrefltte в книге Chrvaliers de malte (London, 1960). В конечном счете статус ордена был прояснен и подтвержден, и в 1961 году папа Иоанн XXIII одобрил новую конституционную хартию ордена. 8 мая 1962 года, после перерыва, во время которого орденом управляли лейтенанты, был избран 77-й князь и великий магистр ордена фра Анджело де Мохана ди Колонья[11].

Последующая деятельность ордена святого Иоанна, о которой очень коротко упоминается в последней главе, являет собой удивительное возрождение. Пожалуй, речь идет даже не о возрождении, а о рождении совершенно новой концепции благотворительной и госпитальерной деятельности. В Annuaire (Ежегодниках), издаваемых Палаццо-ди-Мальта, дается подробная информация о текущей правительственной структуре и организации ордена. Там же можно найти подробности о разных великих приорствах, национальных ассоциациях и дипломатических представителях ордена по всему миру. Превосходный рассказ об истории ордена, его настоящем правительстве, а также о текущей госпитальерной и благотворительной деятельности содержится в сборнике A Modern Crusade (Palazzo di Malta, Via Condotti, Rome).

Приложение 2

Список великих магистров ордена

1. Жерар Тен, основатель 3 сентября 1120 г.

2. Раймунд де Пюи 1120–1158/1160

3. Оже де Бальбен 1158/1160—1162/1163

4. Арно де Ком 1162/1163

4. Арно де Ком 1162/1163

5. Жильбер д’Эсайи 1163–1169/1170

6. Гастон де Мюроль 1170—1172

7. Жильбер Сирийский 1172—1177

8. Роже де Мулен 1177—1187

9. Эрмангар д’Асп 1188—1190

10. Гарнье де Наплуз 1189/1190—1192

11. Жоффруа де Донжон 1193—1202

12. Альфонс де Портюгаль 1203—1206

13. Жоффруа Ле Ра 1206—1207

14. Гарен де Монтегю 1207–1227/1228

15. Бертран де Тесси 1228—1231

16. Герен де Монтакут 1231—1236

17. Бертран де Ком 1236–1239/1240

18. Пьер де Вьель-Брид 1239/1240—1242

19. Гийом де Шатонёф 1242—1258

20. Гуго де Ревель 1258—1277

21. Никола Лорнь 1277/1278—1284

22. Жан де Вилье 1284/1285—1294

23. Одон де Пен 1294—1296

24. Гийом де Вилларе 1296—1305

25. Фульк де Вилларе 1305—1319

26. Элион де Вильнёв 1319—1346

27. Дьедонне де Гозон 1346—1353

28. Пьер де Корнейан 1353—1355

29. Роже де Пен 1355—1365

30. Раймон Беранже 1365—1374

31. Робер де Жюльяк 1374—1376

32. Хуан Фернандес де Эредия 1376—1396

33. Риккардо Караччоло 1383—1395

34. Филибер де Найак 1396—1421

35. Антонио Флювьян де ла Ривьер 1421—1437

36. Жан де Ластик 1437—1454

37. Жан де Мийи 1454—1461

38. Пьеро Раймондо Дзакоста 1461—1467

39. Джованни Баттиста Орсини 1467—1476

40. Пьер д’Обюссон, кардинал 1476—1503

41. Эмери д’Амбуаз 1503—1512

42. Ги де Бланшфор 1512—1513

43. Фабрицио дель Карретто 1513—1521

44. Филипп де Вилье де Л’Иль-Адам 1521—1534

45. Пьерро де Понте 1534—1535

46. Дидье де Сен-Жай 1535—1536

47. Хуан де Омедес 1536—1553

48. Клод де ла Сангль 1553—1557

49. Жан Паризо де ла Валетт 1557—1568

50. Пьер де Монт 1568—1572

51. Жан л’Эвек де ла Касьер 1572—1581

52. Гуго Лубен де Вердаль, кардинал 1581—1595

53. Мартин Гарсес 1595—1601

54. Алоф де Виньякур 1601—1622

55. Луис Мендес де Васконсельос 1622—1623

56. Антуан де Поль 1623—1636

57. Хуан де Ласкарис-Кастельяр 1636—1657

58. Антуан де Реден 1657—1660

59. Анне де Клермон-Жессан 1660

60. Рафаэль Котоне 1660—1663

61. Никола Котоне 1663—1680

62. Грегорио Карафа 1680—1690

63. Адриен де Виньякур 1690—1697

64. Рамон Перельос-и-Роккафуль 1697—1720

65. Марк Антонио Дзондадари 1720—1722

66. Антонио Маноэль де Вильена 1722—1736

67. Раймон Депюи 1736—1741

68. Мануэль Пинто де Фонсека 1741—1773

69. Франсиско Хименес де Техада 1773—1775

70. Эммануэль де Роан-Польдюк 1775—1797

71. Фердинанд фон Гомпеш 1797–1802 (низложен в 1798)

72. (de facto) Павел I, русский император 1798—1801

73. Джованни Баттиста Томмази 1803—1805

74. Джованни Баттиста Чески а Санта-Кроче 1879—1905

75. Галеаццо фон Тун унд Гогенштейн 1905—1931

76. Лудовико Киджи Альбани делла Ровере 1931—1951

77. Анджело де Мохана ди Колонья 1962—1988

78. Эндрю Уиллоби Ниниан Берти 1988—2008

79. Мэтью Фестинг 2008—2017

80. Джакомо Далла Торре дель Темпио ди Сангинетто с 2018

Лейтенанты великого магистерства

Иннико Мария Гевара-Суардо 1805—1814

Андре Ди Джованни 1814—1821

Антуан Бюска 1821—1834

Карло Кандида 1834—1845

Филиппе ди Кольоредо-Мельс 1845—1864

Алессандро Борджиа 1865—1871

Джованни Баттиста Чески а Санта-Кроче 1871—1879

Антуан Эрколани Фава Симонетти, и. о. 1951—1955

Лейтенанты великого магистра

Пий Франки ди Кавальери 1929—1931

Эрнесто Патерно Кастелло ди Каркачи 1955—1962

Джакомо Далла Торре дель Темпио ди Сангинетто февраль – март 2008

Джакомо Далла Торре дель Темпио ди Сангинетто 2017—2018

Военный глоссарий

Амбразура – отверстие в бруствере или стене укрепления для ведения стрельбы с укрепленной позиции.

Аркебуза – гладкоствольное фитильное дульнозарядное ружье.

Бастион – оборонительное сооружение с двумя фасадами (расположены углом) и двумя флангами; сторона, направленная внутрь крепости, – горжа.

Бастионная система укреплений – земляной вал с бастионами и равелинами.

Василиск – большая пушка, которая выстреливает железные, каменные или мраморные ядра весом от 50 до 200 фунтов (названа по имени чудовища, дыхание и взгляд которого были смертельны).

Галеас – большая галера с тремя мачтами и пятнадцатью или более веслами с каждой стороны.

Галеот – то же самое, что галеас, только меньше.

Галера – корабль, приводимый в движение веслами. Почти всегда военный.

Кавальер – вспомогательное внутреннее оборонительное сооружение, иногда выполненное в форме буквы V. Или любая высокая постройка позади главного вала.

Караван – термин, использовавшийся в ордене святого Иоанна для обозначения ежегодного выхода в море для поиска галер противника ордена.

Каракка – большое парусное судно XV–XVI вв. Отличалось очень хорошей по тем временам мореходностью.

Контрэскарп – искусственно срезанный под большим углом край склона или берега реки.

Кулеврина – огнестрельное оружие, предок аркебузы и легкой пушки.

Куртина – участок крепостной стены между двумя башнями.

Парапет – деревянно-земляное оборонительное сооружение для защиты аркебузиров.

Передовое укрепление – оборонительное сооружение за пределами главного пространства крепости.

Погонное орудие – пушка, которая может стрелять только по ходу корабля (в отличие от ретирадного).

Равелин – вспомогательная фортификационная постройка, обычно треугольной формы. Как правило, помещалась перед куртиной, чтобы защитить ее и прилегающие позиции.

Рампа – устройство для сообщения между поверхностями разного уровня.

Фашины – связка прутьев, хвороста; применяются в фортификации для укрепления высоких насыпей.

Хауберк – вид доспеха. В период своего максимального развития представлял собой длинную кольчугу с капюшоном и рукавицами.

Эскарп – крутой внутренний откос рва долговременного укрепления.

Библиография

Abela F.G. Della Descripzione di Malta (Malta, 1647).

D’Aleccio M.P. I veri Ritrati della guerra & Dell’Assedio dali alia Isola di Malta dell’Armata Turchesa Г anno 1565 (Rome, 1582).

Balbi F. di Correggio. La Veradera relagion de todo lo qui el ano de MDLXV ha succedido en la Isla de Malta (Barcelonas, 1568).

Barber R. The Knight & Chivalry (London, 1970).

Baudouin J. Histoire des Chevaliers de l’Ordre de S. Jean de Hierusalem (Paris, 1624).

Boisgelin L. de. Ancient and Modern Malta & the History of the Knights of Jerusalem (London, 1805).

Sosio G. Dell’Istoria della Sacra Religione et Illma. Militia di San Giovanni Gierosolimitano (Rome, 1594).

Brantome L’Abbe de. Oeuvres du Seigneur de Brantome (Paris, 1740).

Brydone P. A Tour through Sicily and Malta (London, 1773).

Cassar P. Medical History of Malta (London, 1964).

Catalogue of the Records of the Order of St. John of Jerusalem (Malta, 1964).

Caoursin W. Le fondement du S. Hospital de Г Order de la chevalerie de S. Jehan Baptiste de Jerusalem. Recueil des historiens des croisades (Paris, 1822).

Cavaleiro A. The Last of the Crusades (London, 1960).

Cambridge Modern History, Vol. III. The Wars of Religion (1907).

Crema Cavaliere F.T. da. La Fortificazione, Guardia, Difesa e espugnatone delle Fortezze (Venice, 1630).

Curione C.S. Nuova Storia della Guerra di Malta, trans. E.F. Mizzi (Rome, 1927).

Currey E.H. Seawolves of the Mediterranean (London, 1910).

Denon N. Voyage en Sicilie et a Malte (Paris, 1788).

Downey F. The Grande Turke (London, 1928).

Graviere J. de la. Les Chevaliers de Malte et la Marine de Philippe II (Paris, 1887).

Hammer J. Von. Histoire de VEmpire Ottoman depuis son origine jusqu’a nos jours, trans. J. J. Hellert (Paris, 1841).

Hughes J. Quentin. The Building of Malta 1530–1795 (London, 1956).

Hughes J. Quentin. Fortress (London, 1969).

King E.J. The Knights Hospitallers in the Holy Land (London, 1931).

King E.J. The Rule, Statutes and Customs of the Hospitallers (London, 1934).

baking Sir G.F. Catalogue of the Armour and Arms in the Armoury, Valetta (London, 1905).

Lane Poole S. Saladin and the Fall of the Kingdom of Jerusalem (London, 1898).

Lucini A.F. Disegni della Guerra, Assedio et Assalti dati dall’Armada Turchesa alFIsola di Malta Г anno MDLXV (Bologna, 1631).

Macarata P.F. Defesa et Offesa della Piazze (Venice, 1630).

Mifsud A. Knights Hospitallers of the Venerable Tongue of England in Malta (Malta, 1914).

Moole S. L’Ordine de Malta la Cavalleria (Rome, 1928).

Porter W. The History of the Knights of Malta (London, 1883).

Pozzo B. Historia della Sacra Religione Militares di. S. Giovanni Gerosolimitano (Verona, 1703).

Prescott W.H. History of the Reign of Philip II (London, 1885).

Recueil des historiens des Croisades (Paris, 1841–1906).

Riley-Smith J. The Knights of St. John in Jerusalem and Cyprus (London, 1967).

Runciman Sir S.A. A History of the Crusades, 3 vols. (Cambridge, 1951–1955).

Scicluna Sir H.P. The Order of St. John of Jerusalem (Malta, 1969).

Seward Desmond. The Monks of War (London, 1972).

Smail R.C. «Crusaders’ Castles in the Twelfth Century» (Cambridge Historical Journal X, 1951).

Smail R.C. Crusading Warfare (1097–1193) (Cambridge Medieval Studies, 1956).

Spreti C.A. Treatise of Knightly Behaviour and Description of the Island of Malta (Valetta, 1949).

Schermerhora E.W. Malta of the Knights (London, 1929).

Taafe J. History of the Order of St. John of Jerusalem (London, 1852).

Ubaldini U.M. La Marina del Sovrano Militare Ordine di San Giovanni di Gerusalemme di Rodi e di Malta (Rome, 1970).

Vertot L’Abbe de. Histoire des Chevaliers Hospitaliers de S. Jean de Jerusalem (Paris, 1725).

Благодарности

Я выражаю свою бесконечную признательность, как всегда, Лондонской библиотеке – организации, без которой авторы вроде меня не могут существовать (и уж тем более получать удовольствие от работы). Я также в неоплатном долгу перед орденом святого Иоанна, в первую очередь перед его великим канцлером, а также официальным историком ордена фра Кириллом Тумановым. Оба были настолько добры ко мне, что прочитали рукопись и исправили ошибки. Те ошибки, которые остались, – только моя вина. Кроме того, я благодарен моим друзьям на Мальте, в особенности сэру Ганнибалу Сциклуне, который много лет назад пробудил мой интерес к истории ордена. Ну и, разумеется, эта книга никогда не была бы написана, если бы я не имел возможности пользоваться фондами Королевской мальтийской библиотеки и библиотеки мальтийского университета.

Э. Б.

Калькара, Мальта

Примечания

1

Отремер – «земля за морем», «Заморье», термин, которым нередко обозначают государства крестоносцев, созданные в Леванте после Первого крестового похода, – графство Эдесса, княжество Антиохия, графство Триполи и Иерусалимское королевство. (Примеч. ред.)

2

Маколей Томас Бабингтон (1800–1859) – британский государственный деятель, историк, поэт и прозаик Викторианской эпохи. Его книга стихотворений «Песни Древнего Рима» (1842) представляет интерес и в наши дни. (Примеч. ред.)

3

Варварский берег – европейское название средиземно-морского побережья Северной Африки со времен позднего Средневековья (XV в.) и до XIX в. К Варварскому берегу относили побережье стран Магриба: Алжира, Туниса и Марокко. Иногда также побережья Ливии и Египта. (Примеч. ред.)

4

Командерия – минимальная структурная единица ордена, возглавляемая командором. (Примеч. ред.)

5

«Кошкина люлька», или «Колыбель для кошки» {англ. cat’s cradle) – англо-американское название распространенной в разных странах игры в ниточку. В России ее называют «игра в веревку», «веревочка», «ниточка», «резиночка», «плетение» и т. и., устоявшегося названия в русском языке не существует. В Германии ее называют Hexenspiel («игра ведьмы»), на Гавайях – hei (от гав. «сетка», «сети»), на острове Пасхи – kai kai, у эскимосов – ajararpoq, у индейцев навахо – na-ash-klo («непрерывное плетение»), у народа макассар из Южного Сулавеси (Индонезия) – toeka-toeka («лестницы», «лестница»). Игра заключается в переплетении нити (веревки, шнурка), надетой на пальцы, с образованием различных узоров (фигурок). Среди плетений, полученных в ходе игры, выделяют «лестницу Якова» (или «ромбы осэджей»), «два бриллианта», «чашки с блюдцем», «месяц (солнце) в темноте» и др., в частности «колыбель для кошки», давшее название знаменитому роману К. Воннегута. Происхождение названия этой игры уходит к средневековым английским земледельцам, которые широко использовали кормушку для скота особой формы, в которую клали сено. Такая деревянная кормушка была известна как creeche, позднее слово изменилось на cratch. Дети стали играть в игру, где первая форма из веревки походила на cratch, а последняя напоминала cradle (колыбель, люлька). Таким образом, эта игра стала называться cratch-cradle. Позже земледельцы стали использовать другие кормушки, и скоро люди забыли, что значило слово cratch. Сочетание cratch-cradle стало выглядеть бессмысленным. Странное слово было заменено более знакомым – cat’s, по звучанию немного напоминавшим cratch. {Примеч. ред.)

6

Имеются в виду лотофаги (др. – греч. Аоотосрауог – «поедающие лотосы») – в древнегреческой мифологии народ, живший на острове в Северной Африке и находившийся под властью лотоса. В переносном смысле лотофагами называют людей, ищущих забвения. (Примем. ред.)

7

Временное, обычно краткосрочное, соглашение, заключаемое в тех случаях, когда существуют обстоятельства, не позволяющие достичь постоянного или длительного соглашения. (Примеч. ред.)

8

Nobilita, нобили – высшее сословие, включавшее в свой состав крупных землевладельцев. (Примеч. ред.)

9

Lingua franca (итал. франкский язык) – язык, используемый для коммуникации между людьми, родными языками которых являются другие языки. (Примем, ред.)

10

«Пятая колонна» – в современной политической фразеологии это словосочетание употребляется по отношению к различным типам внутреннего противника. Название идет от наименования агентуры генерала Франко, действовавшей в Испанской республике во время Гражданской войны в Испании 1936–1939 гг. (Примеч. ред.)

11

После него было еще три великих магистра: Эндрю Уиллоби Ниниан Берти (1988–2008), Мэтью Фестинг (2008–2017) и Джакомо Далла Торре дель Темпио ди Сангинетто (с 2018) – и два лейтенанта великого магистра. (Примеч. пер.)

Content

Эрнл Брэдфорд
История рыцарей Мальты. Тысяча лет завоеваний и потерь старейшего в мире религиозного ордена

Глава 1 Крестоносцы

Глава 2 Орден святого Иоанна

Глава 3 Крестоносцы на Востоке

Глава 4 Вечная война

Глава 5 Люди в броне

Глава 6 Конец и начало

Глава 7 Крестоносцы в изгнании

Глава 8 Островной дом

Глава 9 Родосская весна

Глава 10 Смерть драконам

Глава 11 Люди, море, корабли

Глава 12 Огонь порождает огонь

Глава 13 Осада

Глава 14 Мир и власть

Глава 15 По приказу султана

Глава 16 Конец мечты

Глава 17 Две большие удобные гавани

Глава 18 Рыцари и корсары

Глава 19 Противники

Глава 20 Нападение

Глава 21 Территория рыцарей

Глава 22 Последствия и город

Глава 23 Лепанто и Мальта

Глава 24 XVII век

Глава 25 Больше медицинский, чем военный

Глава 26 Упадок…

Глава 27 …и падение

Глава 28 Феникс из пепла

Приложение 1 Орден после утраты Мальты

Приложение 2 Список великих магистров ордена

Военный глоссарий

Библиография

Благодарности

Примечания