Анизотропное шоссе

Путеводитель по дорогам, которые выбирают

Михаил Савеличев

Дизайнер обложки Сергей Орехов

© Михаил Савеличев, 2019

© Сергей Орехов, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-0050-2794-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дороги, которые выбирают, или вместо предисловия

Каждый писатель-фантаст на определенном этапе своего ученичества начинает активно участвовать во всяческих литературных конкурсах или коллективных сборниках, формирование которых также своего рода состязание, где награда не призовое место, а возможность опубликоваться.

Не миновал этот период творческой жизни и я, одно время ставя себе цель принять участие в любом конкурсе или сборнике, главное, чтобы там имелась возможность получить бумажную публикацию. Это хорошая школа для писателя, так как обучает важным вещам — способности писать на заданную тему, укладываясь в ограниченный объем, и, что не менее важно, соблюдать дэдлайн, ибо все жестко — не успел — пролетел. Ничто так не развивает воображение, как ограничение.

Представленные здесь рассказы и повести написаны именно по такому поводу — для конкурсов и тематических сборников, но большинство из них так и не были опубликованы, опять же по разным причинам — одни не понравились судейской коллегии, другие не вписались в формат сборников, третьи — в формат вписались, но сами сборники не выпущены по независящим от составителя обстоятельствам.

Тем не менее я не терял надежды все-таки их пристроить (удивительно, но так и получилось в данном случае, ибо два рассказа, первоначально сюда включенные, были приняты к публикации, так что пришлось их изъять), ибо мне казалось — они могут найти своего читателя. Однако современные издательства авторские сборники произведений короткой формы не жалуют, если только вы не Стивен Кинг или Виктор Пелевин, поэтому я решил все же сборник составить, но опубликовать его самостоятельно, благо в последнее время у писателей имеется альтернатива — независимые электронные платформы.

Собрав рассказы и повести, я с некоторым удивлением обнаружил, что все они укладываются в определенную концепцию, которую не буду здесь приводить, ибо она закодирована в названии, позаимствованном у Аркадия и Бориса Стругацких, а более подробно изложена в небольшой повести «Карьера Димы Горина», которая служит своего рода прологом. Поэтому без особых натяжек могу назвать данную книгу мета-повестью или даже мета-романом, который, несмотря на сюжетную законченность каждой из глав, тем не менее обладает единством общего замысла или, если угодно, идеи.

У меня имелось желание назвать сборник более прозрачно: «Дороги, которые нас выбирают», перефразировав О. Генри, но обнаружил, что подобная литературная игра неоднократно придумана не только мной и использована другими авторами, тогда как теперешнее название книги, кажется, не столь распространено. Впрочем, для О’Генри я всё же отыскал иной, как мне кажется оригинальный парафраз…

Хочу высказать особую благодарность людям, которые в свое время проводили конкурсы фантастических произведений, разбирали их на семинарах, давали ценные замечания и формировали сборники. Вот эти люди, без стимула которых данные произведения вряд ли были написаны: Сергей Чекмаев, Глеб Гусаков, Игорь Минаков, Дмитрий Скирюк, Дмитрий Казаков, Дмитрий Володихин, Виктория Балашова.

И еще огромная благодарность художнику Сергею Орехову, чьим трудом и талантом создана обложка этой книги.

Все мы путешествуем по дорогам воображения, и порой они заводят нас в весьма причудливые миры…

ПРОЛОГ

Карьера Димы Горина

— Я теперь часто вспоминаю это шоссе, — сказал Пашка. — Будто есть какая-то связь… Шоссе было анизотропное, как история. Назад идти нельзя. А он пошел. И наткнулся на прикованный скелет.

А. и Б. Стругацкие. Трудно быть богом

Я за то, чтобы у каждого жителя Советского Союза был автомобиль. Личный, либо взятый на прокат. Это капиталистические страны и города задыхаются от бесконечных пробок, а в нашей стране места хватит всем — и автомобилистам, и пешеходам. Тем более, что пешеходов надо любить. Ведь они, хоть и большая (пока), но в исторической перспективе — исчезающая часть человечества. Ибо нет такого пешехода, который не мечтает обзавестись железным конем.

Я двигался к месту своего назначения, и подобные мысли привычно мелькали в голове, как дорожные знаки, когда из леса на обочину шоссе вышли двое, и один из них, в длинном черном плаще с накинутым от моросящего дождя капюшоном, поднял руку, голосуя проносящимся мимо машинам. Разглядеть их лиц в близких сумерках было невозможно, но нечто в их фигурах мне понравилось. Основательность, что ли. А может спокойствие, с каким они воспринимали тот факт, что возвращающиеся с дач автомобили не имели свободных мест для еще двоих.

У меня места имелись. Зойка решила поехать в город с утра на электричке, дачного барахла оказалось не много, поэтому я съехал на обочину чуть впереди голосующих и подождал, пока они подхватят ведра и лукошки и столь же основательно и спокойно подойдут к машине.

Тот, который был в накинутом капюшоне, приоткрыл дверцу, просунулся внутрь и спросил:

— Извините, товарищ, до развилки не подбросите?

— Забирайтесь, — кивнул я, — один вперед, другой назад, только барахло там подвиньте.

— Благодетель! — На заднее сидение втиснулся толстячок в клетчатой кепке. Капли дождя стекали по щетинистым щекам. — Я же говорил, Григорий, дальше надо выходить, дальше! Кстати, Панкрат, — и он сунул мне пухлую ладошку, у которой оказалось на удивление крепкое рукопожатие.

— Кстати, Григорий, — сказал севший рядом со мной Григорий, в отличие от своего товарища худощавый, черноглазый и горбоносый. Ни дать, ни взять — гость с юга. — В следующий раз сам будешь за маршрутом следить, — обернулся он к Панкрату.

— Я не могу следить за маршрутом, когда собираю грибы, — возразил сзади Панкрат и просунул между нами огромную корзину, набитую грибами с редкими вкраплениями жухлой листвы. — Я увлекаюсь. И вообще, если бы не я, таких красавцев тебе ни в жизнь не найти.

— Кстати, Дима, — сообщил я попутчикам и тронул автомобиль. Старенькая «Волга», ГАЗ-21, наследие отца, реанимированное неимоверными усилиями всего нашего гаражного кооператива, недовольно урча от прибавки груза вновь покатила по шоссе. — И, кстати, что за развилку вы имели в виду?

— Очень приятно, Дима, — сказал Григорий. — Тут недалеко, я покажу. Не хотелось вас беспокоить, честное слово. Но так получилось — мы не одни в лес выехали, а всей лабораторией, на автобусе. Там, наверное, уже собрались, только нас ждут. Если бы не Панкрат…

— Если бы не Панкрат, ты бы только мухоморов насобирал, — пробурчал толстячок. — Тебя весь научный коллектив поднял бы на смех.

— Научный коллектив, товарищ Панкрат, отличается особой тактичностью, — хладнокровно сообщил Григорий. — Главное в тихой охоте — не результат, а участие.

— Вот и славно. Значит, грибы я беру себе.

— Если они беспокоятся, можно позвонить, — прервал я пикировку новых попутчиков. — У вас есть телефон?

— Хм… — Григорий посмотрел на меня, потом повернулся к Панкрату, будто собираясь что-то спросить у того. Но толстячок воскликнул:

— Даже и не спрашивай!

— Нет, позвонить мы не можем, — Григорий сел ровно. — Наверное, это было бы любопытно. Лес, бездорожье и телефонная будка. И звонок, — он хмыкнул, покопался в кармане, но вместо ожидаемого мною мобильника достал пачку сигарет.

— И мне, — толстячок подался вперед, протянул руку. Григорий вложил в страждующую пятерню сигарету.

— Будете дымить, Дмитрий?

Спрашивать меня можно ли курить Григорию в голову не пришло. Будь здесь Зойка, она бы немедленно вспыхнула от подобной бесцеремонности и прочла большую лекцию о вреде пассивного курения и о том, как капля никотина убивает не только ни в чем не повинную лошадь, но и начисто отбивает у курящего заботу о ближнем и чувство такта.

— Нет, не курю, — сказал я, но попутчики намека не поняли и с видимым наслаждением закурили, приоткрыв окна.

— Вот так, дышишь, дышишь лесной свежестью и до того надышишься, голова болеть начинает, — сказал Григорий.

— Ничего, завтра пройдет, — хихикнул Панкрат. — Вы все сроки нарушили, Зевс рвет и мечет. Молнии. И в каждой молнии — крик души: доколе?

— Дотоле, — Григорий положил пачку сигарет на приборную панель. — На то он и Зевс — рвать и метать. Но пока аппаратура не даст гарантированно заданную точность, акт не подпишу.

— Подпишешь, — сказал Панкрат. — Шеф заставит. А потом будете еще полгода по башне Цандера вверх и вниз кататься, отлаживать калибровку.

У меня возникло странное ощущение. Я не понимал о чем они говорили, хотя можно предположить речь шла о какой-то исследовательской лаборатории, близкой сдаче важного проекта и связанными с этими треволнениями. Обычное дело. Но нечто в их разговоре царапало, беспокоило, раздражало.

— Вы простите нас, мы о своем, — вдруг сказал Панкрат, словно почувствовав мое состояние. — Но тут такое дело, понимаете?

— Понимаю, — согласился я. — Наука. Такое дело.

— А вы, простите, по какой части? — поинтересовался Григорий.

— По банковской, — сказал я. — Считаю деньги и, по большей части, не свои.

— В сберкассе, значит, работаете, — протянул Панкрат, как мне показалось с искренним сочувствием. — Счеты, железный «Феликс», нарукавники.

Странные у него представления о современных банковских служащих, мелькнуло у меня. Но возражать не стал. Дух офисного прозябания передан безукоризненно. Однако Григорий тоже что-то почувствовал.

— Все работы хороши, — сказал он. — Выбирай на вкус. У нас ведь не медом все намазано. Порой в такую глушь сошлют, хоть волком вой. Позавидуешь даже работникам сберегательной кассы… — тут он сообразил, что вновь невольно поддел меня. — Простите, право. Я не хотел.

— А кем вы мечтали стать в детстве? — опять встрял Панкрат. Моя профессия не давала ему покоя. Похоже, он искренне не понимал, как подобным можно заниматься. — Не в банке же работать?

— Нет, не в банке, — усмехнулся я. Но отвечать не торопился. Задумался. А кем, действительно?

Астрономом? Да, было дело. Книжки читал про космос. Фантастику глотал. В бинокль на Луну и звезды смотрел. Но все как-то несерьезно, все равно. Страсти не было, что ли? Странно устроена жизнь — мечтаем об одном, а делаем совершенно другое. Кто в детстве мечтал стать уборщицей? Или золотарем?

Словно угадав мои мысли, Григорий покачал головой:

— Ну, Панкрат, не максимизируй. Мало ли кто кем мечтал стать? На то они и мечты, чтобы не исполняться.

— Не суди по себе, — обиделся толстячок. — Вот я, например. Кем хотел, тем и стал.

— Инженером лифтов? — хмыкнул Григорий. — Однако…

— Космонавтом, — буркнул Панкрат.

— Вы — космонавт? — Я недоверчиво посмотрел в зеркало заднего вида. Панкрат поморщился.

— Не слушайте вы его, — сказал Григорий. — Лифтовое хозяйство — это еще не космонавтики. Как и собаководство.

— При чем тут собаководство? — не понял Панкрат.

— Ну, Белка со Стрелкой в космос летали?

— Летали.

— Вот, — веско сказал Григорий и постучал по пачке сигарет. Только теперь я обратил внимание на изображенную на ней собачью голову. Сигареты «Друг». Красная картонная коробочка, а не бумажная пачка в целлофане.

— Так что, по-твоему моряком может считаться только тот, кто пересек Атлантику под парусом, а кто переплыл ее на теплоходе вовсе и не моряк?

— Неточная аналогия, — возразил Григорий. — Не переплыл на теплоходе, а пересек на самолете. Ту сто сорок четыре.

Панкрат помолчал. Видно было — крыть ему нечем.

— А вообще, Дима, не переживайте, — неожиданно сказал Григорий. — Если работа нравится, так тому и быть. Надо ведь кому-то и в сберкассе пребывать… — последнее слово он сказал так невнятно, что мне послышалось «прозябать». Все же эти странные ребята меня искренне жалели.

Вот и Зойка об этом пилила. В том смысле, не надо, мол, прозябать, а надо себя показать. Проявить в полный рост. Добиться повышения. Перевода в головной офис. А там… что там она не говорила, только глаза закатывала. А мне в голову немедленно проникала крамольная мысль — как хорошо, что мы не женаты. Одно дело — товарищеский совет, и совсем другое — совет супруги. Я ей даже боюсь про свой прокол говорить, когда столь досадно ошибся в расчете приехавшего из тайги парня. Он на всю бригаду деньги получал, а тут — конец дня, и не просто дня, конец рабочей недели, завтра воскресенье, все расслаблены и предвкушают. По-хорошему следовало его завернуть, приходите завтра, мол. Точнее — послезавтра. Но незадолго до его появления в офисе у меня состоялся разговор с начальником, в котором тот намекнул — на меня имеются серьезные виды, вот я и размяк душой и сердцем. А заодно и разумом. Обсчитался и выдал лишнего. Хорошо, парень честный попался — пришлось слать в тайгу телеграмму с просьбой вернуть часть нажитого непосильным трудом дровосеков. Иначе пришлось самому туда тащиться. В глушь. В тайгу. Но после этого случая намеки со стороны начальства пресеклись. Наверное, передумали. Пока.

А что случилось, если бы действительно пришлось тащиться в тайгу?

— Здесь, — сказал Григорий, но, задумавшись, я проехал еще и только затем остановился на обочине.

— Извините, — сказал я, осматриваясь. — Не замечал раньше здесь развилку. И указателей нет…

— Ничего страшного, — весело запыхтел Панкрат, — вы нас здорово выручили! И… э-э-э… рубль совать вам как-то неудобно…

— Вы это прекратите, — сказал я как можно строже, — я не из-за денег.

— По зову сердца, — сказал Григорий. Серьезно сказал, без намека на насмешку.

— Точно.

Они выбрались из машины, причем Панкрат возился долго, собирая выпавшие из лукошек грибы, и неторопливо пошли в сторону дороги, которая ответвлялась от шоссе и скрывалась в густом лесу. Сквозь морось и сумрак я видел стоящий автобус, ярко освещенный изнутри, словно в салоне установлены мощные лампы.

Странно, но я и впрямь не помнил этой развилки, хотя давно езжу по шоссе на дачу и в город. Впрочем, чаще всего я это делаю, когда на соседнем сиденье сидит Зойка и треплется. И не только треплется, но и спрашивает о том, о чем только что трепалась:

— Ты как думаешь? А твое мнение?

Причем, мое мнение и мои думы ее действительно интересуют. Даже не знаю — хорошо это или плохо. По моему мнению и по моим думам все Зойкины проблемы яйца выеденного не стоят, но ведь так не скажешь. Обидится. Надуется. Отвернется, замолчит, будет смотреть в окно и водить пальчиком по стеклу. Ни дать, ни взять, великовозрастный ребенок.

Я включил навигатор. Сигнал принимался уверенно. Местоположение машины — желтый треугольник. И никаких развилок. Прямое шоссе до самого города. Какие-то грунтовки, ведущие к далеким деревням и селам, что темнеют среди полей и холмов, поросших редкими перелесками, имеются, отмечены тонкими извилистыми линиями, а ответвления асфальтовой дороги от магистрали нет. Вот хоть тресни. Я зачем-то постучал ногтем по экранчику. Будто взывал к совести навигатора и заложенной в нем информации.

Ну, бывает. Верь, как говорится, глазам своим, а не навигатору. Автобус тем временем тронулся с места и неторопливо покатил по дороге, и только теперь я понял что это ЛАЗ-695, редкий зверь в наших временах. В нем все также ярко горел свет, виднелись силуэты людей. Где среди них и мои случайные попутчики — Григорий и Панкрат. Странные попутчики, надо сказать.

А ведь я так и не понял, чем они занимаются. Какие-то научные работники. Или инженеры. А может и то, и другое — научные инженеры. О чем они говорили? О космосе. И еще, почему-то, о лифтах. Какая тут связь? Хотя, если пофантазировать, то прямая. На чем космонавты поднимаются в ракету? На лифте!

Да-а. Я рассеянно взял коробку сигарет «Друг», повертел ее. На обратной стороне нашлась дата выпуска. И цена.

1967 год.

Табачная фабрика им. Клары Цеткин, Ленинград.

Цена 30 коп.

Раритет. И зачем Григорий таскал ее с собой? А потом от щедрот душевных забыл здесь?

Коробка не выглядела старой. Наоборот, она будто вчера сошла с конвейера, или что там у них, табачной фабрики им. Клары Цеткин в Ленинграде. Словно путешественник во времени купил ее сегодня утром в табачном киоске на Невском проспекте, а сегодня вечером, сорок лет спустя, в другом мире и практически в другой стране оставил в качестве сувенира подбросившему до развилки водителю на древней «Волге». Кстати, тоже прикатившей из тех времен. Только не с помощью машины времени, а так, своим ходом.

Потом в голову пришла совсем дурацкая мысль: что случилось со мной и моей карьерой, если бы все же поехал в Сибирь, в тайгу, искать того парня со странной фамилией Дробот, дабы вернуть денежный излишек, который я ему ошибочно насчитал? Вдруг мне бы там понравилось? В суровом краю непуганных медведей.

Тоже ведь развилка.

Которой я не воспользовался.

Пропустил. Проехал мимо.

Я включил заднюю передачу и медленно двинулся к повороту на дорогу, по которой укатил ЛАЗ. Вырулил на развилку, включил поворотник, но все еще не решался нажать педаль газа. Пощупал внутренний карман, где лежал телефон. Что-то ведь и про телефон говорили… как-то странно они отреагировали…

Позвонить Зойке? Сказать — так и так, собираюсь исследовать загадочную дорогу, которая ведет непонятно куда. На что Зойка начнет немедленно допытываться и выяснять в мельчайших подробностях — что произошло? И мне придется давать ей отчет в мельчайших подробностях. Процедура, по опыту знаю, изнурительная. Имелся у нее дар вытягивать из меня вместе с информацией жизненные соки.

Да и что там могло быть? Даже смешно. Какой-нибудь маленький городишко, сколок когда-то могучего архипелага литерных городов, в которых ковались щит и меч Отчизны. Я даже припоминал, будто кто-то о чем-то таком говорил. Мало ли подобных городков разбросано по просторам страны?

Пока я раздумывал, «Волга» уже катила по асфальтовой двуполосной дороге вслед за уехавшим ЛАЗом, в котором находились и двое моих знакомцев, наверняка обсуждавшими странную и непонятную мне связь между космосом и лифтовым хозяйством.

— Так тому и бывать, — сказал я сам себе. Никому звонить не буду. Сделаю хоть раз в жизни непредсказуемый даже для самого себя поступок. Не бог весть, конечно, поступок — вместо возвращения в город предпринять вояж по местам оборонной и научной славы, да еще на ночь глядя. Это когда домой вернусь?

— Плевать, — сказал я-отчаянный себе-послушному. — Подумаешь, не высплюсь! Первый раз, что ли? А может, наберусь храбрости, и останусь в литерном городке переночевать! А что? Гостиница у них должна быть. Для командировочных. С утреца пройдусь, осмотрю достопримечательности — сталинский классицизм и хрущевские пятиэтажки. Вдруг, и музей сыщется? С образцами этого самого ракетно-ядерного щита.

Я зевнул и особенно остро ощутил окутывающую тишину. Шум двигателя не в счет. Нажал кнопку радио, покрутил настройку.

Радио жизнерадостно сообщило:

— Продолжается визит в нашу страну лидеров кубинской революции Фиделя Кастро и Эрнесто Че Гевары. Премьер-министр Революционного Правительства Республики Куба товарищ Фидель встретил самый теплый прием у строителей Братской ГЭС…

Я с изумлением прослушал эту и другие новости, из которых почерпнул о других ударных стройках Советского Союза, где трудятся бригады коммунистического труда, о засыпаемых в закрома родины миллионах тонн зерна, о гастролях Большого театра в Великобритании, где выступления наших балетных артистов собирают неизменные аншлаги самой прогрессивной общественности этой капиталистической страны.

Станция оказалась незнакомой, да я и не любитель радио. Здесь больше по Зойкиной части — она постоянно что-то выискивает на волнах радиоэфира, в основном сладкозвучное, слюнявое. Новый формат, наверное. Для ностальгирующих по временам Советского Союза. Ретро какое-нибудь ФМ. А что? Забавно. Почему песни шестидесятых не перемежать новостями тех же годов? Вот и посещают СССР лидеры кубинской революции, стартуют в космос героические космонавты, ссыпаются в закрома родины небывалые урожаи целинной пшеницы, встают на путь социализма все новые и новые страны Африки и Азии, освобожденные от оков колониализма.

Тем временем дорога оставалась пустынной. Лес вокруг становился гуще, и меж деревьев не разглядеть покинутую мной магистраль, по которой неслись многочисленные машины, возвращаясь с дач в город. И ни одного указателя. Даже знака. Например, впереди опасный участок. Или обгон запрещен. Нет, ничего. И автобуса не видно, хотя скорость я держал приличную. Приличную для моей «Волги», которая тоже из тех годов, шестидесятых. Чиненная-перечиненная руками деда и отца, верой и правдой стоящая на службе династии Гориных.

Династия, усмехнулся я. Трудовая династия бухгалтеров. Как-то не звучит. И словно в ответ радио разразилось песней о том, что ЛЭП-500 непростая линия. Интересно, а этот Дробот со товарищами тоже какую-то линию тянули? Или газопровод? Или нефтепровод? Вот ведь, не выходит из головы тот случай, вцепился в память как репей, не оторвешь.

Опять моросил дождь. Вяло и неохотно. Будто выполняя наскучившую обязанность. Лишь бы досидеть до конца рабочего дня и отправиться по своим делам. Я включил дворники, сбросил скорость.

И вовремя. За поворотом дороги открылся пост ГИБДД. Да не простой, а со шлагбаумом. Который был, к тому же, опущен.

— Приехали, — пробормотал я. Все же не судьба попасть в загадочный городок, где трудятся Григорий и Панкрат, проектируя лифтовое хозяйство для космических целей.

Пост представлял собой прозрачную будку, вознесенную высоко над землей. В будке горел свет и можно было разглядеть сидящего внутри человека. Инспектора, надо полагать. Вниз вела металлическая лесенка. Трап, поправил я себя. Наверное, надо преспокойно развернуться и ехать обратно, не солоно хлебавши, даже не вступая с дорожным инспектором в роскошь человеческого общения, но мне, почему-то, это показалось невежливым. Следовало испить чашу до дна.

Потому я остановился перед шлагбаумом и стал ждать. Сидящий в будке человек зашевелился, поднялся, облачился в плащ и стал спускаться по трапу. Только теперь я сообразил, что своим нежданным визитом в литерный городок не только прервал сладкий сон человека на посту, но еще заставил выйти из теплой будки под дождь, что наверняка не прибавило ему хорошего настроения.

— Старший лейтенант государственной автоинспекции Кондратий Хват, — представился он и наклонился к опущенному мною окошку. — Здравствуйте!

Имя и фамилия инспектора произвели должное впечатление. Но его «здравствуйте» окончательно выбило из привычной колеи общения с постовыми. И дело не в том, что он сказал, а как он сказал. Тепло и по доброму. Будто не по моей вине ему приходилось мокнуть под дождем.

— Здравствуйте, — сказал я и протянул документы. — Извините за беспокойство, — я решил не уступать Кондратию Хвату в вежливости.

— Ну, что вы, какое беспокойство! Это наша работа. Служба. Долг. Понимаете? — Он перестал разглядывать мои права и посмотрел на меня.

У меня возникло предчувствие — сейчас этот добрейший инспектор выпишет такой штраф, мало не покажется. За что? Мало ли. Нечего сворачивать с привычной магистрали туда, куда не приглашают.

Но инспектор вернул документы, опять наклонился к окну и доверительно поинтересовался:

— Хотите туда проехать? — Для пущей определенности махнул рукой за шлагбаум.

Все во мне взывало сказать: нет, не желаю. Свернул случайно, совершил глупость, и сейчас сделаю разворот на сто восемьдесят и двинусь домой, где ждет ипотечно-уютная квартира, уютная постель и всеми фибрами души любимая служба.

Но тут аккурат над головой наклонившегося инспектора вспыхнул огонек. Потом еще, еще, обозначая прямую линию, уходящую в небо. Наверное, их можно было принять за звезды, если бы не погода. Морось делала огни расплывчатыми, но они становились ярче и ярче, превращаясь в тонкую нить, соединившую землю и небо.

Инспектор тоже обернулся.

— По расписанию, — сообщил он, сверившись с часами. — Башня Цандера в это время маршрутный пропускает. Конечно, не так зрелищно, когда тяжелый состав идет, но впечатляет. Я поэтому люблю вечерние смены. И даже ночные — сидишь, смотришь на эту красоту!

Все же литерный городок, определилась окончательная мысль в ставшей набекрень голове. Секретные испытания сверхсекретного оружия. И тут я. Весь в белом. Пойди докажи, что ты после этого не верблюд, а заурядный банковский служащий.

— Все же решили проехать? — пробудил к жизни голос Кондратия Хвата.

— Ага, — сказал я. Все-таки имя и фамилия инспектора как нельзя лучше подходили к случившемуся. Хватанул меня Кондратий, хватанул.

— Хорошо, я шлагбаум подниму. Удачного пути! — Инспектор козырнул и пошел выполнять обещанное.

Труднее всего оказалось сосредоточиться на дороге. Свет фар выхватывал из густеющего мрака влажный асфальт, придорожные кусты, а мне хотелось смотреть не вперед, а вбок, туда, где один за одним гасли огни, отмечавшие путь в небо. И ведь на галлюцинацию не спишешь! Ладно. Разберемся. Может быть. Теперь главное — добраться до города. Как, кстати, он называется? И ни одного указателя. И ни одной встречной или попутной машины. Дорога вымерла. Только я и звездное небо над мной.

И словно в ответ на тоску одиночества вспыхнул свет встречных машин. С легким шелестом шин мимо промчалась «Волга». Точно такая же, как моя. Еще кому-то повезло с наследством? Следом за ней — машина с незнакомым обтекаемым силуэтом, и я, почему-то, решил, что это еще более древняя «Победа». Автопробег любителей раритетных автомобилей? Есть такие умельцы — находят древнюю рухлядь и проводят в порядок. Сам не раз бывал на подобных выставках. Может, такая в литерном городке проходила? И вот вереница шедевров автомобильной промышленности пятидесятых и шестидесятых годов направляется…

Я не успел додумать, так как мою гипотезу в пух и прах разбил аккуратно меня обогнавший «Москвич-407». Потом сзади подперла еще одна «Волга», но на обгон не пошла, и я разглядел за рулем очкастого парня со шведской бородкой и в джинсовой курточке. Рядом с ним сидела девушка и курила сигарету, вставленную в длинный мундштук, так что тлеющий кончик почти выглядывал в приоткрытое ветровое окно.

Автомобильный поток уплотнялся, но не достиг тромбозной плотности, характерной для въезда в крупный город. А вот и название, собранное из огромных деревянных букв, к тому же ярко подсвеченных, да еще в обрамлении орденов. Орден Ленина. Орден Трудового Красного знамени. Но не это поразило больше всего.

Братск.

Братск!

Как я мог оказаться в Братске?! В городе на Ангаре? В Сибири?! За тысячи и тысячи километров от того, что называлось средней полосой европейской России?

Я настолько задумался и сбросил скорость, что сзади немилосердно засигналили. Хотелось подать на обочину и остановиться. Поразмыслить — куда и почему меня вывело анизотропное шоссе? Закурив попутно оставленные сигареты «Друг». Но я прибавил газу и въехал в город. Который, как и все современные города, начинался без разминки, без подготовки деревенско-одноэтажной или барачной периферии. Вот луг с копнами сена, а вот уже и пятиэтажки хрущевской эпохи. На удивление новехонькие, аккуратные, отнюдь не побитые временем и отсутствием ремонта. Даже деревья вокруг домов еще не превратились в могучие стволы, заслоняющие жителям белый свет.

Куда ехать я, конечно же, не ведал. Поэтому выбрал поворот на самую широкую улицу, справедливо рассудив, что она-то выведет в центр этого Братска, который, естественно, не на Ангаре, точно так же как Обнинск отнюдь не на Оби. А название для литерного городка действительно хорошее. Братск! Все люди — братья.

Мне так и представился этот скрытый от посторонних глаз научный центр, где люди каждый день ходят на работу не на заводы, не в сберкассы, а в институты и лаборатории, где понедельник начинается в субботу, а по вечерам соседи обсуждают не очередной сериал из бразильской жизни, а эксперименты на синхрофазатроне. И все как один на работе в белых халатах. И белых рубашках с узкими темными галстуками. А девушки и женщины в полосатых платьях — приталенных и юбками-колокольчиками.

Широкая улица влилась в площадь с памятником, окруженным рядами цветников и подсвеченных разноцветными огнями фонтанов. Тут же имелась, как ни удивительно, стоянка, на которой сиротливо поблескивали несколько автомобилей все такой же давней номенклатуры — «Волга», два «Москвича» и «Победа». Ну, пора и ноги размять. Прогуляться по Братску пешочком.

Когда я выключил двигатель, то услышал музыку. Играли старый добрый джаз. На освещенных квадратах площади двигались танцующие пары, тлели огоньки сигарет стоящих около входа в кафе ребят, чьи белоснежные рубашки казалось сияли в приглушенном освещении. Прямо над ними размашисто горела неоновая надпись «Кафе Спиноза».

Я осмотрел себя и решил, что вполне гожусь попить кофе в этом заведении. Там какое-то торжество — свадьба, наверное, но местечко за барной стойкой для страждущего путешественника завсегда найдется.

Джаз сменился более энергичной музыкой — рок-н-роллом, пары разбились, задвигались быстрее, подошвы и каблуки отбивали ритм, подолы платьев взлетали, кто-то решился на акробатические номера, их окружило плотное кольцо хлопающих и смеющихся.

— Места еще есть? — спросил я очкастого бородача, чем-то напоминавшего давешнего Григория.

— Место завсегда найдется! — бородач фамильярно хлопнул меня по плечу, как старого приятеля. — Заходи, старик, располагайся!

Внутри тоже танцевали.

Некоторые столики были сдвинуты вместе и за ними умещалась целая компания, другие так и оставались врассыпную. Я оглядывался, выискивая барную стойку. Свободных мест не наблюдалось, если стулья пустовали, то присутствие их обладателей обозначали висящие через спинку сумочки, пиджаки, пыльники.

— Товарищ! Товарищ!

Я не сразу сообразил, что кричат мне, пока не увидел девушку, которая махала тонкой рукой. — Сюда, сюда! У нас свободное местечко!

Не люблю вливаться в незнакомую компанию, но девушка, словно сошедшая с обложки журнала мод шестидесятых годов, мне понравилась. Я двинулся к ней, обходя не на шутку разошедшихся рок-н-рольщиков.

— Извините за беспокойство, — начал было я, но девушка дернула меня за рукав, заставляя сесть.

— Ах, перестаньте! Что за церемонии. Я не люблю церемонии. Или вы принц? Царских кровей? Вот, возьмите, — сунула мне бокал с вином. — А это наша компания. Компания, скажите здрасьте!

— Здрасьте, — вразнобой сказали сидящие. Здесь уже образовались пары и тройки, поэтому мое появление лишь мельком отвлекло их от роскоши человеческого общения, после чего все — две девушки и трое парней — вернулись к ее, роскоши, вкушению.

Пригласившая меня девушка оказалась одна.

— Вас как зовут? Дима? Какая прелесть! А меня — Зоя! — Узкая ладошка сжала мою ладонь. — Вы не обращайте на них внимание, у нас тут кружки по интересам! — Зоя говорила громко даже тогда, когда музыка стихала. — Вообще-то мы празднуем. Закончили проект. Должны были закончить к ноябрю, но вот, напряглись. Даешь досрочное выполнение научных работ! — Девушка ракетой взвилась, вскочила на стул и высоко, как факел, подняла бокал. Ее звонкий голос особенно громко прозвучал в кафе, где музыканты как раз взяли паузу перекурить перед очередным номером.

За нашим и другими столиками зааплодировали.

— Опять Зойка чудит, — покачала головой девушка с уложенными в сложную прическу волосами. Кажется это называлось «бабетта».

— Ей можно, — сказал парень с окладистой рыжей бородой, — она завтра на Башню Цандера бис отбывает, гравиметры тестировать.

— Зоинька, может, по такому случаю, что-нибудь прочтешь? — предложила стриженная под мальчика девушка в крепдешиновым платье.

Зоя сделала глоток вина, притопнула ножкой в белой туфле:

— Все желают? — Нахмурилась и грозно обвела взглядом зал.

— Желаем, желаем, — вразнобой затянули голоса.

— Ну, тогда слушайте, — Зоя протянула мне бокал, я его принял. Она же поднесла руки к запрокинутой голове. Коротенькое платье открывало стройные крепкие бедра. — Судьба, как ракета, летит по параболе, обычно — во мраке и реже — по радуге…

Вознесенского девушка читала очень хорошо. Совсем не так, как сам поэт, по-другому, но по коже пробегали мурашки.

— …Идут к своим правдам, по-разному храбро, Червяк — через щель, человек — по параболе.

Притихшее кафе слушало Зоину декламацию. Ни единого звона вилки, тарелки, бокала не раздавалось в паузах, когда она, раскрасневшаяся, набирала воздух и продолжала, продолжала, до самых последних строчек:

— Сметая каноны, прогнозы, параграфы, Несутся искусство, любовь и история — По параболической траектории! В Сибирь уезжает он нынешней ночью. А может быть, все же прямая — короче?

Потом она постояла на стуле, раскланиваясь под аплодисменты. Причем не дурачась, а вполне серьезно. Так раскланивается на сцене актриса, принимая с достоинством заслуженные восторги зала.

Я взял ее за талию и помог спрыгнуть на пол. Зоя казалась невесомой. А мне на мгновение почудилось, будто смотрю фильм ламповых шестидесятых, где вот так же весело проводит свободное время научная молодежь, чтобы завтра с раннего утра вернуться в лаборатории, облачиться в белые халаты и с головой погрузиться в изучение тайн мироздания. И словно в ответ на здании напротив зажглась ярко-зеленая неоновая надпись: «Летайте самолетами Аэрофлота! Ту-145 — это быстрота и комфорт».

Ту-145?

Зоя проследила мой взгляд:

— Сегодня на нем улетаем.

— В Сибирь? — вырвалось у меня.

— Нет, на Камчатку, на испытательный полигон. Пока гиперзвуковой рейс не пустили, такая морока туда добираться! А ведь когда-то вообще на поездах ездили, — Зоя покачала головой. — Хотите с нами?

— Хочу, — сказал я.

Реальность вокруг окончательно лишилась достоверности. Я, наверное, не удивился, если бы в кафе зашел робот, такой, какими их изображали в шестидесятых — огромный, стальной, гудящий. И потому я готов был лететь с Зоей и ее друзьями хоть на Марс. Ведь здесь все возможно.

— Эй, парочка, — окликнули нас с Зоей, когда мы танцевали уже третий акробатический рок-н-ролл, — собираться пора! Гоните по рублю!

Компания и впрямь собиралась уходить. Девушки заворачивали оставшиеся бутерброды в газеты, очкастый бородач деловито проверял бутылки на наличие остатков содержимого. Остатков не имелось. В блюдце лежали смятые бумажки. Зоя извлекла из сумочки кошелек.

Я тоже достал портмоне и с некоторым сомнением посмотрел на свои купюры. Рубль? Бумажный? Нашлась только десятка с изображением Красноярской ГЭС.

— Я положу за вас, — сказала Зоя. — Вот, — передала мне две хрустящие бумажки с портретом Пушкина.

Пушкин наше все, мелькнуло в голове. Таких денег я не видел. Рядом с портретом значилось «Один рубль. Казначейский билет. Образца 1961 года».

— Так вы согласны? — еще раз спросила Зоя. — Тогда попросим Сурена включить вас в список. Пойдете разнорабочим. Сурен, — окликнула она бритого наголо молодца, — нам разнорабочие нужны?

— Нам нужны разноученые, — хмуро сказал Сурен. — Так ведь, Саша? — толкнул бородача, который тихо переговаривался с миниатюрной брюнеткой.

— Нам все нужны, — махнул рукой Саша. — Лишь бы голова на плечах имелась.

— У Димы она имеется, — сказала Зоя и рукой, словно гладя, провела мне по голове.

— Трудовая имеется? — Сурен закурил. — Хотя, о чем я… Ладно, напишите заявление, а я получу на вас продпаёк и проездные. Дима? Горин? — Зажав папиросу в зубах, он извлек крошечный блокнотик и еще более крошечным карандашом, тонувшем в его кулачище, что-то записал. — На сколько товарищ вливается в наш коллектив?

— По полной, — сказал я.

— Полторы декады? Это хорошо, — Сурен убрал блокнотик. — Мы в «Радуге» расположились. Или вы местный? Ага, значит номерок вам тоже придется обеспечить… Верочка, — окликнул он миниатюрную брюнетку, — у нас как с номерами?

— Ты же знаешь, Суренчик, — хихикнула брюнетка, — мест нет. У них эта табличка к стойке вот такими болтами привинчена.

— Как привинтили, так и отвинтят, — сказал суровый, коротко стриженный молодец, до того не подававший признаков навыков вербального общения. Полосатая футболка туго натянулась на плечах, будто он уже сейчас был готов исполнить угрозу. — И там бюрократы засели, шерсть на ушах.

— Ладно, разберемся, — сказал бородатый Саша. — Пошли, что ли? Нам еще долго топать…

— У меня машина рядом, — сказал я. — Все, наверное, не поместятся, но…

— Благодетель! — Всплеснула ладошками брюнетка. — А я ноги стоптала, вот, — и она вытянула вперед изящную ножку, обутую в белую туфлю. — Посмотрите, посмотрите!

Все с интересом посмотрели, а я пошел за машиной.

Уместились все. Это казалось невозможным, но ребята — Сурен, бородатый Саша и молчаливый Витька упаковались на заднее сиденье, к ним на колени забрались брюнетка Валя и вырвавшаяся из «Спинозы» Света, которая никак не могла завершить свой рок-н-рольный марафон. Зоя села рядом.

— Вот туда, — махнула она вдоль по главной улице. — Мимо памятника. Который стоит.

— Кто ж его посадит, — буркнул молчаливый Витька. Ему пришлось туже всех. Он согнулся вперед, положив могучие руки на спинки моего и Зоиного кресла, чтобы Сурен и Саша могли удобнее устроиться.

— Интересно, а есть такие памятники, которые лежат? — спросила запыхавшаяся и до сих пор не отдышавшаяся Света.

— Памятник лежачему мещанину, — сказал Саша. — Давно поря изваять. Дабы искоренить.

— А это ваша машина? — спросила бойкая Валя.

— Отцовская, — честно признался я.

— Я думала, вы ее в прокате взяли, — мне показалось, она слегка разочарована.

— Тяжелое бремя наследственности, — хохотнул Сурен. — Вы не обращайте внимания, Дмитрий. Валентина максималистка. Она считает, человек должен шествовать по жизни максимально налегке. Жить в общежитиях или гостиницах, питаться в столовых, брать в прокате автомобили… ай! — Валя его ущипнула. — Валечка, я не против! Я только за! Мы ведь так и живем! У меня даже квартиры нет!

— У тебя их три было, — хмуро сказал Витька. — Ты все профукал. Женам оставил, ловелас.

— Он поступил как настоящий джентельмен, — сказала Света и погладила Сурена по голове. — Молодец, Суренчик, женись и дальше.

Я вел машину, подчиняясь указаниям Зои, одновременно прислушиваясь к пикировкам новых знакомых. Странная мысль свербила — не сон ли? Странное ощущение, которое охватывает, когда наступает глубокая ночь, хочется спать, но ты по каким-то причинам продолжаешь бодрствовать. Город вокруг спал. Горели огни фонарей вдоль дорог, да редкие окна в пятиэтажках. Никаких рекламных стендов, круглосуточных киосков и маленьких магазинчиков. Тут вообще отсутствовала реклама. Разве что кроме горевшей напротив кафе неоновым светом. Про полеты на самолетах Аэрофлота. Хотя нет, вот еще зажглась зеленоватым светом: «Товарищи автомобилисты! Уступайте пешеходам!»

— Теперь сюда, — тронула меня за руку Зоя. — Вот наша гостиница.

Стоянка пустовала. Я запер машину и вошел внутрь. За стойкой с прикрученной табличкой «Мест нет» позевывала солидная тетя, никак не подходящая на роль девушки на ресепшине.

— Это он? — спросила она Зою.

— Да, его на одну ночь надо устроить, если можно…

— На одну ночь можно, — неожиданно мирно сказала тетя. — У нас место в двукоечном номере освободилось. Там товарищ заселился, вот к нему и подселим. Давайте паспорт, товарищ…

— Документы завтра подвезут, — быстро сказала Зоя. — Может, с утра оформимся, а?

Поднимаясь по лестнице, я сказал:

— Не думал, что у тебя получится.

— Сегодня смена хорошая, — объяснила девушка. — Без волокиты и мещанских заморочек. Вот, наверное, — показала на дверь.

Я сверился с номерком на ключе.

— Спокойной ночи, — сказала Зоя. — Утро вечера мудренее.

— Спокойной ночи, — ответил я. Неимоверно хотелось спать.

В номере оказался включен телевизор. Невыносимо древний, архаичный, с маленьким черно-белым экранчиком. Удивительно, что он вообще имелся в номере, который, как и гостиница, словно сошли с картинок, фотографий и киноэкранов шестидесятых годов. Скорее всего, это пристанище командированных возвели во времена рождения литерного городка вокруг жутко секретного завода или испытательного научного полигона, так с тех пор даже мебель не меняли, не говоря о внутреннем интерьере.

Мой сосед, о котором предупредила дама, спал на правой кровати, укутавшись с головой в пододеяльник. Само одеяло сбилось к ногам. В номере было душновато, несмотря на открытую форточку в брутально деревянных рамах. На широком подоконнике стояла пепельница, забитая окурками. Имелся цветок, фикус кажется. А может и не фикус. Но тоже, оттуда, родом из Оттепели.

Звук телевизора был приглушен, поэтому я не сразу обратил внимания, что он транслирует. Света от экранчика вполне хватало разоблачиться, бросив одежду на пустующее кресло, современника фикуса и вполне гармонирующего с общим временным континуумом гостиницы — видел я такое несколько раз в кино тех годов и на фотографиях в старых журналах «Смена», грудой хранившихся на даче.

Приняв водные процедуры, я сел на кровать и потянулся выключить почти беззвучно работающий телевизор со странным названием «Вечер-3». Хорошее название. Подходящее. И фильм шел под стать этому славному бойцу телевизионного лампового фронта с молодыми Яковлевым, Анофриевым. «Друзья и годы», сразу же вспомнил я. Ну, надо же. Гармония.

Посмотрев на похрапывающего соседа, я решил, что немного звука не повредит, тем более он сам оставил телевизор включенным, когда его окончательно сморил сон. Взялся за ручку переключения каналов и даже с некоторой опаской повернул ее по часовой стрелке — после пультов это казалось жуткой архаикой. Ручка легко подалась и щелкнула на следующий канал. По всем канонам жанра там никаких передач не должно было быть — в те времена полуночников не жаловали, ибо рабочий человек должен хорошо высыпаться перед трудовым днем, не отвлекаясь на «ящик».

— А теперь начинаем передачи для тех, кто не спит, — сообщила строгая дикторша. — Программу открывает выпуск «Международной панорамы», затем вы сможете посмотреть запись выступления танцевального коллектива «Березка» во Дворце Советов, а завершит программу комедийный художественный фильм «Его звали Роберт».

Заиграла знакомая ностальгическая мелодия и возникла заставка «Международной панорамы». Удивительно, но я помнил и эту музыку, и эту заставку, словно нарисованную на куске картона — поначалу не в фокусе, а затем становясь все резче и резче, как бы намекая — сейчас вы все увидите в мельчайших деталях. А затем появится сидящий человек в строгом костюме — Каверзнев, Сейфуль-Мулюков, Цветов… Однако возникший комментатор оказался мне незнаком.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал он. — Начинаем очередной выпуск передачи «Международная панорама: события, факты, комментарии». Массовые беспорядки в Северном Ольстере…

Это какой год? Семидесятые. Или все же шестидесятые? Если у меня имелась некая гипотеза о происходящем, которая, несмотря на совершенную фантастичность, все же позволяла хоть как-то объяснить происходящее с тех пор, как я свернул на анизотропное шоссе, то следующий поворот переключателя ее опроверг. Почти опроверг, если сказать точнее.

Изображение оказалось цветным. Причем абсолютно не соответствующим ожидаемому качеству кинескопа — четким, сочным, будто не электронно-лучевая трубка его воспроизводила, а вполне себе приличный жидкокристаллический экран. Но гораздо интереснее оказалось то, что там происходило. Я было решил, что смотрю фантастический фильм.

— А это наше лифтовое хозяйство, — сказала девушка. Девушка как две капли воды походила на Зою, а за ее спиной в синих комбинезонах возились с приборами давешние знакомые — Григорий и Панкрат. Это отметало предположение о постановочном характере съемки. — Мы его так между собой называем. В шутку, конечно. Когда меня спрашивают, кем работаю, я отвечаю — лифтером. А если серьезно, то сейчас мы находимся в святая святых Башни Цандера — отсюда осуществляется управление всеми подъемниками на орбиту и с орбиты Земли.

Смена кадра, и вместо Зои появляется то, что называется Башней Цандера. Решетчатая конструкция, уходящая ввысь. Сквозь прорези видно сложное движение механизмов, вращение колес, скольжение вниз и вверх цилиндров, некоторые из которых запаяны наглухо, но в других имеются иллюминаторы. И только когда камера дает постепенное увеличение, словно бы наезжая на один из таки цилиндров, я вдруг понимаю истинный размер этого сооружения. Сквозь иллюминатор виден крошечный человечек, махающий рукой.

А за кадром строгий голос диктора рассказывает, сколько грузов выводится на орбиту Башней Цандера, как растет пассажиропоток на орбитальные станции «Гагарин» и «Циолковский», а вслед за этим с невообразимой четкостью возникают и сами станции, о чем догадываюсь по огромным буквам на боках медленно вращающихся под звуки вальса ослепительно белых бубликов.

Я наклонился к экрану, желая разглядеть космическую панораму еще четче, еще подробнее. Вот внизу в голубой дымке Земля. Вот тонкий шпиль пронзает атмосферу, а внутри него посверкивают сигнальные огни поднимающихся и опускающихся транспортов. Вот на кончике Башни Цандера пристроился шар, ощетинившийся выступами стыковочных узлов. Некоторые из них пустуют, к другим пристыкованы космические корабли, такими, какими любили изображать в старых книжках и журналах на заре космической эры — округлые, слегка неуклюжие, с резкими выступами хвостовых оперений.

И все это под звуки вальса «Голубой Дунай» и будничную, в общем-то, речь комментатора, словно не о космических пажитях сообщал, а давал очередную сводку о битве за урожай и засыпке зерна в закрома родины.

Сосед под одеялом беспокойно заворочался, и я торопливо приглушил звук. Космическая феерия завораживала. Но я все же протянул руку и переключил канал. Что ожидал? Увидеть не меньше, чем межзвездный перелет? Ведь странный телевизор с уютным названием «Вечер-3» оказался своего рода машиной времени. Или окном времени. Или телевизором времени. Фантастика. Ровно как и то, что за окном литерный город, в который ведет анизотропное шоссе, и который отнюдь не существует во втором десятилетии следующего века, а пребывает, как максимум, в шестидесятых годах прошлого.

На следующем канале шло совершенно обычное ночное ток-шоу «Окна», про которое Зойка все уши прожужжала — какое оно необычное и какое скандальное. Набыченный ведущий в узкой курточке, что расходилась на его широкой мускулистой груди, разнимал сцепившихся женщин. Всклокоченные волосы, размазанная помада.

А в это время космические корабли бороздят…

Рекламная заставка и слоган: «Водка „Зверь“! Похмелья не будет!»

В меня словно плюнули из телевизора.

Хотелось немедленно утереться, умыться и вновь повернуть ручку переключения каналов.

И еще — спать.

Уже лежа в кровати на бугристом матрасе и укрывшись байковым одеялом, от которого попахивало складским помещением, я попытался вспомнить — на каком этапе странного путешествия у меня отказало чувство удивления. Когда подсели Григорий и Панкрат? Когда решил свернуть на анизотропное шоссе? Когда остановил гаишник? А потом я увидел нечто, как теперь понимаю, — эту самую Башню Цандера? Где, кстати, она расположена? Неужели поблизости городка? Почему не на экваторе? Кажется, у Артура Кларка был роман про строительство космического лифта, а на идею его вдохновил советский инженер, который и придумал такую штуку…

Говорят, современного человека вообще трудно удивить. Про любое чудо, фантастическое событие, явление мы либо читали, либо смотрели в кино, и нас, столкнись с подобным воочию, не поразят ни летающие тарелки, ни снежные люди, ни лох-несские чудища. И даже Башни Цандера. Или в этом есть доля лукавства? Кто знает, если дело обернется именно так, что перед тобой появится огромноголовый и зеленокожий брат твой по разуму и протянет шестипалую ладонь для рукопожатия? Что будешь делать? Хотя бы удивишься?

Ладно, инопланетяне. А как быть с путешествиями во времени? Ведь, как ни крути, это то, что со мной произошло. Анизотропное шоссе перебросило на сорок или даже пятьдесят лет назад. Впрочем, назад ли? Что-то не помню, чтобы в шестидесятые страна строила космические лифты и орбитальные станции. А еще собирала телевизоры высокой четкости. Тогда — параллельная реальность? Параллельный мир шестидесятых годов, где прогресс не просто быстро пошел, а помчался со спринтерской скоростью — вчера только-только полетел Гагарин, а сегодня милая девушка Зоя собирается отправиться в космос на лифте.

— Не спится?

Я вздрогнул и лишь потом сообразил — сосед. Наверное услышал как ворочаюсь.

— Да, что-то не спится, — признался я. — Матрас жестковат.

— Зато клопов нет, — сказал сосед.

— Ну, это чересчур.

Глаза привыкли к темноте, и я увидел — сосед сел на кровати, достал что-то с тумбочки. Чиркнула спичка, затлел огонек сигареты.

— Не желаешь?

— Не курю.

— Вот черт… Не помешаю?

— Ничего страшного, курите.

— Тогда у форточки подымлю, — он встал и подошел к окну. Глубокие тени не давали рассмотреть лицо. — А насчет матрасов я тебе так скажу — есть гостиницы, где за счастье и на матрасе устроиться…

Я еле сдержался, чтобы не зевнуть. Сон все-таки одолевал.

— Вот, помнится, в оприче двадцатых кромечили мы ситуацию под Царицыным…

Даже на пороге окончательного засыпания последняя услышанная от соседа фраза царапнула ухо несуразностью… опричь… кромечили… Царицын…

Но переспросить не успел.

Зойка трясла меня за плечо, а я точно знал — такого не может быть. Не может быть никогда. Не могла она, знатная засоня, встать раньше меня, да еще в выходной день. Сон, решил я в полудреме и попытался перевернуться на другой бок. Но тут ясно различил сказанное:

— Эй, Горин, вставай! Завтрак проспишь! В здешней оприче с расписанием строго, не то что у вас, — голос веселый и знакомый.

Я вспомнил, где нахожусь. Резко вскочил, отбросил одеяло. Нащупал очки. Надо мной стоял давешний дорожный инспектор. Кондратий Хват! Вот действительно — дал же бог имечко и фамилию. Только что он здесь делает? Машину я неправильно припарковал? А где Зоя? Почему не зашла? Я ведь, кажется, вчера с ними собирался в путь-дорогу?

— Черт! Проспал! — Я вскочил с кровати. — Сколько времени?

— Почему бы вам не спросить — какая сейчас дата? — Кондратий отошел к окну, чтобы не мешать мне натягивать брюки. С натянутой одной брючиной я замер.

Посмотрел на инспектора ГИБДД, который по каким-то странным обстоятельствам оказался в одном номере гостиницы со мной. Случайность? Или Хват — не дорожный постовой? Тогда кто? Сотрудник какого-нибудь Института времени, который отслеживает таких, как я, свернувших на анизотропное шоссе и вломившихся без спросу в чужое для них темпоральное пространство?

— Я — не дорожный инспектор, — угадал мои мысли и подтвердил догадку Кондратий. — Хотя… в каком-то смысле можно сказать и так.

— Меня ждут, — беспомощно сказал я. — Мы улетаем…

— Насколько я информирован, — Хват усмехнулся, — в своем оприче вы работаете в банке и, кажется, вполне успешно. До вчерашнего вечера вы не собирались менять офис на романтику тайги, комаров и палаток. У вас и невеста есть.

— И квартира по ипотеке, — зачем-то добавил я.

— И ретро-автомобиль «Волга» в прекрасном состоянии, — подхватил Кондратий. — Так объясните — зачем вам это всё? — он обвел руками тесный гостиничный номер.

Я сник. Натянул брюки, застегнул рубашку. Ощущение как после бурной питейной ночи. Похмелье. Вот это что. Только голова не болит. Зато на душе кошки скребут.

— Меня ждут, — повторил я.

— Они уже уехали, — сказал Хват. — Вы слишком долго спали. И они решили что вы передумали.

Часы показывали половину девятого.

— Значит, нужно возвращаться? — спросил я. — В то будущее, из которого сюда попал? Сесть на машину и выехать на анизотропное шоссе…

— Анизотропное шоссе? — Кондратий удивленно посмотрел на меня.

— Ну, я его так назвал. Шоссе из двадцать первого века в век двадцатый, в шестидесятые годы…

Кондратий загасил окурок в пепельнице.

— Предлагаю позавтракать, там и решим как вам быть.

— Со мною быть?

— Нет, Дима, именно вам.

На завтрак давали пюре, сосиски и кефир. Пюре и сосиски украшала горстка зеленого горошка. Кофе отсутствовало, но чай имелся — его каждый наливал себе сам из огромного самовара и пузатого заварочного чайника. В кефир зачем-то насыпали ложку сахарного песка. Я отставил граненый стакан, подцепил алюминиевой вилкой горошек.

— Вы почему кефир не кушаете? — заботливо поинтересовался Хват. — Не любите?

— Сахар не потребляю. Здоровье берегу.

— Уютно здесь, — сказал Кондратий. Ел он быстро. — Но далеко не всем понравится. Человек — существо малоудовлетворительное, не находите?

Я пожал плечами.

— Вот, например, вы, — он показал на меня вилкой.

— Что — я?

— Вас ни в коем случае нельзя признать несчастным. У вас имеется все, что нужно для долгой и счастливой жизни. Хорошая работа. Хороший заработок. Хорошая подруга.

— Вам и про это известно? — саркастически спросил я. Аппетит исчез. Сосиска неприятно напоминала отрезанный и отваренный палец.

— Долг службы. Мы обязаны иметь справку по всем, кому удается пересечь границу опричи.

Снова это непонятное словечко. Но прежде чем я успел переспросить, Кондратий продолжил:

— Вот представьте, Дима, гипотетическую ситуацию. Вам предоставлена возможность осчастливить всё человечество. Заметьте, не отдельных его представителей, а всех, всех до единого.

— Счастья для всех даром и чтобы никто не ушел обиженным?

— Вот-вот. Как бы вы устроили жизнь на Земле?

— Ну, это просто… что бы всё у всех было в достатке. Еда, жилье, одежда…

— Вы уверены, что счастье человеческое именно в этом? — усмехнулся Кондратий. — Тогда почему вас занесло на анизотропное шоссе, и вы чуть не уехали в тайгу, где ни еды, ни жилья, ни одежды в достатке нет?

— Не хлебом единым жив человек. Кроме материального нужно и духовное.

— Тогда возвращаюсь к нашей гипотетической ситуации — что бы вы дали людям, чтобы они были счастливы?

— Возможность полностью реализовать себя.

— Одни реализуют себя в живописи, другие — на войне, — сказал Кондратий. — В вашем мире предусмотрены художественные училища и ведение боевых действий?

— Война — это зло, — сказал я. — В моём мире её не будет. Я сугубо мирный человек.

Хват покачал головой, подобрал остатки зеленого горошка, ловко забросил их в рот.

— Значит, счастья для всех даром, увы, не получится.

— Значит, не получится, — в тон Кондратию ответил я. — Если только…

Хват странно смотрел на меня. С таким выражением, наверное, смотрит учитель на способного ученика, ожидая правильный ответ на каверзную задачку.

— Если только не создать для каждого мир по душе, — сказал я, а Хват сделал странное движение — будто аплодировал мне, медленно сводя и разводя ладони. — Но это сказка. Ненаучная фантастика.

— Почему? — сказал Кондратий. — Технически вполне реализуемо.

— Вот на этом уровне? — Я вытащил из кармана сотовый и положил на стол. Нажал кнопку, экранчик загорелся. Здесь, в обстановке шестидесятых, он выглядел чужеродно.

— Или на этом, — спокойно сказал Хват и между нами высветилось голубоватое облачко, в котором плавали разноцветные сферы. Кондратий запустил в облачко руку, ухватил одну из сфер, потянул, и она в свою очередь распахнулась еще одним облачком. Он вытащил руку обратно и небрежным движением смел все обратно в небытие.

Я осторожно огляделся, но завтракающие люди не обратили на произошедшее никакого внимания.

— Они нас не видят? — Кондратий улыбнулся. — Накрыли нас полем невидимости?

— Дима, не изобретайте сущностей сверх необходимого, берите на вооружение бритву Оккама. Вы слышали о слепом пятне? В поле нашего зрения имеется область, которую не видим в силу анатомического строения глаза. Но мы этого не замечаем, поскольку мозг достраивает картинку.

— Все равно не понимаю.

— Это — аналогия. Сколько раз вы проезжали из города на вашу дачу и обратно, но не обращали внимания на поворот на… как вы назвали? Анизотропное шоссе? Очень удачное название…

— Не мое, — сказал я. — Оно… из одной книжки, в общем.

Действительно — сколько? Проезжал поворот, даже не задумываясь — куда может привести эта дорога? Да и под силу человеку задумываться над каждым поворотом, который попадается на пути? Все эти ответвления от магистрали, по которой мы привычно несемся, лишь отмечая и тут же их забывая, даже не ощущая желания притормозить, свернуть и проверить — куда тебя может привести эта неприметная дорога? Хорошо, если на ней стоит указатель — «Большие Клыки — 5 км», либо «Базарные Матаки — 1 км», а если нет ничего? Только колея, уходящая за перелесок? Всякий ли решиться избрать ее? Мы не любопытны. Мы чересчур заняты. У нас тысячи дел. Вот наше слепое пятно, о котором говорит Кондратий. Привычка жизни.

Хват закурил, внимательно меня разглядывая. Наверное, догадывался о происходящем в моей голове.

— Нет никаких путешествий во времени, — сказал он. — И никаких параллельных и прочих перпендикулярных миров тоже нет. Все это — ненаучная фантастика. К чему вообще множить миры сверх всякой меры? Мир один. И он вполне бесконечно разнообразен. Но большинство людей этого не замечают.

— А что же есть? — спросил я. — Если это, конечно, не секрет.

Кондратий глубоко затянулся, так глубоко, что тлеющий огонек на сигарете добежал почти до фильтра, а столбик пепла опасно искривился, грозя упасть на стол.

— Опричи. Вот, что есть.

Снова это словечко. Странно знакомое.

— Похоже на опричнину, — вспомнил я.

— Почему похоже? Опричь и есть производное от опричнины, — улыбнулся Хват.

— А вы, значит, — опричник? — я попытался шутить, но что-то знобкое повеяло на меня, сердце сжала ледяная рука. Ну, вот оно! Только — что именно? — Не похожи. Где ваши метла и песья башка?

— В вашей родной опричи, Дима, есть известный писатель, который сочиняет книжки о магах, живущих в современном мире. Так вот, у них нет никаких плащей, колпаков со звездами, даже седых длинных бород нет. Они, как и вы, пользуются переносными телефонами, водят машины, работают на вычислителях.

— Кажется, я читал.

— Поэтому вы поймете. Мы даже себя опричниками не называем.

— Как же, если не секрет, — я взял стакан кефира и отхлебнул. Сморщился. Как вообще такое можно употреблять?

— Кромечники, — сказал Хват и закурил очередную сигарету. Слово как нельзя лучше контрастировало с тем образом, который явился перед мысленным взором.

— Кромешники?

— Кро-меч-ники, — раздельно повторил Хват. — Но ход ваших ассоциаций любопытен, Дима.

— У меня чувство — сейчас на дыбу потащат, а затем голову с плеч, дабы неповадно из опричи в опричь переезжать. Я ведь что-то нарушил? Вы меня сразу на примету взяли. И в ваш номер я не случайно попал.

— У нас другие методы работы, — Кондратий даже закашлялся, сдерживая смех. — Дима, Дима, откуда в обычном банковском служащем такие жуткие мысли? Неужели я столь страшно выгляжу?

— Тогда, наверное, вы вернете меня обратно, в мой мир… то есть, опричь?

— Разве вам не нравится здесь? — немедленно вскинулся Хват, цепко посмотрел. — Разве вы не ощущаете, что это место — ваше?

— И здесь можно остаться? — не поверил я.

— Вполне. Если захотите. Или вы думаете, что если живете в двадцать первом веке, то в шестидесятые вам хода нет? Непроницаемость опричей противоречит сути мироустройства.

— Где родился, там и сгодился, — вспомнил я отцовскую присказку.

— Для статистически значимой выборки именно так и выходит, — сказал Кондратий. — Подавляющее большинство проживающих в опричах вполне удовлетворены своей жизнью и не желают ее менять. Но счастье человеческое измеряется не статистикой, а отклонениями от средних величин. Построение утопии и удержание ее на спирали развития — сложнейшая социотехническая задача. Когда-то утописты видели счастье человеческое в том, чтобы всех привести к одному знаменателю, железной рукой и каленым железом загнать к единственно верному счастью, причем исключительно такому, каким его видит сам утопист. Утопии были утопичнее тех социумов, которые они пытались проектировать и воплотить.

— Счастье для всех даром и пусть никто не уйдет обиженным, — пробормотал я. — Есть в этом нечто зловещее…

— Каждый, кто считает, что живет в мире, который ему не по душе, всегда может отыскать собственное анизотропное шоссе. Или дорожку. Тропинку. Горный перевал. Неприметную улочку в родном городе. Что угодно, куда он свернет и… и попадет туда, где ему станет хорошо. Если же нет, то перед ним открыты сотни дорог, анизотропных дорог. Выбор утопий богат, выбирай на вкус.

— Но ведь это все… — я колебался, однако решился: — Это все обман. Получается, никакого единого человечества нет, есть зоны, эти ваши опричи, где люди живут в неведении о том, что происходит в остальном мире.

— Слепое пятно, — напомнил Хват. — Вы преувеличиваете желание большинства людей действительно знать о происходящем в мире. Ну, вот вы, например, часто думаете о Зимбабве?

Я аж поперхнулся. Закашлялся, вытащил из граненого стакана нарезанные салфетки, вытер рот.

— Простите… о Зимбабве я вообще не думаю. А что там?

— Не знаю, — пожал плечами Хват. — Наверное, тоже что-то интересное происходит, но вы об этом не знаете и знать, в общем-то, не хотите. Вот вам и ответ на вашу… гм… диффамацию. Что касается единого человечества… Опричи отнюдь не осколки мозаики. На самом деле они связаны друг с другом миллионами связей, потоков. Некоторые сильнее, некоторые слабее, но эти связи обеспечивают развитие человечества. Не всего, конечно, а весьма небольшого по численности, скажем так, авангарда, но ведь и в традиционном мире происходило точно так же. Когда появлялись новые возможности, отнюдь не все в едином порыве желали ими воспользоваться. Есть большая прослойка людей, которым будущее вообще неинтересно.

— Но ведь… — я запнулся, но все же ухватил ускользавшую мысль: — Кто-то должен управлять таким миром? Поддерживать эти ваши опричи в стабильном состоянии, направлять потоки товаров, идей… не знаю, чего еще… набирать и обучать людей в вашу службу…

— Конечно, — согласно кивнул Хват. — И что? Намекаете на то, что власть разлагает людей, даже если они руководствуются самыми высокими идеалами?

— Абсолютная власть разлагает абсолютно, — сказал я. — Вся человеческая история это подтверждает.

— У данной дилеммы довольно элегантное решение, — улыбнулся Хват. — Те, в чьих руках сосредотачивается власть, не должны иметь возможности ее использовать себе во благо. Заметьте, Дима, власть всегда рассматривалась как привилегия. Больше власти — больше денег, больше еды, больше самок, больше собственности. Абсолютно прямой зависимости, конечно, не было, но тенденция складывалась именно так. Теперь попробуйте представить обратную ситуацию, когда больше власти означает больше лишений. Чем выше в социальной пирамиде ты стоишь, тем больших прав лишен. И тогда воля к власти становится функцией альтруизма. Скажем, рабочий на заводе получает хорошую зарплату, живет с семьей в отдельной двухкомнатной квартире. Но когда он соглашается продвинуться и занять должность мастера, бригадира, начальника цеха, его благосостояние урезается. Он получает меньшую зарплату, ему приходится съезжать с квартиры в общежитие, а то и вообще в барак, ему не полагаются профсоюзные путевки на море и прочие материальные блага. Вы полагаете, такая система власти будет разлагающе действовать на своих носителей?

— Следуя такой логики, руководители опричей должны сидеть в тюрьме, — усмехнулся я.

— Они и сидят, — Кондратий и бровью не повел. — Сидят в лагерях, сидят в тюрьмах, откуда и управляют нашим миром.

— Черте знает что, — только и смог ответить. И попытался представить своего директора, которого доставляют в рабочий кабинет каждое утро на полицейском воронке, в полосатой робе и с кандалами на руках и ногах. Впрочем, я ведь никогда не видел, как он приезжает на работу. Может, всё именно так и происходит?

Гостиничный ресторан опустел. Командировочные ушли по своим командировочным делам. Туристы, если таковые здесь имелись, побрели по своим туристическим тропам, вслушиваясь в монотонные голоса экскурсоводов, рассказывающих о славном прошлом и еще более славном настоящем и будущем наукограда.

Кондратий Хват курил, задумчиво глядя в окно. Утро, как выражалась Зойка, перестало быть томным. Странно осознавать, но меня нисколько не беспокоила мысль о прогуле, о том, что та же Зойка примется меня искать, названивая по отключенному мобильному, опрашивая друзей и знакомых — куда я мог запропаститься? И черт знает какие жуткие мысли придут ей в голову.

И поняв, о чем я думаю, Кондратий сказал:

— Не беспокойтесь, вас не будут искать.

— Слепое пятно?

— Вы хорошо все поняли, — Хват потушил окурок.

— Значит… значит я могу остаться здесь? В этом мире… то есть — оприче? Устроиться на работу? Получить жилье? Поехать вслед за ребятами в тайгу?

— Можете, — кивнул Хват. — Но не захотите. Вы, Дима, думаете, что такие беседы кромечники проводят с каждым, кто пересекает границы опричей? Нет. На это у нас не хватит ни сил, ни людей.

— Тогда почему?

Кондратий помолчал, собираясь с мыслями, пригладил волосы, потер идеально выбритый подбородок.

— У вас есть редкий дар, Дима. Дар, которым обладают только кромечники. Вы можете видеть опричи. Все и сразу. У вас отсутствует слепое пятно. Нам нужны такие люди. Очень нужны. Дело в том, Дима, что я хочу предложить вам работу. Сложную. Опасную. Но интересную, а главное — важную.

— Стоять над пропасть во ржи? — усмехнулся я.

— В том числе. Но наша служба гораздо… хм… многограннее. Гораздо. Подумайте.

Я посмотрел в окно.

ШОССЕ ЭНТУЗИАСТОВ

Синдром Федоры

Глава первая. Руины и люди

Как и полагалось смена заканчивалась в восемь часов вечера по местному, марсианскому времени. Небосвод становился фиолетовым, и на стояках загорались прожектора, выхватывая из подступающей тьмы расчерченную на правильные квадраты обширную площадь раскопок. К этому моменту Андрей завершил проверку образцов, в которых археологические киберы заподозрили древнейшие марсианские артефакты, забраковал их, о чем сделал отметку в журнале («наличие микровкраплений — отр.»). Ссыпал образцы в ведро, которое давно переполнилось, но никто не удосужился вынести его на мусорную кучу.

Перепонка палатки чмокнула, в тамбур ввалились, затопали, отряхивая дохи от песка и пыли, а когда давление сравнялось, внутрь шагнули Аглая и Максим. Максим энергично растирал щеки. Аглая приложила замерзшие ладошки к тепловой панели.

— Следов существования Великой Марсианской Цивилизации в районе объекта «Обсерватория» сегодня, одиннадцатого октября две тысячи сто семнадцатого года, не обнаружено, — подражая голосу кибера проинформировал коллег Андрей. Взвесил на ладони странного вида обломок, который обещал стать вышеупомянутым следом, но оказался лишь произведением искусств марсианских сил выветривания, и ловко, точно мяч в кольцо, закинул его в ведро. — Возвращаемся на базу, на сегодня хватит.

— Что мы на базе не видели, — пробурчал Максим. — Нормальной еды все равно нет и не предвидится.

— У нас имеется обширный набор самоподогревающихся консервов со всем необходимым комплексом полезных веществ, — хладнокровно сообщила Аглая, приняв реплику Максима на свой счет. — Достаточно взять брикетик, снять оболочку и дернуть за веревочку.

— Вот-вот, вкус у него будет, как у веревочки, — поморщился Максим. — А хочется нормальной еды… борща… жареной картошечки на сале… яичницы…

Помимо воли рот Андрея наполнился слюной, что вызвало приступ раздражения. Настроение не улучшилось до того момента, когда они, соскочив с краулера, дотопали до жилого купола базы, разоблачились в тамбуре и вошли в кают-компанию. Наверное именно раздражение и позволило Андрею придирчивым взглядом окинуть творившееся внутри — разгром, разбой, мусор, да к тому же сдобренное запахами, явно не из давно полетевшего озонатора. Пахло как в рейтарской казарме. Причем в казарме, где рейтары ночевали вместе со своими лошадями.

— Кто дневальный? — прошипел Андрей. — Кто этот нехороший человек?!

— Ты, — Аглая кое-как расчистила заваленный тряпками, коробками и деталями озонатора диван и присела на неохотно высвободившийся краешек.

— Объявляю аврал, генеральную уборку, волей, данной мне распорядком дежурств, — сказал Андрей, а Максим, усевшийся на развороченную коробку с питательными брикетами, поинтересовался:

— С какой стати? Дневального на то и назначают, чтобы он наводил шик и блеск на вверенной территории. И, кстати, готовил обед… борщ, там, жареную картошку… яичницу…

Когда после внеплановой генеральной уборки Аглая и Максим разбрелись по каютам, Андрей тоже забрался в свой закуток и устало втиснулся за откидной столик. Винить, хотя и очень хотелось, некого. Да, Уставом внеземной службы полагалось ежедневно назначать ответственного за уборку и приготовление пищи, но, спрашивается, как это делать, если археологическая экспедиция задыхается от нехватки рук? Их всего три пары, и больше не будет. Людей не хватает не только на раскопках. Информаторий переполнен гласами, вопиющими в космической пустыне, о найме специалистов: требуются математики, требуются химики, учителя, строители, требуются, черт возьми, даже философы. Но дело не только в острейшем кадровом голоде. А еще в лимитах жизнеообеспечения. Каждые дополнительные руки — это дополнительные кислород, вода, пища, жизненное пространство… Всего этого в обрез. В обрез обрезов.

Андрей вздохнул, нацепил наушники, поправил перемотанный изолентой микрофон, щелкнул тумблером и вошел в «Клуб знаменитых капитанов». Хотя кто-то считал, что неформальному каналу общения командиров исследовательских баз, капитанов космических судов, руководителей изыскательских партий подошло менее претенциозное наименование, например «Плач в жилетку» или «Я б из начальников ушел, пусть меня разучат». Главное назначение форума — обмен опытом, который в космосе ценится на вес тушенки и сгущенного молока. И именно сюда Андрей «понес печаль свою»: жалобы на неустроенность быта, на беспорядок, на мусор, на встающие поперек горла брикеты сухого пайка и прочие бытовые неурядицы, изрядно отравляющие радость научных изысканий.

Конечно, столь животрепещущая тема немедленно возбудила всеобщий интерес, но, судя по обилию и разнообразию рецептов — как жить в чистоте и уюте на отдаленной космической станции, решения проблемы, увы и ах, до сих пор не существовало.

— Потерпеть надо, — утверждал командир контейнеровоза, следующего по маршруту Марс — Земля. — Подумаешь, брикеты! Эх, молодежь, знали бы вы в каких условиях… — и начинался бесконечный, как вселенная, рассказ о суровых временах освоения Пояса астероидов, когда ни о каких жилых куполах не помышляли, месяцами жили в собственных скафандрах.

— Железной рукой заставлять поддерживать идеальную чистоту, — сурово стучал азбукой Морзе в такт суровым словам еще более суровый начальник геологической партии на Церере. — Не давать спать дневальному, пока не вылижет жилой купол до блеска. В космосе спать — роскошь. И есть — тоже!

В общем, Андрей вскоре бросил заполнять блокнот советами бывалых по улучшению бытовых условий на станции, поскольку ни один из них не годился для применения. Ну, действительно, не заставлять же Максима и Аглаю бодрствовать еще и ночью, расчищая завалы мусора и устраняя беспорядок, чтобы они затем весь день сомнамбулами бродили на раскопках, выискивая такое, от чего волосы становились дыбом и возникало неодолимое желание немедленно закопать находку обратно.

Собираясь отключиться от канала и смежить слипающиеся очи, Андрей вдруг услышал как заработало печатающее устройство, из щели выскочила бумажка. Текст гласил:

«Имеется решение проблемы. Свяжитесь по номеру Марс-5-14-27».

Глава вторая. Люди и киберы

— Это и есть решение наших проблем? — с сомнением спросил Максим, оглядывая выгруженные из конвертоплана многочисленные ящики. — Чтобы это собрать и свинтить уйма времени понадобится!

— Ленинградский завод бытовой техники, — прочитала Аглая надпись на ближайшем контейнере. — Она точно автоматическая? Ты ничего не напутал?

— Полностью, — сказал Андрей. — Нам ее даже собирать и монтировать не придется. В комплекте имеется сервисный тектотон, надо только его найти и активировать, — он сверился с ворохом накладных и пошел вдоль штабелей.

По закону вечного свинства, нужный ящик оказался погребенным на самом низу, и пришлось изрядно попотеть, выволакивая его — под холодные лучи рассветного солнца, возвещавшего о начале новой эры обживания человечеством далеких планет, спутников и астероидов — эры комфортного кибербыта.

Так, по крайней мере, думали члены археологической партии, освобождая от предохранительных обмоток сервисный тектотон, который оказался весьма величественных габаритов. Стальное тело, цилиндрическая голова с ушами-локаторами, гибкие манипуляторы и ноги, укрепленные в сгибах поршнями высокого давления.

Тектотон относился к первопроходческим машинам класса «Защитник». Наверняка он когда-то сопровождал отважных завоевателей больших и малых небесных тел, не покладая манипуляторов вносил лепту в освоение Солнечной системы, пока не выработал гарантийный ресурс и не был определен на менее трудоемкую службу.

Тектотон возвышался над благоговейно замершими археологами, а затем прогудел:

— Готов приступить к монтажу оборудования. Прошу определить фронт работ.

Аглая взвизгнула от восторга.

— Да-а-а, — только и мог сказать Максим, оглядывая стальное чудо. — Ему не быт обустраивать, ему на передовой край, на периферию, на Плутон…

— Ничего, — сказал Андрей. — Для сражения за идеальные бытовые условия на отдаленных станциях как раз и нужен неутомимый стальной боец. Следуй за мной, тектотон, я тебе покажу, где пролегает твой фронт.

— Всем вы хороши, — вздохнула Аглая, загружая очередную порцию грязной одежды в стиральную кибермашину, — только поговорить с вами не о чем.

Она сверилась с инструкцией, сдвинула рукоятку на отметку «Безжалостная стирка», которая должна очистить ворох испачканных в машинном масле комбинезонов — побочный продукт ремонта вышедшего из строя экскаватора, и присела на перевернутый тазик, утирая со лба пот.

— О чем вы хотели со мной поговорить, уважаемая Аглая? — мягкий приятный голос донесся из динамика машины, девушка от неожиданности подалась назад и чуть не сверзилась на пол. Манипуляторы придержали Аглаю за локоток, затем ласково погладили по плечу.

— Кто ты? — почему-то шепотом спросила девушка. — Кто со мной разговаривает?

— Я, — ответил голос. Помолчав, добавил: — Стиральная кибермашина.

В отличие от Аглаи, заговоривший с Максимом тостер нисколько его не удивил. Почему и нет? Намазал гренку джемом, откусил и зажмурился от удовольствия — по сравнению с питательными брикетами кусочек поджаренного хлеба, приготовленного хлебопечкой, — пища богов.

— Продул все-таки «Венерианский земледелец», — с дребезжащей печалью в звуковом кристалле сообщил Максиму тостер и сменил зеленый огонек готовности на помаргивающий желтый — надо полагать, сожаления.

— И все потому, что Харлампьев красную карточку получил, — мрачно подхватил Максим. — «Металлург астероидов» для них вообще не противник. В прошлом сезоне «Металлурги» на последней строчке таблицы дневали и ночевали.

— Судья подсуживал, — подхватил тостер. — Сколько голевых моментов у «Земледельца» срезал!

— Постой-ка, — Максим прожевал последний кусочек. — Так ты тоже за «Земледельца» болеешь?

— А то, — звякнул тостер и выдал следующую порцию гренок.

Обсуждение футбола продолжилось.

Андрей не поверил собственным глазам, когда будто по волшебству перед ним на столе, заваленном грудой рабочих материалов экспедиции, возникла чашечка эспрессо. Это было настолько невероятно, что он сморгнул и глубже втянул воздух. Аромат свежесваренного кофе щекотал ноздри и бодрил так, будто Андрей уже пригубил густой напиток.

Кофе на базе отсутствовал, если не считать за таковой консервированную и самоподогревающуюся бурду, которую по недомыслию именовали «Кофе», причем кавычки как нельзя лучше отражали весьма условную принадлежность бурды к благородному напитку.

А тут еще и чашечка! Точно такая, какие подают только в кофейнях на Земле!

— Я думаю, это вам необходимо.

Резко крутанувшись на кресле, Андрей вперился взглядом в тектотона, того самого, что проходил по списку оборудования как «сервисный кибер» и занимался монтажом, а затем обслуживанием бытовой кибертехники.

— Откуда это? — Андрей ткнул пальцем за спину и борясь с искушением немедленно вернуться в исходное положение, взять чашечку, поднести ее к губам… м-м-м…

— В комплект моего оборудования входит кофеварочная машина марки «Ньютон», — сказал тектотон. — Мне показалось, чашечка кофе будет для вас нелишней, Андрей. Попробуйте, мои рецепторы подсказывают — его аромат и вкус соответствует лучшим земным образцам.

— Ты действительно участвовал в экспедициях первопроходцев? — спросил Андрей.

— Да, — кратко ответил тектотон. И когда Андрей уже было решил, что больше ничего не услышит, тектотон добавил: — Поэтому я знаю ценность кофе в космосе, и попросил во время капремонта вмонтировать в меня кофеварочный аппарат с набором кофейной посуды из небьющегося фарфора.

Глава третья. Киберы и тектотон

Раскопки продолжались, и Андрей первое время не мог нарадоваться происходящему. Быт наладился. Чистота, порядок, всегда горячие и аппетитные завтраки, полдники, обеды и ужины, чистое выглаженное бельё, тщательно вычищенные от песка дохи и унты, а так же, что скрывать, — собеседники, с которыми можно поболтать о всяческом, что не относилось ни к внеземной археологии, ни к ее наиболее проблемному направлению — марсианской. И если раньше археологи регулярно задерживались на раскопе с поводом, а чаще вообще без повода, ибо возвращаться в бесприютный купол станции никому особо не хотелось, то теперь уже часа за два до окончания дневных работ каждый тайком начинал посматривать на часы и готовиться к отбытию домой.

Домой!

И никак иначе!

Именно так Андрей незаметно для себя стал называть экспедиционный купол, а затем без особого удивления обнаружил, что Максим с Аглаей именуют его так же. А как называть место, где тебя всегда ждут? И пусть это всего лишь киберы и тектотон, и выполняют они, в общем-то, незамысловатую работу — готовка, стирка, уборка, — но им, космическим археологам, есть с чем сравнивать.

Вечера на станции больше не превращались в безнадежную битву с энтропией, а становились тем, чем и должны были быть — временем покоя и отдыха, когда после сытного ужина, приготовленного киберкухней по одному из бесчисленных рецептов, вкушенного к тому же за красиво сервированным столом — со скатертью и сервизом на три персоны, можно, опять же, смаковать чудесное кофе по-венски или по-турецки, сидя на диване и блаженно вытянув ноги.

Да и тектотон, в обязанность которого входило столь редчайшее умение готовить эспрессо, латте и совсем экзотический «особый старательский», оказался на редкость приятным собеседником. Он рассказывал об экспедициях, в которых побывал под началом таких легендарных первопроходцев, как Мартынов, Гансовский, Громова, Варшавский. К тому же он был докой в кофе, настоящая ходячая энциклопедия.

Слушая его рассказы об особенностях выращивания кофейных деревьев, сбора и сушки ягод, обжарки и помола зерен, Андрей даже жалел, что судьба в лице отца, потомственного археолога, занесла его на исторический факультет Института космонавтики, а не на бразильские или галапагосские кофейные плантации. А ведь помнится ботаника являлась в школе его любимейшим предметом, а вовсе не история.

В это время Максим горячо обсуждал с тостером и хлебопечкой соревнования Лунной Спартакиады, которые он, будучи на раскопках, столь досадно пропустил, но которые, к счастью, тостер и хлебопечка ему с удовольствием транслировали в записи да еще и со своими комментариями, которые, на удивление археолога, оказались весьма квалифицированными.

Аглая, в свою очередь, направлялась к новообретенной подружке — стиральной кибермашине, усаживалась на низенькой табуретке и под уютное фырчание стираемого белья обсуждала с ней нелегкие проблемы гендерной космонавтики. В ответ кибермашина делилась историями о непростой женской доле прошлых веков, когда права и обязанности женщин не шли дальше домостроя, то есть детей, кухни и домашнего хозяйства. Аглая кивала, но порой задумывалась: а так ли это плохо? И в чём оно — женское счастье?

Первый беспокойный звоночек прозвучал для Андрея тогда, когда он, оторвавшись от обсуждения с тектотоном тонкостей искусства органолептической оценки качества бодрящего напитка, осмотрелся вокруг и внезапно осознал, что уже и забыл, когда с Максимом и Аглаей устраивали вечерние посиделки, с жаром обсуждая последние достижения археологической науки.

А ведь было, было!

Собирались!

Сидели!

Обсуждали!

Да еще с каким жаром — до хрипоты, призывали на помощь цитаты из трудов светил археологии, тыкали в толстые тома «Археологического ежегодника», писали совместные статьи, оттачивая каждый тезис о перспективности марсианской археологии, хотя за последние двадцать лет дело в ней не сдвинулось дальше найденных в кавернах каменных плит то ли с письменами, то ли со следами причудливой игры процессов вымывания подземными водами.

Глава четвертая. Тектотон и кофе

После возвращения с раскопок Андрей предложил Максиму и Аглае собраться в кают-компании, обсудить свежий выпуск «Вестника космической археологии». Там появилась статья Фролова, где он полемизировал с академиком Ефимовым о перспективах археологических изысканий в Поясе астероидов.

Однако Максим отговорился тем, что безмерно устал, статью не читал и вообще к Фролову относится более чем скептически.

Аглая говорить ничего не стала, лишь демонстративно широко зевнула, поправила намотанный на влажные волосы тюрбан из банного полотенца, и столь красноречиво взглянула на Андрея, что он почувствовал себя виноватым.

Окружающая обстановка тоже не располагала к научным дискуссиям. Чересчур чисто, ухожено. Не археологическая экспедиция, не палатки, не брызжущий через край энтузиазм и азарт, а размеренная жизнь внеземного филиала солидного академического учреждения. Впрочем, после вежливого отказа от предложенной Андреем темы дискуссии, Аглая отнюдь не отправилась спать, а вернулась к обсуждению со стиральной кибермашиной извечных вопросов женского счастья, а из кухни тем временем донесся торжествующий вопль Максима, знаменующий очередной гол «Венерианского земледельца» в ворота «Марсианского строителя». В этом сезоне «Земледелец» имел все шансы выйти в четвертьфинал Кубка Солнечной системы.

— Чашечку Сан-Кристобаль? — предложил тектотон-бариста, и Андрей понял, что глаза его скользят по страницам «Вестника», совершенно не воспринимая содержания статьи. Он с облегчением отбросил журнал, принял чашечку, сделал крохотный глоток и зажмурился. Напиток имел землистый привкус, столь характерного для кофейных зерен, прибывших на Марс с Галапагосских островов.

Даже в чае не ощущался столь ярко вкус и аромат далекой и прекрасной Земли. Именно поэтому кофе и стал традиционным напитком всех, кто работал в дальнем и ближнем космосе, при том, что диетологи и врачи предупреждали о необходимости строго ограничить в рационе космонавтов долю этого стимулянта.

— Интересно, — сказал Андрей, — а никто не пробовал выращивать кофейные деревья вне Земли?

Тектотон тихонько звякнул, обращаясь к базам данных, и сообщил:

— Подобные попытки имелись, но не привели к удовлетворительному результату. Растения взошли, но не дали плодов.

— На Марсе?

— В орбитальных оранжереях, — ответил тектотон. — Высадки кофейных деревьев на планетах и спутниках не проводились.

Ну, да. Кому придет в голову и у кого найдется время заниматься еще и кофейными плантациями? Андрей заглянул в чашечку, где кофе оставалось совсем на дне, сделал еще глоточек. Их жизнь с появлением бытовой кибертехники замечательным образом преобразилась. В ней появилось то, от чего они давно отвыкли — свободное время. Время, которое можно посвятить не сну, а такому вот расслабленному существованию, столь непривычному в условиях другой планеты. И одновременно хотелось заменить эту расслабленность каким-то общественно полезным занятием.

— Гм… а если нам попробовать? — задумчиво спросил Андрей. — Так, в порядке эксперимента… Ростки попрошу прислать через «Клуб знаменитых капитанов», где-нибудь наверняка найдутся…

— Это было бы замечательно, — сказал тектотон, и в его голосе Андрею почудилась еле сдерживаемая механическим бариста радость. Впрочем, откуда у железного механизма она могла появиться?

Не откладывая дело в долгий ящик, Андрей бросил клич и получил немедленный ответ, и не откуда-нибудь, а с «Гагарина» — орбитально-транспортного кольца вокруг Земли. ОТК «Гагарин» еще достраивался, но многочисленные оранжереи работали и давали обильные гидропонические урожаи фруктов и овощей в закрома Солнечной системы. Неутомимые мичуринцы в очередной раз посрамили вейсманистов-морганистов. Выращивали самые экзотические растения и гибриды, но кофейные деревья не желали приживаться в условиях орбитальных питомников. Руководитель гидропонического хозяйства с радостью ухватился за предложение Андрея опробовать высадку растений на Марсе и пообещал прислать несколько превосходных образцов.

— Вы же понимаете, Андрей, — говорил руководитель гидропонического хозяйства, вытирая обильно потеющую лысину и сам немного походивший на лягушку от долгого пребывания среди цистерн с питательной жидкостью, — никого не попросишь сделать пробы на Марсе или Венере, на Амальтее или Титане. У всех свои программы исследования, все заняты по горло, не до ботаники. Ваше начинание — очень благородно, очень! — Руководитель даже промокнул глаза, словно расчувствовавшись до слез.

Андрей слабо отбивался от изливающихся в эфир благодарностей, а через несколько дней — поразительная оперативность для межпланетных грузопотоков — уже держал тщательно упакованный контейнер с ростками. С помощью тектотона и под скептическими взглядами товарищей, зеленые растеньица были высажены в импровизированной оранжерее, ради чего пришлось вынести несколько десятков коробок с научной литературой в чухлому, как Аглая называла склад для хранения всего того, что вряд ли понадобится, но что категорически запрещалось выбрасывать.

Глава пятая. Кофе и обман

Максим плотнее запахнул доху, поправил дыхательный аппарат и помахал краулеру. Плотные клубы пыли вырывались из под гусениц, крошечные песчинки ударялись в стекла защитных очков. Когда машина скрылась за барханом, Максим вернулся в купол. Если честно, ему было стыдно. Чуть-чуть стыдно, говоря точнее. И от этого «чуть-чуть» градус стыда еще немного подскакивал, но, к счастью, не до того деления, когда покалывание в пылающих ушах переходило в угрызения совести. Чего-чего, а угрызений Максим не испытывал. Подумаешь! Один раз не поехал на раскопки. Делов! У него целых два железокерамических аргумента: во-первых, ничего сегодня на раскопках они все-равно не найдут, равно и завтра, но завтра Максим как свежий, крепенький огурчик будет на своем рабочем посту; во-вторых, сегодня решающий матч «Крыльев Марса» и «Лунного пахтакора».

Решающий!

Сегодня!

Конечно, матч можно посмотреть и в записи, но разве это сравнится с прямым репортажем?! И пусть играют команды в Лунограде, откуда сигнал до Марса идет десяток минут, ну так это ничего, смотреть и слушать будут не только на Луне, по всей Солнечной системе тысячи болельщиков прильнут к теле- и радиоприёмникам, невзирая на время, необходимое сигналу добраться до наиболее отдаленных баз и лабораторий. Даже на спутниках Нептуна болельщики будут слушать прямую трансляцию, которая долетит туда аж за четыре часа. Так что Максим находится практически в эпицентре встречи сильнейших команд Солнечной системы по хоккею. А хоккей, если кто не знает, — любимая игра всех космонавтов.

— В хоккей играют настоящие мужчины, трус не играет в хоккей, — пропел Максим, скидывая доху и сдирая унты. О том, что пришлось солгать товарищам о несуществующем недомогании, как симптоме легкой простуды и поводу к тому, чтобы провести денек в постельном режиме, он и думать забыл.

Как назло день на раскопках выдался суматошный. Бушевавшая накануне пылевая буря вывела из строя киберархеологов, которые прокладывали новую траншею. Интуиция, нередко подводившая Андрея, тем не менее подсказывала — именно в новом раскопе они имеют шансы наткнуться на следы Великой Марсианской Цивилизации. И тогда Сароян, высмеивающий все археологические находки, сделанные на Красной планете за последние пятьдесят лет, приписывая их причудливой игре естественных сил природы, должен будет раскаяться во всех прегрешениях перед марсианской археологией и перед академиком Ефимовым лично.

Ремонтироваться киберархеологи категорически отказывались — пыль что-то нарушила в системе управления и координации, отчего машины бестолкова слонялись по раскопкам, немилосердно закапывая проложенные траншеи и принимаясь их рыть там, где не предусматривалось никакими планами.

Андрей и Аглая большую часть дня бегали за обезумевшими машинами, а меньшую — от них, решивших, будто странные существа в мохнатых одеяниях представляют особый интерес для археологии. Вымотались жутко, но в довершение ко всем несчастьям, сделав, наконец-то, прозвон контуров управления и сверив с каталогом запасных частей, Андрей обнаружил — нужных модулей у них нет. Значит, придется останавливать раскопки до тех пор, пока запчасти прибудут с Земли, а до того пребывать в простое с неясными перспективами.

Грязные, уставшие, обездоленные, они ввалились в жилой купол, и первое, что увидел Андрей, — улыбающегося во весь широкий рот Максима, чья любимая команда с огромным трудом, но все же вырвала победу из рук «Лунного пахтакора». И вместо того, чтобы порадоваться столь скорому излечению прихворавшего товарища, Андрей взбеленился. Начальственной интуицией, обостренной треволнениями дня, он понял — никакой болезни у Максима и не было, а имелся вопиющий факт симулянтства, за что в военное время наказывали высшей мерой. К несчастью, военного времени пока не объявили, а потому приходилось применять менее эффективные формы наказания — выговор и наряд вне очереди. Да и последнее, чего скрывать, в условиях торжества бытовой кибертехники, являлось условностью.

Аглая, покачав головой, Максима защищать не стала, но и Андрея поддержать не захотела. Она отправилась в душ, а затем — в «девочковый клуб», как про себя называла постирочный отсек. Максима Аглая не оправдывала, но понимала. Особенно после ЧП на раскопках. И закралась ей в голову мысль: что, если по случаю поломки основных киберов, Андрей объявит вынужденную приостановку раскопок? Тогда не нужно будет тащиться в поле под пронизывающий даже доху и термобелье марсианский ветер.

Настроение Аглаи улучшилось.

Глава шестая. Обман и вера

Лицо академика Ефимова на экране космической связи выглядело серым, морщинистым, изможденным. Андрей поразился изменениям, которые в нем произошли. Застарелая лучевая болезнь продолжала подтачивать казалось бы несокрушимый никакими недугами могучий организм Ивана Антиповича.

— Как наши дела? — спросил Ефимов.

«Наши дела хорошо!» — хотелось отрапортовать Андрею, глядя в глаза учителя, которые даже отсюда, из космического далека, казалось присыпаны пеплом с трудом одолеваемой муки. — «Следы Великой Марсианской Цивилизации найдены! Как вы и предсказывали в многочисленных работах! Ваши оппоненты посрамлены!»

Ему очень этого хотелось. Очень. Но подобного он, к сожалению, сказать не мог. Ничего они не нашли в этой самой Обсерватории. Песок и камни. Камни и песок. Тут даже воды не было. Ни единой каверны, которая хоть как-то могла оправдать археологические раскопки, и за что в Теплом Сырте им сказали бы большое человеческое спасибо. Но язык не поворачивался признаться даже в том, что учитель и так знал из ежедневных отчетов.

Андрей понурил голову. Самое печальное, он понимал суть вопроса. Суть заключалась в простой вещи, без которой однако невозможны никакие археологические изыскания.

Вера.

Необходима вера, чтобы искать, просеивать тонны пустой породы, тщательно осматривать и анализировать тысячи камней, в которых, при большой фантазии, можно усмотреть материальные свидетельства исчезнувшей миллионы лет назад цивилизации… но именно что при большой фантазии и именно что усмотреть… Потому как тесты по методу академика Ефимова на микровкрапления, то есть мельчайшие остатки тех инструментов, которыми могли обрабатываться эти камни, неизменно давали отрицательный результат.

Шлиман верил, что отыщет Трою, и сделал величайшее археологическое открытие.

Да что Шлиман! Никто не верил, что на безжизненной, раскаленной Венере можно отыскать хоть какие-то следы существовавшей когда-то жизни. И только Иван Антипович Ефимов, тогда всего лишь скромный научный сотрудник Института космических исследований, верил. И нашел. После долгих, упорных поисков, оставив в черных радиоактивных песках проклятой Земли Иштар большую часть своего богатырского здоровья, за что и расплачивается до сих пор.

И вот Марс. И вот его лучшие ученики. Последняя надежда подтвердить теорию, которую академик разрабатывал многие годы, теорию «Пояса Жизни», охватывающего три планеты земного типа, а может и четыре, если включить в него Фаэтон, разорванный приливным действием Юпитера. И если бы удалось отыскать следы Великой Марсианской Цивилизации, то дальнейшие поиски перенесли в Пояс астероидов.

Но Андрей не верил.

Ничего не мог с собой поделать. Более того, он знал: потеряли веру и Максим с Аглаей. И не последнюю роль в прогрессирующем неверии сыграли эти чертовы бытовые киберудобства. Нет, конечно же, не тостер, не стиральная кибермашина, ни киберкухня и не тектотон-бариста явились главной причиной, но они ускорили процесс.

Академик продолжал расспрашивать. Но из его голоса ушло нечто очень важное и нужное Андрею. И только когда сеанс связи закончился, он понял — что именно.

Иван Антипович тоже больше не верил.

Не в свою теорию, нет.

В своих учеников.

Андрей долго сидел за столом, бездумно перелистывая дневник экспедиции. Потом выключил планшет, и с силой ударил кулаком по столешнице. А затем еще раз.

Глава седьмая. Вера и бездействие

Утром Аглая застала на кухне драку. Точнее, драка еще не началась, но дело шло именно к тому, чтобы ею всё увенчалось. Андрей стоял перед Максимом, держа наизготовку молекулярный паяльник и брикет молекулярной канифоли, а Максим судорожно прижимал к груди полуразобранный тостер, издававший странные звуки, похожие на всхлипы напуганной собачонки.

— Что за шум, а драки нет? — поинтересовалась Аглая.

— Сейчас будет, — мрачно пообещал Андрей, подступая к Максиму.

— Ты не посмеешь! — завопил Максим и уперся спиной в холодильник. — Это ценный прибор!

— Даже не представляешь насколько, — ответил Андрей. — В нем вмонтирована крохотная деталька ка-пэ-два-у-эф-три, которая мне позарез необходима, и клянусь вот этим паяльником, — он воздел вверх руку, — я вырву ее из внутренностей этого проклятого тостера.

— Ну, в самом деле, Максим, зачем тебе тостер? — зевнула Аглая. — Гренки и на сковороде жарятся прекрасно.

— Вы не понимаете, не понимаете, — пробормотал Максим. — Он не просто тостер, он не просто…

— Кстати, Андрей, а для чего тебе эта самая капэ… как там ее? — Аглая приняла из рук тектотона чашку кофе и отхлебнула.

— Для того, что эта самая капэ абсолютно аналогична капэ, встроенной в киберархеологов, которая как раз и вышла из строя, — ответил Андрей, пристально следя за Максимом. — И если я ее сейчас получу, а я ее получу, — сказал он зловеще, — то на раскопках не потеряем ни единого дня из-за простоя.

— Не отдам, — упрямо сказал Максим. — Вытаскивай эту деталь откуда хочешь!

— Один модуль я почти вытащил, дело за вторым. Который в тостере.

Аглая забеспокоилась. Она поставила кружку на стол и внимательно осмотрелась. Больше ни один прибор из киберутвари не пострадал. Все выглядело целым, без следов насилия молекулярным паяльником.

— Андрей, — позвала Аглая, затем громче, так как тот не обратил на нее внимания, — Андрей, откуда ты взял еще один модуль?

— Пока не взял, там схема запутанная. Но возьму. Из стиральной машины, — небрежно сказал он. — Запас чистого белья у нас имеется, обойдемся без нее.

Аглая развернулась и бросилась в отсек, где стояла машина. Развороченные внутренности и тускло мерцающая лампочка аварийного режима подтверждали слова начальника экспедиции.

— Собери, — потребовала она, вернувшись на кухню. — Собери ее обратно и немедленно!

— Вы с ума сошли, — с изумлением сказал Андрей, поглядывая то на разъяренную Аглаю, то на испуганного Максима, все еще прижимающего к себе тостер, как щенка, которого хотят отвезти на живодерню. — Вы оба сошли с ума! Вы разве не понимаете, что без этих чертовых деталей мы провалим экспедицию? От нас ждут результатов… Всё научное сообщество ждет… Иван Антипович ждет… вы этого не понимаете?!

— Мы копаемся тут второй месяц, — сказал Максим, — и даже намека на результат не получили. Песок да камни. Ты сам не понимаешь! На экспедиции пора ставить крест. Нет здесь никаких следов Великой Марсианской Цивилизации. Нет! Ни единого! — голос Максима стал громче, дрожь из него исчезла. — И то, что наш любимый учитель академик Ефимов писал о ней, сидя в Ленинграде, не соизволив разок слетать на Марс, всего лишь игра досужего ума… если не сказать хуже… — лицо и уши Максима пылали, по всему было видно — он высказал наболевшее.

— Тебе напомнить историю археологии? — поинтересовался Андрей, еле сдерживаясь. — Говоришь — два месяца? А два года? Два десятилетия? Как тебе такие сроки? И это не на Марсе! На Земле, напоминаю тебе. Сколько лет Фролов искал Атлантиду? Ну-ка, напомни мне? И это при том, что Атлантида в академических кругах считалась мифом, сказкой, выдумкой Платона! А сибирские мегалиты? Аглая, подскажи этому любителю гренок — какую часть своей короткой жизни Гриневский убил, чтобы выйти на след гиперборейских поселений? Может, скажешь, у него были идеальные условия для раскопок? За полярным кругом, на дне океана?

— А сколько этих самых модулей в баристе? — вдруг спросила Аглая, разглядывая замершего в углу тектотона. — Ну, капэдвауфэтри? Только честно!

— Какое это имеет значение? — Андрей пожал плечами. — Это тектотон, а не какая-то стиральная кибермашина или тостер.

— Сколько? — Аглая требовала ответ. — Не желаешь отвечать? Отлично. Спросим у него. Эй, тектотон! Отвечай!

— Четыре модуля указанной вами маркировки, — прогудел тектотон. В кухне запахло свежесваренным кофе. — Однако изъятие даже одного модуля выведет меня из строя.

— Ничего страшного, — сказал Максим. — Без кофе обойдемся. Будем пить растворимый. Или чай заваривать.

— Зато белье сможем каждый день стирать, — подхватила Аглая, — и ходить во всем чистом, а не как поросята. Ну, начальник, что важнее? Гигиена или кофе? Которое, кстати, потребляешь в основном ты и в количествах, не рекомендованных космической медициной.

Андрей скрестил руки на груди и хмурился. Потом нехотя сказал:

— Хорошо, сегодня в поле не работаем. Приводите в порядок записи, полевые дневники, отчеты. Я постараюсь ускорить доставку запчастей.

Глава восьмая. Бездействие и отчаяние

Андрей снял наушники и с раздражением бросил их на стол, заваленный бумагами и залепленный многочисленными листочками, на которых отражалась история звонков по станциям и весям Солнечной системы. Наверняка в узле связи Теплого Сырта девушки-телефонистки его проклинали. Весь день, который следовало провести на раскопках, он убил на поиски посылки с этими проклятыми модулями КП2УФ3, будь они трижды неладны!

Луноградский зип-коллектор информировал: модули отгружены, номер отправления такой-то, но в неразберихе космических грузопотоков следы посылки то прерывались, то возникали в самых неожиданных местах. Андрею казалось, посылка живет собственной весьма насыщенной жизнью, решив посвятить изрядную ее часть облету внеземных поселений, при этом забираясь в столь отдаленные уголки, где и людей-то не наблюдалось, а функционировали полностью автоматизированные станции-тектотоны.

Впрочем, учитывая фантастическую скорость передвижения указанного отправления, которая на некоторых участках превышала скорость фотонных прямоточников, Андрей сообразил: никаких эволюций в межпланетном пространстве посылка, скорее всего, и не совершает, а покоится в каком-то коллекторе, и лишь ее цифровое альтер эго скачет из базы данных в базу. В лучшем случае модули уже доставлены в Теплый Сырт и дожидаются очереди на отправку археологической экспедиции.

О худшем Андрей старался не задумываться.

А вот о завтрашнем дне подумать следовало. Если судьба модулей не прояснится, придется извлечь их либо из стиральной кибермашины и тостера, либо… либо из тектотона. Который стоял тут же, в его закутке, услужливо подливая в чашку кофе. Пить кофе Андрей больше не мог, но упрямо продолжал отхлебывать, словно пытаясь насытиться перед неизбежным расставанием с любимым напитком. А ведь есть еще кофейные деревья в оранжерее! Которые споро подрастали в условиях пониженной гравитации, но до получения первого урожая еще ох как много времени. Им требовался тщательный уход, который обеспечивал тектотон. Но если его не будет…

Андрей скрипнул зубами и вновь напялил наушники. До завтра еще уйма времени. И он сделает все, чтобы разобраться в посылочном хаосе, творящемся на просторах Солнечной системы.

— Я могу чем-то помочь? — спросил тектотон, держа на вытянутых манипуляторах хромированный кофейник и фарфоровую чашечку.

Андрей ощутил укол раздражения, а затем раскаяния. В чем машина виновата? Лишь в том, что в ее внутренностях находятся крошечные детали, которые позарез нужны археологическим киберам и которые он, Андрей, всего лишь некоторое время назад не задумываясь извлек бы из тектотона, приведя того в негодность. Но сейчас… сейчас это казалось чудовищным поступком, словно ради общего спасения от смертельной опасности предстояло пожертвовать даже не собой, а товарищем. Который, к тому же, ничего не подозревает, ибо у него, Андрея, язык не поворачивается ему об этом сказать.

Да и что он может объяснить тектотону? И что тектотон должен понять? Он наверняка не раз и не два оказывался в ситуации, когда приходилось встречать опасность своим стальным телом, тем самым оберегая отважных первопроходцев. Но то были героические времена. А что сейчас?

Кончиками пальцев помассировав веки Андрей сказал:

— Завтра… то есть, уже сегодня мне придется тебя… остановить.

Тектотон ничего не ответил. И это было… это было как-то очень по-человечески… Члену команды сообщают: придется пожертвовать жизнью, а он в ответ не делает шаг вперед, как сплошь и рядом происходит в героических фильмах про космических первопроходцев, не салютует безмолвному строю товарищей, произнося мужественным с хрипотцой голосом: «Служу человечеству!», в общем, ведет себя не как киногерой, а как и должен вести себя обычный человек, который боится смерти, но пересиливает липкий страх, дрожь в коленях, путаницу мыслей: «Как же так?! Где справедливость?! Почему именно я?!» И потому молчит, собирая силы и волю в кулак.

— Понимаешь… это не надолго… не навсегда, — заторопился объяснить Андрей. — В тебе есть детали, которые позарез необходимы… без них наша работа остановилась… важная работа, результаты которой очень ждут… — Андрей резко прервал сам себя, поняв что начинает лгать.

Кто ждет?! Академик Ефимов? Единственный в Институте космической археологии, кто верит — так называемая Обсерватория, нагромождение странного вида камней, обнаруженная в далекие времена первых высадок на Марс, на самом деле — зримый след Великой Марсианской Цивилизации. И лишь громадный авторитет Ивана Антиповича поддерживает мандат археологической экспедиции на Марсе, народный комиссар которого уже косо посматривает на археологов при каждом их посещении Теплого Сырта и намекает на разбазаривание необходимых фалангистам ресурсов на второ- и третьестепенные дела.

Если бы Андрей знал — трудно не только ему, он вряд ли испытал хоть малейшее облегчение. Разве что ощутил себя полным идиотом. Он смущался признаться тектотону, что того придется разобрать на запчасти, тогда как Максим, тяжело вздыхая и утирая щеки, прощался с любимым тостером, с которым пережил столько острых голевых моментов во время трансляций футбольных и хоккейных матчей, а Аглая, почти глотая слезы, гладила никелированный бок стиральной кибермашины, ставшей ей подружкой, с которой можно поделиться тем, о чем не заикнешься ни Андрею, ни Максиму, для которых она была не девушкой, а верным боевым товарищем, этаким Д'Артаньяном в юбке, которую она, к слову, уж и забыла когда в последний раз надевала.

Глава девятая. Отчаяние и погоня

Ночью Андрею приснилось, будто во время перехода к Теплому Сырту на экспедиционных краулерах у него в дохе отказала система подогрева, отчего он дьявольски мерз, хлопал себя по предплечьям, спрыгивал с пассажирского сидения на мерзлый песок и бежал за машиной, чтобы согреться. И в одну из таких пробежек сидящий за рычагами Максим дал ходу, краулер рванул, выбросив тучу песка, а когда Андрей все же преодолел пылевую завесу, то след машины простыл, зато на горизонте разливалось угрожающего вида чернильное пятно — предвестник бури.

С чудовищным усилием Андрей вырвался из тисков ледяного сна. В каюте стоял бодрящий морозец, а тонкое одеяло тепла не прибавляло. Мелькнула мысль: Максим, известный любитель моржевания и закаливания, что-то намудрил в терморегуляторе, однако характерное пыхтение охладителей отсутствовало. И вообще, в куполе царила настораживающая тишина. Будто чего-то не хватало. Настолько привычного, что Андрей затруднялся определить — чего именно.

Заставив себя выбраться из-под одеяла, встать голыми ступнями на ледяной пол, он закряхтел, пошарил на стуле в поисках одежды, которую там каждое утро укладывал сервисный кибер, предварительно ее почистив и погладив, однако ничего не нашел. Чертыхнувшись, Андрей включил ночник, еще раз убедился в отсутствии рабочего комбинезона, достал из шкафа махровый халат, единственную вещь, которую привез на Марс из дома, укутался в него, сунул ноги в подвернувшиеся запасные унты.

Тут дверь в каюту распахнулась, внутрь просунулась голова Максима с растрепанными волосами, он ошалело уставился на замершего Андрея, и хрипло сообщил:

— Ушли! Представляешь? Все до единого ушли! И даже купол как следует не задраили!

— Наказать, — застучал зубами Андрей, смутно соображая — кто ушел, куда ушел, и кто виноват в столь вопиющей халатности как тепловая разгерметизация жилого купола. — С занесением… в личное дело…

В полутемную каюту ворвался сноп яркого света:

— Вот вы где, — раздался голос Аглаи. — Уже знаете?

— Знаем, — отозвался Максим.

Фонарь высветил фигуру до сих пор ничего не понимающего Андрея, который в халате и унтах выглядел весьма потешно, но никто из товарищей даже не улыбнулся.

— Попробую запустить тепловые панели, — сказала Аглая. — И надо входной люк почистить от песка, а то так и будем весь Марс обогревать.

— Стоп машина, — сказал Андрей, прежде чем Аглая успела исчезнуть. — Еще раз и по порядку. Максим, начинай.

— Что тут начинать? — Максим пожал плечами. — Всё как в сказке. Знаешь такую? Скачет сито по лугам, а корыто по полям… вот они и скачут… тектотон твой, полотеры, киберкухни, стиральная машина, даже тостер скачет, хотя ему на что обижаться? Я ведь его… я ведь…

Андрей схватился за грудь, нащупал отчаянно стучащее сердце, словно пытаясь убедиться, что не спит, а вполне себе бодрствует, несмотря на творящийся вокруг абсурд.

— Ты хочешь сказать… хочешь сказать, что наша бытовая кибертехника… — он сглотнул, но всё же выговорил: — Исчезла?

Тысячи мыслей одновременно пронеслись в голове. И великолепным алмазом среди них блеснула такая: Марсиане! Пока они занимались раскопками несуществующей ВМЦ, инопланетные аборигены вели за ними пристальное наблюдение, а затем набрались храбрости, проникли в жилой купол и забрали с собой всю бытовую технику, как древние земные воришки. Вот только концы с концами не сходились в весьма привлекательной гипотезе. Зачем марсианам тостер? Или стиральная машина? А пылесос? Тектотон-бариста?

— Ушла, — мрачно поправил Максим, Аглая же вздохнула. Приставила фонарь к подбородку и скорчила физиономию.

— Как ушла? — Марсиане, тайком проникшие в их жилище, казались Андрею более достоверным объяснением, нежели ушедшая сама по себе бытовая техника. — У них же нет манипуляторов? — Почему-то этот аргумент показался ему самым убойным.

— Зато у твоего любимого тектотона они имеются, — сказала Аглая. — И краулер, как оказывается, он водить умеет. Умный такой кофеварочный агрегат. На все манипуляторы мастер, а не только к начальству подлизываться с чашечкой кофе, ах! — Последние слова она произнесла с неизбывной ядовитостью и театрально воздела очи горе.

— Они и сами хороши, — сказал Максим. — Нужно только в разъемы манипуляторы вставить и активировать…

— Феерическое, должно быть зрелище, — ответила Аглая. — Жаль, мы его проспали. С дрожью представляю себе крадущуюся по отсеку стиральную кибермашину на механических лапах.

— Аглая, — взмолился Андрей, которого холод пробрал даже не до костей, а до мозга костей, — я все понял… почти все понял… а теперь займись тепловыми панелями, хорошо?

— А я займусь чисткой и герметизацией кессона, — вздохнул Максим. — Повезло, защитная пленка сработала, воздуха не лишились.

Через час ситуация стала приходить в норму. Воздух прогрелся. Андрей так и не решился снять халат, хоть и походил в нем, как заявила Аглая, на марсианского Обломова, но дрожь из тела ушла, а изо рта не вырывались густые клубы пара. Пятна изморози на металлических поверхностях пока держались, но оставленные на столе кружки с водой оттаяли, и лишь кругляшки льда в них напоминали о царившем здесь морозе.

Без киберкухни, холодильника, хлебопечек, скороварок, тостеров, блендеров, мясорубок кухня выглядела осиротело. А если точнее, казалось, на базе объявили срочную эвакуацию, и всю бытовую технику в спешке выдрали из предназначенных для нее мест, оставив неряшливо торчащие трубы и провода коммуникаций.

Поскольку чайник тоже дал дёру, пришлось воспользоваться штатной водогрейкой, отчего у чая оказался привкус, который не смогли приглушить ни крепкая заварка, ни извлеченный из запасников синтетический мед, лечебные свойства которого были весьма сомнительны, но Аглая настояла, чтобы они принимали его именно в профилактическом качестве, надеясь хотя бы на эффект плацебо. Шансы простудных заболеваний у всех членов экспедиции оставались весьма велики. У Андрея подозрительно першило в горле, Максим чихал, на щеках Аглаи расплывались красные пятна повышенной температуры.

— Мы плохо о них заботились, — сказала Аглая. — Не холили, не лелеяли. Они обиделись и ушли.

— Ты в своем уме? — осведомился Максим и чихнул. — Простите… но я еще ни разу на видел, чтобы киберы обижались на людей. Иначе первыми должны были сбежать киберархеологи. Вот кому от Андрея достается… апчхи!

— Почему именно от меня? — Андрей с отвращением засунул в рот ложку меда. Синтетическая сладость и технический привкус воды странно гармонировали.

— Потому что ты на них кричишь, будто их вина, что гипотеза нашего учителя не подтверждается, — Аглая тоже зачерпнула мед, но ложку так и не донесла до рта, с гримаской отвращения сунув обратно в банку. — Не могу я это больше есть, а это — пить… — звякнула отодвигаемая чашка.

— А они всё идут и идут, — пробормотал Максим.

— Хорошо, — Андрей встал. — Максим, разводи пары в краулере, мы отправляемся в погоню. Киберов необходимо вернуть. В пустыне они сгинут.

— Мы в ответе за тех, кого приручили, — сказал Максим и чихнул. — Слушаюсь, шеф.

Глава десятая. Погоня и каверна

Следы краулера с убежавшей кибертехникой поначалу хорошо различались, но затем почва стала более каменистой, появились обширные проплешины базальта, где ребристые полосы от гусениц исчезали. Но преследование облегчалось тем, что беглецы, выбрав направление на северо-северо-восток, упрямо его выдерживали, не петляя, а если приходилось огибать пустынные шхеры, то затем вновь возвращались на прямую, соединявшую место раскопок — Обсерваторию — и некую точку за горизонтом.

Андрей так и сяк вертел карту в планшете, менял микрофиши, изучая более мелкий и более крупный масштабы, но в проекциях направления, куда следовали сбежавшие киберы, не находилось ничего даже гипотетически для них подходящего. Пустыня, скалы, скалы, пустыня, полузанесенные песком древние русла, по которым в незапамятные времена несли свои воды марсианские реки.

Скорее всего, азимут бегства выбран случайно. Вряд ли можно ожидать от бытовой кибертехники способность разбираться в марсианской картографии. Плохо другое. Преследователи и преследуемые двигались с примерно одинаковой скоростью, поэтому погоня напоминала соревнования Ахилла и черепахи, только в марсианской версии апории быстроногий Ахилл ковылял ничуть не быстрее черепахи, а потому имел еще меньше шансов победить в забеге.

Сначала за рычаги краулера сел Максим, затем его пришлось сменить Аглае, так как того одолевали приступы чихания, а в кислородной маске это создавало массу проблем. Андрей покаялся что поддался на уговоры и взял Максима, а не оставил дежурить на базе. По инструкции, именно так и следовало поступить. А еще — доложить в Теплый Сырт народному комиссару о происшествии, чтобы оттуда прилетели специалисты по взбунтовавшимся киберсистемам и решили проблему. Но в археологах все противилось подобному перекладыванию собственных проблем на чужие плечи. После такого ЧП их мандат обязательно бы аннулировали.

Единственное, что позволил себе Андрей, — отбить в Институт космической археологии краткое сообщение: ввиду технических неполадок раскопки приостановлены, но в ближайшее время возобновятся. Учитывая, что нужные для этого детали находятся в сбежавших киберах, которых они собирались догнать и вернуть силой, то Андрей не сильно грешил против истины. Когда ситуация разрешится, он отчитается более подробно и… более честно.

— А если они не захотят вернуться? — Аглая вывела краулер из очередных шхер, где пришлось поплутать, а затем преодолеть колонию марсианских кактусов, которые за ночь набрали в себя влагу и воздух, а потому принялись взвиваться в небо крошечными ракетами, издавая неприятный писк.

— Они киберы, они обязаны подчиняться приказам человека, — сказал Андрей, хотя, следовало признаться, этот вопрос его тоже беспокоил. Действительно — как вернуть на базу сбежавшее имущество?

Кибертехника выходила из строя сплошь и рядом в Солнечной системе. На то и космос, чтобы машины ломались, а люди в очередной раз доказывали — человек превосходит любую, даже самую могучую и интеллектуальную технику. Кибер может сломаться, человек — нет. Более того, кибер должен рано или поздно выйти из строя, но человек обязан оставаться в строю, чего ему это не стоило.

— Если что, у нас имеется базука, — решительно сказал Андрей и полуобернулся взглянуть на приваренную к боку краулера турель, на которой крепилась длинная труба с безобразным наростом казенника — наследие времен, когда среди поселенцев-фалангистов ходили упорные слухи о встречах в пустыне с какими-то жуткими тварями, походившими не то на гигантских червей, не то пиявок.

— Будешь стрелять? — прогундосил сидящий рядом с оружием Максим.

— Ты будешь, — ответил Андрей. — Официально назначаешься экспедиционным канониром.

— Я не умею, — сказал Максим. — У меня рука не поднимется… мне их жалко. И вообще, мы не эскадрон смерти, а они не восставший народ. У нас спасательная экспедиция, мы должны миром вернуть домой заблудших киберов.

— И я против насилия, — сказала Аглая и дернула рычаги так, что краулер повезло юзом, но она выровняла ход. — У нас ведь не государство какое-нибудь, не машина угнетения, а свободное волеизъявление и недоразумение.

— Сначала догоним, а потом будем волеизъявляться, — пробурчал Андрей и приложил к очкам бинокль, оглядывая пустыню. Мигающая стрелка уткнулась в еле заметный дымок на самом горизонте. — Ага, вот и они! Аглая, бери на градус ле…

Он не успел закончить, песок под краулером осел, машину вздыбило, под гусеницами разверзлась огромная воронка. Аглая дала максимальный задний ход, но краулер все равно тащило вниз.

— Соскакиваем! — заорал Андрей, ударил по замку ремня и перевалился через борт. Он упал на четвереньки, и не поднимаясь рванул вверх, ощущая как позади продолжает сыпать песок, а затем раздался протяжный чмокающий звук отверстой каверны.

Почва под ним оседала, но он выбрался на твердый участок, развернулся и увидел как вслед за ним движутся две фигурки. Вытянув руку, он схватил ближайшую за капюшон дохи, рванул, вытягивая из песочного водопада, затем таким же образом вытянул и вторую. Краулер тем временем встал почти вертикально, окутался то ли пылью, то ли паром, на мгновение замер, а затем стал погружаться в черную воду.

— Ядрена кочерыжка, — с выражением сказал Максим, поднимаясь с песка и отряхивая доху, в полы которой вцепилось несколько кактусов. — Каверна!

— Не повезло, — согласилась Аглая. Она осторожно подобралась к краю воронки, заглянула, песок под унтами осел, и девушка отпрыгнула назад.

— У кого рация? — спросил Андрей. — Кто-нибудь успел схватить тревожный чемоданчик?

— Я думал, ты успел, — ответил Максим. — Ты так быстро драпанул, у меня и в мыслях не было, будто твоё единственное желание — спасти собственную жизнь.

— Мне было не до чемоданчика, — сказала Аглая. — Я пыталась спасти краулер.

— Попытка не засчитана, — голосом комментатора сказал Максим. — Мяч все равно оказался в воротах… тьфу, краулер все равно угодил в каверну. Когда через миллионы лет сюда прилетят инопланетные археологи в поисках Великой Марсианской Цивилизации, они найдут в этой яме целый краулер.

Глава одиннадцатая. Каверна и буря

Черная вода сомкнулась над кормой машины. Аглая отошла от края каверны, присела на ближайший валун — ноги от пережитого не держали. Только теперь она в полной мере осознала произошедшее. Чертовское невезение! Угодить на подземный источник воды. В ином случае это стало бы дьявольским везением, за которое их в Теплом Сырте, живущем на скудном водном пайке, приняли с распростертыми объятиями, а через короткое время сюда бы прибыл конвертоплан с заготовщиками воды, вооруженными самой передовой насосной техникой. И работа бы закипела. Они и утонувший краулер без труда бы достали. Но проблема в том, что вместе с краулером утонула радиостанция. А заодно и аварийная радиостанция, которая могла послать сигнал бедствия на ближайший спутник.

Подошли Андрей и Максим и уселись на валун по сторонам от Аглаи.

Аглая всхлипнула, плечи ее задрожали. Андрей неловко приобнял девушку:

— Ты ни в чём не виновата… Ну же…

— Это ты во всем виноват, — сказала Аглая. — Ты все затеял… нет, чтобы дождаться, как человек… пришли бы эти проклятые модули… так нет же… тебе победные реляции… даешь Великую Марсианскую Цивилизацию! И вот… даешь… — она с трудом сдерживала слезы, ибо плакать в кислородной маске и защитных очках категорически не рекомендовалось.

— И аварийную рацию утопили, — подлил масла в костер отчаяния Максим. — Придется обратно пешком топать.

Андрей оттопырил рукав дохи и взглянул на датчик запаса кислорода.

— Как мы далеко от базы? — спросил он Аглаю. — Помнишь последние показатели курсографа?

Аглая помолчала, тоже посмотрела на датчик. Плечи ее затряслись пуще прежнего.

— Не успеем дойти, — прорыдала она. — Не успеем… дойти… кислород…

Максим вскочил с валуна и зашагал вокруг, заложив руки за спину. На каждом круге он останавливался перед Аглаей и повторял единственную фразу:

— Перестань реветь, мы что-нибудь придумаем, — и возобновлял ходьбу.

— Пойдем в другую сторону, — предложил Андрей.

— В Теплый Сырт? — поинтересовался Максим. — О, да, он гораздо ближе! Может, лучше в каверну нырнем? Авось краулер вытащим? Ты не прочь стать первым человеком, которому довелось моржевать в открытом водоеме на Марсе? Раз не вышло из нас первооткрывателей Великой Марсианской…

— Не паясничай, — строго прервал его Андрей. — Можно попытаться догнать краулер с беглецами… где-то они должны остановиться?

— Можем — раз, попытаться — два, где-то — три, должны, да не обязаны — четыре, — Максим показал кулак с торчащим большим пальцем. — И заметь, это вовсе не выражение одобрения твоей блестящей идеи.

— У тебя есть лучше?

— Ага. Мы отдаем полные баллоны Аглае. Аглая возвращается на базу и вызывает помощь. А мы… а мы пытаемся совершить эволюционный скачок и приспособиться дышать марсианской атмосферой. Будем превращаться в марсиан.

Аглая замотала головой.

— Без вас я никуда не пойду, — предложение Максима оказало на нее странно успокаивающее действие. Слезы высохли, лишь щеки немного пощипывало. Ей стало стыдно за допущенную слабость. — Вместе будем выбираться…

— Вместе будем задыхаться, — уточнил Максим.

Андрей тоже встал с валуна. Несмотря на доху с электроподогревом от камня ощутимо веяло стужей. Маленькое холодное солнце клонилось к закату, и если переключить очки на инфракрасный диапазон, то можно увидеть стремительно сжимающиеся пятна тепла на поверхности безбрежной пустыни. Близилась ночь, а вместе с ней и еще более жестокий мороз. К нехватке кислорода добавится истощение батарей, снабжающих дохи теплом. Куда не кинь — всюду клин.

— Пошли, — сказал он.

И они пошли.

Туда, куда вели следы сбежавшей на краулере бытовой кибертехники.

Идти оказалось даже легко. Песок пружинил под подошвами унтов, а пониженная гравитация не позволяла в полной мере ощутить тяжесть систем жизнеобеспечения, встроенных в дохи. Но сколько предстоит пройти, прежде чем они догонят краулер? Из Ахилла, преследующего черепаху, они превратились в черепаху, преследующую Ахилла. Что на этот счет утверждал Зенон со своими апориями? Имелись у черепахи хоть какие-то шансы?

— Вечерние прогулки на свежем воздухе весьма благотворны для здоровья, — светским тоном сообщил Максим, который не мог заставить себя идти размеренным походным шагом и норовил забежать вперед, отстать, разглядывая торчащую из песка вершину плоского камня, или пытаясь пнуть откатившийся от колонии кактус, чтобы тот выпустил из себя накопленную влагу и взвился в воздух колючей ракетой.

Аглая понуро шла рядом с Андреем, и тот почти физически ощущал, как с каждым шагом из нее по капле уходят душевные силы, которые она с таким трудом собрала, превозмогая отчаяние.

«Мы — не первопроходцы», — подумал Андрей с горечью. — «Мы всего лишь ученые. Археологи. Мы не готовы к таким испытаниям. Мы неспособны на подвиги, кроме научных. Хотя, если честно, то и научные подвиги нам не по плечу. Ситуация с проклятыми модулями это доказала. Засосал быт. Мы чересчур привыкли к земным удобствам, а здесь, в космосе, удобств нет. И не должно быть. Здесь место подвигу. Самоотречению. Самопожертвованию. Без этого — никак. Нужно было заставить Аглаю взять баллоны. Один спасшийся лучше, чем трое погибших. Или я бы не смог? Не смог отдать баллон?» — Эта мысль так его поразила, что Андрей остановился, прислушался к своим ощущениям. — «Я не трус… но я боюсь… боюсь умирать безо всякой надежды на спасение. А она есть? Надежда? Идем вслед за сбежавшей посудой и утварью… Смелые археологи погибли в пустыне, пытаясь догнать сбежавший от них кофеварочный автомат. Такое в газете писать стыдно… отдали жизнь за чашечку эспрессо…»

— Буря, — вдруг сказал Максим, и Андрей не сразу понял — к чему. — Надвигается пылевая буря.

Глава двенадцатая. Буря и помощь

Они успели сцепиться страховочными фалами, чтобы не потерять друг друга, как песок под ногами заходил ходуном. На поверхности возникли волны, сначала мелкие, похожие на рябь, а затем все выше и выше, достигая человеческого роста. Марсианский прибой — извечный предвестник марсианской пылевой бури.

Волны песка обрушились на археологов.

Андрею казалось, будто он попал в настоящий морской прибой и не может выбраться на берег, потому как волна, выбрасывая его на песок, не дает зацепиться и увлекает за собой, с каждым разом оттаскивая все дальше в беснующийся океан.

Аглая больше всего боялась потерять дыхательную маску, и одной рукой прижимала ее крепче к лицу, а другой ухватилась за страховочный фал, с обреченностью ожидая — вот сейчас одна из песочных волн подхватит ее, вознесет на гребень и со всего маху размажет о шхеры.

«Надо было согласиться на баллон», — единственная фраза болталась в опустевшей от иных мыслей голове, вызывая наряду со страхом жгучий стыд. Но иных, более подобающих героической гибели, слов Аглая при всем желании вспомнить не могла. Не могла и всё тут!

И лишь Максим, пользуясь своими габаритами, еще как-то противостоял марсианскому прибою, двумя руками удерживая фалы, похожий на могучего рыбака, который тащит из громадных волн сети с попавшими в них рыбинами. Сам себе он представлялся Портосом в пору заката мушкетера-великана, когда тот, преодолевая немочь в ногах, держал на себе обрушенный взрывом свод в подземелье, спасая лучших друзей. Вот и Максим ощущал как постепенно и неумолимо силы покидают его, ноги подгибаются и нет мочи стискивать страховочный фал, удерживая друзей на месте, не давая им мотаться под ударами волн, угрожающих содрать с попавших в ловушку людей дохи, унты, кислородные маски, размозжить о камни.

Он скрежетал зубами, но держал. А когда ощутил, что напор марсианского прибоя стихает, и хотел было вздохнуть с облегчением, набрать в судорожно сжимающиеся легкие больше воздуха, что-то ударило с такой силой, будто на него и впрямь рухнул свод пещеры. Максим опрокинулся, баллоны впились в ребра, дыхание не могло вернуться, и почти теряя сознание он увидел как с почерневшего неба обрушился водопад черных лоскутов, словно над ним кромсали ножницами бесконечную непроглядную тьму.

Портос истощил свои силы и пал.

Андрей пытался высвободиться из под горы песка и никак не мог это сделать. Буря воздвигала огромную пирамиду, которая вот-вот его раздавит.

И только Аглая невозможным чудом осталась на ногах, наклонившись глубоко под неистовый ветер, крепко ухватив страховочный фал, сама не понимая — зачем и ради чего она выдерживает удары бури, которая молотила стальными кулаками, а она продолжала стоять и шептать всплывшие из далекого детства стишки, очень древние, очень непонятные стишки:

«Ой вы, бедные сиротки мои,

Утюги и сковородки мои!

Вы подите-ка, немытые, домой,

Я водою вас умою ключевой.»

И сказала скалка:

«Мне Федору жалко».

И сказала чашка:

«Ах, она бедняжка!»

И сказали блюдца:

«Надо бы вернуться!»

— Надо бы вернуться, — шептала Аглая как волшебное заклятье, — надо бы вернуться… я почищу вас песочком… надо бы вернуться…

И когда последний мощный удар обрушился на Аглаю, который ни она, ни Максим, да и никто из людей никогда бы не выдержал, вдруг что-то крепко обхватило ее, дернуло, затащило на твердое, теплое, ужасно знакомое, а она, теряя сознание, продолжала шептать:

— Ой вы, бедные сиротки мои…

Эпилог. Помощь и дознание

— Это был… — дознаватель помолчал, но все же со вздохом продолжил: — Понимаю, неуместно прозвучит, но это был своего рода эксперимент.

Сидящие напротив археологи даже не пошевелились, словно не расслышали. Прибывший из Теплого Сырта дознаватель с жалостью их разглядывал — буря жестко потрепала людей. Опухшие от синяков лица. Перебинтованные руки. Странные позы, которые им пришлось принять, чтобы хоть как-то ослабить боль в избитых телах. Улетевшие недавно врачи уверили дознавателя — с археологами все будет в порядке. Переломов и внутренних повреждений, к счастью, ни у кого не оказалось. А синяки и царапины пройдут.

— Эксперимент? — спросил тот, что сидел в середине, тощий, длинный, с редкой бородкой. Начальник экспедиционной партии. Андрей. — И в чем… позвольте… он заключался? — Лицо при каждом слове морщилось. Чувствовалось, что и дышать ему непросто.

— Полевые испытания нового поколения бытовой кибертехники, предназначенной для космических экспедиций. Кроме интеллекта техника снабжена так называемым эмпатийным модулем, который позволял ей… — дознаватель слегка запнулся, но продолжил, менее официозно, — в общем, они обладали теми же эмоциями, что и люди.

— Зачем? — Крупный парень, скорее даже увалень, повернулся к дознавателю и недобро прищурился единственным глазом. Второй основательно заплыл и был заклеен. Максим. — Зачем тостеру интересоваться футболом?

— Тостеру незачем, конечно же. Бытовая кибертехника подстраивалась под ваши интересы, пытаясь организовать для вас идеальный уют. Понимаете? Если бы вы собирали марки, Максим…

— Я не собираю марки, — набычился увалень.

— Я для примера, — мягко сказал дознаватель. — Так вот, в этом случае ваш… гм… тостер оказался бы заядлым филателистом.

— А если бы у меня имелись подружки, то стиральная машина повела себя как научный руководитель, — со странным выражением сказала девушка. Аглая.

Дознаватель взглянул на нее и тут же отвел глаза. Пожалуй, ей досталось больше всех. Даже странно. Будто похожее на серую мышку существо приняло на себя главный удар марсианской стихии. Хотя, конечно, это не могло быть так. Да и вряд ли было.

— Вы, наверное, знаете, — продолжил дознаватель, — что поддержание бытовой неустроенности на внеземных базах и в поселениях, это… гм… не случайность… Еще в начале освоения Солнечной системы выяснилось — чем лучше бытовые условия космонавтов, тем ниже их рабочая и творческая продуктивность… Гипотез, объясняющих данный парадокс, придумано много, но ни одна не подтвердилась. Мы имеем дело с твердо установленным эмпирическим фактом. Поэтому быт тех, кто работает вне Земли, столь…. Аскетичен. Для тех, кто впервые оказывается в космосе, это становится своего рода шоком. Многие весьма достойные специалисты не могут адаптироваться. А потребность в них растет по экспоненте. Поэтому…

— Поэтому вы решили устроить наш быт на свой вкус, — сказал Андрей. — Понятно.

— Не предупредив нас, — сказал увалень. Стиснул кулачища со сбитыми костяшками, будто молотил ими о стальную переборку.

— Это бы нарушило чистоту эксперимента, — сказал дознаватель. — Эмпатический блок в кибертехнике должен был стимулировать вас, давать отдушину, отдых, но одновременно… не расхолаживать, что ли… возможно, наши расчеты оказались недостаточно верны, это первый… хм… такой эксперимент.

— Значит, будут другие? — вскинулась Аглая. — Еще кого-то превратите в подопытных мышей?

Дознаватель развел руками, улыбнулся, но промолчал. Материала накоплено достаточно. Эмпатическая бытовая кибертехника требует серьёзной доработки. Случай, когда вот этот увалень солгал товарищам, чтобы остаться на базе и послушать вместе с тостером футбольный матч, особенно настораживал. От него веяло знакомым синдромом, который в их кругах именовался не иначе, чем «бытзаел». Быт заел здоровяка. Но дознаватель ничего ему не скажет. И товарищам его не раскроет столь постыдного обмана.

— Почему они сбежали от нас? — спросил Андрей.

— Обиделись. Испугались, — пожал плечами дознаватель. — У тектотона сработали старые контуры поведения. Вы хотели разобрать некоторых из его подопечных… кстати, это тоже являлось одной из составляющих эксперимента, простите еще раз. В бытовой кибертехнике не было нужных вам модулей, а те, которые вы заказали… в общем, мы их немного подзадержали.

— Федорино горе, — сказала Аглая.

— Что?

— Есть очень старое стихотворение, — ответила девушка. — «Федорино горе». Это как раз про нас… Бытовая кибертехника оказалась человечнее, чем нам этого хотелось.

— Ее можно восстановить? — Андрей посмотрел на дознавателя, но тот скорбно покачал головой.

— Боюсь, нет. Удивительно как вообще их ресурсов хватило пробиться к вам и втащить в краулер… Последним из строя вышел тектотон… он до последнего вел краулер на базу… и, к счастью, успел не только доехать, но и внести вас внутрь.

Когда дознаватель улетел, предупредив, что через час сюда явится эвакуационная команда, Андрей кряхтя пошевелился, полез в карман комбинезона, что-то вытащил и со стуком поставил на стол.

— Вот… это было зажато в манипуляторе у тектотона… эта… штука…

Аглая и Максим поначалу без особого интереса наклонились, потом Аглая вскрикнула, зажала ладошкой рот, а Максим протянул руку, чтобы взять вещицу, но тут же отдернул ее.

— Что это? — прошептал он, хотя и сам уже догадался — что.

Нет, он и представить себе не мог для чего предназначалась эта невообразимая штуковина, составленная из сотен, если не тысяч мелких зубчатых колесиков, которые одновременно двигались, вращались. Но это было долгожданное то, что они столько месяцев безуспешно искали.

Артефакт.

Зримое доказательство.

Великой Марсианской Цивилизации.

Под счастливой звездой

Как меня прозвали Почемучкиной

Федя сказал, что в начале нужно рассказать о себе.

Меня зовут Софья Почемучкина. То есть, зовут по-настоящему Софья. Почемучкиной меня прозвала мама. Когда я была совсем маленькой, постоянно спрашивала:

— Почему?

Мама говорила, это первое слово, которое я сказала. Другие дети говорят «мама», а я — «почему». А когда я научилась ползать, а потом ходить, то задавала этот вопрос всем, кого встречу. Маме говорят:

— Ой, какая у вас хорошая девочка! Как ее зовут?

А я говорю:

— Почему?

Мама говорит:

— Ее зовут Софья.

А я говорю:

— Почему?

Мама мне отвечает:

— Тебя папа так назвал. В честь знаменитой учёной.

А я опять:

— Почему?

И мама начинает снова и снова рассказывать об учёной, в честь которой меня назвали. А я твержу:

— Почему?

Других слов ведь пока не выучила.

И только когда выросла, стала большой и мне исполнилось пять лет, мне подарили Федю. На все «почему?» у него есть ответ. Почти на все. Поэтому когда он чего-то не знает, я все равно спрашиваю:

— Почему ты не знаешь?

Такая вот я Почемучкина.

Как я ловила космонавтиков

Когда я была ещё совсем маленькой, то думала, что в ракете живут космонавтики. Потому что прочитала книжку про мальчика, который думал, что в модели кораблика живут маленькие матросы. Мальчик всё сочинил и маленьких матросов не поймал. Потому что кораблик был не настоящий.

Но ракета — как настоящая. Очень похожая на те, которые летают в космос. На Луну, на другие планеты.

Она стоит на полке рядом со столом, за которым работает мама. И я подумала: когда мама там сидит, космонавтики за ней подглядывают. Точно так, как я. Накроюсь одеялом с головой, сделаю дырочку и смотрю.

Космонавтикам не надо одеялом покрываться. Они подглядывают сквозь иллюминаторы. Стекло в иллюминаторах тёмное, не заглянешь. А изнутри все должно быть видно.

И мне захотелось с ними поиграть. Мне и с ракетой хотелось поиграть, но мама строго-настрого запретила её трогать. Я расплакалась, но не помогло. Вообще-то, я никогда не плачу. Только если очень-очень чего-то хочется. Но мама сказала: ракета — не игрушка. Она сказала, я её могу сломать.

Космонавтики, как и матросики в той книжке, должны любить сладкое. Поэтому я тайком оставляла рядом с ракетой кусочки шоколадок. А сама забиралась в кровать, накрывалась с головой и делала вид, будто сплю. Только не спала, а наблюдала в дырочку. Ждала, когда откроется люк, и оттуда выпрыгнут космонавтики. Они должны быть в таких же крошечных скафандрах. Конечно, на Земле скафандры им не очень нужны. Но они же — космонавтики. Поэтому должны носить их. Для тренировки.

Федя говорил, что никаких космонавтиков в ракете нет. Я пыталась уговорить Федю ловить космонавтиков, но он отключался раньше, чем засыпала я. Такой у него режим, говорила мама. И у меня должен быть режим, говорила она, когда замечала, что я не сплю, а смотрю в щёлочку. Она думала, я на неё смотрю, а я не говорила, что слежу за ракетой.

И я увидела космонавтиков! Мама заснула за столом. У неё так бывает. А в это время люк ракеты распахнулся, и оттуда по выдвижной лесенке спустились три космонавтика в белых скафандрах. Они подошли к оставленному мною кусочку шоколадки, подхватили его и потащили к ракете. Тащить было трудно. Шоколадка выскальзывала из рук. Мне захотелось встать и помочь. Но я могла их испугать. Им, наверное, надоело питаться из тюбиков. Шоколад — другое дело.

Но самым трудным для них оказалось затащить шоколадку по лесенке. Она начала таять, и космонавтики перепачкались. Но у них получилось. Шоколадка скрылась в люке, лесенка поднялась, люк захлопнулся. И только крошечные следы на столе. Шоколадные.

А ночью мне приснилось, что космонавтики стали большими-пребольшими, гораздо больше меня. Один из них взял меня на руки и долго носил по комнате, и качал, и напевал песенку, будто убаюкивал меня. Вот смешной! И мне захотелось, чтобы это не было сном. Очень-очень захотелось. А космонавтик сказал:

— Мы скоро улетаем на Марс, Премудрость.

А я сказала:

— Я не премудрость. Не улетай без меня. И без мамы. Возьми нас с собой на Марс.

— Я и сам не хочу без вас улетать, — грустно сказал космонавт. — Надо многое исправить. Но ты должна помочь.

— Как? — спросила я.

А он улыбнулся и сказал что-то. Но я уже спала.

Как я ходила на океан

Федя говорил:

— Выходить из купола нельзя.

И мама говорила:

— Не выходи из купола, простудишься. И включай на курточке электроподогрев.

Но я не люблю подогрев. Будто в одеяло закутали. Колючее. Все чешется. И в куполе не люблю сидеть. Потому что плохо видно океан. Внутри тепло и зелень — кусты, деревья, трава.

Но снаружи — интереснее. Федя говорит, там одни камни. Земля Санникова недавно из океана поднялась, растений на ней нет. Но меня не растения интересуют. Однажды я видела белого медведя. Он прошёл рядом с куполом. Посмотрел на нас с Федей. А потом дальше пошёл. К океану.

На выходе из купола — дверь. Шлюзом называется. Чтобы выйти, нужно нажать цифры. Но я с цифрами дружу. Я знаю какие нажимать. Запомнила, когда с мамой ходила в обсерваторию. Поэтому сделала так, как делала мама, и шлюз открылся.

— Туда нельзя, — сказал Федя.

— Ну и не ходи, — сказала я. Просто так сказала, потому что знала — он все равно за мной пойдёт. Как привязанный. Потому что должен идти.

На тропинке среди камней стоял указатель.

«Обсерватория — 1 км.

Океан — 500 м.

Москва — 10 000 км.»

В обсерваторию мне не нужно. Я там была. Вон белые купола светятся, на шарики пинг-понга похожи. Но они только отсюда маленькими кажутся, а на самом деле — огромные. Ещё дальше — такой же огромный купол абэвэгэдэйкиных. Дальняя Арктическая Береговая Военная Группа. А сокращённо — АБВГД. Поэтому — абэвэгэдэйкины. Их так все называют. Они не обижаются. Понимают — это в шутку.

До берега недолго идти. Только холодно. Я прибавляла, прибавляла подогрев, но ветер под куртку всё-равно забирался и кусал. Но я терпела. По сторонам смотрела. Вдруг медведь? Нет, я медведя не боялась. Со мной ведь Федя.

На берегу много интересного. Но самое интересное — корабли. Вереницы кораблей.

— Северный морской путь, — сказал Федя. Будто я не знала. Но у него обязанность — все объяснять. Даже то, что знаю. «Повторенье — мать ученья», так любит говорить Валя. — Глобальное потепление позволяет использовать этот путь круглый год. Раньше навигация длилась лишь несколько месяцев.

Мы стояли и смотрели на корабли. Они плыли далеко от нас, но было понятно — какие они огромные. Много кораблей. Я даже про холод забыла. Только от солнышка щурилась. Потому что очки не взяла. Над нашим островом всегда солнышко светит. Вокруг по горизонту облака, а над нами их нет. Будто кто-то окошко прорезал. Федя говорит, это называется «погодная аномалия». Место в Арктике у нас такое — круглый год то солнце, то звезды. И нет никакой непогоды. Ни штормов, ни метелей.

Потом я набрала красивых камешков, и мы пошли домой в купол.

И тут нам встретился медведь. Он стоял на тропинке и смотрел на нас. Я остановилась и тоже стала его разглядывать. Я не испугалась. И Федя не испугался, только ко мне прижался.

— Привет, мишка, — вежливо сказала я.

Мишка кивнул. Нос у него зашевелился.

А потом рядом кто-то сказал:

— Девочка, не бойся. Сейчас мы его уберём.

— Не надо его убирать, он сам уйдёт, — и шагаю к нему, к медведю, то есть.

— Софья, стой! — Я не удивилась, что они меня знают. Я ведь одна такая на острове. — Не ходи! Мы в тебя можем попасть!

А я все равно не слушаю, иду. Подошла к медведю, протянула руку с камешками. Он понюхал, смешно поморщился. Повернулся и ушёл.

А меня схватили на руки солдаты и в купол бегом понесли. А Федя рядом бежал и подпрыгивал высоко. Будто мне в лицо хотел заглянуть.

Как мы поехали путешествовать

— Ребёнку нужны свежие фрукты, — сказал Валя. Валя работает вместе с мамой в обсерватории. Он большой и толстый. И я ни разу не видела, чтобы он ел фрукты. Обычно он ест хлеб с колбасой. Но он всегда мне апельсины приносит. И яблоки. Будто их у нас дома нет.

— И ещё ребёнку нужно южное солнце, — сказал Валя.

— Мы ходим на облучение, — сказала мама. — Вчера ходили. И завтра пойдём.

Облучение — это когда заводят в комнату, раздевают до трусиков, заставляют надевать тёмные очки и включают специальную лампу. От лампы плохо пахнет, но от неё польза. В организме витамины вырабатываются.

— Облучение, — хмыкнул Валя. — Ребёнку нужны свежие фрукты и настоящее солнце. И сверстники. Чтобы кругом толпы мальчишек и девчонок. Тогда ребёнок не будет убегать играть с белыми медведями.

— Тогда он будет убегать играть со сверстниками, — сказала мама.

— И это правильно, — заявил Валя. — Ты этот старинный плакат зачем повесила?

И показывает, где плакат висит — красная кремлёвская звезда ярко светит, а под ней карапуз улыбается. Раньше, когда я была совсем маленькая, то думала, что этот карапуз — я. Но мама объяснила, что плакат очень старый. Его давным-давно сделали. И надпись на нём: «Родился под счастливой звездой».

— В общем, отправлю вас в отпуск.

— Не пойду в отпуск, — сказала мама. — У меня программа исследований полетит. Сам знаешь.

— Пойдёшь как миленькая, — сказал Валя. — Ребёнку нужны новые впечатления. А что она на острове видит? Только белых медведей и видит.

— У неё есть Федя, — сказала мама.

— А ещё у неё есть белый медведь, который теперь по острову бродит и отказывается в другое место переселяться, подружку Софью ждёт поиграть. Тоже мне, Умка на севере, — сказал Валя.

— Перестань. Ты не боишься, что без нас тут всё тучами затянет? — сказала мама.

— Это твои суеверия. Вспомни, какая непогода недавно была! Но если хочешь, считай ваш отъезд экспериментом. Проверим — исчезнет без вас погодная аномалия или все останется по прежнему. Ставлю на второе.

— Проиграешь, — сказала мама.

— Выиграю, потому что спорю против безумной гипотезы оголтелой мамаши.

Валя маму уговорил. Вечером она сказала:

— Мы едем в отпуск.

— Ура! — закричала я. — И Федю в отпуск возьмём?

Мама посмотрела на Федю.

— Не оставлять же его здесь, — сказала мама. И стала собирать чемодан. А я стала собирать рюкзак.

Как мы сели на дирижабль

Когда мы все собрали, мама надела на Федю ошейник и дала мне поводок.

— Зачем ошейник? — спросила я. Феде ошейник не понравился.

— Мы полетим на дирижабле, — сказала мама. — Он может испугать пассажиров.

— Я никого не буду пугать, — сказал Федя, но мама сказала, что наденет ещё и намордник, и нам пришлось согласиться на ошейник.

— Готовы? — спросил Валя. — Тогда поехали. Места для вас я заказал. Полетите с демобилизованными.

— А кто такие — демобилизованные? — спросила я.

— Это — солдаты, которые отслужили на острове и теперь возвращаются домой.

— Значит, мы тоже демобилизованные, — сказала я, и Валя рассмеялся.

— Софья зрит в корень! — крикнул он, и мы поехали.

Мы ехали на вездеходе на воздушной подушке. Я не люблю на таких вездеходах ездить. Меня укачивает. Но мы ехали в отпуск. Можно потерпеть.

— Смотри! Смотри! — опять крикнул Валя. — Наша обсерватория!

А потом он закричал:

— Смотри! Смотри! Причал!

Около причала стояла большая подводная лодка.

Но Валя опять закричал:

— Новый стратег!

А потом мы остановились перед воротами. К нам подошёл офицер.

— Куда направляетесь? — строго спросил он.

— В отпуск! — крикнула я.

— В отпуск — это хорошо, — сказал офицер. — Ваши документы.

— Будто своих не знаете, — обиженно сказал Валя и протянул ему карточку. — Здесь чужие не ходят.

— Знаем, товарищ директор САО, но так полагается при спецрежиме.

— А что такое спецрежим? — спросила я. А мама меня ущипнула.

— Это когда у нас стратегический ракетоносец швартуется, — сказал Валя. — Так, товарищ офицер?

— Проезжайте, — сказал офицер. И ничего не ответил Вале. Потому что — военная тайна. Так мне Федя объяснил.

А потом мы выехали на ровное поле, и мама сказала:

— Вот и аэродром.

Валя сказал:

— Вот ваш дирижабль.

— Где? Где? — закричала я, а потом увидела.

Он похож на огромное белое облако. Внизу кабина.

— Новая серия, — сказал Валя. — Полетите с комфортом.

— На самолёте быстрее, — сказала мама.

— Зато Севморпуть как на ладони, — сказал Валя. — Софье понравится. Так, Софья?

— Так, — сказала я. Мне уже нравилось. И не терпелось забраться в кабину дирижабля.

Валя помог вытащить наши вещи. Мы встали в очередь. Мама спросила:

— Вы крайний?

Солдат в форме ответил:

— Да.

— Тогда мы за вами будем, — сказала мама.

Но солдат сказал:

— Проходите вперёд, товарищи. Мы вас пропустим.

Мама не соглашалась, но остальные солдаты стали наперебой уговаривать пройти и сесть в дирижабль без очереди. Потому что мама с ребёнком, то есть со мной. И ещё с Федей.

Когда маму уговорили, мы подошли к лесенке. Там стояла строгая тётя в синей форме. Бортпроводник. Она проверяет билеты. Хотя если у тебя билета нет, ты бы в очередь не встал. Разве не так?

— Ваш билет, пожалуйста, — сказала она.

— Корзина, картина, картонка и маленькая собачонка, — сказал Валя.

— Собака привита? — спросила бортпроводник.

— А что такое привита? — спросила я Федю.

— У вас девочка с собакой разговаривает, — сказала бортпроводник.

— Это не собака, — засмеялась мама.

— Добро пожаловать на борт, — строго сказала бортпроводник.

И мы поднялись по лесенке. Внутри нас встретил тоже бортпроводник и проводил к нашим местам. Кресла оказались большими, я залезла с ногами.

— Если девочка захочет спать, то можно разложить в кровать, — сказал бортпроводник. — Одеяло и подушку я вам принесу.

— Не захочу спать, — сказала я. — Ещё чего! Я буду смотреть в окно!

— Устроились? — сказал Валя. — Ну, тогда я пошёл. Счастливого полёта!

Он помахал нам рукой и уехал.

Скоро мы полетели.

Как мы летели на дирижабле

Я смотрела в окно. Наш остров стал крошечным, а потом исчез, осталось только море. Мне поскучнело, я пошла гулять.

— Ты куда? — спросила мама.

— Гулять, — сказала я. — Можно?

— Только осторожно, — сказала мама.

И я пошла. Много мест свободных, садись где хочешь. В других сидели солдаты. Демобилизованные.

— Куда вы летите? — спросила я.

— Служба закончилась, — сказал солдат. — Теперь все летим домой.

— А где ваш дом? — спросила я.

— У меня в Черновцах, — сказал солдат. — Я поступлю в университет и буду учителем математики.

— А у меня — в Алма-Ате, — сказал другой солдат. — Я тоже поступлю в университет и буду агрономом. У нас знаешь какая целина?

— Не знаю, — сказала я.

— Приезжай, увидишь, — сказал солдат из Алма-Аты.

Третий солдат ткнул пальцем в окно:

— Смотрите! Грузовой тримаран!

И все стали смотреть. И меня пустили посмотреть на крошечный кораблик, похожий на букву Ж.

— Я на таком хочу плавать, — сказал солдат. — Буду поступать в Мурманское судоходное училище. Знаешь, какая у него скорость?

— Не знаю, — сказала я. А Феди рядом не было. Поэтому спросить я не могла.

— Большая! — сказал солдат. — Хорошая сегодня видимость, и облака разошлись. Сколько раз грузы сопровождал, а первый раз всё так хорошо вижу. Повезло. Смотри сколько кораблей!

Внизу появилось много крошечных корабликов. Они двигались в противоположные стороны.

— Ой, какая девочка! — сказала девушка в форме. — Пойдём к нам! Мы тебя угостим.

Девушки тоже были демобилизованными. Но в окно не смотрели. Они смотрели в зеркальца и красились. Мама никогда не красилась. А девушки красились, и мне было интересно на них смотреть.

— Как же я соскучилась по макияжу, — сказала девушка, которая привела меня. — Два года без помады!

Другая засмеялась:

— Ты сама нам запрещала краситься, товарищ старший сержант!

— По уставу не положено, — сказала старший сержант. — Вот ты, девочка, красишься?

— Нет, — сказала я. — Мама говорит, я и так красивая.

И девушки засмеялись.

Как я вступила в общество чистых тарелок

Я смотрела как девушки красились, а потом меня позвала мама. Меня ждал стюард в белой форме, перед ним стоял ящик на колёсиках.

— Что будете кушать? — спросил стюард.

— Мороженое, — сказала я.

— Куриный суп и макароны с котлетой, — сказала мама. — Мороженое дают только тем, кто все съест. Правильно, товарищ стюард?

Стюард сказал:

— Точно так, уважаемые пассажиры. По строжайшему распоряжению капитана нашего судна десерт полагается только членам общества чистых тарелок.

— А что это за общество такое? — спросила я.

— Как! — всплеснул руками стюард. — Вы даже не слышали о таком обществе? Его основал Владимир Ильич Ленин специально для детей Советского Союза. Только тот, кто все съедает со своих тарелок, имеет право вступить в общество чистых тарелок.

— Мама, и ты была членом этого общества? — спросила я.

— Я и сейчас в нем состою, — сказала мама. — Давай, ешь. Спасибо вам, товарищ стюард.

— Когда все съешь, я приду и проверю, а потом напишешь заявление на вступление в общество, — стюард подмигнул.

Вообще-то, я суп не люблю. Поэтому я даже на тарелку не смотрела. Смотрела в окно, на воду, чтобы не видеть, как много ещё супа осталось.

А потом я увидела остров.

— Мама, мы прилетели? — спросила я.

— Нет, но уже недолго, — сказала мама. — Это платформа Буровая. Искусственный остров. Здесь бурят дно океана и добывают нефть. Видишь, сколько вышек торчит? И корабли.

Я ела суп, потом макароны с котлетой и разглядывала Буровую. Вокруг неё столпились корабли. Федя сказал, что они называются сверхтанкерами. Это огромные корабли, которые развозят нефть по всему миру. Я стала считать, но сбилась. Слишком много сверхтанкеров. И они не стояли на месте, а двигались.

А потом стюард принёс мороженое и листок бумаги, чтобы я написала заявление о вступлении в общество чистых тарелок. Я написала.

— Надо же, — стюард покачал головой, — ни одной ошибки, товарищ Софья. Кто тебя научил так красиво писать? Мама, наверное?

— Я сама научилась, — сказала я. — Мне мама книжку по чистописанию дала, я и научилась.

— Неужели? — стюард посмотрел на маму.

— Сама, сама научилась, — сказала мама.

— Тогда с ещё большим удовольствием принимаю вас в наши ряды, — и написал что-то на бумаге.

Я прочитала: «Надо принять».

Как мы прилетели в Арктанию

Я заснула. А проснулась оттого, что мама меня будила.

— Просыпайся, засоня! Подлетаем.

И я стала смотреть в окно. Океана не видно. Видна земля. И город. Точно такой, как по стереовизору показывают. И на картинках. И не такой, как наш посёлок. Купола в городе больше, чем у нас. И они не круглые, гладкие, а будто из кусочков составлены. Федя сказал, так специально сделано. Для крепости.

Мне сначала показалось, что они зелёные, ну, то есть, стекло куполов. А они оказались прозрачными. Вся зелень — внутри. Много зелени. Целый лес. И трава. И ещё дороги. По ним люди ходят, машины ездят. Не такие, как у нас, а на колёсах.

— Это Арктания, — сказала мама. — Столица Арктики. Здесь зоопарк есть.

— Хочу в зоопарк! — сказала я.

— Обязательно сходим. Поселимся в гостинице и пойдём. А потом поедем дальше.

— На дирижабле? — спросила я.

— Нет. На поезде. Видишь? — показала мама.

Сначала я не поняла, куда она показывает, а потом увидела — от города в разные стороны тонкие нитки. Будто кто-то их привязал и натянул. А по ниткам длинные гусеницы ползут. Ну, то есть, не живые, конечно. А металлические.

— Вот на таком и поедем, — сказала мама. — Вмиг домчимся.

На аэродроме много дирижаблей. Разного размера. Наш — самый маленький. А мне казался огромным! Федя сказал, это потому, что наш дирижабль обслуживает местные линии. А есть такие, которые летают в другие страны. И грузы перевозят.

Из дирижабля выходить не надо. Садишься в лифт и спускаешься. А там — аэропорт. И люди. Я столько сразу не видела. Поэтому одной рукой за маму схватилась, а другой за Федю. Чтобы не потеряться.

Люди сидели в креслах и на полу. Многие играли на гитарах и пели. Я остановилась послушать. Пели про яростный стройотряд. Но не успела дослушать до конца и понять — почему стройотряд такой яростный. Мама потянула дальше. Она сказала, это — комсомольский призыв. То есть те, кто специально приехал осваивать Арктику. Когда она была в их возрасте, они ездили на целину и строительство каналов по переброске сибирских рек в южные пустыни. А теперь все на север едут.

Как мы ехали в зоопарк

— Добро пожаловать, — сказала нам девушка в гостинице. — По любому вопросу обращайтесь ко мне.

— Спасибо, — сказала мама.

Но ничего не спросила. А у меня целая куча вопросов. И я спросила:

— Где зоопарк?

— Здесь близко, — сказала девушка. — На первом маршруте монорельса до конечной станции. Купол шесть бэ. И оденьтесь потеплее, пожалуйста, зоопарк находится на открытом воздухе.

— А почему на открытом воздухе? — спросила я.

— Чтобы животным просторно было, — сказала девушка.

— А какие там животные? — спросила я.

— Сама увидишь, — мама взяла меня за руку, и мы пошли в нашу квартиру, которая называлась номером. Наверное, из-за номера на двери — 139.

Там оказалась ванная. Такая большая, что в ней можно плавать. Я попробовала, но только воду разлила. Плавать я пока не умею. Федя сказал: этому легко научиться. Я обязательно научусь. Я хотела помыть и Федю, но мама сказала: не надо. Он и так чистый. А вода может его повредить.

Потом мы пошли в зоопарк. Монорельс — это проволока, протянутая по всему городу. И по ней бегают вагончики. Проволока высоко над землёй и над деревьями. И никому не мешает. Поэтому люди ходят по земле пешком. А если нужно далеко или быстро, то садятся на монорельс. Так мама объяснила.

Федя сказал: вагон скользит не по самой проволоке, а над ней, за счёт высокотемпературной сверхпроводимости. Но мне не все понятно — такие проводники делают из керамики. Она хрупкая. Как её натягивают? И как она выдерживает вес вагонов? Интересная задачка получалась.

Я смотрела на город.

Так много людей! Ещё больше, чем в аэропорту. Я всем махала рукой. А потом вагончик остановился.

— Конечная станция. Зоопарк, — сказал водитель вагончика. — Спасибо, что воспользовались услугами нашего монорельса.

— Спасибо! — крикнула я, а мама сказала, кричать не надо, потому что водитель — робот, а не человек. А я сказала, спасибо надо говорить всем, даже роботам. И вообще, роботам надо вставлять эмоциональный блок, тогда они станут как люди. Будут рады, когда им говорят спасибо, и огорчаться, если ничего не говорят. А мама сказала:

— Такой блок ещё изобрести надо.

И я ответила:

— Когда стану совсем большой, обязательно изобрету.

Как я смотрела мамонтов

На входе продавали билеты. Мама купила билет себе.

— И мне билет! — закричала я.

— Для маленьких вход бесплатный, — сказала билетёрша.

— Я не маленькая, — сказала я. Но мама взяла меня за руку, и мы пошли туда, где всем давали тёплые куртки. Куртки специальные — когда нужно, они издают неслышный сигнал, чтобы животные близко не подходили.

— Где мамонты? Где мамонты? — спрашивала мама у всех. Но мне интересно и на других животных посмотреть. Которых я живыми ещё не видела. Только по стерео.

Там были козы. Были коровы. Лошади. И олени. Их можно покормить. Рядом с ними мало людей. Наверное, все хотели смотреть мамонтов. А мне и здесь интересно.

— Можешь сесть на него, — сказал человек, который кормил оленей.

— Что вы говорите, товарищ! — крикнула мама. — Разве так можно?

— Можно, — сказал человек, подхватил меня и посадил на оленя. Олень повернул голову и посмотрел на меня.

— Издалека приехали? — сказал человек.

— Земля Санникова, — сказала мама.

— Понятно, — сказал человек. — Ребёнок домашних животных не видел.

Он взял меня за руку и провёл по всем домашним животным. Даже птиц показал, которые по загончику ходили и клевали.

А потом мы пошли к мамонтам. Для этого пришлось выйти из купола. Дверей не было, только сильный горячий воздух из отверстий дул.

По большому полю, покрытому густой травой почти в мой рост, ходили мамонты. И носороги. И все покрыты длинной шерстью. Они оказались вблизи такими огромными, что я прижалась покрепче к маме.

— Не бойся, милая, — мама засмеялась. — Они нас не тронут.

А я и не боялась, что тронут. А вот наступить могут. Вон они какие огромные! Рядом с ними даже мама выглядит крошечной.

К нам подошёл экскурсовод и стал рассказать, что мамонты и носороги давным-давно вымерли. Но учёные нашли их живые клетки и вырастили заново. И пустили здесь пастись. А раньше здесь только олени паслись.

Я спросила:

— А можно так же восстановить динозавров? А неандертальцев?

Но экскурсовод сказал, что ни динозавров, ни неандертальцев восстановить нельзя.

Надо в этом хорошенько разобраться, решила я.

Как мы сели на поезд

Я очень хотела спать, но мама сказала:

— У нас поезд. Вставай, засоня!

Пришлось вставать. За окном темно. Даже рукотворное солнце ещё не зажгли. Федя говорил: давным-давно никаких таких солнц не было. Потому что люди не умели управлять термоядерной энергией. И в этих местах была полярная ночь. И полярный день. Как сейчас. И если бы купол по ночам не делали темным, было бы светло. Как у нас на острове.

— Счастливого пути, — сказала девушка, которой мама отдала ключ от номера. — Приезжайте ещё.

— Приедем! — сказала мама.

И опять мы поехали на монорельсовой дороге. Туда, куда прилетели на дирижабле. Потому что это — транспортный узел. Не такой, который на верёвке завязывают. А такой, откуда расходится много дорог.

Когда мы туда приехали, уже совсем не хотелось спать. Но люди, которые там были, спали. Кто-то в креслах, кто-то на полу. Между ними ходили роботы-уборщики. Роботы похожи на цыплят, каких я видела в зоопарке, только больших и железных. Они на длинных ногах переступали через спящих и собирали мусор.

Мы пошли на поезд. Федя сказал: раньше поезда ездили по земле, где укладывали специальные железные полосы. Они так и назывались — железная дорога. Их и сейчас используют. Но мы по ней не поедем. То есть по железной дороге. Мы поедем по струнной дороге. Поезд по ней мчится гораздо быстрее. Потому что едет на магнитной подушке, и трение ему не мешает.

Дорога оказалась похожей на струны на гитаре. Только струн больше. И они толще. На каждой струне по поезду. Много-много вагонов.

Мы подошли к нашему вагону. Там стояла бортпроводница и проверяла билеты. А рядом с ней стоял солдат. И держал на поводке собаку. И ещё автомат у него был.

— До Новосибирска? — спросила бортпроводница, проверяя билеты.

— Почему до Новосибирска? — удивилась мама.

— У вас в билетах указано.

Мама взяла билеты и проверила.

— Странно, это ошибка… Я брала до Красноярска… Какой-то сбой при заказе, сейчас сбегаю, поменяю.

— Вы не успеете, — покачала головой бортпроводница. — Но билет можно переоформить в дороге. Я попрошу начальника поезда к вам подойти.

— Не надо беспокоиться, — сказала мама. — Новосибирск, так Новосибирск. Нам и Новосибирск подойдёт. Да, Почемучкина?

— С собакой в купе нельзя, — сказала бортпроводник. — Вам нужно разместить ее в специальном отделении.

— Это не собака, — сказала мама. — Посмотрите, на неё даже овчарка не реагирует.

— Овчарка дрессированная, — сказала бортпроводник. — Она на опасные вещи реагирует. А ваша собака не опасна. Но ей все равно в купе нельзя.

— Это не собака, — объяснила я. — Это Федя. Он всегда со мной.

А потом мама объяснила. И нас впустили всех вместе.

Как мы ехали в поезде

Я думала, внутри поезда как в дирижабле. Но там всё по-другому. Был коридор и двери. Двери раздвигались и за ними комнаты. С кроватями. Одна над другой. А ещё комната с умывальником. И маленький столик. На столике чайник и разноцветные коробки.

— Вот и наше купе, — сказала мама. — Спать будешь внизу. Чтобы не упасть.

— Хочу спать наверху, — сказала я. — Оттуда лучше видно.

Мама засмеялась.

— Когда спишь, в окно не смотришь. А днём можешь там сидеть. Только осторожнее.

Пока я думала, как залезть наверх, мама откинула небольшую лесенку.

— Забирайся, а я вещи разложу.

— А что мы будем кушать?

— Чай можно попить, — мама показала на коробки. — А потом что-нибудь придумаем. В ресторан сходим.

— Ресторан? — В ресторане я никогда не была.

— Да. Красиво оденемся и пойдём. Только сейчас рано туда идти.

Мама стала раскладывать вещи, а я глядела в окно. Потом мама села напротив меня и стала задумчиво на меня смотреть. Будто спросить хотела. Но не спрашивала. Только смотрела. А я смотрела в окно.

Потом она сказала:

— Странно все это, странно. Почему именно Новосибирск?

Но тут в дверь постучали. Мама открыла, и человек в форме сказал:

— Я ваш бортпроводник. Сейчас отправляемся. Если в купе есть провожающие, то им пора выходить.

— У нас только отъезжающие, — сказала мама. — Провожать нас некому.

— Сожалею, — сказал бортпроводник. — Это очень грустно, когда некому провожать. По любым вопросам обращайтесь ко мне, — он отдал честь.

Поезд поехал. Я даже не сразу поняла, что это мы поехали. Мне показалось, что поехал соседний поезд. И только когда внизу замелькали дома, я закричала:

— Ура! Поехали!

Мама сказала:

— Когда я была маленькой, то ездила по старым железным дорогам. И всегда любила слушать стук колёс. А тут никаких звуков. И скорость как у самолёта.

Поезд выехал из-под купола. И смотреть стало не на что. Все коричневое и зеленоватое. И плоское.

Как мы пошли в вагон-ресторан

— Пойдём в ресторан, — сказала мама. — Надо покушать горячего.

Федю оставили в купе и пошли. Люди стояли у окон и смотрели. Я тоже заглянула и увидела ещё город. Много куполов. Из них торчали длинные трубы. Такие длинные, что уходили в небо.

— Горный комбинат, — сказал мне дядя. — Видишь трубы какие высокие? Чтобы не загрязнять воздух их вывели высоко-высоко.

Я хотела расспросить про комбинат, но мама ушла вперёд. И я побежала за ней, не хотела заблудиться. Но где здесь заблудиться? Один коридор, даже не заметно как из вагона в другой переходишь. Только цвет меняется. Наверное, чтобы все знали — в каком вагоне едут.

В ресторане все столики были заняты. Но нам замахали:

— Идите ко мне, здесь есть места.

Махал дядя в разноцветной рубашке. Столик, за которым он сидел, стоял у самого окна. Окна здесь не как в купе. От потолка до пола. Поэтому казалось, будто мы по воздуху едем. Без всякого поезда.

— Здорово, да? — подмигнул дядя. — Меня зовут Михай. Я — гость. И не просто гость, а гость с юга. А вас как звать-величать?

Мама сказала, и мы пожали друг другу руки. Я тоже пожала, ведь я почти взрослая.

Мама нажала кнопки заказа, и центр стола открылся. Мама поставила передо мной суп. Самый нелюбимый. Куриный.

— Чем занимаетесь? — спросил Михай маму.

Мама рассказала, чем она на острове занимается. Я неохотно ела суп и смотрела в окно. Но тут Михай хлопнул в ладоши:

— Да что вы говорите?! Такой специалист, как вы, мне позарез нужен! Представляете, у нас на юге целый завод, а рабочих рук не хватает! То есть, все автоматизировано, роботизировано, как положено, но с управленческими кадрами — беда!

Мама сказала:

— Пригласите молодых специалистов. Их в Арктании целый вокзал сидит, ждут лимиты на стройки.

— А зачем, по вашему, я сюда приезжал? — сказал Михай. — Именно для этого. Ходил, уговаривал ехать к нам. У нас тепло, фрукты круглый год. Нет, не хотят! Представляете?! Арктику им подавай. Трескучий мороз и мороженую оленину. Романтика, я не спорю. А у нас что? Пошив рубашек, костюмов и прочий текстиль. Но ведь в Арктике без рубашки холодно.

— Не хочу больше супа, — сказала я.

— Значит, к нам, на юг? — обрадовался Михай. — Софья, хочешь есть виноград?

— Хочу, — сказала я.

— Ну, нет, — мама засмеялась. — Как-нибудь в другой раз.

Тут у Михая зазвонило, и он достал из кармана телефон, такой огромный, что голограмму даже нам хорошо видно было.

— Товарищ Волонтир, это вы оставляли лимит на добровольцев у нас в базе?

— Я оставлял, — сказал Михай. — Только…

— Что же вы статус лимита не проверяете, товарищ Волонтир? Тут к вам целая бригада собралась ехать!

— Бригада? Вы ничего не путаете?! Ни гроша, да вдруг алтын!

— В общем, свяжитесь с бригадиром…

Мама дёрнула меня за рукав:

— Пойдём, не будем мешать.

Я помахала гостю с юга, но он не заметил.

Как я увидела железную руку

После обеда мама сказала:

— Я буду спать. А ты забирайся на верхнюю полку и смотри в окно.

Я лежала и смотрела. Но ничего интересного не увидела. Иногда проезжал встречный поезд. Но так быстро, не разглядишь. Федя сказал: тундра скоро кончится. И будет тайга.

Мне надоело лежать и смотреть. Я слезла по лесенке и вышла из купе. У окна стоял дядя и смотрел. Ему, наверное, было интересно.

— Здравствуйте, — сказала я. И рядом встала.

— Здравствуйте, — сказал дядя. И помахал мне рукой.

Рука у него оказалась железной.

— Вы — робот? — спросила я.

— Нет, — сказал дядя. — Я — человек.

— У вас рука железная, — сказала я. — Можно потрогать?

— Сколько угодно, — дядя улыбнулся. — Это кибернетический протез. Вообще-то, мне советовали носить перчатку, чтобы не пугать маленьких детей, но я забыл её надеть.

Железная рука оказалась тёплой.

— Здорово, — сказала я. — А зачем вы руку поменяли на железную?

— Пришлось, — он вздохнул. — Аварийная ситуация. В скафандр попал микрометеорит. Такой крошечный камешек, а может и не камешек, а обломок старого спутника. Их много на орбите вращается. Он пробил руку. Система аварийной герметизации меня спасла. А руку — нет. И со второй тоже непорядок, — он показал. Она и правда выглядела не очень, висела на перевязи, без движения. — Но я не захотел ее ампу… менять. Надеюсь, она все же задвигается.

— Вы — космонавт? — крикнула я. — Вот здорово! Я тоже хочу быть космонавтом!

— Ну, в космос я теперь не летаю, — сказал космонавт. — С такими руками в космос не берут. И даже на космодроме не поработаешь. Вот и катаюсь по всей нашей стране, ищу дело по душе. А чтобы стать космонавтом, надо хорошо учиться. Сейчас все мечтают полететь в космос.

— А на Луне вы были? — спросила я.

— На Луне был, — сказал космонавт. — И даже к Марсу летал.

— Ух ты! И как на Марсе?

— Мы там не высаживались, — сказал космонавт. — Жалко, конечно, но программой полёта посадка не предусматривалась. Сейчас готовится экспедиция, которая сядет на его поверхность.

Я хотела рассказать, что у нас есть дома ракета, в которой живут крошечные космонавтики, но не стала. Подумаешь!

— А дело вы себе нашли? Ну, по душе?

Космонавт грустно покачал головой.

— Вот если бы со второй рукой наладилось.

Я потрогала и вторую его руку. Странно, хотя она и настоящая, но холодная. Как лёд.

— Всё будет хорошо, — утешила я его. И сжала холодную ладонь.

Как я потерялась

— Сейчас будет Новосибирск. Это большой город, — сказала мама.

— Такой же, как Арктания? — спросила я.

— Гораздо больше, — засмеялась мама. — Я там училась. Очень большой город. Столица Сибири.

И я стала смотреть в окно. Мы пересекли широкую реку, Обь называется. Куполов здесь не было. Были дома. Большие и очень большие. И дороги. Многоэтажные. Одна из дорог поднялась так высоко, что сравнялась с поездом. По ней ехал красный автобус. В нем сидели люди и махали нам. Я тоже помахала.

Потом поезд поехал так медленно, что машины нас обгоняли.

Когда мы выходили, бортпроводник сказал:

— У нас чудо произошло в поезде, представляете?

— Не представляю, — сказала мама. — Чудес не бывает. Всему есть научное объяснение.

— Да, конечно. Но тут такое дело. С нами Володин ехал, помните, аварию на лунной базе? Он тогда товарищей спас, а сам пострадал, руки отказали. То есть, одну руку ему кибернетическую сделали, а вторая осталась парализованной. Так вот, задвигалась, представляете?!

— Что задвигалась? — мама не поняла.

— Рука у Володина! Я так рад, так рад! Он мой герой с детства! У меня и портрет его висел.

— И я рада, — сказала мама.

— И я, — сказала я.

— Только не потеряйся, — сказала мне мама. — Хорошо?

— Хорошо, — сказала я и тут же потерялась. Потому что никогда не видела столько людей. Даже в Арктании. Оказывается, там было очень мало людей. А здесь их столько, что надо постоянно уворачиваться.

На нас ехал человек на тележке, которая висела в воздухе, а он управлял ею рычажками. Я засмотрелась, человек мне подмигнул. И в этот момент я и потерялась. Отпустила мамину руку. И осталась одна.

Но не испугалась. Чего здесь пугаться?

— Девочка, ты не потерялась? — стали меня наперебой спрашивать. — Может, тебе помочь?

— Нет, не потерялась, — сказала я. — Мне надо вон туда.

Я решила на лифте подняться на самый верх, откуда и вокзал видно, и город. Там люди гуляют и смотрят. В общем, я нисколечко не испугалась.

Сверху все видно. В одну сторону посмотришь — Новосибирск. В другую сторону посмотришь — вокзал. И купола в городе все-таки были. Только не для жилья, в них деревья росли. Федя сказал: это специальные круглогодичные парки. Там всегда тепло, даже когда на улице холодно. Поэтому и деревья тоже специальные — всегда зелёные, тропические. Вот бы нам на остров такой парк!

А потом ко мне подошёл человек в форме, приложил руку к фуражке и сказал:

— Вас зовут Софья?

— Софья, — сказала я.

— Сержант милиции Степан Заботин, — сказал он. — Товарищ Софья, вы знаете, что вас ищет мама? Разрешите вас к ней проводить?

Дядя Степа взял меня за руку и повёл вниз. Мама увидела меня и закричала:

— Вот ты где! Ты куда пропала?!

— Я не пропала, — сказала я. — Я город смотрела.

— Первый раз в Новосибирске? — спросил дядя Степа.

— Дочка — в первый, — сказала мама. — Раз уж здесь оказались, то надо показать Почемучкиной Академгородок.

— Обязательно покажите, — сказал дядя Степа.

Потом мы отдыхали в комнате матери и ребёнка. Я рисовала, а мама сидела в кресле и разговаривала с другими тётями. Там было много детей. А потом пришла воспитательница и стала с нами играть. Но мама позвала меня, и мы пошли в гостиницу.

— Тебе понравилось играть? — спросила мама.

Я сказала, что понравилось.

— Надо было тебя в детский сад отдавать, — сказала мама. — Одичала ты у меня на острове.

— Я в университет хочу, — сказала я. — А что такое одичала?

Но мама ничего не ответила. А Федя объяснил потом, что это означает. Только я не поняла — почему мама так сказала?

Как мы приехали в Академгородок

Утром в дверь постучали. Мама умывалась и ничего не слышала. Я открыла дверь. На пороге стоял человек и улыбался. Он спросил:

— Кто заказывал такси на Дубровку?

— Мы в Академгородок заказывали, — сказала я и хотела закрыть дверь, но гость вошёл. В руках он держал цветы.

— Тебя зовут Софья? — спросил он.

Тут вышла мама, взвизгнула и подскочила к гостю. Гость подхватил маму и закружил. Мы с Федей переглянулись, Федя мотнул хвостом. Мы с ним ничего не понимали.

— Твоя? — кивнул дядя на меня.

— Чья же ещё, — сказала мама. — Софья Почемучкина.

— А почему вы обнимались? — спросила я.

— Потому что мы — однокашники, — сказал дядя. — Меня зовут Пётр.

— Пётр Первый, — сказала мама.

— Пётр Первый был царём и давно умер, — сказала я.

— Типун тебе на язык, Софья Почемучкина, — сказал Пётр. — Я не царь. Я — физик. Первый — это моё прозвище.

— Потому что ты всегда был первым, — сказала мама. — Красивые цветы! Постой, какими судьбами здесь?

— Товарищей с симпозиума провожал и увидел вас в списке проживающих. Не стыдно тебе? Почему не позвонила? Пётр бы встретил, Пётр бы вам всё показал. Ну, да ладно. Собирайтесь-одевайтесь.

У Петра был автомобиль. Он стоял рядом с гостиницей и заряжался. То есть из него торчал шнур, и он был подключён к розетке. Как чайник

— Разрядился, — сказал Пётр. — Древняя конструкция, конечно. Раритет. Сейчас все с индукторами. Но, ничего, доедем. Я вам Академгородок покажу.

Мы сели в машину и поехали.

Я думала, Академгородок — это где живут одни академики. Важные такие. Учёные. А там полным-полно молодых людей. И ни одного академика.

— А где академики? — спросила я.

— Я — академик, — сказал Пётр.

Академгородок весь в лесу. Ездить по нему нельзя, только ходить по тропинкам.

— Экология, — сказал Пётр. — Сколько ты здесь не была?

— После университета ни разу, — сказала мама. — Ничего не узнаю.

А ещё тут полным полно роботов. Больших, очень больших и маленьких. Маленькие убирали улицы. А большие и очень большие строили дома. И просто по тропинкам ходили.

— Институт роботехники забавляется, — сказал Пётр. — Проверяет на нас — как человек приспособится к высокороботизированной среде.

Один из роботов стоял и продавал мороженое. В груди у него дверца. Опускаешь монетку в прорезь, он открывает дверцу и достаёт эскимо. Или стаканчик. Денег у меня не оказалось, поэтому робот дал мороженое просто так.

— Попрошайка, — вздохнула мама.

А я и не просила. Я просто перед ним стояла и смотрела. Честно-честно!

Как мы запускали солнце

— Я вам такое покажу, — сказал Пётр. И палец к губам приложил. — Только пока никому не рассказывайте. Это чудо, что вы именно сегодня здесь.

Мы сидели в столовой и кушали. Столовая называлась «Под интегралом». Я головой вертела, но интеграла так и не увидела. Сначала мы взяли подносы и встали в очередь. Потом брали тарелки. Я хотела взять сладкие ватрушки, но мама поставила мне суп. И кашу. Но я все равно взяла ватрушки. А когда мы подошли к кассе, которая тоже оказалась роботом, то робот сказал:

— За девочку платить не надо. Дети до шестнадцати лет к кормлению допускаются бесплатно.

— А можно я ещё ватрушку возьму? — спросила я. И взяла.

— Попрошайкина, — сказала мама. — И что ты нам покажешь, Пётр? «Токамак»? Или «Глобус»?

— Прошедшая эпоха, каменный век, — сказал Пётр. — Сколько мы с «Токамаками» возились, помнишь? В общем, кушайте и поедем. Такое пропустить нельзя.

Суп я не доела. Зато ватрушки все скушала. Мы сели в электромобиль и поехали. Дорога поднималась вверх и вела над лесом. Внизу ходили по тропинкам люди. А мы ехали к высокому зданию. То есть, я подумала, что это здание. Но до него мы не доехали. Остановились на площадке, там было много людей, машин и роботов. И все смотрели вверх.

— Как дела? — спросил Пётр.

— Все идёт в штатном режиме, Пётр Семёнович, — сказали хором люди в белых комбинезонах. На груди у них светились солнышки с улыбками.

— У нас есть спецодежда для научных сотрудников младшего возраста? — спросил Пётр. — Принесите, пожалуйста.

Я думала, что принесут комбинезон только маме, но и мне такой дали. И ещё тёмные очки.

А мама забеспокоилась:

— Феде не повредит?

— Магнитный импульс экранируется, — сказал Пётр. — У нас здесь много аппаратуры. Ничего с ним не случится.

Тут все зашумели.

И стало так светло, даже в очках хотелось зажмуриться. Но я не зажмурилась. Я смотрела. И увидела высоко над острым шпилем здания ещё одно солнце. Яркое и тёплое.

И все стали хлопать в ладоши и толкать друг друга в плечи. И говорить:

— Вот мы и зажгли наше солнышко!

Меня взяли подмышки и подбросили. Я не испугалась. Новое солнышко светило в лицо. Было очень тепло.

Потом много всего случилось, так много, что вечером я уснула на руках у Петра. А проснулась в кровати. То есть не проснулась. Потому что глаза открываться все равно не хотели. Но я всё слышала, как Пётр говорит маме:

— Не выдумывай. Самый обычный ребёнок. У моего сотрудника свой вундеркинд есть, так тот в десять лет интегралы как орешки щелкает.

— То интегралы, — говорит мама. — Здесь другое. Прямое воздействие на вероятность событий. Про погодную аномалию на Земле Санникова слыхал?

— Только не говори, что это тоже она, — Пётр засмеялся. — У тебя какие-то суеверия пошли. Скажи ещё: она наложением рук лечит. И то, что опыт наш удался, тоже она? И то, что я вас встретил? Постой… А не из-за этого вы с Юрой, хм, врозь живёте?

— Не из-за этого. Просто… просто надо выбирать — быть хорошей женой космонавта и плохим учёным или… или наоборот.

— Ты выбрала наоборот, — сказал Пётр. — Но насчёт Софьи не переживай. Все эти теории об особом влиянии дальних космических перелётов на наследственность ничем не подтверждены. Дети есть дети. В космосе они родились или на Земле. Софья — первая, конечно. Но со временем таких станет больше. Люди будут жить и на Луне, и на Марсе, и на астероидах. Да и вообще, есть более рациональное объяснение. В прошлом говорили про физическую акселерацию. Сейчас на смену физической пришла интеллектуальная акселерация. Дети обгоняют нас в умственном развитии. Вот и всё.

Как мы сели на корабль

Я рассматривала корабль. На нем мы поплывём. Пётр привёз меня и маму на причал. Это не море, это река. Обь. Широкая, но другой берег виден. И волны не такие, как в море. И вода не холодная.

Корабль дал гудок.

— Нам пора, — сказала мама и взяла меня за руку. — Спасибо, Пётр.

— Смотри в оба, Почемучкина, — сказал Пётр. — Вы ещё такое увидите!

Потом он долго нам махал, а корабль плыл по реке. А река становилась все шире и шире.

— Это море? — спросила я.

— Ювенальное море, — сказала мама. — Искусственное море, специально сделанное для гидроэлектростанций.

— Здесь все искусственное, — засмеялась я. — Солнце, море, роботы.

— Зато люди самые настоящие, — сказал моряк, который проходил мимо нас. — Настоящие учёные, настоящие труженики. Вырастешь, тоже постарайся быть такой.

— А вы кто? — спросила я, а мама дёрнула меня за руку.

Моряк приложил ладонь к фуражке и ответил:

— Я — капитан этого славного судна. Федос Петрович Бывалый. Бывалый — это фамилия такая.

Я засмеялась. Разве такие фамилии бывают? Но Федос Петрович не обиделся, а пригласил на мостик. Я не могла понять — где мостик? Оказалось, так называется место, откуда управляют кораблём.

— Корабль небольшой, но быстрый, — сказал капитан. — Как только выйдем на фарватер, то сразу взлетим.

— Разве корабли летают? — удивилась я. Но Федос Петрович рассказал, что это особый корабль. Он может плавать, может летать. Только невысоко над водой. Зато очень быстро. Глазом моргнуть не успеем, окажемся в другом месте.

Я моргнула, но вокруг все ещё море. Наверное, мы пока не вышли в этот самый фарватер.

Как мы плыли по каналу

Корабль летел. Из корпуса выдвинулись крылья.

— Как бы тебя не продуло! — сказала мама.

— Не продует, — сказала я. Место, где гуляют пассажиры, называется палубой. Мы там сидели и смотрели. С боков корабля поднялись прозрачные стекла, поэтому ветра не было. А берег нёсся быстро.

Федя сказал: корабль, а точнее — экраноплан, набрал крейсерскую скорость. Мимо нас не только берег проскакивал и стоящие на берегу города. Проскакивали другие корабли. Много кораблей. Все грузовые. Но были и такие, как наш. Первый раз я испугалась, что мы столкнёмся с другим экранопланом. Он нёсся навстречу и ревел. Но Федос Петрович объяснил, что столкновений быть не может. Кораблями управляет вычислительная машина. Она следит чтобы никто не столкнулся.

— Скоро войдём в канал, — сказала мама. Она следила по экрану за нашим кораблём. — Видишь, тут начинается система каналов, по которым вода сибирских рек течёт в пустыни и степи. Раньше там не было воды, все оказалось мёртвым. Даже море высохло. Но теперь по-другому.

— А разве море может высохнуть? — спросила я.

— Может, — сказала мама. — А вот и канал. Канал имени Ленина.

Я ничего не заметила. Такая же река, как и раньше. А потом берега стали сближаться. А наш корабль замедлил полет. А затем сел на воду. И крылья убрал. И прозрачные стекла. Мы стали обычным кораблём.

Как мы были на базаре

— Это — базар, — сказала мама. — Здесь продают фрукты и овощи.

Повсюду полосатые разноцветные палатки. В палатках стояли столы. На столах лежали фрукты, орехи и овощи.

— Сейчас что-нибудь купим в дорогу, — сказала мама. — Стоянка два часа, время у нас есть.

И мы пошли мимо столов. За ними стояли люди.

— Подходи! Пробуй! Кушай! Покупай! — кричали они.

Пахло очень вкусно. У меня слюнки потекли.

— Что ты хочешь? — спросила мама.

— Все, — сказала я. У меня глаза разбегались.

— Какая хорошая девочка! — закричал один продавец. — Иди сюда, девочка, иди!

Я подошла, и он дал мне большое красное яблоко. Мама протянула ему карточку.

— Зачем деньги? — удивился продавец. — Так кушайте!

Мама тоже получила от него яблоко. И мы пошли дальше. И разглядывали дыни, арбузы, грецкие орехи, яблоки, груши, финики, ананасы, персики. И нам все давали попробовать. И денег не брали. Только руками махали. Одна женщина со множеством косичек сказала:

— Мамаша, почему у вас ребёнок такой бледненький? Совсем фруктами не кормите?

— Мы на севере живём, — сказала мама.

— Ах, — сказала женщина. — Зачем на севере? Приезжайте к нам жить! У нас тепло! У нас витамины! В нашем колхозе всем работа найдётся!

— Спасибо, — сказала мама. — Только жарко у вас. И дождей не бывает.

— Да, дождей у нас нет, — сказала женщина. — И суховеи порой налетают. Но ничего. Когда я была такой же маленькой, тут вообще ничего не росло. Одни солончаки. А сейчас посмотрите!

— Мы приедем, — сказала я. Очень мне понравились ее косички.

Женщина дала маме дыню. Хотела дать ещё арбуз, яблок, орехов, но нам и класть было некуда. Мама опять попыталась заплатить. Но женщина замахала руками.

А потом налетел ветер, небо потемнело и хлынул дождь. Мы с мамой спрятались под навесом и смотрели. Я в первый раз дождь по-настоящему видела. Какой-то мальчик выскочил наружу и стал по лужам прыгать. Я тоже захотела, но мама крепко держала меня за руку. Она ничего не говорила, только так ладонь мне сжимала, что больно стало.

Как мы ехали на Байконур

Корабль поплыл дальше. А мы остались. Вокруг была степь. И очень жарко. Мама надела мне панаму. Федя поводил боками, охлаждался.

— Смотри! — вдруг крикнула мама и показала вдаль.

Там вспыхнул яркий огонёк, а в небо поднялся столб дыма.

— Ракета взлетает, — сказала мама. — Здесь космодром. Байконур.

— Мы полетим в космос! — я от радости захлопала в ладоши. — Мы полетим в космос!

Но мама сказала: никуда мы не полетим. Чтобы лететь в космос, нужно очень долго готовиться. И много знать. И много уметь. И всегда чистить по утрам зубы и умываться. И съедать всю кашу.

— Я все это буду делать, — пообещала я. — Честно-честно!

А потом подъехала большая машина. Такая белая, что больно глазам смотреть. Из неё выскочил человек и закричал:

— Кто тут Ковалевские? Кто тут Ковалевские?

— Тут мы! — закричала я в ответ.

— Садитесь в машину, меня Федя зовут, — сказал Федя.

— Его тоже Федя зовут, — сказала я и показала на Федю.

— Только я не собака, — сказал Федя.

— Вы откуда узнали когда нас встречать? Я ведь не сообщала! — удивилась мама.

— Феде сказали, Федя сделал, — пожал плечами Федя. — Юра попросил вас встретить, сказал во сколько и где. Вот я здесь.

— Странно. Неужели Пётр постарался? А где Юра? — спросила мама.

— Не смог, — сказал Федя. — Предстартовая готовность. Садитесь, я вас мигом домчу. И ты, тёзка, запрыгивай.

И мы поехали. Федя сидел за рулём. Мама сидела рядом с ним. А мы с моим Федей — сзади.

— Там в холодильнике мороженое и лимонад, — сказа Федя. — Бери что хочешь.

Я открыла дверцу. Глаза разбегались — так много мороженого и лимонада. А ещё конфет.

— Это все мне? — спросила я.

— Объешься, — сказала мама. — И вообще — у тебя горло. Холодное в жару есть опасно. Можно простудиться.

— Это Юра постарался, — Федя засмеялся. — Пусть кушает. Да и не такая у нас и жара. Про ливень слыхали? Чудно, конечно.

— Мы под него попали, — похвасталась я. И поделилась со всеми. Маме дала фруктовое мороженое. Федя взял эскимо. А сама взяла шоколадное. Оно в самом большом стаканчике было.

— Когда старт? — спросила мама.

— Сегодня заседание государственной комиссии, — сказал Федя. — Но вы успеете.

Мама вздохнула.

Как я увидела космонавтов

Ракету я узнала. Она точно такая же, как у нас дома. Только настоящая, а не игрушечная. И ещё её окружали решётки, а внизу много машин. Мама надвинула мне на лоб кепку, которую дал Федя вместо панамы. На ней надпись «Байконур». А ещё он дал значок, на котором нарисована ракета.

— Нравится? — спросил Федя. — Ближе нельзя подходить. Стартовая зона. Но отсюда тоже хорошо видно.

Я привстала на цыпочки, чтобы рассмотреть лучше. Федя засмеялся и посадил меня на шею.

— Командир завидовать будет, — сказал он маме. — Он всё мечтает дочку на шее покатать. Его тоже в детстве так катали.

— Пусть завидует, — сказала мама. На ней чёрные очки. Кепку она не стала надевать, которую Федя дал. Повязала косынку.

— А что там делают машины? — спросила я.

— Идёт заправка, — сказал Федя. — Скоро старт. Видишь, какая ракета огромная. Ей надо много топлива, чтобы взлететь. Очень много топлива.

— А по-моему, она очень маленькая, — сказала я. — Как у нас дома.

Конечно, я так не думала. Я всего лишь хотела пошутить. И Федя опять рассмеялся. Про таких мама говорит — у них смешок во рту застрял.

— Вы не переживайте, — сказал Федя маме. — Все будет хорошо.

— Я хотела успеть до начала процедур, — сказала мама. — То есть, думала, что успею. Но потом… — мама замолчала, а я ничего не поняла. Она стала почему-то очень грустная, хотя старалась не показывать этого. Но я же вижу — ей грустно.

Федя спустил меня на землю.

— Теперь поедем, я вас покормлю, а там и время подойдёт. Сможете увидеться.

Там было много зданий. Они казались плоскими. Мы зашли в одно и там не было жары. Было прохладно. Федя повёл нас в столовую. А потом отвёл в комнату, где стояли диван и кресла. И ещё большой стереовизор. Во всю стену. Стереовизор работал, но без звука. Он показывал космонавтов. Точно таких, каких я ловила, когда думала, что они живут в нашей ракете.

— А что будем делать? — спросила я у мамы.

— Будем ждать, — сказала мама и зачем-то меня обняла. Будто я хныкала. Или капризничала. А я ничего не делала. Честно-честно.

Как я поймала космонавтика

А потом я заснула. И спала долго-долго. И проснулась от стука в дверь. Мама все сидела и смотрела. Только стереовизор не работал. Она держала платок. Я подумала, что она простудилась, но она прикладывала его к глазам. Я поняла, что она плакала. И мне стало ее жалко-жалко, я сама всхлипнула.

— Ты чего, Почемучкина? — мама услышала как я плачу. — Подожди, не реви. Я дверь открою.

Она открыла дверь. И в комнату шагнул космонавт. Я сразу поняла, что это космонавт. Он был в белом скафандре, а на голове у него шлем. Весь прозрачный. Не такой, какой в кино показывают.

— Здравствуй, — сказал космонавт и протянул руки.

Но мама стояла и не двигалась. Я подумала, что она испугалась. Хотя чего бояться? А Федя хвостом замотал.

— Здравствуй, — сказала мама.

Космонавт шагнул и посмотрел на меня. Я встала и не знала, что делать. Лицо у него очень доброе. Поэтому я нисколечко не испугалась, когда он подхватил меня и подкинул к самому потолку. Только чуть-чуть испугалась, что ударюсь. Подбросил он меня высоко. А потом ещё раз.

— Софья! Софья! — кричал он и подбрасывал. — Как я по тебе соскучился!

— Я не Софья, — сказала я. — Я — Почемучкина. Меня так мама зовёт.

— И Федька с вами, — сказал космонавт. — Ещё функционируешь, старый кибер?

Федя вился около ног космонавта. Я никогда его таким не видела.

— Тебе разрешили прийти? — спросила мама. Она так и стояла у открытой двери.

— Как видишь, — сказал космонавт. — Только скафандр пришлось надеть. Для герметизации. Я сейчас стерилен аки младенец, — и космонавт подмигнул мне.

Поставил меня на пол.

— Жаль, конечно. Хотел бы вас расцеловать.

— У тебя было много времени, — сказала мама. И я поняла, что она сердится. Не сильно. Но сердится. — Мог бы вырваться к нам.

Космонавт присел передо мной на корточки. И сказал серьезно-серьезно:

— Я был очень занят. Простите меня за это. А завтра опять улетаю. Вторая пилотируемая экспедиция с посадкой на Марсе, понимаешь?

— Понимаю, — кивнула я.

— Но когда вернусь, мы больше никогда не будем разлучаться. Я вам обещаю. Хорошо?

— Хорошо, — сказала я и обняла папу.

Все-таки я поймала космонавтика.

Земля Санникова — Байконур,

2061 г.

РОКАДНАЯ МАГИСТРАЛЬ

В августе 44-го

— Бабушка!.. Бабулька приехала!!!

В. Богомолов. Момент истины

Внимание всем ОГСП, экспедиционным партиям и исследовательским группам, находящимся в квадратах Р41107108, Р41191120, Р412123, Р42123124.

Согласно предупреждению Гидрометцентра, в треугольнике о. Тарасовей — р. Кара — г. Константинов Камень ожидается чрезвычайная погода с предельными колебаниями температур. В результате погодных флуктуаций падение температуры будет достигать –70… –75 градусов по Цельсию, а подъем до +35… +40 градусов по Цельсию. Вполне вероятно возникновение вдоль изотермических кривых сильных вихревых потоков с высокой плотностью осадков в виде дождя и снега. Скорость потоков может достигать 100 метров в секунду. Кроме того, осложняется геомагнитный фон, в результате чего радиосообщение в интервале между 8:00 и 23:00 местного времени будет неустойчивым. В случае крайней необходимости разрешается переходить на открытые каналы связи. Кодирование обеспечивать в полном объеме!

Штаб метеорологической службы Арктической Группы Войск

13 августа 2044 г.

Шагоход Корпорации подорвался на ближних подступах к лагерю геологической партии, но успел ракетным залпом уничтожить вакуумную энергостанцию. Периметр рухнул, и у членов экспедиции не осталось никаких шансов против спецов. Судя по всему, бой оказался скоротечным. Спецы Корпорации еще раз доказали, что не даром едят свой хлеб, — в живых не осталось никого.

Их было трое, тех, кто официально, в документах, именовались «оперативной группой свободного поиска». Всего лишь сутки назад они получили ориентировку Управления о внезапно замолчавшей геологической партии и приказом разобраться в ситуации.

Геологическая партия, вовремя не вышедшая на сеанс связи, являлась, строго говоря, нарушительницей особого режима пребывания в Арктической Зоне, но это, учитывая сложную метеорологическую и геофизическую ситуацию, можно было списать на вполне естественные причины. Однако приказ есть приказ, и вместо долгожданного возвращения в Управление Арехин, Таманский и Блинчиков направились в точку, указанную в ориентировке как последнее место выхода партии на радиосвязь.

За время, минувшее с момента боя, погода несколько раз резко менялась — оттепель переходила в невыносимую жару, вслед которой температура падала глубоко за ноль. В результате погибшая техника сначала погрузилась в хлябь, а затем намертво в нее вмерзла. Таманский, поглядывая на виднеющиеся предгорья Полярного Урала с выступающими пиками Оченырда и Хууто-Саурой, ходил среди обломков и задумчиво долбил каблуком звенящую от мороза почву.

— Т-товарищ капитан, — позвал Арехина Блинчиков, — с-сюда!

Как обычно при сильном волнении, лейтенант начинал слегка заикаться — последствие недавней контузии.

— А вот и люди, — сказал Арехин, рассматривая находку лейтенанта. Все тела стащили в яму за лагерем, судя по всему, воронку от еще одного фугаса, и полили растворителем. Если бы не скачки температуры в последние сутки, к приходу группы здесь ничего не осталось бы.

Блинчиков встал на колени на краю ямы и потянул ближайший труп за плечо, пытаясь перевернуть его и рассмотреть внимательнее, но тело пошло мелкими трещинами и рассыпалось в прах вместе с одеждой — паркой на электроподогреве и ватными штанами. Обувь на трупе, как и на остальных, отсутствовала.

— Не трогай больше ничего, — сказал Арехин. — Надо вызывать эксгуматоров, пока одна труха не осталась.

— Раны огнестрельные и ножевые, — Таманский присел на корточки на краю ямы и внимательно осматривал тела, поглаживая регулятор визора и приближая их изображение.

— А п-почему у н-них нет обуви?

— Разжарило, — мрачно сказал Таманский. — Вот и скинули валенки.

— Или действовали не только спецы. — Арехин встал и осмотрелся. — Нужно все тщательно осмотреть до прилета дознавателей.

— Тю-ю, — присвистнул Таманский. — Веселенькая жизнь. Ни поспать, ни пожрать! Тебя валенки беспокоят? Так я их в два счета найду. Вот с Блинчиковым и найдем.

— Сихиртя, — сказал Арехин. — Похоже на их почерк. А если это так…

Таманский помрачнел, поправил маску, пощупал контрольные капсулы гидрокостюма:

— Ерунда все это, Паша. Откуда у сихиртя шагоходы?

— Они могли прийти после Корпорации. Помародерствовать. А может, видели — как и что здесь происходило.

Блинчиков непонимающе смотрел то на Арехина, то на Таманского, но задавать вопросы не решался. Лишь когда они с Таманским осматривали уцелевшие купола, он спросил:

— Т-товарищ старший л-лейтенант, а кто такие э-эти… с-с-с… — Блинчиков не смог выговорить незнакомое слово.

— Есть тут, — неохотно ответил Таманский. — Вроде как одно из местных племен или народностей, черт разберешь. Мало кто с ними встречался. Вроде бы их Корпорация привечает. — Он сплюнул.

— А-а-а… — Блинчиков хотел задать еще вопрос, но Таманский прервал:

— Отставить, лейтенант. Приказ капитана слышал? Ищем обувь. Это, кстати, почерк сихиртя. Обувь у убитых всегда забирают… поверье, может, у них какое?

Оперативная сводка

Начальнику Главного управления Арктической Группы Войск по охране Арктической Зоны России

Копия: Начальнику Управления групп специального назначения Арктической Зоны России

13 августа 2044 г.

Оперативная обстановка в Арктической Зоне России в течение последних десяти суток характеризовалась следующими основными факторами:

— усилением активности диверсионно-разведывательных групп Корпорации в районах Таймыр, Полярный Урал и Певек;

— резким ухудшением геоклиматической ситуации в регионе, нехарактерным для данного времени года, что создает серьезные препятствия для действия оперативных групп специального поиска;

— возрастанием числа инцидентов, связанных с проявлениями недоброжелательного отношения со стороны представителей коренных народностей Арктической Зоны России по отношению к изыскательским партиям Комитета по освоению Арктики;

— цепью чрезвычайных происшествий на объектах «Гольфстрим», «Главный Купол» и «Нерпа», в результате которых приостановлен демонтаж оборудования, а бригады, его осуществляющие, эвакуированы на базу в Певеке.

Наиболее характерные враждебные и чрезвычайные проявления последнего периода (с 1 по 12 августа включительно):

В Певеке и его окрестностях в результате различных инцидентов пострадало 27 военнослужащих Арктической Группы Войск, в том числе 11 офицеров, из них 5 — представители Центрального управления АГВ. Характер инцидентов носил смешанный характер, причем в некоторых случаях имеются доказательства деятельности подпольных террористических групп, связанных с Корпорацией.

2 августа взорвана струнная эстакада, соединяющая Тикс и Русское Устье, в результате чего возникла угроза нарушения поставки грузов стратегического назначения на объекты «Шельф» и «Тюлень».

3 августа совершено разбойное нападение на транспорт, осуществляющий снабжение геологических партий в районе мыса Стерлигова. В ходе огневого контакта погиб водитель вездехода, тяжело ранен радист. Бандформирование потерь не понесло, установить точную принадлежность нападавших пока не удалось.

6 августа отмечено нарушение арктического воздушного пространства Российской Федерации гиперзвуковым транспортным средством класса «Оса». Отработка по цели системами ПВО результата не дала. Сложная метеорологическая ситуация в точке прорыва также не позволила отследить точный маршрут нарушителя.

8 августа предпринята попытка неизвестной группы хорошо вооруженных людей захватить узловую газоперекачивающую станцию «Норд-Ост-54». Попытка успешно пресечена ОГСП «Бритва», осуществлявшей патрулирование в данном районе. Личный состав группы представлен к различного вида поощрениям.

12 августа потеряна связь с научной партией, проводящей исследования климатических флуктуаций в районе Полярного Урала. Для поиска партии выделены три ОГСП. К настоящему моменту поиски продолжаются.

В целом обстановку в Арктической Зоне можно охарактеризовать как стабильно напряженную с признаками ухудшения общей оперативной ситуации.

Начальник войск по охране Арктической Зоны

Генерал-майор Лобов

Они поставили один из опрокинутых куполов, закрепили его и забрались внутрь. Панели обогрева еще давали тепло, поэтому можно было скинуть тяжелые куртки и стянуть маски, оставшись лишь в костюмах гидроусиления. Со стороны они походили на аквалангистов, которых причуды судьбы занесли на пятьдесят километров южнее моря.

Таманский принялся колдовать над печкой, по опыту справедливо полагая, что надеяться на ужин в столовой Управления, конечно, можно, но плошать все равно не следует. А потому лучше перебить аппетит походным пайком, чем рисковать вообще остаться голодным.

— Ненцы, значит, — сказал Таманский, помешивая тушенку в банке и ни к кому особо не обращаясь. — Вот ведь как жизнь задом поворачивается. Лет двадцать назад кто о них думал? Анекдоты про их брата травили. До сих пор помню… вот, приезжает ненец в Москву…

— Анекдоты? — не поверил своим ушам Блинчиков. — Что в них смешного? Они же умные. У нас в классе двое таких учились, так учителя молились на них. После девятого сразу в университет поступили.

— Вот-вот, — сказал Арехин, — нынешнее поколение уже не представляет себе, что когда-то северные народности были всего лишь оленеводами да героями смешных историй. Это сейчас кого в науке ни ткни, так либо чукчу, либо ненца, либо эвенка обнаружишь. Про эстраду и не говорю.

— Нечистое здесь дело, — глубокомысленно заключил Таманский. — Может, шаманы нашаманили? Мать моржиха подсобила? Или опять они?

— Кто — они? — не понял Арехин.

— Корпорация, будь она неладна. А может, и не Корпорация, хвостом ее по голове, — философски сказал Таманский.

— Т-товарищ капитан, а в-вы верите, что это все — борьба эг-эг-эгрегоров? — вдруг решился Блинчиков.

Арехин чуть не подавился тушенкой:

— Чего?

— Я т-тут читал журнальчик один, т-так там писали, будто здесь, в Арктике, борются два эг-эгрегора — наш, русский, и их, пиндостанский. Э-это такая штука… — Блинчиков замялся, защелкал пальцами. — Н-ну, вроде как дух этой местности.

— Полкового батюшки на тебя нет, отца Владимира, — буркнул Таманский. — Он бы на тебя такую епитимью наложил, по самые эгрегоры. Ладно, лопайте, я пока оправлюсь. — Он было выскользнул из палатки, но тотчас ввалился обратно, задыхаясь и сдирая с лица плотную снежную маску.

Увидев, что за какое-то мгновение старший лейтенант превратился в снеговика, Блинчиков фыркнул, но Арехин зыркнул на него, и лейтенант зажал ладонью рот.

— Плохо дело, — отплевался от снега Таманский, — метель. Климатограф, раззява, — прикрикнул он на Блинчикова, в чьи обязанности входило отслеживать климатические флуктуации, — сюда его, стажер!

Блинчиков растерялся, принялся тыкаться в снаряжение, пока Арехин не запустил руку в рюкзак и не вытащил коробку, которую, по всем инструкциям, следовало носить на поясе, для чего она чертовски неприспособлена, и поэтому ее таскали где угодно, но только не там.

Арехин склонился над экранчиком. Так и есть. Они находились почти в эпицентре флуктуации, а сейчас над ними и вокруг них разворачивалась очередная климатическая катастрофа локального масштаба.

— Они там в Управлении, — продолжал счищать с себя снег Таманский, — тоже спят, что ли?

— Точечная флуктуация, метеоспутник мог ее пропустить, хотя с таким пиком давления… — Арехин покачал головой.

— Я всегда говорил — мобилизация — прошлый век, — Таманский выразительно глянул на Блинчикова. — Хуже мобилизованных только прикомандированные. Набранные из мобилизованных. Какой толк от всей этой численности АГВ, если какой-нибудь вчерашний студент сидит на метеостанции и вместо флуктуации видит фигу! Вот такую, — показал Таманский все тому же Блинчикову, как будто это он сидел на метеостанции.

Официальное заявление Директората Корпорации будущих поколений

Во имя и от имени будущих поколений, которым мы должны передать планету Земля в максимально сохраненном виде, руководствуясь принципами свободы, либерализма, мира без границ и суверенных прав личности ясно и открыто выражать свои устремления, Директорат Корпорации заявляет:

1. Корпорация не признает так называемого «территориального суверенитета» какой-либо страны над источниками природных богатств, целиком и полностью принадлежащих будущим поколениям жителей планеты Земля.

2. Корпорация в одностороннем порядке принимает на себя ответственность за сохранение и разумную разработку этих богатств вне зависимости от их территориальной принадлежности.

3. Корпорация гарантирует применение всех имеющихся в ее арсенале научных, технологических, материальных и человеческих ресурсов в целях выполнения пункта 2 данного Заявления.

4. Учитывая особую позицию Российской Федерации относительно богатейших природных ресурсов Арктики, которые она, в одностороннем порядке и вопреки неоднократным призывам мировой общественности сделать их всеобщим достоянием и передать под управление Корпорации, объявила своей суверенной собственностью, Корпорация вводит эмбарго на поставки в Российскую Федерацию всех технологий, права на которые принадлежат Корпорации. Переданные ранее технологии аннулируются и обнуляются. Особый запрет накладывается на поставку квантовой вычислительной техники. Поставленные ранее квантовые вычислительные комплексы с момента публикации Заявления централизованно отключаются и уничтожаются.

— «Танго» вызывает «Неман». «Танго» вызывает «Неман».

— «Неман» слушает, — ответил Арехин. — Находимся в центре климатической аномалии. Повторяю — климатической аномалии… — в трубке забулькало, потом завыло. — Как слышите, «Танго»?

— … не дойдут. Повторяю, группа поддержки остановила движение. Приказываем выдвинуться в квадрат тридцать два — сорок семь и продолжить оперативную разработку. Как поняли, «Неман»?

Таманский достал из планшетки карту и развернул. Отыскал квадрат, ткнул пальцем и показал Арехину.

— Они с ума сошли? — одними губами сказал Таманский.

Арехин поднял палец, прислушиваясь к звукам из трубки. В трубке рычал голодный белый медведь.

— «Неман»… обстановка… срочно… — и совсем четко, громко: — Конец передачи.

Арехин выключил телефон и посмотрел на Таманского.

— Вот так, на самом интересном месте, — скривился тот. — Это просто пир духа какой-то. Начальство с ума сошло или теперь наша очередь настала?

— К-какая очередь? — поинтересовался Блинчиков.

Арехин взял у Таманского карту.

— С ума сходить. Вот ты, стажер, знаешь, что такое квадрат тридцать два — сорок семь?

— Нет.

— Капитан, держи меня, а то я не могу! — Таманский хлопнул себя по коленям. — Чему вас только в школе учат. У вас география была? А история?

— Т-тоже, — помрачнел Блинчиков. Судя по всему, от уроков школьной истории у него остались нелестные воспоминания.

— Ну, студент, назови мне крупнейшие арктические стройки двадцатых и тридцатых, — потребовал Таманский. — Или скажешь, что и политграмоту не посещал?

— П-посещал. Строительство геотермальных станций в Баренцевом море для обогрева Г-гольфстрима.

— Ну, это любой медведь в Арктике тебе назовет, — пренебрежительно махнул Таманский. — Они эти трубы знаешь до чего обжили? У них там лежбище, как у тюленей. А что? Удобно — торчат из моря огромные хреновины — хочешь живи в них, хочешь спи. Еще что? Давай-давай, стажер!

— К-купольные города, — продолжил Блинчиков.

Таманский щелкнул пальцами:

— В точку. Именно купольный город нам и приказано осмотреть, стажер. Чуешь?

— Н-нет. Ч-что т-такого? — от волнения Блинчиков заикался сильнее. — З-заброшенный город. М-мало ли их в Арктике?

— Да уж, — сказал Арехин, — понастроили в свое время, когда горя не знали. И Гольфстрим обогревать хотели, и дороги прокладывать.

— Так вот, стажер, — смилостивился Таманский, — купольный город в квадрате тридцать два — сорок семь, вполне вероятно, облюбован каким-нибудь стойбищем, и к тому же не вполне к нам дружественным. Чуешь?

— Не пугай раньше времени, — усмехнулся Арехин, складывая карту. — Лучше подумай, как по распутице туда добираться будем. По прямой — пятьдесят с гаком. Если бегом, то за восемь часов доберемся.

— А если вплавь?

— То-то и оно, что как бы вплавь не пришлось после такого снегопада.

— Ну-ка, стажер, проверь — какое время года на дворе, — приказал Таманский.

Блинчиков с величайшей осторожностью разомкнул магнитные защелки купола, подался вперед, и уткнулся в стену.

— Товарищ капитан, нас снегом завалило.

Арехин взглянул на часы и присвистнул:

— Однако… идем на рекорд. Что ж, за лопатки и откапываться.

Когда они выбрались наружу, то от разоренного лагеря геологической партии почти ничего не осталось, лишь кое-где виднелись припорошенные снегом верхушки экспедиционных куполов. Снег прекратился, а температура продолжала падать. Разгоряченный откапыванием Блинчиков не сразу это заметил и опомнился только тогда, когда кончик носа потерял чувствительность. Лейтенант натянул маску и прибавил обогрев в комбинезоне.

Таманский, приплясывая на месте, дышал на руки, пытаясь отогреть замерзшие пальцы, — системой подогрева он не любил пользоваться, как и всякий скорохват, по чьим поверьям вся эта выдумка для маменьких сынков лишь мешала воспринимать происходящее вокруг.

— Пойдем к дороге, — решил Арехин. — По ней и доберемся до квадрата.

— Нас там поезд ждать будет? — поинтересовался Таманский. — Скорый поезд Певек — Анадырь со всеми остановками. Или дрезина? Капитан, это какой же крюк. Может, рискнем? Напрямик, а?

— Настоящие герои всегда идут в обход, — Арехин прищурился, посмотрел в прозрачное, как стекло, небо. — Через несколько часов начнет таять, и тогда надолго застрянем.

— А что с лагерем? — Блинчиков растерянно осмотрелся. — Люди… то есть… тела?

Арехин ничего не ответил, а Таманский хлопнул стажера по плечу:

— Мы с тобой не могильщики. О них позаботятся, малыш. А нам надо позаботиться о тех, кто еще жив, — и после паузы прибавил: — Пока жив.

Когда они выбежали к дороге, снег под ногами превратился в студенистую кашу, перемешанную с оттаявшей землей. Скачок температуры даже по меркам арктической погоды получился безумным — от минус шестидесяти до плюс тридцати в течение восьми часов. Таманский мысленно аплодировал интуиции командира — такое чувство погоды вырабатывается годами, да и то не у всех. Пойди они напрямик, как предлагал Таманский, им бы пришлось остановиться и ждать среди хлябей заболоченной тундры очередной волны холода.

Костюмы с гидроусилением отработали на отлично. Конечно, им далеко до тех, какими обеспечивала Корпорация своих спецов. И по удобству, и по коэффициенту усиления, но многокилометровый бег в режиме «галоп» они выдержали.

Группа поднялась по проржавелой лесенке на платформу, Таманский внимательно осмотрел себя, но не заметил на комбинезоне ни единого потека.

У Блинчикова один из фильтров нагнетания дал слабину, но ничего страшного — пластырь надежно заделал течь.

— Перекур, — выдохнул Арехин. — Пять минут.

Блинчиков тут же опустился на платформу, скинул рюкзак. Он бы и автомат положил, и плечевые скорострелы стащил со сбруи, но посмотрел на Таманского, вышагивающего вдоль искореженных перил, и передумал.

— Сюда бы поезд, — сказал Блинчиков.

— Ага, и чтобы холодное пиво в ресторане, — сплюнул Таманский.

Арехин потер пластину очков, приближая увиденное:

— Будет вам поезд, — сказал он. — Прямо по курсу — мотриса.

— Знаем мы эти мотрисы. — Таманский тоже сделал приближение. — Подарочек Корпорации. Их как отключили, так они и стоят.

— Попробовать стоит.

— А если засекут?

— При таком фоне? Рискнем. Одна нога здесь, другая там.

— И желательно без фугаса, — мрачно сказал Таманский.

Блинчиков с кряхтением поднялся. Каждая мышца в теле глухо ныла. Даже гидроусилители ее не облегчали. Хотелось зажевать что-нибудь из болеутоляющего, но после таблетки голова становилась чугунной — тяжелой и звенящей.

— Ничего, стажер. — Таманский обратил внимание на сморщенное лицо лейтенанта. — Тяжело в ученье, в бою — невыносимо. Терпи и верь в дембель. Как во второе пришествие.

— Я в-верю, — сказал Блинчиков.

Полоса бетона, разделявшая струны, обледенела, и приходилось идти осторожно, чтобы не поскользнуться. Эстакада плавно поднималась. Как всегда, при такой погоде хваленые маскировочные комбинезоны принялись чудить, расцветая оттенками полярного сияния.

— Мы здесь как три тополя на Плющихе, — пробормотал Таманский. — Засядь рядом снайпер, и он бы нас как куропаток сщелкал.

Мотриса висела на честном слове. Передняя направляющая сошла со струны, но боковые опоры заклинило, что и удержало ее от падения. Как за столько лет и при такой погоде она все еще продолжала висеть — оставалось загадкой.

— Красавица. — Арехин пнул мотрису по корпусу. — Наша работа. Должна завестись.

— Ага, если движок не Корпорация поставляла, — сказал Таманский. — А то знаю я это отечественное производство. Из нашего — только двери да разгильдяйство, и то при большой удаче.

Мотриса оказалась в рабочем состоянии. Общими усилиями они поставили ее на струну и запустили двигатель. Пока Таманский возился с движком, Арехин вспоминал управление этим агрегатом, переключая рычаги и тумблеры. Блинчиков ходил по платформе, всматриваясь в предгорья Пай-Хоя. Каменистые холмы выламывались из плоской тундры и казались чужеродными, как казалась чужеродной и эта заброшенная полярная магистраль, когда-то соединявшая все крупные арктические города и поселения.

Небо потеряло бутылочную прозрачность и провисло низкими тучами. Задул ледяной ветер, и лейтенанту захотелось укрыться в мотрисе. Но он продолжал осматриваться, держа автомат наизготовку, хотя метроном «золотого петушка» продолжал отстукивать с успокаивающей мерностью: никого нет рядом, никого нет рядом.

Двигатель в очередной раз фыркнул, из мотрисы выглянул Арехин и махнул Блинчикову. Пора. Лейтенант еще раз огляделся, поежился и запрыгнул в тронувшийся с места струнный автобус.

Таманский растянулся на жестком сиденье. За окном тянулся столь однообразный пейзаж, что казалось, они и не двигались. Мотриса тащилась ненамного быстрее, чем они могли бежать, но так бы пришлось тратить собственные силы и заряд в батареях.

Арехин не прибавлял скорости — дорогой не пользовались бог весть сколько лет, какие-то отрезки провисали, и тогда мотриса принималась раскачиваться, угрожая вновь сойти со струны.

— Блинчиков, у тебя девушка есть? — вдруг спросил Таманский.

— Есть.

— В Москве?

— В Анадыре. — Блинчиков прижал палец к заиндевевшему окну. — Ее на год позже меня призвали.

— При штабе, значит, — сказал Таманский с непонятным выражением — то ли одобряя, то ли осуждая.

Через полчаса они вновь пересекли границу климатической флуктуации, оттепель сменилась морозом, поначалу легким, отчего влажный воздух внутри кабины приобрел приятную льдистую свежесть, но затем с каждым километром становилось все холоднее и холоднее.

Таманский, закоченев, перебрался в седалище рядом с командиром, положив руки на теплую панель управления. Блинчиков, которому места не нашлось, стоял позади них, притоптывая с ноги на ногу. Холод хватал за кончики пальцев даже сквозь ботинки.

— Купол, — сказал зоркий Таманский и ткнул пальцем в смотровое стекло. — Надо же, доехали. Вот так бы каждое дежурство — то на мотрисе, то на санях. Как Дед Мороз.

Это был стандартный купольный город. Точнее, не город, а поселок горнодобытчиков, но, как и многие подобные стройки, заброшенный на той стадии, когда дело оставалось за малым — завезти сюда работников с семьями. К куполу присоединялись огромные трубы нагнетателей от стоящей поблизости ТЭЦ, но винты в них не вращались. Дома, раскрашенные в радужное разноцветье, казались отсюда, от станции, детскими кубиками.

Арехину показалось, что он видит тонкую струйку дыма, которая поднималась с центральной площади, но даже на максимальном увеличении не удавалось рассмотреть более подробно — за годы разрухи купол загрязнился, помутнел.

— Готовы? — Арехин оглянулся на Таманского и Блинчикова. — Тогда пошли.

Они миновали распахнутые настежь шлюзовые ворота, и по прямой, как стрела, улице вышли на площадь. Поселок выглядел пряничным городком в шарике с протухшей и помутневшей водой. Невольно хотелось протереть френелевские линзы и прибавить изображению резкости.

— Чумов нет, — сказал Таманский.

Арехин подошел к дымящейся печке, которую кто-то выволок из дома и поставил здесь. В баллоне еще хватало газа.

— А з-зачем з-здесь печка? — спросил Блинчиков.

— Купол обогревают, — не моргнув глазом сказал Таманский.

— Да ну, — усомнился Блинчиков. — Они же д-должны п-понимать…

Арехин поднял руку, и Таманский тут же зажал ладонью рот Блинчикова.

— Ти-ше, — произнес он одними губами.

Арехин показал на ближайший дом. Таманский кивнул и потянул за собой Блинчикова.

Два пальца и один. Второй подъезд и первый этаж. Молодец, командир, что-то услышал. Вот он, Таманский, ничего не услышал. И стажер ничего не услышал. А должны — слухачи у всех нацеплены. Но слухач — это как автомат, уметь стрелять — одно, а вот стрелять метко — совсем другое. Ага, вот и он, кажется, что-то расслышал. Из-за этой двери? Вроде бы. А если минировано? Нет. Растяжек не видно… что же ты так топаешь, стажер, хвостом тя по голове… входим… как по писаному. Один осматривает, другие страхуют… что это? Вот черт! Вот черт!

Блинчикова тошнило. Громко. С вывертом. Не раз и не два. Но ни Арехин, ни Таманский ничего ему не говорили. Они смотрели.

— Паша, это что же такое?

Арехин не ответил, наклонился над трупом. Точнее, не трупом. Нарезкой трупа. И не одного.

Такое только в боевиках увидишь, мелькнуло у Таманского. Резня бензопилой. Но тут не бензопилой орудовали, а чем-то более аккуратным, хотя результат такой же — где рука, а где нога…

Арехин поскоблил пальцем пол, встал, протиснулся вдоль стен, стараясь не наступать на тела, что-то выискивая.

Таманский внезапно разозлился. Он и сам не понимал источник своей злости. То ли оттого, что вляпались в историю, которая грозила оттянуть возвращение в Управление на весьма отдаленный срок, то ли от Блинчикова, который с видом токсикозной девственницы стоял у входа в комнату и держался за косяк рукой, точно боялся упасть.

— Знаешь, чем их порезали? — сказал Арехин. — Паутиной. На стенах следы остались. Понимаешь, что это такое? Обыщите дом, может, кто живой все же остался.

Таманский и Блинчиков, не говоря ни слова, вышли, а Арехин смотрел на побоище и пытался представить — что и как произошло. Судя по останкам, это сихиртя.

Еще одна непонятка Арктики, как любил выражаться товарищ майор Поляков. Сихиртя столетиями ухитрялись скрываться от цивилизации в горах Полярного Урала, лишь изредка попадаясь на глаза геологическим партиям и туристам, но еще реже вступали с ними хоть в какое-то общение. Они вели совершенно иной образ жизни, чем ненцы. О них до сих пор мало что известно. Сихиртя не строили чумов, но часто селились в таких вот заброшенных купольных городах. Они не пасли оленей, добывая пропитание охотой. Не брезговали разорять многочисленные склады НЗ, разбросанные по побережью еще в те времена, когда страна готовилась к масштабным боевым действиям в Арктическом регионе.

Ходили слухи, что сихиртя привечают спецы Корпорации, используя их как шерпов, взамен на продовольствие и устаревшее, по современным меркам, оружие — ножи, винтовки с оптическими прицелами. Но слухи оставались слухами, не находя подтверждения. Однако ОГСП рекомендовалось избегать плотного контакта с сихиртя, и вообще — держать с ними ухо востро.

И вот.

Как Арехин мог предположить, людей согнали в тесное помещение, а затем брызнули «паутиной», опутавшей всех здесь находящихся. При высыхании, истончившись до мономолекулярного состояния, «паутина» порезала людей на куски.

Даже для спецов Корпорации это казалось чересчур. Если только…

— Т-товарищ к-капитан! — Арехин обернулся. Блинчиков стоял на пороге, не заходя внутрь. — Т-товарищ капитан, н-нашли одного… — Он запнулся, наверное, вспоминая, как же именуется эта народность, — т-товарищ с-старший л-лейтенант сейчас с ним.

— Кто это был? — в очередной раз спросил Арехин, но маленький человечек продолжал сидеть на корточках и нянчить обмотанную окровавленной тряпкой культю, раскачиваясь из стороны в сторону. — Вы меня понимаете? Пожалуйста, ответьте…

Человечек поднял на капитана голубые глаза. Он не походил на традиционных обитателей Севера, ибо был белокур, светлолиц, и разве что в чертах лица неуловимо проскальзывало почти истаявшее наследие монгольских племен, в незапамятные времена пришедших на эту землю.

— Таманский, посмотри, что с рукой, — Арехин встал и несколько раз прошелся по комнате, разминая затекшие колени. Как можно сидеть на корточках длительное время, он не представлял.

— Т-товарищ капитан, — шепотом обратился к нему Блинчиков, — это р-ребенок?

Арехин еще раз взглянул на сихиртя и покачал головой:

— Думаю, он старше нас троих вместе взятых.

— Он-н же м-маленький.

— Сихиртя все такие. Знаешь, как их еще называют? Северные пигмеи.

Таманский присвистнул:

— Однако! Никогда такого не было, и вот опять.

— Что у тебя?

— У него рана зарубцевалась.

Арехин вернулся к сихиртя и посмотрел.

— Может, это не от «паутины»?

— Медведь отгрыз? — Таманский для верности залил обрубок дезинфицирующей замазкой и наложил повязку. Сихиртя опять никак не реагировал на его действия, будто манекен, а не живой человек. — Нет, капитан, чистый отрез, как раз паутиной. Только повезло ему больше, чем сородичам.

Закончив перевязку, Таманский тоже отошел к окну и закурил. Внимательно наблюдавший за раненым Арехин заметил — ноздри его шевельнулись. Он достал сигарету, прикурил и протянул ее сихиртя. А когда тот никак на это не отреагировал, осторожно поднес ее фильтром к самым губам человека. Тот глубоко затянулся, задержал надолго дым в себе, а затем медленно выдохнул.

— Однако, хорошо, — сказал Таманский. — Ты говорить умеешь?

Сихиртя посмотрел на старшего лейтенанта.

— Умею, — голос тихий, такой тихий, что Блинчикову почудилось, будто он ослышался, и сихиртя ничего не произнес.

— Кто это с вами сделал? — спросил Арехин.

Сихиртя молчал так долго, что казалось, будто ответа не будет, но он все же сказал:

— Нга Ерв обиделся.

Арехин и Таманский переглянулись. Таманский пожал плечами.

— Кто такой этот Нга Ерв? Где его искать? — продолжал капитан.

Но сихиртя замолчал и лишь курил, пуская дым в пол.

— Его в больницу надо доставить, — сказал Таманский. — Заражение может быть. И вообще… — Он хотел добавить, что после такой находки сюда надо созывать половину Управления, но промолчал. Арехин не хуже его понимает.

Было во всем этом нечто странное. Спецы Корпорации с местными жителями особенно не церемонились, конечно, но старались не задевать. Привечали, переманивали наиболее легковерных и падких на подарки. Но чтобы вот так — в куски, — Таманский о подобном никогда не слыхивал.

— Провожу, — вдруг сказал сихиртя. — Провожу к Нга Ерв. Иду Ерв мне поможет.

— Тебя как зовут? — Капитан вновь присел перед раненым на корточки.

— Пебева.

— Скажи, Пебева, далеко до этого Нга Ерв идти?

— Далеко, — Пебева кивнул, — очень далеко. Под землю спускаться, из-под земли подниматься. Пебева проводит. Иду Ерв Пебеве поможет руку вернуть, которую Нга Ерв отобрал.

— Бредит, — сплюнул Таманский.

— А кто такие эти Нга Ерв и Иду Ерв? — спросил Блинчиков, во все глаза разглядывая сихиртя.

— Не знаю, — ответил Арехин. — Местные духи, может быть.

— А если он вообще? — Таманский покрутил у виска пальцем. — После такой бойни у кого хочешь чум без оленей поедет.

Связь наладить не удалось. На всех диапазонах буйствовали помехи. Блинчиков, почти оглохнув от шума, продолжал, как заведенный, вызывать Управление, базу, аварийщиков и даже господа бога, но никто, даже господь, не отвечал на его монотонное бурчание:

— «Танго», «Танго», ответьте, я — «Неман», ответьте, «Танго». Срочное сообщение от «Неман», ответьте, «Танго».

Таманский вколол сихиртя вторую дозу обезболивающего, на мертвенно-бледное лицо Пебева вернулось немного розовой краски. Но было понятно, что раненый долго не продержится и болевой шок его все же настигнет. И тогда… тогда все зависит, насколько крепок телом и духом этот маленький человек.

— Капитан, — Таманский подошел к Арехину, который стоял у окна и смотрел на заброшенный купольный город, — сидеть на заднице и ждать у Ямала погоды бессмысленно. Надо решать. Либо двигать за шаманом к этим всяким подземным духам, либо…

— Духам, говоришь? — Арехин раздавил окурок о подоконник. — Добро, давай пощупаем духов за вымя или что там у них есть.

— Вот это я понимаю! — обрадовался Таманский. — Блинчиков, сворачивай шарманку, пока батарею не высадил, отчаливаем.

Арехин подошел к сихиртя:

— Пебева, ты покажешь дорогу, и мы отведем тебя к Иду Ерв. Согласен?

Сихиртя перестал баюкать искалеченную руку и посмотрел голубыми глазами на капитана:

— Пебева отведет вас.

— Сам идти сможешь? Мы можем тебя нести.

— Пебева сам пойдет.

Пебева пошел сам. Но недалеко. Уже на лестнице его повело так, что не ухвати Таманский капюшон малицы, сихиртя покатился бы вниз.

— Потащу на себе, — сказал Таманский. — Приладим ремнями под мышки и под колени, так, чтобы дорогу видел и мне говорил.

В результате вид у старшего лейтенанта с Пебевой на спине вышел потешный, так что Блинчиков едва сдержал улыбку.

— Как японка, японский бог, — пробурчал Таманский. — Эй, Пебева, удобно тебе?

— Пебева удобно.

— Тогда бегом марш! — скомандовал Арехин, и они побежали туда, куда указал сихиртя и где виднелись горные вершины.

Погода опять менялась. Внезапная оттепель, от которой под ботинками хлюпало, а в воздухе висела мельчайшая водяная взвесь, настолько плотная, что казалось, будто бежишь сквозь воду и можно открыть рот, чтобы собрать ее достаточно для глотка, вновь отступала. Холодные и даже ледяные потоки пронизали слои теплого воздуха, как кинжалы, режущие кожу лица резким градиентом температуры. Почва то застывала до звенящей гулкости, то рассупонивалась, отчего было непросто приноровиться бежать, да еще с человеком на собственном горбу.

Таманский поначалу пытался выбирать места потверже, но на бегу непросто угадать, что встретит подошва — топь или лед. Это самый неприятный период климатических флуктуаций, когда на узком пятачке густо перемешивались два времени года — глухая арктическая зима и угрюмое арктическое лето.

— Танки грязи не боятся, — кинул на бегу Арехин, — они в ней тонут, — и Блинчиков поначалу не понял, к чему относятся слова капитана, и лишь затем разглядел торчащие поодаль покореженные дула и башни, а кое-где из земли, словно выветренные останки доисторических чудовищ, проступали колеса и гусеницы. Это были «Арматы-34», когда-то основной танк арктической группировки, пока такие вот климатические аномалии не сделали не только бесполезным, но и опасным использование тяжелой бронетехники в здешних условиях. Хотелось верить, что экипажи погибших машин успели спастись.

Когда мороз сгустился до такой плотности, что в нем не осталось ни единой прожилки тепла, а почва под ногами забронзовела и гулко отдавала, будто колокол, тундру взломали каменистые выступы, затем они резко сдвинулись, стиснулись, взгромоздились друг на друга, словно огромные ступени, пронизанные глубокими трещинами.

Таманский в пылу быстрого бега не сразу обратил внимание на то, что сихиртя осторожно похлопывает его по плечу.

Государственный департамент США,

Бюро политических и военных проблем

Октябрь 30, 2034

Государственный департамент США заявляет следующее. Народ и правительство США не несет никакой ответственности за деятельность Корпорации будущих поколений, которая по Договору от 2 августа 2022 года приобрела статус экстерриториальности, включая неотъемлемое право собственности на регионы, обозначенные как Южная Калифорния и Большой Сиэтл.

Вместе с тем, согласно указанному Договору, любое покушение на анклавный и экстерриториальный статус Корпорации в США, Индии, Китае, Европейском Союзе и Аргентине будет расцениваться Правительством США как покушение на его территорию с особым статусом управления и пресекаться всеми имеющимися в распоряжении США политическими, экономическими и военными средствами.

Арехин отключил увеличение очков и отполз внутрь пещеры, где за камнями сидели Таманский, Блинчиков и Пебева. Прижав ларингофон к горлу, Арехин сказал так, чтобы ни единый звук не прозвучал под низкими каменными сводами:

— Лагерь Корпорации. Десяток куполов. Много оборудования. Судя по всему, они здесь давно.

Таманский вытянул губы и сделал вид, будто присвистнул. Блинчиков завозился, передвигая автомат на грудь, будто прямо сейчас ему предстояло идти в бой со спецами.

— Что за оборудование?

— Зришь в корень, старлей, — Арехин передал ему снятое изображение на очки.

— Ну, ни хрена себе! Это что — космодром?! — ларингофон не мог передать всю экспрессию Таманского и противно запищал.

— Блинчиков, оборудуй нашего проводника, — кивнул Арехин на сихиртя, который на удивление чувствовал себя гораздо лучше — на щеках проступил румянец, глаза блестели, и казалось, будто Пебеве трудно сдержать кипящую в нем энергию. Даже искалеченную руку он больше не нянчил, а словно и забыл про отсеченную кисть.

— Давно эти люди здесь? — спросил капитан Пебеву.

— Это не люди, — сихиртя удивился, что не слышит собственного голоса, но продолжил: — Это не люди. Много лун назад пришли. Просили показать, где живет Нга Ерв. Шаман говорил — не надо показывать. Много подарков подарили, шамана слушать не стали, показали, где живет Нга Ерв. Пебева показал. Пебева шамана не послушался. Нга Ерв на Пебеву обиделся, — сихиртя показал искалеченную руку. — Нга Ерв всех родственников Пебевы убил.

Снаружи бухнуло, потом все заполнил раздражающий, на грани слышимости писк, словно в ухе поселилась туча мошки. Арехин и Таманский поползли к выходу из пещеры. Блинчиков, забыв о приказе находиться с Пебевой, полез вслед за ними.

Увиденное его потрясло. Казалось, он попал на съемки фантастического фильма. Внутри котловины с крутыми обрывами и проплешинами бурого лишайника лежало озеро, идеально круглое, каким не мог быть ни один водоем естественного происхождения. Вода тускло отсвечивала сине-зеленым, и в нее будто добавили молока. Но более интересное находилось вокруг — через равные промежутки вдоль берега возвышались странные сооружения, которые Блинчиков поначалу принял за огромные микроскопы, словно расставленные здесь великанами, и только потом сообразил, что это промышленные лазеры. На дальней от их укрытия стороне к отвесным скалам теснились купола палаток, щитовые домики и серые кубы вакуумных аккумуляторов, соединенных с лазерами толстыми связками кабелей.

Это была мощь. Мощь Корпорации — военная, технологическая, научная. Корпорации, которая просочилась в Арктику, как просачивается таежный гнус в любую прореху и кусает, кусает, кусает. Кусает огромного медведя, изгоняя топтыгина из его исконного царства. А медведь злится, бьет себя лапами, рвет шерсть, катается по земле, но ничегошеньки не может сделать. Не может. Нет от них спасения.

Блинчиков смотрел на лагерь Корпорации, расположенный почти под самым боком Управления, и ощущал собственное бессилие против этой силы, силищи, которую не может одолеть даже ядерная держава. А что могут сделать они — ОГСП? А что может сделать он — Блинчиков, мобилизованный вчерашний выпускник вуза? Что?!

— …Твою мать, — прошептал Блинчиков и незамедлительно получил чувствительный тычок Арехина. Капитан к чему-то присматривался, двигая пальцем по настройкам очков.

Тем временем писк перешел в басовитое гудение, и лазеры стали последовательно включаться, направляя фокусировочные потоки в озеро, отчего вода подсветилась, как будто там, на дне, включили мощный источник света.

Воздух над установками задрожал, звук резко оборвался, а в воду вонзились лазерные лучи. По всем законам физики от такого энергетического удара озеро должно было вскипеть, выбрасывая огромные клубы пара. Блинчиков даже вжал голову в плечи, ожидая взрыва.

Но ничего не происходило.

Казалось, работали не десятки промышленных лазеров — родные братья орбитальных лазерных мортир, а игрушечные световые указки, каких полно на любом базарном развале.

— Не туда смотрите, — вдруг сказал Таманский. — Вверх, вверх посмотрите!

Но Блинчиков не успел, так как Арехин как-то странно извернулся, так что перед глазами стажера мелькнули тяжелые ботинки капитана, которые уперлись в камень, оттолкнулись от него, и тут же Блинчикова поволокло вниз, в стылое нутро пещеры.

Только дотащив лейтенанта с Таманским до того места, где должен был дожидаться сихиртя, Арехин отпустил их ноги, за которые и тянул вниз по склону.

Запутавшись в амуниции, Блинчиков пытался подняться, но Таманский это сделал быстрее и вызверился на капитана, сжав кулаки:

— Ты чего, Паша, ягеля обожрался?!

Капитан обтер выступивший на лбу пот и сказал:

— «Паук», Коля, у них там «паук».

Как сихиртя смог пройти мимо них незамеченным, никто так и не понял. Лишь когда Таманский заметил исчезновение проводника, Блинчиков рванул было назад по подземному ходу, полагая, что Пебева решил вернуться, но капитан его удержал. Старший лейтенант с максимальной осторожностью забрался к выходу из пещеры, а затем так же спустился назад:

— Там он, топает к озеру, как по проспекту.

— Вот дьявол!

— Дьявол и есть, — Таманский виновато шмыгнул. — Просочился так, что и не заметил. — Он бросил взгляд на Блинчикова, кому полагалось не спускать глаз с сихиртя, но ничего не добавил.

— Я… я… н-не з-заметил.

— Э-э-э… — махнул рукой Таманский. — Когти надо отсюда рвать, товарищ капитан. Подведет этот гад под спецов, никто не узнает, где могилка моя. Дождемся связи и доложимся, чтобы гипер послали это осиное гнездо прижечь. Или лазерной мортирой с орбиты.

— Что они тут вообще делают? — задумчиво сказал Арехин. — С таким серьезным оборудованием… И «пауком». Пока они под колпаком «паука», орбитальный лазер бесполезен — танк его на раз сожжет.

— Как у себя дома, — сплюнул Таманский. — Зла не хватает. Давно пора их прижучить. Невзирая на лица и территории.

— Камуфляж, — приказал Арехин старшему лейтенанту. — И глаз не спускай с этого… нехорошего человека.

— Вот это я понимаю, — обрадовался Таманский и завозился с управлением маскировкой. По его облачению пошли волны, и вот от старшего лейтенанта ничего не осталось, кроме белеющего лица. Он натянул капюшон с прорезями для глаз и исчез полностью.

С подъема посыпались камешки, отмечая путь невидимки.

Выбравшись из пещеры, Таманский поглядел в небо, где гигантской спиралью закручивались густые облака. Лазеры продолжали работать, впиваясь в озеро когерентным излучением. А сихиртя стоял на берегу, как будто никем из лагеря Корпорации незамеченный.

Таманский попытался отыскать замаскированного «паука», но требовалось что-то посерьезнее, чем линзы Френеля в очках. Он на мгновение отвлекся от стоящего Пебева, но когда вновь посмотрел туда, где стоял сихиртя, его там не оказалось. Словно тоже включил маскировку.

Таманский бросился к озеру, огляделся. Где? Вот дьявол! Растяпа! Упустил, как какой-нибудь стажер! Он, Таманский, по прозвищу Скорохват! Пустохват он, а не Скорохват! Над ним Блинчиков будет смеяться! И поделом!

Он осмотрел камни там, где засек Пебеву, но никаких следов не нашел. А затем над головой полыхнуло, воздух содрогнулся, ударная волна толкнула Таманского в спину, и он растянулся, зажав уши руками, в которые ввинчивались ржавые буры, — ни с чем не спутываемое ощущение от вышедшего из скачка гипера. Вышедшего в такой близости, что тело, казалось, раскатали в тонкий блин, затем соскребли в бесформенный комок и раскатали по новой.

Поэтому, когда Таманского вздернули в воздух, заломили руки и стянули в локтях так, что захрустело в плечевых суставах, он воспринял боль как освобождение, а стоящих вокруг спецов — почти как освободителей. Гипер висел между берегом и пещерой, в которой скрывались Арехин и Блинчиков, еще раскаленный, потрескивающий, но с уже распахнутым во всю ширь грузовым люком, откуда, надо полагать, и выскочили эти братцы из ларца, в камуфляже Корпорации неотличимые друг от друга. И его система невидимости им нипочем…

Сейчас начнут прокачивать, вяло подумал Таманский. Я бы начал… еще тепленького… контуженного… имя… фамилия… часть… дурачка включу — «шипучку правды» вколют… имя… фамилия… часть…

Но спецы ничего спрашивать не стали, лишь развернули лицом к палаткам и толкнули в спину — топай, мол, боец Красной армии. А там тебе будет курка, яйки, млеко. Таманский попытался повернуть голову, чтобы посмотреть — что еще выгрузят из гипера, но ему немедля отлили такого «пива» по почкам, что гидроусиление костюма не смогло полностью погасить удар. Таманский споткнулся, но удержался на ногах и побрел в указанном направлении.

— Вы свободны, — сказал сидящий за низким столиком человек в меховом комбинезоне, копирующем традиционное облачение оленеводов.

Эти слова Таманский ни в коей мере не отнес к себе. Его усадили на стульчик с матерчатой сидушкой, более подходящий для северного берега Черного моря в разгар пляжного купания, нежели для южного берега Белого моря. А чтобы у него не оставалось никаких иллюзий, прицепили к шее «собачку», которая впилась так, что хотелось замереть и не шевелиться, дабы не вводить прибор в искушение.

— Вы свободны, — повторил человек, и спецы вышли из палатки. — Нас никто не услышит, — сказал человек уже Таманскому и ткнул клавишу внутри распахнутого чемодана, в котором старший лейтенант признал армейский многоцелевой КВ — подобные, еще до эмбарго Корпорации, поставлялись для нужд Управления, правда, и тогда приобретаемые через третьи-четвертые руки, дабы скрыть истинного покупателя и цели использования квантовых вычислителей. Как потом оказалось — напрасно, ибо сделанные в них закладки Корпорации не удалось полностью обезвредить, и вычислители теперь ржавели где-то на армейских складах — ненужные и опасные.

Еще на столе стояла самая обычная трехлитровая пластиковая канистра, в каких продают компоты и соления, но заполняла ее жидкость такого же цвета, что и озеро, — словно в яркую голубизну намешали истолченного мела. К тому же жидкость жила какой-то собственной жизнью — в ней то и дело возникали потоки, завихрения.

— Да, это вода из… озера, — последнее слово человек произнес с запинкой, будто хотел сказать что-то другое. — Как вас зовут, простите?

— Старший лейтенант Таманский.

— Лейтенант, — человек задумчиво потер подбородок. Как и у всех представителей северных народностей, у него скверно росла борода, хотя, похоже, он тщился ее отпустить. — Это ведь не высокий чин?

— Мне хватает.

— Скажите, Та… Таманский, у вас есть полномочия для вербовки?

— Переметнуться опять желаете? — осклабился Таманский. — Искупить перед родиной?

— Родиной? — человек поморщился. — До каких же пор эта ошибочная концепция будет всем нам мешать, — сказал он, скорее всего, самому себе. — Я — ученый, господин Таманский. Может быть, слышали — Гарин? Александр Петрович Гарин. Уроженец, кстати, здешних мест.

— Но работаете на Корпорацию.

— Ученый служит науке, господин Таманский. У объективной истины нет государственной принадлежности. Ученому хорошо там, где он может без помех проводить свои исследования. И не важно — Корпорация это или Россия. Предвосхищая ваш вопрос — до сего момента Корпорация обеспечивала наилучшие условия.

— Что же изменилось? Зарплату урезали?

Гарин рассмеялся.

— Ах, господин Таманский, ваш народ неисправим, он все сводит к зарплате, но при этом искренне заявляет, будто Россия превыше всего! Нет, с зарплатой и с премиальными у меня проблем нет. Но вот предмет моего нынешнего интереса расположен здесь, увы, и с этим ничего поделать нельзя. Конечно, Директорат утверждает иное… но я привык доверять собственной интуиции. Ну, так как, господин Таманский? Тем более, я переметнусь, как вы выразились, не с пустыми руками.

Гарин встал со стула и прошелся по палатке. Только теперь стало ясно, что он невысок ростом — чуть повыше сихиртя. В меховом комбинезоне и унтах он выглядел не ученым, а оленеводом, который сейчас достанет из-за пазухи кисет с трубочкой, закурит, жмуря от удовольствия узкие глаза, а потом предложит Таманскому выпить чаю, однако.

— Работающий квантовый вычислитель нам не помешает, — сказал Таманский. Сюда бы Арехина, подумал он, тот сразу бы раскусил этого Александра Петровича Гарина, прокачал бы до донышка, вывернул и вновь свернул, и уж тогда точно стало ясно — врет тот или действительно за каким-то дьяволом решил продать своих хозяев. Но, вспомнив, в каком положении сам здесь находится, Таманский устыдился. На Арехина надейся, а сам не плошай, старший лейтенант.

— Квантовый вычислитель, — покачал головой Гарин. — Невелико приобретение. Я предлагаю нечто гораздо более важное, господин Таманский. Я предлагаю вам управление погодой. Понимаете? Арктической погодой.

Шифрограмма

Весьма срочно!

По сообщениям агента Дятла в настоящее время Корпорация осуществляет комплекс полевых испытаний оружия стратегического поражения нового поколения.

Тактико-технические данные ОСП — неизвестны. Принцип действия ОСП — неизвестен. Тем не менее, по косвенным свидетельствам, цунами, обрушившееся на побережье Таиланда в районе Пхукета, является следствием экспериментального включения данного комплекса.

Агент Дятел предполагает, что либо Корпорацией доведено до практического использования тектоническое оружие, вызывающее колебания земной коры под океаническим ложем, либо климатическое оружие, позволяющее произвольно изменять температурные градиенты в атмосфере.

Исходя из этого, предлагаю аналитическим группам ГРУ принять в оперативную разработку оба этих предположения и в течение двух суток подготовить свои соображения о возможных угрозах применения указанных ОСП в наиболее уязвимых районах территории России, в первую очередь — в Арктике.

Генерал-майор Кузнецов

Сумасшедший, решил Таманский. Они в Корпорации все сумасшедшие.

— Я не сошел с ума, господин… или вы предпочитаете — товарищ? — внезапно озаботился Гарин, но заметив кривую усмешку пленника, продолжил: — Пусть будет — господин Таманский. Я надеюсь, вы в курсе, что Арктика в последние десятилетия — климатический ад? Кто-то уверен, что это последствия ваших сумасшедших проектов по обогреву Гольфстрима, кто-то видит в этом всего лишь бифуркацию в промежутке между глобальным потеплением и глобальным похолоданием. Но, как бы то ни было, именно на климате вы… ну, хорошо, все мы и споткнулись. Наступление на Арктику застопорилось, а потом и вовсе откатилось. Так?

— Вам бы лекции читать.

Гарин подошел к оконцу и, привстав на цыпочки, посмотрел в него:

— А ведь спокойное было местечко. Суровое, холодное, но без сюрпризов. Вполне пригодное для обитания. Как думаете, господин Таманский, чем мы здесь занимаемся? — Гарин повернулся к пленнику.

— Гадите, — смачно сказал Таманский.

— Никогда не слыхали об Озере горных духов? Нет? Ну да, откуда. Вы ведь не здесь родились, не здесь выросли. Наверняка и слова по-ненецки не скажете? А считаете себя хозяевами и имеющими право. Вы знаете, сколько Корпорация тратит на поддержку северных народностей? Особенно учитывая тот интеллектуальный ренессанс, который эти народности переживают. Не напрямую, конечно же. Не все же им оленей гонять да моржей бить. Впрочем, я отвлекаюсь. Так вот, по здешним преданиям в Озере горных духов находится живая и мертвая вода. Одним она дает силу и мудрость, а другим — вечные муки. Озеро оберегается специальным племенем, которое убивает всех, кто пытается сюда проникнуть. Этакий священный грааль Севера, понимаете? И кто владеет этим граалем, тот владеет Севером.

— Это не то племя, из которого мясной фарш сделали? — Таманский продолжал попытки освободиться из пут, резко напрягая и ослабляя мышцы рук. Ему казалось, что магнитная лента начала поддаваться гидроусилителям. Немного, совсем немного.

Гарин поморщился, вернулся к столу, достал граненый стакан и налил в него из канистры воды.

— Знаете, господин Таманский, что самой загадочной субстанцией на Земле является вода? — Он поднял стакан на уровень глаз, прищурился и посмотрел сквозь него на пленника. — Нас сбивает с толку ее изобилие на планете. Для нас — она самое обычное дело, как холод на Севере и жара на экваторе. А ведь вода — сложная субстанция. Только сейчас мы приходим к пониманию, что это своего рода раствор наномашин, и тот, кто научится ими управлять, тот овладеет природой. Хотите фокус? — неожиданно спросил Гарин. — Первый раз я увидел, как это делает наш шаман, и по молодости и дикости решил, что это и есть настоящее колдовство.

Он поставил стакан на стол. Достал из-за пазухи футляр и вытащил толстый карандаш-стеклограф, каким обычно наносят на планшеты в командных пунктах курсы самолетов и судов. Прижав стакан сверху ладонью, сделал несколько закорючек на его граненом боку. Отдернул руку. Вода забулькала, затем вскипела, да так бурно, что брызги полетели. Вода кипела до тех пор, пока в стакане ничего не осталось.

— Ну, как? — даже с некоторой гордостью спросил Гарин. Он действительно больше походил на фокусника, чем на шамана.

— Наведенный микроволновой луч, — сказал Таманский. Он понимал — все это чушь, нет никакого луча, да и зачем? Гарин действительно показал ему нечто, но какое значение имеет это нечто, старший лейтенант пока не мог сообразить. Эх, Арехина бы сюда или товарища Полякова…

Гарин подхватил стакан осторожно двумя пальцами, поднес к глазам Таманского. На боку было выведено: «Кипяток».

— Можно ее заморозить. Это эффектно выглядит, но больше, чем на фокус, не тянет. Да и фокус такой, — Гарин пошевелил пальцами, — в Дю Солей не возьмут. Есть и более интересные эффекты. Например, если емкость с водой из озера подсоединить к КВ, запустить вычислитель в режим записи информации, а потом воду выпить… То вся эта информация окажется у вас здесь. — Гарин показал на висок. — Хотите попробовать? Феймановский курс физики, например? Или «Историю освоения Арктики» Квигли? А может, полный курс ненецкого?

— Так почему вы хотите… перейти к нам? — спросил Таманский.

— Издержки, господин Таманский. Вы не представляете, сколько времени и сил мне потребовалось, чтобы вновь сюда вернуться… вернуться не пятилетним сопляком, который, открыв рот, смотрел, как духи озера совершают очередное чудо исцеления или даже оживления… а ведь моего отца тогда почти в клочья разодрал медведь… А потом, ночью, пробравшись на берег, я пил эту воду, желая стать таким же могучим охотником, каким был отец… Эти идиоты из Директората не понимают, что я им отдал. У них идефикс — вытеснить русских из Арктики, и все, что может быть использовано для такой цели, будет использовано. Даже ценой уничтожения.

Гарин вновь зашагал по импровизированному кабинету.

— Я отдам вам все. Эта канистра, — он показал на стол, — там записано то, что удалось узнать, пока проект не выродился в создание климатического оружия. Я все устрою. Вы ее выпьете и расскажете своему начальству… я вас выведу незаметно… скажу, что сбежали…

— А сихиртя? — вдруг спросил Таманский, и Гарин поперхнулся.

— Что касается сихиртя… — Гарин издал странный звук, как будто ему в разгар речи забили в глотку кляп.

Он выпученными глазами посмотрел на Таманского, потянулся руками к горлу, выронив стакан на пол, и замер.

Неподвижно.

Страшно.

Откуда этот чертов сихиртя вновь вынырнул, ни Арехин, ни Блинчиков не уловили.

Сихиртя бил в бубен. Он сидел на берегу озера, раскачивался из стороны в сторону и стучал деревянной колотушкой по туго натянутой коже. Держа рукой, которую отсекла паутина.

— Они же его… — Блинчиков было рванул из укрытия, но Арехин удержал его.

— Подожди, боец. Одного мы уже потеряли из-за этого шамана.

К сидящему сихиртя даже не бежали, а шли, неторопливо, почти вразвалочку упакованные с головы до ног спецы. Шли так, что в их движениях ощущалась усталость от необходимости выполнения скучной, нудной работы. Словно этот шаман взял за гадкое правило устраиваться на берегу озера каждый день и оглашать окрестности фольклорными песнопениями и стуком в бубен.

Спецы остановились неподалеку от сихиртя, куря сигареты и переговариваясь. Они даже оружие не взяли наизготовку, не ожидая от шамана никакого подвоха. Фольклорное представление, да и только. Хоть какое-то развлечение в отрезанном от цивилизованного мира Корпорации уголке Арктики, куда их за каким-то чертом бросили.

Но вот шаман закончил бить в бубен, отбросил от себя инструмент воззвания к духам и колотушку, упал на колени, скорчился, сжался и замер, прикрыв затылок руками. Один из спецов шагнул к нему, но как-то неуверенно, замедленно, накренился и повалился боком на камни. Стоявшие спецы никак на это не отреагировали. Они продолжали стоять совершенно неподвижно, как статуи.

— Что за черт? — пробормотал Арехин. Он ощутил резкое изменение в атмосфере, словно на смену влажному теплу мгновенно пришла адская стужа. Нащупал регулятор обогрева и передвинул на пару щелчков, потом еще — почти до максимума. — Лейтенант, печку на предел.

Воздух в долине тем временем затуманился, вода в озере приобрела металлический блеск, но лазеры продолжали ее буравить, выбрасывая клубы пара. Однако и невооруженным глазом стало заметно — на корпусах стремительно нарастала шапка инея, которая уплотнялась, из нее вниз тянулись, будто щупальца, сосульки чудовищных размеров.

Арехин посмотрел на датчик температуры и не поверил собственным глазам. Знаком показал Блинчикову и сам натянул и застегнул маску. В коже возникло покалывание — за какие-то мгновения она ухитрилась обморозиться. Несмотря на выставленные по максимуму обогреватели, камни дышали таким холодом, что хотелось немедленно подняться и пуститься в согревающий пляс.

— «Адская линза», — сказал Арехин. — Слышишь, лейтенант? Угораздило нас вляпаться в «адскую линзу».

Только когда они подошли совсем близко, Блинчиков понял, что случилось со спецами Корпорации.

Они замерзли.

Превратились в ледяные статуи.

Казалось, ударь по ним, и они зазвенят.

Лейтенант посмотрел на датчик. Минус восемьдесят три. Обогреватель справляется. Пока. Так неужели у спецов сбой? Невозможно. Да и как они могли так быстро превратиться в льдышки? Тут ниже ста градусов нужно охладиться.

— Товарищ капитан, что с ними?

— Они замерзли. — Арехин толкнул одну фигуру, она покачнулась, упала и раскололась. Будто и не человек, а фарфоровая статуя.

Сихиртя неподвижно лежал лицом в землю. Арехин приблизился к нему, взяв автомат наизготовку. Ткнул дулом. Зашел сбоку, опустил оружие.

— Тоже замерз, — сказал Блинчикову. — Ладно, пошли.

Холод все же добрался до тела и впился острыми зубами в плечи, спину и почему-то икры. Блинчиков встряхнулся, как собака. Хотелось не идти, а бежать. Воздух, казалось, тоже промерз до самого дна, прихватив толстой ледяной коркой звуки. Гулкая тишина. Лишь их шаги раздаются невозможно громко.

Арехин показал на домик, собранный из щитов углепластика с графеновым покрытием и торчащими на крыше гирляндами антенн. Наверняка радиорубка. Дверь, как и полагается, заперта. Но магнитная отмычка сработала, Арехин — впереди, Блинчиков за ним, прикрывает. Перед аппаратурой — человек в пятнистом комбинезоне. Еще одна ледяная статуя. Арехин огляделся, подошел к температурному датчику. Сверил со своим.

— Это не флуктуация, — сказал капитан. — Температура везде одинаковая. Однако они замерзли, а мы с тобой — нет. Почему, лейтенант? Есть соображения?

— Нет, — покачал головой Блинчиков и почувствовал себя виноватым. За отсутствие соображений.

Дверь хлопнула. Блинчиков мгновенно развернулся, перехватывая автомат, зацепился за аппаратуру, дернулся, чуть не упал, но знакомый голос его опередил:

— Вот вы где!

— Таманский!

Блинчикова поразила канистра в руках старшего лейтенанта, которую он прижимал к себе с такой осторожностью, будто в ней находилась величайшая драгоценность. Например, лягушка с болота, которую предстояло поцеловать для её превращения в Василису Премудрую.

— Вот, — сказал Таманский и опустил канистру на пол. Внутри плескалась вода. На боку приклеен скотч с надписью «Теплая». — Вода из озера. Они тут что-то с этой водой делают. Я, честно говоря, не все понял… Здешний ученый сдаться нам хотел, но не успел, замерз, как и остальные.

Арехин потрогал банку:

— Теплая. Это фокус какой-то?

Таманский не успел ответить.

Земля под ногами дрогнула, что-то с визгом прошило воздух.

Уже лежа на полу радиорубки, Блинчиков понял, что через огромную дыру видит палаточный городок, возвышающиеся над озером лазерные установки сплошь в ледовых шубах, а где-то далеко за ними дрожит, переливается радугой воздух. Уши заложило так, что ни один звук не мог пробиться сквозь глухие пробки, забитые почти до самого мозга. Блинчиков посмотрел направо, посмотрел налево — Арехин и Таманский лежат рядом. Дурацкая канистра с водой стоит на полу, и, несмотря на адский мороз, даже ледяной корочкой не покрывается. Все ей нипочем. Разве что крошечное отверстие у самого дна, через которое вода тонкой струйкой льется на пол.

Таманский что-то говорил, точнее — кричал Блинчикову, судя по тому, как широко открывался его рот, и показывал то на уши, то на горло.

— Не слышу, — подтвердил лейтенант.

Неимоверно захотелось пить. Горло будто ссохлось от обезвоживания. Блинчиков еще раз взглянул на Таманского, и ему показалось, что он понял произносимое старшим лейтенантом слово.

Пей.

ПЕЙ!

Блинчиков подтянул непослушное после удара взрывной волной тело ближе к канистре, отщелкнул крышку, приложился к краю, глотнул.

Как и обещала надпись, вода до сих пор оставалась теплой. Лейтенант сделал еще глоток, еще. Пить оказалось неприятно. У воды химический привкус, но Блинчиков не мог остановиться.

Он глотал и давился. Давился и глотал.

Ему вдруг вспомнилась байка, рассказанная Таманским, как после попойки тот наутро поднялся с грандиозным сушняком и, увидев рядом с койкой ведро с жидкостью, не раздумывая к нему приложился. Только сделав первый глоток, страждущий понял, что в ведре керосин. Но керосин был такой холодный, такой жидкий, что Таманский продолжал пить, ибо похмельный сушняк оказался сильнее. Так и сейчас — лейтенант не мог остановиться, пока в канистре не осталось ни капли.

Блинчикову показалось, что мир изменился: вернулись не только звуки, но он приобрел невиданную до сих пор прозрачность и четкость, будто на экране с высочайшим разрешением. И посмотрев туда, откуда велся обстрел, лейтенант увидел «паука» — арктический танк, новую разработку Корпорации, о которой ходило так много слухов, но никто еще толком не наблюдал эту штуку, особенно в работе.

Он и был похож на паука — восемь стальных лап, округлое тело с черными выступами буркал — то ли системы наведения, то ли оружие неизвестного пока действия. Панцирь плотно покрыт многоугольной чешуей — активной броней нового поколения, но главная мощь танка таилась, конечно же, внутри и включала, по разведданным, бортовой квантовый вычислитель, термоядерный движок, лазерные пушки, для которых не стоило особого труда смахнуть с орбиты спутник, что и делало почти невозможным применение по нему орбитальных мортир.

«Паук» работал по поселку. Методично и экономно, не тратя впустую боезапас, расстреливал ангары, склады, палаточный городок.

— Они там с ума посходили? — услышал Блинчиков приглушенный голос Таманского в передатчике, прикрепленном за ухом.

— Скорее сработала аварийная система, — ответил Арехин. — Гибель экипажа и отсутствие сигналов из поселка — налицо признаки вторжения с нашей стороны. Сначала он здесь все уничтожит, потом самоликвидируется.

— Вместе с нами, — сказал Таманский. — И озером.

— Или, что вероятнее, будет держать круговую оборону до прихода своих. — Арехин перекатился на спину и посмотрел на рацию. — Нужно подать сигнал на дежурный монитор. Кто у нас сейчас в этом секторе?

Бухнуло совсем рядом, и Блинчиков даже своим обострившимся слухом не разобрал, что ответил Таманский.

— «Паук» собьет спутник, — сказал Арехин. — Поэтому придется на время его чем-то заткнуть.

Таманский хохотнул:

— Сделаем все возможное, Паша.

— Нужно сделать и невозможное.

— Ты не в своем уме.

— Угу. Но и базу Корпорации разносить я ему не дам. Очень уж интересные вещи они здесь творили.

— Блинчиков, не заснул? — окликнул Таманский.

— Нет.

— Тогда слушайте, — Арехин подполз к дыре. — Диспозиция следующая…

Блинчиков не верил, что они так близко подберутся. «Паук» зачищал поселок Корпорации, уничтожая склад за складом, палатку за палаткой, излучатель за излучателем. Особенно много времени у него ушло на превращение гипера в груду железа, керамики и пластика, ради чего он напоследок всадил в него термическую ракету.

Вблизи система невидимости танка работала не столь эффективно, поэтому машину можно было рассмотреть во всей грозной красоте. Блинчикова поразили размеры — «паук» оказалась гораздо больше танка. Как такую махину удалось незаметно перебросить в Арктическую Зону, оставалось тайной Корпорации. В разобранном виде, по частям?

Ему показалось, что «паук» на мгновение замер, разглядывая приблизившихся людей, и сейчас запрос «свой — чужой» со снятых у мертвецов «ответчиков» не сработает, и… мокрого места от них не останется. Он даже ощутил этот взгляд, будто настоящий паук разглядывал будущую жертву, прикидывая, как лучше пеленать ее в паутину. Чемодан со спутниковой системой связи, захваченный в радио-рубке, казался особенно громоздким.

Таманский ничего не чувствовал, кроме холодной ярости к технологическому превосходству этой растреклятой Корпорации, превосходству, которое позволяет ей хозяйничать в Арктической Зоне так, как здесь когда-то хозяйничали английские, американские, голландские барыги, обменивая у доверчивых аборигенов дешевые побрякушки и огненную воду на драгоценные кость и меха. И вот история повторяется на новом витке. Только ничего эти бандиты обменивать не собираются, а просто приходят и берут, будто свое. И за такое… за такое… он готов голыми руками разорвать это восьминогое чудо танкостроения, вбить ему в глотку гранату, чтобы эти чертовы буркалы выскочили из чешуйчатой брони.

«А если эта тварь еще и мысли читает?» — вдруг пронзило его. Что, с них станется! Всемогущая Корпорация, для которой раз плюнуть залезть тебе в черепушку, и тогда никакой трофейный «свой — чужой» не поможет.

Когда «паук» выпустил паутину, Арехин смог уклониться от первого плевка, который с шелестом прошел рядом с плечом, но второй угодил точно в грудь. Словно на ринге прямым ударом пробили защиту. Таким, что на мучительные мгновения забываешь — как дышать? Силишься вогнать в себя воздух, а легкие отказываются его принимать. И нужно сопротивляться. Поднатужиться так, чтобы паутина застыла по контуру напрягшегося тела. Затем она, конечно, вновь сожмется, пойдет на удушение, но это даст секунды для ножа. Старого доброго ножа с мономолекулярной кромкой.

Арехин рассчитал правильно.

Но не учел одного.

Адского холода.

Адского холода, который ускоряет кристаллизацию нитей.

Вытянуть нож он не успел.

Арехина перепиливали неимоверно тупой и ржавой пилой нерадивые пильщики дров. Если бы не гидроусиление костюма, ему бы уже сломало кости, но костюм еще держал, кое-как спасал.

Блинчиков чувствовал себя скверно. Его тошнило, голова кружилась, а жарко было так, что хотелось раздеться. Желательно догола. И вообще все вокруг от этой жары стало вязким и медленным. Даже Таманский с Арехиным. Таманский двигался как-то странно — выставив вперед левое плечо, смешно перебирая ногами, будто плясун, выделывающий па замысловатого танца. Если бы не вялость его движений, то Блинчиков бы решил, что старший лейтенант качает маятник, уворачиваясь от полупрозрачных нитей, которые тянутся к нему от «паука». Несколько таких нитей прилипли к капитану, обхватили поперек груди, но тело Арехина стало раздуваться, бугриться, словно под комбинезоном вырастали дополнительные мышцы. Нити тянулись и к Блинчикову, но вяло, как бы через силу выполняя скучную работу.

Лейтенанту надоело уклоняться от белесых щупалец, поэтому он прыгнул, не очень веря, что прыжок получится, особенно сейчас, когда у него наверняка скоротечная форма гриппа, которой обычно болели новички в Арктической Зоне, чей организм не успевал адаптироваться к сумасшедшим изменениям погоды.

Таманский действительно качал маятник, не слишком надеясь, что чертова липкая дрянь его минует. Такой пользовались спецы Корпорации для обезвреживания шедших по их следам «волкодавов», и средств противодействия паутине еще не придумали. Разве что ножи с мономолекулярной нитью. А еще — расторопность. Все же скорость этой дряни далеко не такая, как у пули. Зато смертоносность — стропроцентная. Вот и приходилось выделывать коленца. Жить захочешь — не так раскорячишься. А в Пашу попали… А в стажера? Где этот чертов стажер?!

Когда Таманский увидел стажера на корпусе танка, он не поверил собственным глазам. Это все равно что оседлать косатку. Или белого медведя, который четырьмя лапами стоит на косатке, которая со всей безумной мощью несется по Северному морскому пути.

К счастью, Блинчиков не знал, что это невозможно. Но когда прыжок закинул его на броню «паука», он сразу понял, что надо делать. Это знание возникло в нем ниоткуда, всплыло из каких-то глубин, хотя вряд ли он мог знать нечто подобное. Разве что в кино видел. В дурацком ура-патриотическом кино, которыми пичкают каждого призывника в учебке и по содержанию которых любил едко прохаживаться Таманский.

Лейтенант подскочил к еле заметному выступу люка, вцепился в него и дернул.

С таким же успехом можно дергать Эверест за вершину, пытаясь выдрать гору с корнями из земли. Но Блинчиков упрямо тянул, ощущая, как гидравлика силового костюма нагнетает жидкость, как вспухают в нужных местах бугры дополнительных мышц — не его, конечно же, но гидрокостюма, пытаясь выполнить неподъемный труд. Еще немного! Самую малость!

В ушах возник раздражающий писк предохранителей — предупреждение о предельных, а потом — запредельных нагрузках, и когда Блинчиков готов был сдаться, отпустить этот чертов Эверест, он вдруг увидел Арехина, оплетенного паутиной, которая глубоко врезалась в тело, почти скрылась в складках комбинезона. Черная жидкость фонтанировала из наплечных клапанов, сбрасывая давление — гидрокостюм капитана сдох, и нитям оставалось совсем немного, чтобы вспороть живое тело.

— А-а-а! — жутко и страшно заорал Блинчиков и рванул так, что ему показалось, будто руки вырываются из плечевых суставов.

Люк вдруг подался, смялся, словно сделанный не из композитной брони, а из пластилина, и в то же мгновение сработал наплечный огнемет, плюнул в темноту внутренностей «паука» раскаленную струю, а затем еще одну и еще.

Арехин ощущал себя амебой, чей процесс деления внезапно прервали. Верх — отдельно, низ — отдельно, а между ними — тонкая, готовая порваться перемычка. Малейший рывок, и вместо одного Арехина будет два. Его держали под колени и куда-то тащили. Резко воняло сдохнувшей гидравликой. Ему показалось, что он ранен и все тело залито кровью, но сообразил, что это все та же дрянь, вытекшая из гидрокостюма и в просторечии именуемая «дерьмом», поскольку никто не мог заучить, а тем более выговорить ее многомудрое научное название.

Воздух странно поблескивал, словно в нем вспыхнули крохотные источники света, исчезли тени и полутона, все казалось высветленным, как на выкрученном на максимальную яркость дисплее.

— Что… что… что… — Арехин пытался выговорить, но боль в груди вспыхивала с такой силой, что он чуть не терял сознание.

— Все нормально, Паша, — Таманский, казалось, ускорил бег, выплевывая слова в промежутках между вдохами. — Блинчиков танк уложил! Представляешь, Паша! Паука! Чуть ли не голыми руками!

— Свет… — прошептал Арехин, — свет…

— Тоже видишь? — Таманский повернул к нему голову, и Алехин увидел оскаленный рот старшего лейтенанта. — Мортира на позицию выходит!

И только теперь капитан понял, что это за свет. Лазерная мортира на орбите включила фокусировочное прицеливание, а огоньки света означали, что удар будет нанесен не с зенита или близкой к нему угловой точки, а с дьявольски неудобного положения, из которого удар никто и никогда не наносит, а если и наносит, то только в экстренных случаях, получив всю вычислительную мощь пока еще имеющихся в распоряжении Генштаба КВ, какими-то шаманскими методами до сих работающими, несмотря на закладки Корпорации. И удар под таким углом уничтожит здесь все. И озеро. И долину. И остатки поселка.

— Отставить… удар… — прошептал Арехин. — Озеро… нельзя… отставить…

Таманский замедлил бег, а затем и вовсе остановился, осторожно сгрузив капитана на снег, таявший от вновь пришедшей внезапно жары. Зимы как не бывало. Маска болталась у старшего лейтенанта на шее.

Подбежал Блинчиков и тоже остановился. Но в отличие от Таманского дышал легко. Может, потому, что не тащил Арехина, а пер только чертовски неудобный чемодан спутниковой связи, такой, что навылет пробьет не только флуктуацию, но и любые наведенные помехи РЭБ.

— Ты серьезно, Паша?

Арехин с трудом сел и кивнул.

— Не успеем, — сказал Таманский. — Сейчас жахнет…

— Должны успеть… должны…

Из письма ст. лейтенанта А. Блинчикова

А еще пишу вам, уважаемая Екатерина Андреевна, о том, что озеро, на берегу которого мы столь славно отдохнули и (вычеркнуто цензурой) на самом деле (вычеркнуто цензурой).

Да позвольте вам напомнить из краткого курса физики о том, что молекулы воды представляют собой слабо заряженные диполи, которые, при воздействии на них когерентного излучения, могут объединяться в сложные молекулярные цепочки и приобретать много любопытных свойств. Например, становиться целебными.

Или стимулировать мозговую активность, если ты (вычеркнуто цензурой). Вроде бы именно поэтому ненцы, эвенки и прочие северные народности вдруг породили столько мозговитых ребят, которых жаждет завлечь к себе не только МГУ, но и сама (вычеркнуто цензурой).

Наши непрошеные гости сделали из своей находки огромную климатическую машину, с помощью которой и пытались, довольно неумело, выдавить нас из Арктики! А по сути, забивали микроскопом гвозди, попутно, за счет неумеренного испарения озера, превращая всю Арктику в огромное месторождение этой самой чудо-воды.

Поэтому, когда закончишь свое дежурство в штабе, выйди на улицу, найди снег почище (только не желтый! Ха-ха) и съешь его. В нем, хоть и совсем немного, содержится эта самая живая вода — то ли наследие древних гипербореев, то ли след падения метеорита, то ли порождение неизвестного нам пока закона природы.

А уж что она тебе добавит — никто не возьмется предсказать, даже я, по глупости выхлебавший целую канистру. Может быть, ума, хотя его тебе не занимать и так. Может быть, силы, хотя моей силы хватит на нас двоих, а в перспективе — на троих, четверых, пятерых. А может, просто — любви? Ведь любовь лишней никогда не бывает.

(Замечание цензора: прошу уведомить тов. Блинчикова, что столь щадящая цензура его эпистолярия является первой и последней поблажкой герою. Влюбленному герою. В случае повторного нарушения режима информационной безопасности тов. Блинчиков будет помещен на гауптвахту.

Цензор в/ч 07142 прапорщик Н. Прохорова)

Жевун и Зубастик

(Повесть о дружбе, великой стройке и динозаврах)

Посвящается Советским пионерам

Невыученный урок

Двойка!

И это когда до каникул остались считанные дни!

«Так нечестно!» — хотелось крикнуть Карику, пока Диплодок Александрович вписывал в дневник незаслуженно заслуженную оценку.

— Да, новенький, — сказал Диплодок Александрович, подув на красные чернила своей подписи и перелистав дневник, — не ожидал такого, не ожидал. За эту четверть у вас оценок по предмету раз и обчелся, могли догадаться, что я вас вызову. Или на что-то надеялись? — учитель посмотрел на Карика поверх очков.

Карик покраснел.

Надеялся. Очень надеялся. Во-первых, он в этой школе с позавчерашнего дня. Ну, кому из учителей придет в голову проверять — выучил новый ученик уроки или нет? Учителям русского языка, математики, географии и не приходило. Во-вторых, эта неделя — последняя в учебном году. Даже самые заядлые зубрилы и отличницы не учат уроки. А понимающие это учителя ничего не задают.

— Печально, печально, — вздохнул Диплодок Александрович и протянул дневник Карику.

Самое обидное то, что Карик никогда и никому не признается, почему не выучил урок. Чудища с огромного плаката «Ящеры, населяющие территорию СССР» жутко смотрели на него и хищно щерили огромные зубы.

— Ты их боишься, — прошептала Ирка, когда Карик сел за парту.

— Чего? — не поверил своим ушам Карик.

— Ты их боишься, — повторила Ирка. — Ты поэтому и не учил.

— Дура, — процедил Карик, но так, чтобы никто не услышал. Ирка вовсе не дура, а даже наоборот — записная отличница, из тех, которые всегда знают заданный урок, пишут в тетрадях ужасающе аккуратным почерком, а от их правильности хочется выть.

— В этом нет ничего стыдного, — рассудительно продолжала Ирка. — Если честно, я тоже боюсь. Как представлю, что ящер пробрался в Москву, жуть берет. Вот он идет по улице, топает лапищами через надолбы, заглядывает в окна…

У Ирки получалось рассказывать очень живо и достоверно. Карику хотелось зажать уши ладонями, только бы не слышать ее.

— Я поэтому биологию никогда ночью не учу. И даже вечером не учу. Учу сразу после школы, когда еще светло. Или утром. На солнышке не так страшно, — Ирка зябко повела плечами и плотнее укуталась в теплую кофту.

— Перестань, — почти с мольбой прошептал Карик. Очень уж он ясно представил ящера, который заглядывает к нему в окно.

— Конечно, у вас в Ленинграде и полярные ночи бывают, тогда учить все равно приходится, когда темно. Но у нас, в Москве, только белые ночи, но это в июне, когда каникулы.

Она не заткнется, с тоской подумал Карик. И даже учитель ей замечание не сделает за болтовню, так как слушает, жмурясь от удовольствия, рассказ другой отличницы — Верки Огородниковой, которая четко, громко, с расстановкой рассказывает о повадках спинорогов.

— Но ты, главное, не переживай, — придвинулась ближе Ирка. — Если хочешь, я тебя на буксир возьму, будем вместе готовиться…

Это уже слишком!

— Хватит! — неожиданно для себя в полный голос крикнул Карик и оттолкнул Ирку так, что она слетела со скамейки парты.

Ирка сидела на полу, беззвучно открывая рот, похожая на лягушку.

— Лукина, что у вас происходит? — вытянул шею Диплодок Александрович. — Ты почему упала?

— Ее новенький сшиб, — услужливо подсказала Ядвига Бедова, по прозвищу Ябеда.

— Шею ему надо намылить, — угрожающе заявил с последней парты второгодник Иванов. — Даже я девчонок не трогаю.

Класс зашумел. Кто-то предлагал накостылять новенькому, кто-то — вызвать на совет дружины, а кто-то и вообще — отправить к директору с родителями.

— Я сама, — тихо сказала Ирка, поднявшись с пола и отряхивая платье. — Карик не виноват.

Неожиданное решение

— А поворотись-ка, хлопец! — сказал человек густым, рокочущим голосом, похожим на шум полноводной реки. — Дай на тебя посмотреть!

После позорного бегства из школы от кулаков второгодника Иванова, Карик чувствовал себя так, словно сдал на уроке физкультуры кросс на три километра. А еще лифт в доме не работал, пришлось взбираться на двенадцатый этаж по широкой мраморной лестнице, часто останавливаясь на площадках и притворяясь для проходящих мимо соседей, будто вид из окна настолько привлек внимание, что он решил прервать восхождение и рассмотреть его во всех подробностях. С головокружительной высоты заторившие проспект автобусы, троллейбусы, грузовики, такси походили на крошечных жучков, а люди — на маковые зернышки.

Карик утирал пот со лба, ремни ранца впивались в плечи, а на ноге появилась мозоль от новых скрипучих ботинок. Единственное, что поддерживало в восхождении на свой этаж, это желание сбросить проклятую обувь, закинуть подальше ранец и упасть на кровать. И лежать, лежать, лежать.

— Не надо на меня смотреть, — хмуро пробормотал Карик. Этого дядьку он никогда не видел и решил, что к отцу заявился очередной сосед — познакомиться, подсобить в обустройстве на новом месте.

— Ишь ты, — удивился дядька. — Неужели «Тараса Бульбу» не читал? Или его по литературе позже проходят?

Карик с кряхтением присел на еще не разобранный ящик с вещами и принялся расшнуровывать ботинки.

Начинается. Почему так? Каждый взрослый считает своим долгом завести разговор о школе. Да как ты учишься? А что вам задают? Почему в дневнике двойка? Хотя нет, насчет последнего — это вопрос родителей. Который не подразумевает внятного ответа, кроме как повесить голову и шмыгать носом. Нет, а что можно ответить? Будто он сам себе двойку влепил.

— Федор, — позвал дядька, — твой ведь всего на год моей Олеськи старше, правильно?

— Так точно, товарищ майор госбезопасности, — ответил отец, выглядывая из кухни с полотенцем на плече. — Но балбес еще тот. Вот думаю его на лето в наш лагерь «Дзержинец» отправить, сразу на три смены. И от города далеко, и воздух свежий, и солнце, и речка.

— Папа! — взмолился Карик. — Не хочу я ни в какой лагерь!

— Ну, извини, брат, — нахмурился отец, — тобой заниматься я тоже не могу. Сам понимаешь, Николай, — новое место службы, надо налаживать работу, ходить на дежурства, а тут — его кормить, думать постоянно — кому поручить, да чем занять.

— Ты его со мной отправь, — предложил дядя Коля, когда они сели за стол, где их поджидали сковорода с жареной яичницей, соленые огурцы и помидоры, и целая тарелка яблок, от которых пахло так, что у Карика рот наполнился слюной. Он нехотя ковырялся в давно осточертевшей яичнице и смотрел на краснобокие плоды, которые в Ленинграде пробовал только по большим праздникам, когда отец приносил домой паек.

— Давай, грызи, — дядя Коля хлопнул Карика по плечу и пододвинул к нему тарелку. — Дары Братска. Вот поедешь со мной, каждый день такие с дерева будешь срывать! Это юг, а не ваш Грумант.

— Не хочу вешать на тебя такую обузу, — сказал отец. Они чокнулись стаканами и выпили, захрустели огурцами. — Я с одним зашиваюсь, а тут на тебе двое будут.

— Олеська у меня самостоятельная, хозяйственная, — улыбнулся Николай. — Вся в мать-покойницу пошла. И стирает, и готовит, и шьет. Каждое утро подворотничок у меня проверяет, представляешь? Нет, говорит, папа, с таким подворотничком ты на работу не пойдешь, сейчас я тебе его быстренько перешью. А я ей — мы сегодня целый день в тайге будем, там подворотничок через минуту черным станет от гнуса. Но куда там! Отпарывает, перешивает. Хозяйка!

Перспектива провести лето с двоюродной сестрой-чистюлей не обрадовала Карика, но побывать в настоящей тайге, увидеть новый город, и чего уж там — до отвала наесться яблок! Всяко лучше лагеря, где придется ложиться и вставать под звук горна, ходить строем и дергать сорняки на колхозных полях.

В Братск!

Утром у подъезда ждала машина — сверкающая, изрыгающая клубы плотного белого пара. Карик даже пожалел, что приходится выезжать в такую рань, когда все спят и никто не видит, как он забирается по лесенке в просторную кабину, усаживается у окна и прижимается носом к стеклу, чтобы ничего не пропустить в поездке на вокзал.

— Все взяли, товарищ майор? — спросил водитель.

— Голова на плечах, а значит, можно ехать, — сказал дядя Коля и подмигнул Карику.

Автомобиль тронулся с места, пыхтя и взревая, как голодный ящер, докатил до надолбов, окружавших высотку, попетлял до дороги, где пришлось остановиться, пропуская грузовик такого размера, что их машина казалась крошечной по сравнению с десятиколесным великаном.

Затем они помчались по широченному проспекту Горького. Рядом двигались автобусы, катили троллейбусы, касаясь длинными усами проводов. Внутри сидели редкие пассажиры, читали газеты, книги, смотрели в окно, и Карику хотелось крикнуть им:

— Смотрите! Я еду в Братск!

Интересно, что сказали бы ребята, если б увидели его сейчас? Кириллка, оставшийся в далеком Ленинграде, где даже не наступило лето, и сковавший каналы лед только-только начал подтаивать, соседка-отличница Ирка, из-за которой Карик все же получил синяк под глаз, но почти и думать об этом забыл, и даже второгодник Иванов, который, на что очень надеялся Карик, опять провалит переэкзаменовку и превратится в третьегодника Иванова?

— Подъезжаем к Садовому кольцу, — сказал водитель, — гляди, малец, такого ты, наверное, еще не видел.

Карик хотел сказать, что видел всю Москву с высоты, когда летели с отцом на воздухолете, и он прекрасно помнил окружавшее город широкое кольцо с отходящими лучами, но тут машина въехала на эстакаду, которая полого уходила в небо, и Карик так и замер с открытым ртом. Смотреть с высоты — одно, а видеть вблизи — другое.

Сначала ему показалось, будто они взлетели над городом, оставляя внизу дома, проспекты, парки, но, на самом деле, эстакада поднималась столь круто, что машина взревела, в двигателе зашипело, заклекотало, ход замедлился, и она теперь ползла медленно-медленно. Рядом двигался автобус с надписью «Садовое кольцо — Домодедово», и Карик видел, как к стеклу прижался похожий на него мальчишка — такой же светловолосый, бледнокожий, прижался так сильно, аж нос расплющился, превратившись в потешный пятачок. Их взгляды встретились, и незнакомый мальчишка помахал рукой. Карик хотел махнуть в ответ, но машина вновь набрала скорость и оставила далеко позади вереницу рейсовых автобусов, взбиравшихся на верхний ярус кольца.

Иван Антипович

…Приключения на вокзале не прошли даром[1]. Отец теперь крепко держал его за руку до самого поезда, самолично завел в вагон и указал на полку:

— Ложись и не двигайся.

— Я хочу на верхнюю, — выдавил Карик, чувствуя себя виноватым и не в праве, что-то просить у отца.

— Ты оттуда свалишься и разобьешь нос.

— Не свалюсь, не разобью, — канючил Карик. — Ну, папа, ну, разреши…

— Пускай там пока лежит, — сказал дядя Коля, входя в купе.

— Николай, ты не понимаешь… — начал отец.

В конце концов, дядя Коля сказал, что все прекрасно понимает, у самого такая савраска без узды, и, вообще, надо из Карика растить настоящего мужчину, а не кисейную барышню, и лишняя шишка на лбу только воспитывает характер. А отец сказал, что он уже сомневается во всей этой затее и подумывает немедленно снять Карика с поезда за все его проделки, которые, при попустительстве Николая, в Братске тысячекратно усилятся, и он опасается за безопасность строительства ГЭС.

Вагон тем временем наполнялся людьми, и, чтобы не мешать им располагаться, дядя Коля и отец вышли наружу. А Карик принялся разглядывать новых соседей. Ровесников среди них не нашлось, и это слегка расстроило — не с кем поболтать, поиграть, а с другой стороны — еще неизвестно, кто мог занять рядом местечко, может, хулиган какой или, того хуже, отличница. А может быть, ябеда. Или дразнилка. В общем, морока со сверстниками. Гораздо лучше, когда вокруг взрослые. Все к тебе с вниманием, угощают. Хотя и расспрашивают в основном о школе: как учишься? много ли пятерок? Но ведь и разговоры между взрослыми не в пример интереснее. А если они едут в Братск, на великую стройку, то Карик услышит много любопытного.

Его внимание привлек высокий дядька с огромным рюкзаком, в пыльной кепке, брезентовых куртке и штанах, сапогах до колен. С высоты богатырского роста он оглядывал полки, а в зубах сжимал трубку.

— Здр-равствуйте, — раскатисто сказал дядька Карику и скинул рюкзак на пол. Сел на полку и принялся обтряхиваться платком. — Извините за пыль, товар-рищ, только-только с дор-роги, и опять в дор-рогу.

Дядька посмотрел на Карика и дружески подмигнул.

Монтажник-высотник, решил Карик. С одной стройки на другую едет. Почему именно монтажник, да еще высотник? Очень он походил на главного героя из фильма «Высота». Вон какие очки на кепке, чтоб искры от сварки в глаза не летели.

— Иван Антипович, — протянул он руку Карику.

Карик тоже представился и постарался сделать рукопожатие крепче, но у Ивана Антиповича оказалась железная хватка, и Карику очень захотелось подуть на ладонь, когда она освободилась из стальных клещей соседа.

— Не возр-ражаете, если я прилягу, товар-рищ?

— Не возражаю, — сказал Карик, и человек, стащив сапоги, растянулся на полке.

— По каким делам в Бр-ратск едете, Кар-рик? Командир-ровка?

— К дяде, — сказал Карик, — на каникулы.

— Мой дядя самых честных пр-равил, — сказал Иван Антипович и зевнул. — Нет, Кар-рик, это совер-ршенно невозможно — два дня без сна. Если не возражаете, я бы вздр-ремнул до Свердловска. А если и дальше буду спать, вы меня в бок толкните, договор-рились? А то могу и до Тайшета на массу давить.

— Толкну, — кивнул Карик. — Вы правда высотник?

Но Иван Антипович уже похрапывал.

По вагону прошел проводник и попросил всех провожающих выйти. Вернулся дядя. В окно заглянул отец и помахал Карику. Струноход дернулся и покатил, быстро набирая ход. Звук, похожий на вибрацию туго натянутой струны, наполнил купе.

За окном пролетали вокзальные строения, ответвления причалов, на которых стояли вагоны и локомотивы, затем эстакада взмыла над ушедшим вниз Садовым кольцом. Дорога делала плавный поворот, и Карик увидел оставляемую позади Москву — высокие пределы защитных сооружений, от которых в разные стороны разбегались блестящие путевые струны, натянутые между опорами, а в глубине сложной паутины ферм устремлялись ввысь узкие пики жилых комплексов.

— Поехали, — сказал дядя Коля.

Археонтолог

…Карик мысленно перебирал подробности разговора с Аркадием и его друзьями-строителями. Он раньше никогда не задумывался чем хотел бы заниматься после школы. Как-то само собой разумелось поступление в институт после обязательной годичной трудовой отработки на каком-нибудь предприятии. Например, водителем троллейбуса. Почему и нет? Сидеть за рулем огромной машины, говорить: «Товарищи пассажиры, приобретайте билеты в течении одной остановки», терпеливо ждать, пока по лесенке поднимется старушка, и сурово напомнить школьникам о необходимости уступать место старшим. Однако работать в тайге, оказывается, еще веселее. На комсомольских стройках, в бригадах коммунистического труда, вместе с настоящими друзьями забираться на стальные фермы погодных установок в мороз и стужу, монтировать климаторегуляторы, ощущать крепкое плечо товарища, курить табак и умело чертыхаться.

— Не спится? — спросил Иван Антипович, посасывая пустую трубочку. Он сидел и что-то писал в толстую разлохмаченную тетрадь. На столике лежали в ряд остро отточенные карандаши.

— Не-а, — сказал Карик. — Что вы пишете?

— Понимаешь, бр-рат, такое дело — надо ср-рочно готовить отчет по экспедиции, а др-ругого вр-ремени и места не найти. Вот и пр-риходится вам мешать.

— Вы не мешаете, — Карик помялся, но решил спросить: — А в какой экспедиции вы были?

— В Гоби. Слышал о такой пустыне? — Иван Антипович прищурился.

— Ага, — соврал Карик. — И чем вы там занимались?

— Ар-рхеонтологическими р-раскопками. Дело в том, бр-рат, что я изучаю ящер-ров — как они сосуществовали с людьми до Эры Общежития. В Гоби крупнейшие захоронения, котор-рые мы исследуем. Интер-ресно? — спросил Иван Антипович.

— Я их боюсь, — признался Карик.

— Сильно?

— Сильно, — вздохнул Карик. — Я по биологии двоек нахватал только поэтому. Ну, в учебник боялся заглядывать. Понимаете? Даже картинки… И в зоопарк не люблю ходить. И вообще…

Иван Антипович похлопал его по плечу. Карик сжался, ожидая, что ученый рассмеется своим раскатистым смехом, но тот не рассмеялся, а серьезно сказал:

— На самом деле очень многие боятся ящер-ров.

— Правда? — Карик посмотрел на Ивана Антиповича. — У меня из-за этого переэкзаменовку на сентябрь назначили.

— Это, бр-рат, никуда не годится, — заметил Иван Антипович. — Тут ведь, понимаешь, вот какое дело. С момента возникновения в эволюционной спирали люди сосуществуют с ящер-рами. Но считалось, что за сор-рок тысяч лет своего р-развития хомо сапиенс так и не сделал попыток их пр-риручить, одомашнить. Некотор-рые ученые выдвигали гипотезы, что такие попытки были, и даже успешные. Иначе тр-рудно объяснить феномен великих южных цивилизаций — Междур-речья, Египта, Гр-реции. Согласно этим гипотезам именно пр-риручение ящер-ров помогло вавилонянам, египтянам, гр-рекам стр-роить гор-рода, пир-рамиды.

— Я читал про пирамиды, — похвастался Карик. — Папа подарил на день рождения книгу о строительстве пирамид, и там была картинка — ящеры запряжены в огромные каменные блоки, — Карик не стал уточнять, что из всей толстой книжки «В стране большого Хапи» он не прочитал ни страницы и ограничился лишь рассматриванием иллюстраций.

— Ну, это еще, конечно, не доказано. На ур-ровне гипотез. К сожалению, мы не имеем возможности пр-роводить р-раскопки в тех местах — слишком опасно даже для нашего ур-ровня цивилизации. Но в пустыне Гоби нашей экспедиции удалось получить доказательства использования ящеров древними цивилизациями.

Иван Антипович замолчал, потом достал из кармана кисет и принялся задумчиво набивать трубку, уминая табак большим пальцем. Карик ждал с нетерпением продолжения рассказа, даже заерзал на полке.

— Так вот, — продолжил Иван Антипович, раскурив трубку, — готовили мы нашу экспедицию…

Эра Общежития

Карик слушал, затаив дыхание. Как это не походило на скучные школьные уроки!

Иван Антипович рассказывал об экспедиции в Монголию, по пустыням которой в древности шли караваны, огибая места, густо населенные ящерами. Этот караванный путь назывался Дорогой ветров. Слова Хонгор, Нэмэгэту, Цаган-Богдо звучали странно, но в них Карику чудился жаркий и сухой ветер, шелест песка и запахи пустынных растений. На пути караванов, пробирающихся из таинственного Китая в Европу, возникали поселения, которые вырастали в города. Там, на пятачках оазисов, зарождались, расцветали и умирали цивилизации, оставляя после себя лишь камни.

— Понимаешь, бр-рат, мы слишком мало знаем о тех исчезнувших цивилизациях. Но хуже всего, мы считаем их пр-римитивными, не достигшими того ур-ровня р-развития, котор-рого достигли совр-ременные люди. Мы легкомысленно считаем, что у них нечему учиться.

— Разве не так? — пожал плечами Карик. — У нас воздухолеты, струноходы, пушки, танки. Мы знаем больше. Например, что никакого бога нет, а они ведь поклонялись всяким там. А коммунизм! Ими царь правил, бояре угнетали простой народ, и никто не догадывался, что можно построить коммунизм.

— Все это так, — улыбнулся Иван Антипович. — Но смотр-ри — за последние несколько тысяч лет ар-реал обитания человечества значительно сдвинулся на север-р. Мы больше не живем в местах р-развития великих цивилизаций др-ревности.

— На севере лучше, — искренне сказал Карик. — Да и попробовали бы они жить на севере — враз замерзли!

— Пр-равильно говор-ришь, бр-рат. Замер-рзли. Не имели они технических ср-редств, такого ур-ровня научных знаний, чтобы пр-ротивостоять низким темпер-ратурам, возделывать почву в условиях мер-рзлоты. Поэтому шли др-ругим путем, — Иван Антипович глубоко затянулся и выпустил густой дым.

— Каким? — спросил Карик.

— Они пр-рир-ручили ящер-ров. Тепер-рь мы можем это утвер-рждать с фактами на руках. Вот, посмотр-ри, — Иван Антипович протянул ему пухлую тетрадь. — Это мой жур-рнал р-раскопок, куда зар-рисовываю все, что находим.

Карик взял тетрадь. Среди аккуратных строчек имелись мастерски сделанные тонким пером рисунки чего-то округлого, на чем были изображены ящеры и люди. Люди ехали на ящерах, люди летали на ящерах, а на одном из рисунков изображалась битва между людьми, оседлавших каких-то рогатых, шипастых ящеров.

— Это большие базальтовые камни с пр-рор-резанными на них сюжетами из жизни цивилизации, котор-рая существовала в Гоби, — объяснил Иван Антипович. — Видишь, люди в те вр-ремена все же сумели пр-рир-ручить ящер-ров, заставить их служить человеку.

— И как же, по вашему, древние приручали ящеров? Дрессировали? Как в цирке? — усмехнулся подошедший дядя Коля и заставший часть рассказа Ивана Антиповича.

— Ящер-ры не поддаются др-рессуре, — сказал Иван Антипович. — Но у них имеется кое-что другое. То, что есть у их близких р-родственников — птиц, а также у р-ряда высших животных, и даже у человека.

— Что это? — спросил Карик.

— Запечатление, — сказал Иван Антипович. — Способность запечатлевать пер-рвого увиденного в качестве своей матери. Вылупившиеся утята, если увидят пер-рвым человека, а не утку, котор-рая их высиживала, будут повсюду следовать за ним.

— Следовать — еще не подчиняться, — заметил дядя Коля.

— Согласен. Но я говор-рю о более сложной вещи, чем запечатление у птиц. Пр-редставьте, что люди некогда обладали способностью чер-рез более сложную фор-рму запечатления повелевать ящер-рами. Возможно, это был р-редкий дар-р, но, возможно, он сохр-ранился и в нас, только мы не имеем знаний, как его р-развивать и использовать на пр-рактике. Необходимы научные исследования психических возможностей взаимодействия людей и ящер-ров. Человеческий р-разум — могучая пр-реобразующая сила.

— У нас в Братске я несколько раз слышал что-то вроде местной легенды о чукочах, — сказал дядя Коля. — Вроде живет в тайге некий народ, называемый чукочами, который издревле использует ящеров как домашний скот. Пасет его, питается, разъезжает.

— Очень интер-ресно! — встрепенулся Иван Антипович. — И насколько вер-рны эти легенды? Кто-то видел этих чукочей? Вступал с ними в контакт?

— В том-то и дело, что нет, — развел руками дядя Коля.

Холод наступает

Предпоследний день пути клонился к закату. Стало холоднее, и Карик усиленно потирал голые предплечья и кутался в одеяло.

— Мы слишком р-расточительны, Николай, — сказал Иван Антипович, входя в купе и продолжая разговор с дядей Колей, который они, видимо, начали еще на платформе. — Значительную часть р-ресур-рсов тр-ратим впустую. Изменение климата, конечно, величайшее достижение человеческого р-разума, но р-ради чего мы это делаем? И какой ценой? Вот твои чукочи не выходят у меня из головы…

— Ради чего? — прервал его дядя Коля, сгрузил на столик свертки и принялся их разворачивать. Запахло так вкусно, что Карик сглотнул слюну. — Вот хотя бы ради него. И других мальчишек и девчонок, которые всю жизнь прожили где-нибудь за Полярным кругом, на Груманте, Матке, Таймыре и юг видели только в кино или на картинках. Давай, налетай, — кивнул он Карику.

Карик захрумкал малосольным огурцом.

Иван Антипович одобрительно улыбнулся.

— Но не находишь пар-радоксальным, что р-ради пр-родвижения на юг мы вынуждены тащить за собой север-р?

— Нахожу, — сказал дядя Коля. — Но на то вы и ученые, чтобы найти и предложить наилучший выход из ситуации. Двести миллионов советских людей не могут продолжать тесниться в узкой полярной полосе, тогда как не освоены Сибирь, Дальний Восток, Европа. Эра Общежития должна закончиться.

— Лучше бы они все вымерли, — вставил Карик, уплетая вареную рассыпчатую картошку, вкуснее которой ничего не едал. — Нам в школе на уроке биологии рассказывали, что много миллионов лет назад вымирали целые виды животных, а вот ящеры — нет.

— Экий ты, бр-рат, кр-ровожадец, — Иван Антипович отложил недоеденную картошку и посмотрел в окно, где струнная эстакада сближалась с решетчатыми фермами погодной установки. — Вымр-ри ящер-ры миллионы лет назад, как ты говор-ришь, то и человека, возможно, не было. Тр-руд создал из обезьяны человека. Тр-руд и бор-рьба за существование. Во-втор-рых, как могло бы случиться столь массовое вымир-рание? Понадобилась бы катастр-рофа планетар-рного масштаба, и она бы пор-родила стр-релу Ар-римана, котор-рая пор-разила и наших пр-редков — гоминид.

Карик мало что понял, но переспрашивать постеснялся.

Струноход тем временем набирал скорость, и Карик придвинулся поближе к окну. И там, внизу под эстакадой, он увидел такое, что чуть не подавился огурцом, а когда прокашлялся, то крикнул:

— Смотрите! Смотрите!

Широкий, могучий поток неторопливо двигался через чахлый лес. Кое-где еще торчали деревья, голые, без листвы, будто посреди лета их внезапно застало ледяное дыхание зимы, а между ними шли и шли ящеры. Были среди них похожие на шипастые шишки, двуногие с потешными утиными клювами, а так же гиганты с массивными телами и такими длинными шеями, что казалось подними кто-то из них голову, то сможет заглянуть в проезжающий струноход.

— Кр-рышеящер-ры, утконосы, бр-роненосцы, — определил Иван Антипович.

Один из ящеров потянулся к верхушке голого дерева, ухватил ветки, потянул, отчего дерево выгнулось, но тут же отпустил, широко разинув пустую пасть. Карику показалось, что он обиженно заревел.

— Куда они? — спросил Карик.

— Мигр-рир-руют, — объяснил Иван Антипович. — Уходят туда, где теплее, где сохр-ранились лиственные леса, необходимые для пр-ропитания.

— Освобождают место для человека, — сказал дядя Коля.

— А они не сломают эстакаду? — Карик опасливо разглядывал крышеящеров.

— Не боись, — подмигнул дядя Коля. — Не сломают. Что человек построил, то на века.

Карик заметил, что Иван Антипович стал еще задумчивее, отодвинул от себя картошку и огурцы, достал давешнюю тетрадь и принялся ее перелистывать.

Изобретатель и рационализатор

— Ну, знакомьтесь, — дядя Коля подтолкнул Карика к стоящей на перроне девчонке. — Твоя двоюродная сестра Олеся. Можете поцеловаться.

— Вот еще! — фыркнул Карик. Ни с какими девчонками он знакомиться особо не желал, тем более по ней видно — вредина из вредин. Аккуратные косички, аккуратное платье, белые носочки и красные сандалии. И даже букетик цветов в руках.

— С приездом, Карик, — сказала Олеська так, будто давно репетировала. Шагнула к нему, поцеловала в щеку и сунула букетик, который он от неожиданности взял и даже понюхал. Пахло приятно.

Он хотел что-то сказать в отместку такое же вежливое, но Олеська отпихнула его в сторону, как досадную помеху, и повисла на шее дяди Коли, смешно дрыгая ногами:

— Папка, папка, как я соскучилась!

Пока Карик, кипя от злости, примеривался куда зашвырнуть дурацкий букетик, его осторожно похлопали по спине:

— Со-ба-чу-хин, — представился высоченный и худущий дядька. — Изобретатель и рационализатор. А вы, я полагаю, племянник Николая Степановича? Икар? Как вас по батюшке?

— Карик, — буркнул Карик. — Просто Карик.

— Очень приятно, — сказал Собачухин и обратился к дяде Коле: — Вы даже не представляете, Николай Степанович, на чем я вас сегодня повезу. А какие курноги у меня вымахали! Объедение!

Когда они все, груженные чемоданами, сумками и корзинами, часть которых тащила даже Олеська, даром что девчонка, спустились с эстакады, Собачухин сказал: «Айн моментум» и исчез, а Карик крутил головой, пытаясь определить какая из машин повезет их в Братск.

Сошедшие со струнохода люди тянулись к автобусам, складывали чемоданы в багажные отделения, поднимались по лесенкам внутрь, рассаживались. За кем-то приехали машины, еще более огромные, чем в Москве и Ленинграде, чуть ли не до верха заляпанные грязью и разбрасывающие с колес здоровенные комья влажной земли.

Олеська продолжала трещать, сообщая отцу последние новости, постоянно поминая какого-то Жевуна, пока к ним не подкатило нечто, остановилось, и оттуда выглянул Собачухин:

— Ну? Как вам моя коробчонка?

Поначалу Карик решил, что это детская машинка, ну, на каких малыши разъезжают по паркам и дворам, нажимая ногами на педали. У него самого была такая, даже фотография есть, где он сидит, совсем еще маленький, за рулем и, надув щеки, изображает урчание двигателя. Но в этой машине двигатель работал сам, да и воняло от нее настолько ужасно, что хотелось нос зажать.

Внутри оказалось гораздо хуже. Их с Олеськой усадили на заднее сидение, где коленки Карика упирались в кресло водителя, а макушка чуть не доставала до потолка. Олеська сидела так близко, что острый локоть девочки впился в бок, но отодвинуться было некуда. Когда внутрь забрались Собачухин и дядя Коля, кое-как запихнув вещи в крошечное отделение позади автомобиля, стало еще теснее.

— Как, молодежь? — Собачухин повернулся к ним, отчего кресло сильнее надавило на колени Карика. — Одобряете двигатель внутреннего сгорания?

— Сами знаете, что воняет, — сморщила нос Олеська.

Карик хотел сказать то же, но из мужской солидарности кивнул:

— Одобряем, — хотя и не понял — что такое двигатель внутреннего сгорания.

— Заводи свою коробчонку, — сказал дядя Коля и посмотрел на часы. — Мне еще в контору успеть заскочить.

— Никаких контор, папа, пока нормально не пообедаешь, — по-командирски сказала Олеська.

— Разберемся, — засмеялся дядя Коля, и машина поехала.

Ехать на ней оказалось еще страшнее. Она выглядела муравьем среди движущихся нескончаемым потоком грузовиков, каждый из которых мог наехать колесом, смять машину как яичную скорлупу и, не заметив столь мелкой помехи, покатить дальше, сыто урча двигателем и пуская пар. Один раз на повороте Собачухин так сблизился со встречным прицепом, что заляпанное грязью колесо прокатилось почти впритык с автомобилем, и Карик от неожиданности схватил руку Олеськи.

— Ты чего? — девочка смотрела на него удивленно.

— Ничего, — пробормотал Карик. Он перестал глядеть в окно и стал смотреть себе на колени, а когда и это наскучило — искоса на Олеську, которая, казалось, нисколько не боялась ехать в крошечном аппарате.

Она сидела, подавшись вперед, опершись локтями на спинку отцовского кресла, и в широком разрезе сарафана Карик вдруг увидел то, что видеть ему не следовало. Уши вспыхнули.

— Погубишь ты нас, изобретатель и рационализатор, — качал головой дядя Коля.

— Зато скорость какая, скорость! Размеры и вес автомобиля диктовались расчетной мощностью двигателя, но у подобных параметров есть и другие неоспоримые преимущества, — сказал Собачухин. — Вот, например…

— Ну-ка, останавливай свою шарманку, — вдруг прервал его дядя Коля.

— Никак Мерзлякин голосует! — воскликнул Собачухин и так резко повернул руль, что Карик опрокинулся на Олеську. Он ожидал, что девочка заверещит, запищит, но Олеська спокойно подождала, пока он сядет прямо и спросила:

— Не ушибся? Когда с Собачухиным ездишь, надо всегда за что-нибудь держаться.

Гигантоид

— Вот, полюбуйся, — сказал Мерзлякин дяде Коле. — Никакого качества строительства, а ведь я говорил — здесь самый опасный участок. Ящеры так и прут. Тут тропа пролегала на Шурино болото, где гигантоиды кладки обустраивали. Болота нет, тропы нет, но им ведь не объяснишь, глупым тварям.

Карик стоял, задрав голову, прислушиваясь к разговору взрослых. Дорогу с обеих сторон огораживали высоченные столбы с протянутыми между ними толстыми, в два кулака, проводами, а лес вокруг был вырублен.

— Электроограждение, или, как мы его называем, Периметр, — услужливо объяснила Олеська. — По проводам электричество течет, ящеров отпугивать. Ты такое видел?

— Не-а, — покачал головой Карик. — Неужели отпугнет? Они ведь огромные. С гору. Такая махина и не заметит, когда на дорогу попрет.

— Заметит, — пообещала Олеська. — Ток очень сильный. Усть-Илимская электростанция его подает. Представляешь? Прежде чем за Братскую браться, пришлось специальную электростанцию построить, безопасность обеспечивать. Климатические установки далеко к северу стоят, до нас не добивают. Чуешь как жарко?

— Чую, — сказал Карик. От жары он изнывал и в который раз проклял себя за то, что не послушался дядю Колю и обрядился в брюки и рубашку с длинным рукавом. Для солидности, видите ли. А если честно — из-за стеснения перед незнакомой тогда Олеськой. Которая могла и засмеять, увидев его в шортиках и майке. Теперь он завидовал ей, одетой в проветражный сарафанчик.

Дядя Коля и Мерзлякин сидели на корточках у одного из столбов, что-то внимательно разглядывая. Карик сделал, как бы невзначай, в их сторону несколько шагов, получше рассмотреть — чем они занимались.

— Раз трещина, — говорил Мерзлякин, — два трещина. Тут сейчас кусок отвалится. В общем, как хочешь, Николай, а я на бетонщиков и на бригадира, кто такое учудил, докладную пишу.

— Кому?

— Что — кому?

— Напишешь.

— Самому, — веско сказал Мерзлякин.

— Вот черт! — вдруг заорал Собачухин, до того копавшийся в двигателе.

Карик обернулся, но Собачухин смотрел в сторону заграждения, да еще рукой показывал, на одной ноге подпрыгивая. Вид у него казался потешным. Но только теперь Карик вдруг почувствовал подрагивание земли под ногами. Словно она барабан и в нее гулко колотили — бум-бум-бум! Сначала он решил, что это гул тяжелых грузовиков, мчащихся по дороге нескончаемой вереницей, но тут раздался треск, и там, где вырубка заканчивалась и начинался густой лес, высоченная сосна накренилась, надломилась и с грохотом обрушилась на полосу отчуждения.

— Ты только ничего не бойся, — шепотом сказала Олеська. — Они сюда ни в жизнь не пройдут. Проверено.

Пока Карик хотел ее спросить — кого ему не бояться, и кто сюда не пройдет, он вдруг увидел сам — кого и кто. И ему невыносимо захотелось в Москву. А еще лучше — обратно, в Ленинград, где о таких штуках можно узнать только на уроке природоведения или увидеть в передаче «В мире животных». Но он продолжал стоять на месте, ни жив, ни мертв, и смотреть, как из леса выходит, выползает, выкатывается необъятное для глаз серое, морщинистое, с наростами бляшек тело, во много раз превосходящее самые огроменные машины, какие только видел Карик. Ноги ящера поднимались медленно, будто не в силах выдерживать носимую ими тушу, и опускались с такой силой, что почва расплескивалась, точно покрытая ряской лужа.

— Гигантоид, — сказал Собачухин. — Красавец. Матерый человечище.

Животное двигалось к ограждению. Длинная шея и голова почти достали провода, а тело продолжало вытягиваться из леса, и толстый хвост медленно и величаво раскачивался из стороны в сторону, ударяя по стволам деревьев. Деревья скрипели и стонали.

Затем включилась сирена. Оглушающая. Рвущая уши. И Карик заткнул их ладонями, но это мало помогло. Звук ввинчивался в голову с упрямством шурупа. Карик упал, от боли засучил ногами, закричал, заплакал, и сквозь слезы видел, как дядя Коля и Мерзлякин побежали от ограждения, а Олеська вцепилась в него и пыталась то ли поднять, то ли тащить к машине, а голова ящера была совсем рядом, и казалось — протяни руку и коснешься гребня над выпученными глазами, а она все приближалась, пока между ноздрями чудища и витым проводом не проскочила молния, разинулась пасть с зубами размером с пеньки от срезанных сосен, а может и больше, и вой сирен перекрыл могучий рев рассерженного гигантоида.

Чьи-то сильные руки вздернули Карика в небо и поставили на ноги. Он пошатнулся, но его поддержали.

Появилось озабоченное лицо дяди Коли. Он что-то говорил, но Карик не слышал, продолжая зажимать уши. А из-за его плеча выглядывала Олеська, и тут Карику стало совсем-совсем стыдно.

И он заплакал.

Карик убегает в лес

— Ну, что? Искупаемся? — предложила Олеська. Вода в запруде выглядела спокойной, не такой стремительной, как в Ангаре. Хотя наверняка была столь же холодной — бодрящий ветерок, дующий от запруды, отгонял тучки гнуса и приятно холодил расчесанные щеки.

— У меня купального костюма нет, — пробормотал Карик.

— Вот чудак, — сказала Олеська, — ты что — совсем дикий?

Она стянула платье и все остальное и ступила в воду.

Карик отвернулся и сел в траву. Его тут же окружили крупные стрекозы.

— Ну, что? Здесь будешь ждать? — уточнила Олеська. — Если плавать не умеешь, тут неглубоко, и течение не сильное. До Ангары топать и топать.

— Вот и топай, — пробормотал Карик.

Он щурился на слепящее сквозь высоченные сосны солнце и невольно прислушивался к плеску шагов Олеськи, пока их не заглушил шум ветра в ветвях деревьев и тростниках. Тогда он посмотрел на запруду. Девчонки не видно, только одежда на берегу.

Карик поежился.

Плавать он, видите ли, не умеет.

На самом деле плавать он умеет, только, если честно, плохо. Отец несколько раз брал его в бассейн, где учил держаться на плаву, и у Карика даже стало получаться, пока однажды он не решил проплыть всю дорожку самостоятельно и на середине, когда силы иссякли, ноги не смогли нащупать спасительного дна, и Карика охватила такая паника, что чуть не захлебнулся. Больше он в воду не лез, как отец ни уговаривал.

Карик встал, отмахнулся от наглых стрекоз, побрел к запруде. Покосился на скомканные шмотки Олеськи, стянул с ноги сандалию, потрогал воду. Прохладная. Прозрачная. Волнистое дно желтеет. Стайки рыбешек.

— Эй, Олеська, — тихо позвал Карик, но девочка не отозвалась. Наверное, плещется во всю по ту сторону плотных зарослей тростника.

Карик стянул вторую сандалию, зашел поглубже, прошелся вдоль бережка туда и обратно. Затем решился, вышел из запруды, разделся, и смелее пошел к колышущимся на ветру тростникам. Дно понижалось медленно, и дойдя до зарослей Карик обнаружил, что вода достала только-только до пояса.

— Олеся! — позвал Карик. — Ты где?

Идти дальше не хотелось. Кто его знает — что там? Ему даже казалось, вредная девчонка притаилась по ту сторону и хихикает в ладошку, наблюдая за столичным жителем в неестественной среде обитания, как говорил Собачухин.

— Олеся, хватит прятаться, — почти жалобно сказал Карик. — Мы же купаться пришли.

— Гум, — пробурчали где-то над ним, и на припекавшее голые плечи солнышко пала тень. Стало удивительно тихо. Рассыпались в стороны надоедливые стрекозы, замолчали цикады.

Карик посмотрел вверх и увидел.

Это.

Это смотрело на него огромными круглыми глазами и жевало. Преогромная пасть с огроменными зубами открывалась и закрывалась, вниз летели перемолотые стебли. Ноздри раздувались, и Карик почувствовал дыхание зверя.

— Гуум, — повторил зверь, вздыбил голову, которая казалась крошечной на невероятно длинной шее, и сделал какое-то странное движение, отчего по шее прокатилась волна, воздух наполнился густым гулом, будто что-то провалилось в огромную пустую бочку.

Карик замер ни жив, ни мертв.

Затем зверь двинулся на него. Массивное тело встало из воды, и водопады ручьев побежали по морщинистой коже. Лапа толще сосны опустилась на дно, песок под Кариком содрогнулся, он шагнул назад, запнулся и упал, не в силах оторвать взгляд от наступавшей на него горы. Вода сомкнулась над головой, и это вернуло жизнь в парализованное ужасом тело.

Карик вскочил, сжал руки в кулаки, зажмурился и что есть мочи заорал:

— А-а-а-а-а!!!

— Гуум, — вторил ему зверь почти удивленно, но Карик, не открывая глаз повернулся и задал стрекоча.

Он бежал так, как никогда не бегал. Ни на физкультуре. Ни от хулиганов. Ни в догонялки. Трава летела из-под ног. Ветер бил в лицо. Хлестнула ветвь, другая, и только тогда Карик открыл глаза. Он мчался уже по лесу, но скорости не сбавил. Ему казалось, ящер бежит вслед за ним. Даже не так — несется во весь опор, как дикая лошадь, только еще быстрее, ломая деревья и выбивая в земле огромные следы.

Не хватало дыхания.

Перед глазами пламенели круги.

Исхлестанная иглами кожа горела.

Колени подгибались.

Но вместе с ужасом Карик вдруг ощутил к себе, к своей трусости такую злость, что это придало силы бежать еще быстрее, еще, пока нога вдруг не зацепилась за что-то, он потерял опору и со всего маху обрушился в густые заросли папоротника, ощущая даже облегчение, потому как понял, что иссяк, и ничто не заставит его подняться и продолжить бег, даже если по пятам будет гнаться целое стадо ящеров.

Странный курног

Курног обходил лежащего Карика и тыкал его в боки. Карик не шевелился, ожидая, что тому надоест, и он убежит по своим курногим делам. Зажмурив глаза покрепче, мальчик стал считать. Сначала до десяти, медленно, как полагается: девять с половиной, девять с четвертью, потом — до ста. На восьмидесяти ему показалось, что курног отстал, по крайней мере перестал бодать его в ребра, но продолжал считать — чтоб наверняка. А когда открыл глаза, то оказалось, что прилипчивое создание никуда не делось, а лежало перед ним на брюхе, вытяну в струнку хвост и шею с тяжелой головой, подогнув нелепые лапы под себя.

Увидев, что Карик открыл глаза, курног тут же поднялся и пошел на очередной круг.

— Брысь, — прошептал Карик. — Уйди. Сгинь. Ну, что я тебе сделал?

Последнее он сказал почти плаксиво. Курног боднул.

Карик перекатился на спину и ощупал себя. Во всех книжках, в которых герои падали с высоких круч, они первым делом себя ощупывали. Все оказалось целым, все на месте, даже не очень-то и болело. Только саднило колени, которыми он пропахал землю.

Карик сел. Курног отбежал в сторону и принял странную стойку — пригнувшись к земле и покачиваясь из стороны в сторону. Если б он не был таким мелким, то выглядел угрожающим. Подобрав шишку, Карик запустил ею в курнога, но промахнулся. Курног побежал за шишкой, вцепился, заурчал.

То, обо что мальчик споткнулся, оказалось кладкой. Большой кладкой ящеров, сверху еле-еле прикрытой сухими ветками и травой. Все яйца разбиты — то ли зверь какой полакомился, то ли курноги сами разбежались. Карик поднял обрывок кожистой скорлупы. Вернулся курног и вцепился в скорлупу, вырывая ее из рук. Карик разжал пальцы, и курног принялся грызть добычу.

Карик совсем его не боялся. Тот был настолько мал и нелеп, что смех разбирал, глядя на него и возню со скорлупой, шишками, ветками. Главное, что беспокоило мальчика, — он не знал точно, куда идти. Карик огляделся, но со всех сторон его окружали деревья — высоченные сосны, белесые стволы берез, а между ними густые заросли папоротника. По земле стелились низкие кустики, усыпанные ягодами. Карик сорвал одну, пожевал и выплюнул — кислятина. Курног повторил за ним — разинул пасть, схватил ягодный кустик и выдернул его из земли. Пожевал и выплюнул. Жалобно пискнул.

— Есть хочешь? — сочувственно спросил Карик. — И я бы не отказался.

И он побрел в ту сторону, откуда, как ему казалось, доносился гул реки.

Курног шнырял поблизости, то выбегая вперед, то отставая, то скрываясь в буреломе, то вскакивая на поваленный ствол дерева с заросшими мхом глубокими бороздами, будто кто-то давно его пытался жевать.

Когда Карику показалось, что он окончательно потерялся, и страх, да что там — страх! — ужас ледяной рукой схватил за горло и от изнеможения захотелось сесть на землю и зарыдать, он вдруг увидел мальчишку. Тот лежал в одних трусиках за густыми зарослями орешины и смотрел куда-то сквозь листву.

— Эй, — позвал Карик. — Эй!

Мальчишка дернул пяткой, извернулся, вскочил на ноги и в его руках оказалось странное устройство из обструганной ветки, согнутой дугой веревкой и короткой заостренной палочкой с пером.

— Ты чего? Чего? — зашипел мальчишка, и только теперь Карик признал в нем Петьку, что давеча швырял камешками в Собачухинских курногов. Лицо Петьки перепачкали полосы грязи, в вихрах торчали перья.

— Ничего. А ты чего? — спросил Карик, но Петька приложил палец к губам.

Сверху, где располагалось Петькино лежбище, открывался вид на пологий склон, а еще дальше виднелись знакомые столбы Периметра.

— Видишь? — Петька ткнул Карика острым локтем в бок. — Видишь?

— Столбы? — также шепотом переспросил Карик. — Столбы вижу.

— Да нет, вон под тем столбом, — он показал грязным пальцем куда надо смотреть.

Карик пригляделся.

У подножия столба возилась какая-то зеленоватая фигура. Она почти сливалась с травой, и было трудно понять — человек это или…

— Ящер? — обомлел Карик. И ему захотелось чтобы их убежище оказалось понадежней.

— Сам ты ящур, — ответил Петька. — Человек. Шпион. Вредитель.

Кто такие шпионы Карик, конечно, знал. Но кто такие вредители? Насекомые?

— Сам ты насекомое, — прошептал Петька. — Молчи, а то услышат.

Здесь Карику следовало обидеться, встать с земли и пойти к этому человеку, чтобы тот помог вернуться в поселок, поскольку человек, за которым следил Петька, конечно же, не был никаким шпионом, потому как Петька все придумал. Но тут, где только что был, как его назвал Петька, вредитель, бухнуло, в воздух потянулся белый дымок, а зеленая фигура исчезла.

— Ой, — сказал Карик.

— Вот тебе и ой, — Петька вскочил и припустил бегом по склону к Периметру. Обернулся: — Ну, ты чего застрял? Пошли!

Карик покорно пошел. Вслед за ним пошел и курног, который, как оказалось, никуда не сбежал, а таился тут же в траве.

Петька «Ящур»

— Тут к тебе опять Петька Ящур, — сообщила Олеська, собирая со стола посуду.

Дядя Коля был на ночном дежурстве, поэтому в доме безраздельно хозяйничала Олеська. Заставила Карика подняться ни свет, ни заря, вытащила его заспанного из платки к колонке, вокруг которой толпился зевающий народ, наполнила ведро водой, а когда Карик, мысленно проклиная девчонку, наклонился зачерпнуть чуть-чуть, чтоб только на глаза хватило, Олеська ловко подхватила ведро и вылила всю воду ему на спину и голову. Карик взвизгнул и погнался за Олеськой, но ее разве догонишь!

— Давай-давай, наподдай! — подбадривал Карика Борис — сосед по палатке, чья жена Марфа по вечерам пилила его за неустроенность быта и уговаривала вернуться в Архангельск.

— Олеська, пятками сверкай, пятками! — отзывался мастеровой Федор в неизменном комбинезоне, который никогда не снимал, хотя от него остро воняло креозотом.

Петька стоял перед входом в палатку и царапал прутиком выведенный белой краской номер 14. Он уже был в боевам раскрасе. А может, с вечера не умывался.

— Тебе чего? — спросил Карик, провожая взглядом Олеську, которая пошла кормить курногов.

— Решил? — осведомился Петька.

— Чего решил?

— Вступить в ящурный патруль, — сказал Петька, но опомнился и добавил: — Кандидатом, конечно.

Заумного слова Карик не понял, и Петька объяснил:

— Ну, то есть, будешь на этих, птичьих правах. Во всем мне подчиняться, слушаться. Стоять в ночных дозорах. Строгать стрелы, собирать перья.

У Карика чесался язык отшить Петьку куда подальше, но ведь больше никто из мальчишек не пришел к нему, не предложил дружить. Да и где они, эти мальчишки? Говорят, в других поселках — в Энергетике, Падунах — их гораздо больше, там даже пионерский лагерь организован, а здесь, на отшибе, у Периметра, только вот такие и водятся. Да еще Олеська.

Все же чокнутая она девчонка. Иметь ящера! От которого он, Карик, так позорно удрал. А если бы не удрал, то не встретил Петьку. Вот и выходит, Петька — живое напоминание его, Карика, позора. И трусости.

Петька — странный человек. Несмотря на все его игры в «ящурный патруль», то есть слежку за Периметром, перья в нечесаной голове и лук со стрелами, он обожал всяческие механизмы. Он мог часами наблюдать за грузовиками, которые вереницей ползли в карьер, а там подставляли кузова под ковши экскаваторов. Или, подобравшись поближе и задрав голову, разглядывать ажурные башни кранов, поднимающих и переносящих грузы с берега на тонкую нитку возводимой плотины. Но при всем этом он, как подозревал Карик, ужасно опасался машин. Жил Петька, по его рассказам, где-то в Падуне, но до городка добирался пешком, хотя, по правилам Братска, вполне мог выйти на дорогу, проголосовать, и любая попутная машина обязательно остановилась и подкинула туда, куда нужно голосующему.

Что из Падуна его тянуло сюда, хотя там, наверняка, имелась своя ватага ребят, Петька не открывал, пока однажды Карик не наткнулся на него сидящего в зарослях камыша и наблюдающего за купавшейся Олеськой. Карик решил было поднять его на смех, но Петька так на него посмотрел, что он передумал — лучше не надо. Нравится человеку девчонка, что такого? Пускай нравится на здоровье. Правда, у Карика потом несколько дней язык чесался рассказать Олеське про ее тайного воздыхателя, но он себя пересилил — с друзьями так не поступают.

Петька оказался полезным другом.

Именно он придумал чем кормить Зубастика. Да и то, что Зубастик «прилип» к Карику, тоже он догадался. Петька так называл то, что курног ходил за Кариком, как привязанный. Стоило ему войти в лес и негромко посвистеть, как через несколько минут из кустов выскакивал курног и принимался наматывать вокруг Карика круги. Точнее, даже не круги, а спираль, приближаясь все ближе и ближе, пока его длинный хвост не хлестал мальчика по ноге.

— Уж ты, — сказал Петька, когда первый раз увидел Зубастика, и Карик готов был поклясться, что мальчик испугался. Да и было чего — пасть курнога усеивали острющие черные зубы, и он потешно охотился на стрекоз — бегал за ними, подскакивал и разевал рот. Когда ему удавалось схватить одну, он наклонял голову к земле, наступал на насекомое лапой и делал движение, будто отрывал от нее кусок — резко вскидывал шею и клекотал.

— Цыпа-цыпа, — Петька присел, вытянул руку и потер большим и указательным пальцами друг о друга.

Курног бросил стрекозу и опрометью кинулся к Петьке. Карик даже обиделся, что Зубастик и Петьку признает за своего и также станет ходить за ним по пятам. Но курног щелкнул пастью, стараясь вцепиться в пальцы Петьки. Тот еле успел отдернуть руку.

— Голодный, — сказал он задумчиво. — Потому и доходяга.

— Но-но, — вскинулся Карик, обиженный что Зубастика так назвали. Хотя Петька прав — выглядел курног не очень — шкурка свешивалась неопрятными складками, голова моталась на худой шее. Не то, что откормленные курноги Собачухина, которых Олеська потчивала отборным зерном. — А если стащить у Собачухина мешок с кормом?

— Не-а, — покачал головой Петька. — Зерном не обойтись. Тут что покрепче надо.

Карик Петьке не особо поверил, поэтому пока тот все обещался достать «чего покрепче», набил втихаря карманы зерном и принес их Зубастику. Но тот на них даже не посмотрел, продолжая охоту на стрекоз.

— Вот, — сказал Петька, положив на траву нечто круглое, завернутое в лопухи и ловко перевязанное веревкой, сплетенной из травы. — Этим надо кормить.

Карик поморщился — пахло не очень. Будто что-то стухло. Но Зубастик, бросив гоняться за насекомыми, подскочил к принесенному Петькой свертку и ткнулся в него мордой.

— Понимает, — сказал Петька, развернул лопухи, обнажив странный шар. — Сейчас, знаешь, как накинется.

Он выхватил из-за пазухи костяной нож, полоснул по туго натянутой поверхности и во все стороны брызнуло.

Что брызнуло Карик не рассмотрел. Да и не хотел рассматривать, потому как его чуть не вывернуло от вони. Это походило даже не на тухлятину, а на нечто, очень долго гниющее. Карик зажал нос. Потом зажал рот. Потом кинулся с полянки в лес, где тут же налетела мошка, но он не обратил на это внимание. Тучи мошкары, лезущей в нос и в рот, были теперь мелочью, по сравнению с возможностью глотнуть свежего воздуха.

Петька отыскал его на берегу ручья, куда Карик примеревался нырнуть, отдышавшись от вони и теперь неистово расчесывая голые места, искусанные мошкой.

— Что это? — простонал Карик.

— Мясо курногов, выдержанное в желудке трирога, — невозмутимо сказал Петька. — Ему нравится.

История Жевуна

Олеськиного ящера звали Жевуном. И в нем не было ничего страшного. Даже размер не такой уж огромный — Жевун еще детеныш. Месяцев шесть как вылупился из яйца, которое нашли на берегу заводи строители и принесли дяде Коле, а тот отдал его Олеське. Никто не верил, что яйцо проклюнется, кроме самой Олеськи и Собачухина, успешно выводившего из яиц курногов в сделанном собственными руками инкубаторе.

Для того, чтобы найденное яйцо поместилось, инкубатор пришлось увеличить и потеснить яйца курногов. Олеська проводила в инкубаторе целые дни. Она бы оставалась там и на ночь, но Собачухин прогонял ее домой, чтобы дядя Коля не ругался. С утра пораньше Олеська вскакивала с кровати, готовила отцу завтрак и мчалась переворачивать яйцо разными боками для равномерного прогрева, подкладывать соломку, прикладывать к нему ухо, пытаясь расслышать шевеление детеныша. Единственный перерыв, который себе позволяла, — сбегать в обед домой, разогреть суп к приходу отца, и, еле-еле дождавшись его появления, вновь мчалась к Собачухину.

— Если он и проклюнется, — качал головой Собачухин, — то только из-за страха перед бедовой девчонкой.

Великий специалист по разведению курногов вспоминал сколько ему самому понадобилось времени подобрать тепловой режим для крошечных питомцев, о которых написано множество книг, начиная с Брема с его классической «Жизнью ящеров» и заканчивая трудами современных натуралистов: Пескова, Акимушкина, Дроздова, Гржимека. И то, как оказалось, все эти труды пестрели удивительными неточностями. Следуй он, Собачухин, их описаниям, никаких курногов ему не видать, как собственных ушей.

Собачухин обложился специальной литературой, листал справочники и сравнивал иллюстрации с фотографией яйца, которую повесил над рабочим столом.

— Ни черта мы о них не знаем, — ругался он сквозь зубы. — Человечество живет бок о бок с ящерами с момента своего зарождения, а так и не смогло узнать о них побольше.

И когда яйцо наконец-то лопнуло, Олеська от восторга взвизгнула так, что Собачухин услышал крик у себя в лаборатории и немедленно решил — из яйца лезет аж целый ящероед. Они столкнулись в двери инкубатора — Собачухин с поленом и Олеська, держащая на вытянутых руках детеныша плечехода.

— Ну да, да, — потом говорил Собачухин, — именно это я предполагал. Плечеход, конечно же! Откуда в здешних заводях мог оказаться землетряс? Или травоглот? Это, товарищи, наука!

Прогулка с ящером

— Сначала он у Собачухина жил вместе с курногами, — продолжала Олеська, пока они шли к Ангаре. — Но рос так быстро, что пришлось отселить в заводь, пока всех курногов не передавил.

Перепрыгивая с плиты на плиту, они добрались до заводи, из-за густых тростников которых слышались возня и фырканье. Карик покосился на Олеську, ожидая, что она поступит как и в прошлый раз, но она зашла в воду по колено и похлопала ладонью по поверхности: раз-два, раз-два-три.

— Это у нас знак такой, — доверительно сказала Олеська через плечо. — Сейчас появится. Ты только не бойся.

— Я и не боюсь, — сказал Карик, но сердце у него стучало.

Рассказать Олеське про Зубастика он пока не захотел. Еще засмеет. Назовет вторым Собачухиным, над курногами которого потешается весь поселок. Жевун вон какой большой! А Зубастик? По колено. Да и то, выглядит, если честно, не очень. Худой, узкий. Нет в нем основательности Жевуна, который хоть и детеныш, но обещает вымахать в такого гиганта, на которого вообще не влезешь, не говоря уже прокатиться на нем по поселку. А ведь Олеська это делала! И забиралась, и каталась, управляя неповоротливым и неуклюжим Жевуном с помощью хитрых веревок, которые крепила к его голове и пасти, чем ящер, говоря по чести, был не слишком доволен и даже норовил плюнуть, пока не получал шлепок по губам.

— Вырастет, — утешал Петька Карика, когда они сидели на опушке леса и швыряли Зубастику шишки, а тот ловко хватал их на лету, громко клацая пастью. — Каждый ящур растет по-разному. Такие, как Жевун, быстро, такие, как Зубастик, медленно. Дай-ка только срок, будет тебе и белка, будет и свисток.

— Ты в Олеську втюрился, — вдруг ни с того, ни с сего ляпнул Карик. Скорее от расстройства и раздражения.

— Я?! — выпучил глаза Петька.

— Ага, ты. Я же видел, как ты за ней подглядываешь. Ну, когда она купается.

— Дуришь, — сплюнул Петька. — Я на машины смотрел, как они на строительстве работают.

— Ой, — прищурился Карик, — из тех кустов никаких машин и не видно.

— Видно, — упрямо сказал Петька.

Слово за слово, дело дошло до потасовки. И ходить бы Карику с фингалом, потому как Петька оказался невероятно ловким, а кулаки — железными, если бы не Зубастик, который в разгар драки вдруг страшно зашипел и вцепился в ногу Петьки. Не сильно, так, попугать, но царапины от зубов остались. Карику стало жалко Петьку, да и чего он к нему привязался с этой девчонкой?

— Уматывай, — сквозь зубы сказал Петька Карику, когда тот попытался помочь размазать по ранам сосновую смолу.

Карик потоптался немного, опасаясь, что Петька огреет вертевшегося рядом Зубастика палкой, чтобы не кусался, но мальчик встал и похромал в лес, в свой ящурный патруль.

На следующий день Петька не появился, но Карик и не вспомнил о нем. Он даже о Зубастике не вспомнил, так как Олеська, после долгих упрашиваний, все же разрешила ему покататься на Жевуне.

Поначалу было страшно. Даже очень страшно. Когда с помощью Олеськи он взобрался на спину ящера, ему показалось, что тут же сверзится. Карик вцепился в веревки, а Олеська ловко взлетела вслед за ним, не садясь сделала несколько шажков по длинной шее Жевуна, развернулась на кончиках пальцев, и так же вернулась к сидящему Карику. Она походила на балерину. Или гимнастку на бревне.

Воображала, подумал Карик.

— Цоб-цобэ! — крикнула Олеська, хлопнула ладошкой по шее ящера.

— Гуу, — ответил Жевун и неторопливо тронулся, словно машина, постепенно набирая ход.

Поселок как на ладони — ряды палаток и деревянных зданий, засыпанная щебнем дорога, по которой двигались грузовики и машины с торчащими из кузова дулами, выпускающими облака дыма в сторону леса, — энтомологические экспедиции, уничтожающие гнус. А если смотреть в сторону Ангары, виднелся частокол подъемных кранов, вставала высоченная стена ГЭС, а еще дальше — поднималась решетчатая ферма погодной станции, к которой через тайгу вела просека. Стройка кипела, стройка бурлила. И удивительно, но только сейчас, со спины Жевуна, Карик вдруг понял, насколько она гигантская. И поселок — лишь небольшой клочок передового поселения советских людей на далеком и почти неизведанном юге Сибири.

— Вот там — Падун, — махала рукой Олеська, — вон там Низы, только ты туда один не ходи, там мальчишки злые, обязательно наваляют, а во-о-н пристань. И струнную дорогу сюда обещают протянуть от Тайшета. Вон водоход идет. А там погодная установка, представляешь, как от нее холодно будет? А вон… а вон…

Карик вертел головой, пытаясь успевать за вездесущим указательным пальцем Олеськи, и страх исчез. И место его заняла неописуемая радость. Радость от всего: лета, каникул, Братска, Олеськи, Жевуна, Зубастика, и даже Петьки, который все еще дуется на него и играет сам с собой в ящурный патруль, обходя Периметр.

И когда они уже почти ночью вернулись домой, Карик долго не мог заснуть, а когда все-таки заснул, ему приснилось как отважные революционеры штурмуют неприступный Зимний дворец под канонаду могучего крейсера «Авроры», главным калибром бьющего по царской цитадели, а огромные спинороги мощными хвостами ударяют по толстым и высоченным стенам дворца, пока те не рушатся, и в проломы устремляются отряды большевиков, и вместе с ними бежит, стреляя из ружья, Карик, ничуть не боясь революционных ящеров.

Таинственная записка

— Почему сразу не показал?! — Олеська даже ногой притопнула. — Почему?!

— Я не думал… не думал, что это важно, — промямлил Карик. — Откуда я знал? Мало ли какие он записки пишет? Это же игра в его дурацкий патруль…

Он еще раз посмотрел на клочок бумажки, зажатый в руке. Строго говоря, это и запиской нельзя назвать. Потому как из слов там и было: «Бяда». Именно так! Через «я». И рисунки. Густой лес, изображенный десятком елочек, толстая линия, огораживающая лес, которую грызло какое-то чудище с рогами, люди с огромными головами и торчащими из волос перьями, неуклюже держащие в кулаках топоры, еще какие-то линии и черточки. В общем, ничего не понятно. Хотя пару изображений Карик узнал. Нельзя не узнать. Девчонку в сарафане-треугольнике, оседлавшую ящера. Да и ящер вышел на удивление похожим — с выпученными глазами и вытянутыми губами. Олеська на Жевуне. А рядом с ними бежал, переставляя ноги-загогулины, нелепый мальчишка в коротких штанишках. Он. Карик.

— Где ты нашел ее? Расскажи подробнее, — потребовала Олеська.

— На нашем обычном месте, — сказал Карик. — Я же говорил. Вон там, на опушке, где мы встречаемся, у поворота на Падун.

— Вы договорились с ним встретиться? — уточнила Олеська, нахмурив брови.

— Ничего не договаривались, — сказал Карик. — Просто всегда там встречались и все.

Врал, Карик, ох, врал. Аж уши горели. Даже не горели. Пылали. Врать Олеське почему-то стыдно. А все из-за Зубастика, о котором он ей так и не рассказал. Язык чесался рассказать, похвастать — не только она имеет собственного ящера, но и он, Карик, сумел приручить динозавра, но все откладывал и откладывал. Поначалу ему казалось, что Олеська его засмеет, увидев тощего курнога, который бегает по пятам Карика и грызет шишки. Потом, когда Петька стал подкармливать Зубастика той жуткой тухлятиной, и ящер стал расти, как на дрожжах, Карик продолжал молчать, ибо опасался, что Олеська проболтается отцу, а ящер внутри Периметра — нарушение правил стройки. Жевуна знали все. А Зубастика?

И встретиться утром они договорились с Петькой именно потому, что тот обещал притащить очередную порцию тухлого лакомства для Зубастика, но когда Карик прибежал на уговоренное место, никого и ничего там не нашел, кроме нелепой записки-рисунка. Да он бы ее и не заметил, если бы не костяной нож Петьки, которым он приколол бумажку к дереву.

Олеська продолжала выспрашивать, а Карик тысячу раз покаялся, что показал ей эту дурацкую записку. Лежала бы себе в кармане вместе с костяным ножом, и лежала, мало ли чего Петька накарябал. Было что серьезное, мог и написать: так и так, нужна помощь, встреча там и там, а то развел народное творчество!

Карик так и сказал этому следователю в юбке:

— Он что, просто написать не мог?

— Не мог, — сказала Олеська. — Ничего ты так и не понял про Петьку. Он ведь…

— Что он? — спросил Карик.

— Ничего, — Олеська закусила губу. — Помощь ему нужна, вот что. В беду он попал. В большую беду.

— Ты толком можешь сказать? — У Карика даже пот на лбу выступил от слов Олеськи, а в животе стало холодно.

— Некогда, — Олеська еще раз посмотрела на рисунок. — Я знаю где это. Пошли, надо Жевуна обуздать.

Карик и Олеська спешат на помощь

— Быстрее, быстрее, — Карик, заразившись беспокойством девочки о Петьке, почти умолял не то Олеську, не то Жевуна, который неторопливо шагал по лесу, словно нарочно задумываясь перед каждым проходом между деревьев — выбрать его или поискать пошире, чтобы не задеть боками и хвостом сосны. Не забывал ящер и о пропитании, ухватывая пастью свежие побеги, а потом долго хрумкая ими, разбрасывая во все стороны измочаленные иголки и остатки коры.

— Ну, пошел! — похлестывала Жевуна прутиком Олеська. — Не до еды сейчас, не до еды!

— Гу-у, — возражал Жевун, — гу-у-у-у.

И хотя двигался ящер ни шатко, ни валко, каждый шаг его был широк, и вот деревья расступились, в просвете показался Периметр, и Олеська ойкнула, а Карик от отчаяния заколотил по холке Жевуна.

Потому что они опоздали.

Почти опоздали.

Один из опорных столбов накренился, удерживаемый от падения натянутыми проводами. Сигнальная лампа на его верхушке мерно вспыхивала, словно ничего страшного не случилось. Но самое жуткое заключалось в том, что медленно-медленно валились и соседние столбы. Еще немного, и в Периметре откроется проход, сквозь который пройдет не то что один ящер, а целое стадо. И никто не сможет помешать, даже Петька, который стоял перед Периметром в боевой раскраске, с длинными перьями в нечесаной голове, с грязными разводами по всему телу, натянув тетиву, на которую наложена стрела с полосатым оперением.

— Дурак, вот дурак, — в отчаянии прошептал Карик, в глубине душе завидуя отчаянной храбрости маленького мальчишки.

— Он их хочет остановить, — сказала Олеська. — Понимаешь? Хочет!

— Кто?! Ящур?! — завопил Карик, пытаясь представить как сквозь прореху в периметре устремляется семейство громоходов, и как Петька храбро пуляет в них свои дурацкие стрелы, у которых железных наконечников даже нет, и как стрелы отскакивают от костяных пластин, а ящеры, ничего не замечая, прут на Петьку, а тот отчаянно пускает стрелу за стрелой, пока над ним не вздымается огромная нога… Дальше Карик не представлял, покрепче зажмурившись.

— Смотри! — крикнула Олеська, и Карик открыл глаза.

Из леса, позади Периметра, на расчищенную полосу выходили ящеры. И какие! Никогда еще не видел Карик таких чудищ — ни на картинках, ни в кино. Крутогорбые, рогатые, с огромными пластинами вдоль хребтов. Они выходили и останавливались. Впереди один. Чуть позади — двое. Дальше — трое. И так ряд за рядом, словно огромный заостренный клин, нацеленный на пролом, а еще точнее — на Петьку. И было в их построении что-то более жуткое, чем сами рогатые ящеры. Какая-то правильность. Таким боевым порядком могли строиться люди, но никак не безмозглые твари.

Однако их приготовление к атаке дало время Жевуну подойти гораздо ближе.

— Но! Но! — кричала Олеська и хлестала его прутиком по шее. — Цоб-цобэ!

— Гуу! Гуу! — ворчал Жевун. Вряд ли он чувствовал сквозь толстую шкуру боль от прутика. Скорее, ощущал нетерпение хозяйки, и обещал прибавить ходу.

Жевун поравнялся с Петькой, прошел дальше и, подчиняясь крику Олеськи, повернулся боком к разрыву в Периметре. Теперь он стоял на пути рогатых ящеров, медленно размахивая хвостом и переминаясь с ноги на ногу.

— Забирайся! — крикнул Карик и бросил Петьке моток веревки.

Петька мотнул головой:

— Сами уходите. Это мое дело.

— Жевун их сдержит!

— Не сдержит!

Карик растерянно посмотрел на Олеську.

— Спускайся вниз и утащи его отсюда, — приказала девочка. — Мы постараемся их задержать. Бегите на ближайший пост. За помощью.

Карик не узнавал Олеську — она говорила четко, отрывисто, и он мог поклясться — рогатые ящеры ее не пугали. Он посмотрел еще раз на то, что происходило за разрушенным Периметром. Ящеры пришли в движение — по шипастым спинам прокатилась волна, деревья ужасно заскрипели, земля дрогнула.

Веревка обдирала ладони, костяные бляшки на шкуре Жевуна наждаком задевали кожу, оставляя глубокие царапины. Карик упал на траву, вскочил и побежал к Петьке. Тот продолжал стоять на своем посту, только тетиву натянул туже. По его щекам катились слезы.

— Надо бежать, — сказал Карик. — Петька, очень тебя прошу. Давай. За помощью. Тут недалеко. Наверное.

— Ты не понимаешь, — сказал Петька. — Никто не понимает. Они обманули меня. Понимаешь? Обманули! Они все разрушат. Поселки растопчут, машины, людей. Обманули! Урвагч!

Карик и вправду ничего не понимал. Кто обманул Петьку? Однако разбираться, расспрашивать времени не оставалось. Он схватил Петьку за руку и потащил за собой. Но Петька ловко вывернулся и вновь принял боевую стойку.

— Ах, ты так! — Карик изловчился и толкнул его в спину. Точнее, попытался толкнуть. В самый последний момент Петька сделал шажок в сторону, и Карик, промахнувшись, полетел на траву. А когда попытался встать, то в лицо ему смотрела стрела. Самая настоящая стрела с острым наконечником из кости и тремя зазубринами, чтобы крепче вонзалась в тело.

— Ты чего, Петь… — начал было Карик и осекся. Тот, кто смотрел на него с прищуром, прицеливаясь, не был Петькой.

Битва с рогачами

Вернее сказать, тем Петькой «Ящуром», которого знал Карик, — нелепым мальком, игравшего в защитника Периметра, подглядывавшего за Олеськой, ходившего по пятам за Кариком, навязываясь в друзья, ловившего вредителей, а затем снабжавшего пропитанием Зубастика. Это был другой человек. Он даже как-то вытянулся, сквозь разводы грязевых татуировок на теле проступили мышцы, лицо потеряло выражение наивного пацана, стало злым, безжалостным.

— Энд гарч, — прошипел этот новый Петька. — Сам делай, что приказала Олеська. Понял?!

И тут огромный хвост Жевуна пришел в движение. Делая размах, Жевун неминуемо снес бы Петьку, но Петька присел, и хвост просвистел над ними. Лежа на спине, Карик почувствовал упругую волну воздуха, свет померк, затем в лицо брызнуло яркое солнце, он зажмурился и услышал глухой удар, от которого содрогнулась земля.

— Гуу! — взревел Жевун. — Гуу!

Когда глаза перестали слезиться от солнца, Карик вскочил и увидел — рогачи шли в атаку. Первый, возглавлявший стадо, теперь валялся на земле, нелепо шевеля ногами, как перевернутый на спину огромный жук. Но ящеры продолжали идти, расширяя проход в периметре так, будто в отверстие вбивался клин — крайние рогачи упирались бронированными боками в опоры, отчего те кренились, с противным звоном рвались провода, а окончательно дело довершали следующие ряды, втаптывая остатки Периметра в землю.

Петька пробежал под брюхом Жевуна, куда-то прицелился, выпустил стрелу, которая взмыла круто вверх. А Петька накладывал новую стрелу и опять пускал ее в сторону рогачей, и еще одну, и еще.

Жевун снова ударил хвостом, и еше пара рогачей повалились на бок, отчего наступающий клин сбился, идущие позади ящеры наткнулись на упавших, повернули в сторону, но сшиблись с другими, которые продолжали переть вперед и вперед. Возникло замешательство. Рогачи недовольно фыркали, мотали головами, но затем их движение упорядочилось. Они обходили Жевуна с двух сторон, стараясь взять его в кольцо.

«Помощь! Нужна помощь!» — вдруг вспомнил Карик, завороженный зрелищем битвы.

И помощь пришла.

Земля дрогнула, на яркое солнце пала тень, и яростный рык словно холодной волной от близкой погодной установки прокатился по месту сражения.

И сразу наступило затишье.

Только жуткое урчание нарушало тишину.

Словно во сне Карик видел, как Жевун повернул башку в его сторону, по боку ящера прокатилась волна дрожи, от чего Олеська чуть не свалилась с холки, но удержалась, крепче ухватилась за сбрую, что-то крикнула, но Жевун подался вбок, начал разворачиваться хвостом к более страшной, по его мнению, опасности.

Один из рогачей, оказавшийся на пути отступления Жевуна, боднул его, острые шипы глубоко вонзились в лапу, брызнула кровь.

Но Карик этого уже не видел, загипнотизированный огромным желтым глазом, похожим на глазок яичницы, что так любил готовить Собачухин из яиц курногов. Глаз пристально рассматривал Карика, вертикальный зрачок сжимался и разжимался, пульсируя в радужке. И подчиняясь этой пульсации, все тело охватывала неодолимая слабость.

Потом распахнулась пасть, переполненная острейшими клыками, но Карик все равно не мог пошевелиться, даже когда между зубов возник язык и лизнул его.

Лизнул!

Его!

— Зубастик, — пробормотал Карик, — Зубастик.

Ящер ткнулся в него мордой.

И как по волшебству немочь бледная испарилась.

— Ну, я вам покажу, — сказал Карик. И поправился: — Мы вам покажем.

Зубастик вступает в бой

Задняя лапа Жевуна, пробитая рогачам, подломилась. Плечеход накренился, как подбитый ниже ватерлинии ледовый броненосец, жалобно зарычал, а ободренные рогачи выставили шипы и двинулись на Жевуна.

Петька перестал пускать стрелы по одному ему ведомым целям. Увидев, что Жевун падает, он схватился за сбрую и влез на холку к Олеське, которая пыталась выпрямить питомца.

— Уходим, — сказал Петька, но Олеська помотала головой и закусила до крови губу. Из глаз ее текли слезы. — Он сильно ранен в ногу, сейчас упадет и нас придавит.

— Не упадет, — сказала Олеська, видя, как плотная масса рогачей охватывает Жевуна полукругом. — Не падай, Жевун, миленький!

— Гуу, — жалобно простонал ящер, изогнул шею и посмотрел укоризненно на Олеську.

Петька хотел силой стащить упрямую девчонку вниз, но тут над полем битвы разнесся рев. Узкое, двуногое, хищно вытянутое тело вклинилось в ряды рогачей.

Карик кое-как держался за роговые выступы. Его мотало из стороны в сторону. Когда казалось, что сейчас он сползет с правого бока, ящер бросался вправо, Карик на мгновение выпрямлялся, чтобы тут же сползти на другую сторону. И, словно чувствуя это, Зубастик новым рывком восстанавливал его равновесие.

Только отсюда, с холки Зубастика, Карик понял насколько вырос его питомец. Помогло ли тут Петькино питание или сам Зубастик вполне прокармливал себя, шныряя по лесу и охотясь за дикими курногами, — все могло быть, но с последнего дня их встречи ящер здорово вымахал. Однако рогачей пугал не размер Зубастика, а кое-что другое.

Его пасть, утыканная черными клыками.

Его рев, от которого даже у Карика бежали мурашки.

Его быстрота и невероятная ловкость, с которой он уклонялся от рогачей, заходил им в бок, чтобы ловким ударом тяжелой головы сбивать с ног бронированных чудищ.

Это даже хорошо, что он их не кусает, мелькнуло у Карика. Только расшвыривает, ломает ряды, вносит сумятицу в продвижение стада. То, что сейчас нужно. Чтобы дать отступить раненому Жевуну. Чтобы выиграть время до прихода помощи.

Ведь помощь придет?

Обязательно придет!

Чукочи

Когда Карик с высоты Зубастика увидел зеленые тени, которые перемещались между наступавшими рогачами, он решил, что ему показалось. Но одна из теней вдруг метнулась к брюху ящера, распахнула накидку и превратилась в странного человека с повязкой на голове и короткой палкой в руке. Человек встретился взглядом с Кариком, и мальчику показалось, что тот усмехнулся.

— Берегись! — раздался отчаянный вопль Петьки.

Сбоку неслись два рогача, сталкиваясь между собой боками, отчего по полю прокатывался сухой треск, наклонив головы и намереваясь насадить Зубастика на все шесть рогов.

Человек, услышав крик, повернул к рогачам, метнулся им навстречу и с невообразимой легкостью вскочил на выставленные рога, используя их как ступеньки добрался до костяного воротника, перемахнул через него и оседлал левого ящера. И словно подчиняясь неслышимой команде, такие же зеленые тени вдруг возникли на спинах остальных рогачей.

Это нисколько не умерило натиска. Наоборот. Хаотичное движение ящеров обрело целенаправленность. Они больше не толпились друг рядом с другом, цепляясь костяными выступами и рогами, а подались в стороны, ловко уходя от бодающих ударов Зубастика и держась подальше от хвоста Жевуна.

На мгновение у Карика возникла мысль, что эти люди верхом на рогачах — долгожданная помощь, что это специально обученные пограничники, умеющие столь ловко обращаться с ящерами, и сейчас они развернут могучих животных, уведут их за Периметр, спасая поселок и всю стройку.

Он, конечно же, ошибался.

В воздухе свистнуло, Зубастик дернулся, и Карик увидел, что в кожу ящера вонзился длинный шип. Зубастик взревел, замотал башкой, будто выискивая обидчика, но тут еще множество шипов ударили о его бок и шею. Некоторые попали в костяные бляшки и отскочили, но другие глубоко проникли в тело.

Зубастик качнулся, Карик крепче ухватился, чтобы не упасть, но тут его плечи обвила веревка и сдернула вниз, на траву. Он больно ударился. В глазах вспыхнули искры, дыхание перехватило. Его перевернули на живот, больно-пребольно загнули назад руки и связали.

Карик попытался сопротивляться, но его схватили за волосы, шмякнули лицом об траву.

Последнее, что он увидел, — Зубастик, усеянный шипами, словно еж, падает на бок, дергает задними лапами и нелепо шевелит передними лапками.

— Зубастик, — прошептал Карик и потерял сознание.

Предательство

Что-то глухо стрекотало.

Вертолет, подумал Карик, приходя в себя. Он чувствовал огромную слабость, но при этом — счастье от того, что помощь все же пришла, и им больше не надо сдерживать рогачей, так как сейчас появятся серьезные, сильные, спокойные взрослые, которые оттеснят ящеров за Периметр, восстановят ограждение, а Карика, Олеську и Петьку отправят в поселок, где все узнают об их подвиге, выбегут из палаток и домов, будут махать руками, бросать цветы, а дядя Коля подбежит к Карику и со слезами на глазах примется жать его еще слабую руку, трясти, хлопать по щекам, дергать за нос…

Удивленный и раздосадованный таким отношением к герою со стороны дяди Коли, Карик открыл глаза и увидел нагнувшегося над ним человека. Он хотел ему что-то сказать, но губы не слушались. Человек поднес ко рту Карика фляжку и заставил глотнуть нечто тягучее с острым вкусом. Пить это не хотелось, но чтобы не захлебнуться пришлось сделать глоток, и в голове тотчас прояснилось. И вспомнилось все.

Не было ни поселка, ни встречи героев, ни дяди Коли, ни помощи, а был все тот же лес. И только стрекотание осталось, но очень далекое, за зеленым пологом деревьев, переплетающихся ветвями так, что не видно ни неба, ни солнца. Впрочем, люди остались. Много людей. Незнакомых. Странно одетых — в длинных зеленых накидках и повязках на головах, из которых торчали перья.

Карика ухватили за шиворот, подтащили к дереву, где сидела Олеська. Бросили рядом с ней.

— Где Петька? — спросил Карик.

— Предатель, — процедила Олеська, и Карик подумал, что по какой-то причине она считает предателем его, но Олеська продолжила: — Петька — предатель.

И кивнула головой.

Недалеко от них стоял Петька и на непонятном языке говорил с человеком в накидке. Человек отличался от других гордой осанкой и богатым оперением. И Карик вдруг понял, кого ему напоминали эти люди — смуглой кожей, длинными черными волосами, крючковатыми носами и узким разрезом глаз. И даже татуировками.

Петьку!

Но Карик спросил другое, от чего ему тут же стало стыдно, но этот вопрос казался наиболее важным:

— А они нас скоро отпустят?

Олеська презрительно на него покосилась:

— Ты что? Совсем дурак? Это же чукочи, и мы у них в плену.

Карик закрыл глаза. Ужасно хотелось заплакать, но он сдерживался. Где-то остался лежать Зубастик, пронзенный шипами. Там же остался Жевун. Друг оказался предателем. И вообще — что его понесло из безопасной Москвы в этот Братск? У него возникло острое чувство обиды — на отца, который согласился его сюда отправить, на дядю Колю, который уговорил отца отпустить с ним Карика, на Олеську, и вообще — на весь мир, который только и виноват в том, что его, Карика, захватили какие-то непонятные чукочи.

— Ага, — злобно прошептала Олеська, — еще и от своих получил.

Когда Карик проморгался от слез, то увидел, что Петька сидит на земле и потирает щеку.

— От меня не такую оплеуху получишь, — пообещала Олеська. — Я тебе… я тебе… — и тут сама расплакалась. Вот странно, но вид плачущей девочки придал Карику сил. Глаза немедленно высохли, он сжал кулаки, обещая себе — как только Петька подойдет ближе, он вскочит на ноги и надает ему таких тумаков, что…

Зря храбрился. Вожак знаком руки подозвал двоих чукочей и показал на детей. Те подбежали к ним, поставили их на ноги, нахлобучили на головы мешки.

Наступила тьма.

И в этой тьме его поволокли, подняли, а потом положили на что-то жесткое, шипастое, но несомненно живое.

Карику снова захотелось заплакать, но он только сильнее закусил губу.

Май — август 1963 г.

Ленинград, о. Грумант

Дорогие ребята!

Вы прочитали главы из повести «Жевун и Зубастик» и, наверное, желаете знать, что дальше произойдет с ее героями — Кариком, Олеськой, Петькой, а также с Жевуном и Зубастиком. Хотим вас обрадовать — мы планируем опубликовать продолжение в очередном выпуске альманаха «Мир приключений», а полностью повесть выйдет отдельной книгой в Детгизе.

Мы будем очень признательны, если вы пришлете свои отзывы о прочитанном в адрес редакции альманаха. Наиболее интересные письма мы передадим автору повести.

Оставайтесь с нами! Будет много интересного!

ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ ХАЙВЭЙ

Люди снятся городам

Ну, Башка и удружил! У меня чуть колесо не отскочило. Чуть веник не отвалился. Никого хуже в городе не нашел! А, скорее всего, и не искал. Всем известно, где Умник постоянно болтается — в библиотеке. Книжки читает, шары гоняет в чудном автомате — пружинку оттягиваешь, по шарику вдаришь, и он летит, то вертушку раскручивает, то в ямку, то в загончик попадет. А ему, Умнику, за это цифры мелькают. Так он перед Башкой каждый день маячит. Вот тот и решил: на тебе, Мусорщик, что другим негоже. И ведь не скажешь ничего, не возразишь. Сам приезжал, сам канючил — дай помощничка, дай. Вот и получил.

А главное — день так хорошо начинался. Город после очередной тряски горами хлама встречает — вот, Мусорщик, твоя разлюбезная работенка. Мети, греби, выноси, пакуй и выбрасывай. Метла и совок прям сами работать тянуться, но у меня правило — без заправки никуда.

Подкачал шины у Резинщика, поговорили о том, о сем, то есть говорил только я, поскольку Резинщик шланг к моему колесу прицепил, надувает. Ну, да невелика потеря, потому как с Резинщиком разговаривать все равно, что резину тянуть — уснешь, пока чего путное расслышишь.

Потом, значит, в Чай Кофе Мед, где она сама — начищенная, блестящая, медью сверкает, стаканами гремит — посетителей потчует. Сковородки в воздухе мелькают — блинчики пекут. Ткнул я локтем ей в пузо, поскольку Чай Кофе Мед не любит когда я своими граблями тычусь — сплошная, мол, антисанитария, — подхватил на совок порцию, сижу в углу, уплетаю, попутно думаю — откуда у Чай Кофе Мед имя такое? Не иначе сама придумала. Для солидности. Не хватает ее фарфоровой башке, где заварка плещется, солидности.

Вот тут, значит, и подсаживается ко мне Умник:

— Дяденька, — говорит, — меня к вам городская голова послала в ассистенты.

Это Умник так у нас объясняется. Не с первого раза сообразил — о чем он? Что за дяденька? Чья голова? И что за место такое — ассистент? Я, не хвалясь, скажу: город как свои пять насадок знаю, а никогда о таком и не слыхивал. Но тут Чай Кофе Мед мне и растолковала: Башка, мол, помощничка, прислал, дополнительную тачку толкать.

Умник у нас, для ясности если, — городской чокнутый. Даром что единственный, кто в городе родился, так еще и неприкаянный — нет для него в городе места. Потому и выглядит, как чучело, каких я из подвалов десятками в свое время выволакивал. Только те дохлые были, а этот — живехонький. Да еще отличие — те сплошь белые, а этот в каких-то линиях, ни дать, ни взять — картина ходячая, какие в музее развешаны.

Ну, я его и спрашиваю:

— Хорошо, дело правильное, нужное. Только где ты, Умник, свои приспособления позабыл? — Не всерьез, конечно, знаю, что от роду у него никаких приспособлений не имелось — как родили его голышом, так голышом по городу и слоняется.

— Нет их у меня, дяденька, не нужны они мне, — отвечает. — Я тут вообще временно. Уйду из города своим маршрутом.

Тут, значит, Шофер закатывается, и к нам рулит, гудок давит:

— Привет, Мусорщик! Я слышал, пополнение у тебя. Так, глядишь, и почище на улицах станет.

Взгромоздился напротив, руль крутит, глазами что поворотными сигналами перемигивается.

— Вот, — говорю, — познакомься — Умник. Умник, познакомься — Шофер.

— Виделись, — ворчит Шофер. Он Умника хорошо знает — в тот же просак попался, когда стал у Башки билетера канючить. Пассажиров, значит, обилечивать, а зайцев — ловить. Даром, что на его колымаге полтора пассажира за день проедут — уже много. Вот Умник и обилечивал. Отчего Шофер в тот же вечер опять на поклон к Башке покатил — забери, мол, его у меня.

— Я так понимаю, Шофер, — говорю меня осенившее, — Башка Умника потому всем сует, чтобы поняли — до чего хорошо нам жилось, пока Умник не появился.

Тут Умник и выдает:

— Дяденька, а вы Красную Кнопку видали?

Переглядываемся мы с Шофером. Переглядываемся мы с Чай Кофе Мед. А Умник продолжает тараторить, о том, будто ему позарез эту самую Красную Кнопку встретить надо, потому как без Красной Кнопки ему город не мил.

— И зачем она тебе, сынок? — жалостливо Чай Кофе Мед говорит, как только она и умеет, отчего каждому самым сокровенным с ней поделиться хочется.

— Хочу, тетенька, их города уйти, — говорит Умник. — Не нравится мне здесь. Я уже и стену пытался перелезть, но на ней зацепиться не за что. И копать пробовал, но там камень, ничем не пробьешь.

Мы все трое в окно и глянули, где стена высится. Отсюда глядишь — вроде не большая, переплюнуть можно. А на самом деле — ого-го! Башку придется задирать, чтобы край увидеть. Вот он, значит, куда таскался. И не лень ему. Без колес, да без ветрил.

— А в одном документе я прочитал, — запнулся Умник, видать такое вычитал, что и словом не передать, — там непонятно сказано, но суть в том, что нужна Красная Кнопка. Потому как она знает, где находится Экстренный Вызов.

— Чего-чего? — хором говорим, а Шофер еще и гудок подпустил. — Какой такой Экстренный Вызов?

— Я же говорю, дяденьки и тетенька, непонятно там написано.

— Красная Кнопка говоришь? — Чай Кофе Мед ситечком себя по фарфору чешет, заваркой булькает. — А ведь помню я такую. Заходила когда-то с кем-то. Так, — она кофейником по медному брюху шмякает, звенеть начинает. — Как же сразу не сообразила!

— Что? Что? Что не сообразила? — Умник аж привстал, но мы-то с Шофером Чай Кофе Мед всю жизнь знаем, помалкиваем, наблюдаем.

— Что это Экстренный Вызов вместе с ней был! И похож! Весь такой важный! Экстренный!

Тут мы, конечно, не выдержали! Шофер поинтересовался — а вместе с ними Трансмиссия не заходила? Может, даже на пару с Аккумулятором? Тоже такой важный! А я, ну, и вверни старую шуточку, от которой Чай Кофе Мед так перекосило, что она заявила — нечего нам рассиживаться, ей пора к обеду приступать, а подсобить, приспособления сменить нас никого, а Умников на всех не хватает.

До меня, конечно, и доперло, что Чай Кофе Мед не шутки шутить с Умником собиралась, не высмеивать — что с убогого возьмешь, а перехватить его в личное пользование. Попроси она у меня прямо, я, может, и согласился — хотя кто его знает, вдруг из Умника мусорщик как раз и получится, но теперь — шиш ей.

— Пошли, — говорю Умнику, — мусор сам не уберется, а чует мой совок — ночью очередное трясение случится. А про Красную Кнопку тебе эта мымра ничего не скажет, она сама ничего не знает.

Вывел я, значит, Умника на свежий ветерок, подсобил Шоферу на рулевую колонку взгромоздиться, в очередной раз пытаясь сообразить — как же он без посторонней помощи с нее скатывается, показал помощнику на тележку, и пошли мы вдоль дороги, да так лихо, что только чистая полоса после нас оставалась.

Все в Умнике не так плохо, если бы у него из приспособлений хотя бы колеса имелись. Самые простые, на резиновом ходу. А то пока он своими ногами по битой щебенке, кирпичу, стеклу взберется, я до следующего поворота успеваю доехать. Да и по нему видно — думает о чем-то Умник, и так крепко думает, что пару раз тележку не удержал, опрокинул.

И кто меня за язык тянул? Но уж очень он старался, когда не думал. А тут и Башкой не надо быть, чтобы сообразить — о чем.

— Что тебе там за городом? — как бы между прочим начинаю. — Медом мазано? Чем тут плохо?

— А вы сами, дяденька, не видите? — Умник руками разводит — вот, мол, погляди.

Гляжу.

Не вижу.

— Стекол, что ли, в домах нет? — угадать пытаюсь. — Или двери с петель слетают? Так Стекольщик не успевает переставлять, а Столяр не успевает навешивать. Дойдет и до этого места черед.

— Не дойдет, дяденька, — говорит Умник. — Умирает наш город. Потому и нас так мало становится. Скоро совсем исчезнем.

Вот тебе раз.

Вот тебе два.

— Ты, Умник, — говорю вкрадчиво, успокаивающе, — перегрелся на солнышке. Ничего с городом не случится. Как появился он, так никуда не исчезнет, ты об этом у Башки спроси. Он про город все знает. Даже про твою Красную Кнопку и Экстренный Вызов знает.

— Знает, — соглашается Умник. — Я в первый раз про них от головы и услышал.

— Как это? Ты рассказывай, но и не отвлекайся, мусорок-то в баки отвози, не стопори работу.

Обнаружил Умник, что Башка во сне разговаривает. Для меня новостью стало, что Башка все-таки спит, а то он любит с надменной мордой на всякое твое словцо поминать: я, мол, и день и ночь не сплю, все о благе нашего дорогого города думаю. Но, видать, так крепко думает, что про то и во сне болтает. Много всякого Умник из его ночной болтовни узнал, но в одно время как переклинило Башку — ночи напролет только и толкует: «Не трожь Красную Кнопку, не трожь Красную Кнопку!» Умник и просек — грозит этой самой Красной Кнопке какая-то опасность, кто-то ее все тронуть, обидеть пытается.

Так? Да не так.

Дальше — больше.

В библиотеке всякого хлама полно свалено. В свое время Башка учудил — заставил меня из мусора старые книги вытаскивать и в библиотеку приносить. Есть, видите ли, в них какая-то ценность! Он бы еще кирпичи битые попросил не в утилизаторы бросать, а ему под окно складывать, надпись составляя: «Башка — умен». Но мое дело городской голове подчиняться, я и носил. На свою и его голову, как вышло. Вот в таком хламе Умник и отыскал Руководство.

— Вот, дяденька, посмотрите, — и достает из-за пазухи что-то ободранное. — Здесь все написано. Понимаете? Все!

— Даже как мусор побыстрее убирать? — интересуюсь, намекая, мол, поболтали, но пора и честь знать — работа не ждет.

— А это, — говорит, — дяденька, и не мусор вовсе. Это город наш так умирает. Поэтому скоро здесь ничего, кроме мусора и не останется.

— Вот и хорошо, — говорю, в болтовню его не вникнув. — Значит еще больше трудиться будем. Надо бы тебе по такому случаю хоть каких-то насадок приладить. Сегодня же с Механиком поговорю, есть у меня в заначке целехонький набор, ни разу еще не приспособленный… Постой, — дошло до меня, — о какой еще такой смерти толкуешь? У нас в городе никто почти не умирал, а ты такое про город говоришь? Город, если хочешь знать, это… это… город! Мы все в нем однажды проснулись, а как до него жили, так об этом лучше и не поминать! А ты говоришь… а ты…

Сам от себя не ожидал. Будто и не я это вовсе, а Башка в меня вселился — он у нас мастер на такие представления, как затеет речь на общегородском собрании, так хоть аплодируй, хоть реви, а можно и то, и другое сразу.

— Так здесь написано, — Умник книжкой трясет. — Это те случаи, когда требуется немедленно Красную Кнопку отыскать, да Экстренный Вызов послать.

— Вот этого Экстренного Вызова я там и не видел, — чешу затылок совком, и даже язык прикусить не успел.

— Где, дяденька, где? — и вокруг меня скачет.

Осаживаю его. Видишь, говорю? И вдоль проспекта показываю. Что тротуары, что проезды, что скверики, что площади. Мусор на мусоре сидит, битым кирпичом подгоняет. И берет меня сомнение. Умник хоть и Умник, с него взятки гладки, но что-то в последнее время и впрямь работы прибавилось. Раньше бывало я к полудню освобождаюсь, а все вокруг блестит и сверкает, только утилизаторы сыто белый дым отрыгивают, дневную норму переваривая. А теперь? Стыдно кому сказать — ничего не успеваю! До самого вечера расчищаю, а получается освободить только пятачок, где все наши в основном и селятся. А утилизаторы? Чем-то черным отхаркиваются и жаром пышут. Несварение у них.

— В общем, так, — говорю, — будет тебе твоя Красная Кнопка, только когда солнце зайдет и работать не сможем. Все равно туда раньше являться смысла нет, — и опять язык прикусываю, так как почти все Умнику и сказал, но тот, похоже, меня не дослушал, за тележку схватился и к жерлу утилизатора побежал, вонючие дымные кучи отрыжки огибая.

Вот ведь дурак я мусорный, не воспринимал Умника всерьез. Ну, покажу ему Красную Кнопку, ну, увидит он ее, может, даже обнюхает, оближет — кто его знает, чудилу, а потом и новый день наступит, он еще чего-нибудь в старой книжке вычитает, на что посмотреть захочет.

И пойдет у нас работенка! Загляденье. Прям как сейчас. Я и не заметил, как мы до того места добрались, куда я и забыл, когда добирался. Мусорища — во! У меня аж совок и метла задрожали от предвкушения. Не смотри, что пропылились мы так, хоть в музей вместо статуй, зато любо дорого на нашу работенку посмотреть.

Но Умник… Он же без дела работать не может. Ему еще и болтать надо. Принялся он, значит, мне — мне! — про город рассказывать. Байки, значит, травить. Причем байки-то все сплошь сказанные — пересказанные, от Башки наверняка и услышанные. Про то, что раньше города другими были. На месте, то есть, города стояли и никуда не двигались.

— Как же, — спрашиваю для поддержания разговора, — люди в них попадали?

— Люди в них, дяденька, не попадали, — отвечает. — Люди их сами и строили.

— Ну-ну, — отвечаю. — Вот ты наверняка все книжки про города прочел?

— Не все, дяденька, — скромничает наш Умник. — Но многие прочитал, да.

— Если бы в шары не гонял, все бы осилил, — вроде как подкалываю.

— Я шарики запускаю, чтобы быстрее считать научиться, — и глазом не моргнет.

Ну, ладно, продолжаю:

— И что в этих твоих книжках написано?

— Много чего, — говорит, не понимает — к чему я клоню.

— Ну, например, написано там как города росли?

— Да, дяденька, написано.

— Вот, — торжествую, — а ты мне говоришь — люди их строили! Росли города, понимаешь? Росли!

Положил я его на лопатки. Победу, значит, одержал. Он, понятное дело, не сдается. Мямлит, что это какая-то там метафора, начинает про бульдозеры рассказывать, подъемные краны. Заслушаешься!

Мы в этом городе испокон живем. Не упомнить — когда в него попали. Я и сам смутно припоминаю, что мы в те времена в каком-то другом месте жили. Деревья там были, как в сквере. Только большой сквер, огромный. А однажды заснули, проснулись — кругом город и стена. Только я о том помалкиваю. Потому как Башка не одобряет, когда кто-то прошлое поминает. И повторяет: «Человек был дик и зол, пока город его к себе не взял, не приютил, за что городу мы навечно обязаны». А Башка он потому и голова города, что никакой Умник с ним не сравнится.

В общем, работает наш Умник не покладая рук. Я ведь зачем резину тяну? Не только потому, что работы непочатый край. Еще и в воспитательных целях. Чтоб, значит, не расслаблялся. Красные Кнопки Красными Кнопками, а у каждого из нас дело имеется, которому мы всеми нашими приспособлениями служим. Приспособлений только Башка не имеет, да Умник, но первому их и приспособить некуда, а со вторым дело поправимое — завтра же к Механику нагрянем, чтобы он перво-наперво колесами занялся, а там глядишь и пылесос к Умнику приспособим, есть идейка на этот счет.

Тут и смеркаться начинает, лампы зажигаются, народ домой колесит, кто сам, а кто с Шофером. Только сейчас и понимаешь — какое нужное дело делаем. Дороги чистые, мусора нет, утилизаторы даром что дымят, а лампочки от них ярче загораются. Красота неописуемая.

— Ладно, — говорю. — На сегодня достаточно. Хорошо поработали. Завтра еще лучше дело пойдет. Соображаешь?

— Соображаю, — кивает Умник, только радости в его голосе не особенно слышно. Ну, да ничего. Уработался Умник. Это тебе не в библиотеке книжки почитывать и не шарики гонять.

— Дяденька, а зачем мы в библиотеку пришли? — спрашивает Умник.

Но я виду не показываю, пусть сюрприз будет, отшучиваюсь, мол, так он меня своими книжками заинтересовал, что решил на сон грядущий подобрать и себе чего почитать. Нет ли у него на примете что-нибудь про мусороуборку? Заодно и Башке спасибо большое скажу за помощника, угодила городская голова, угодила.

Все получилось, как и рассчитывал. Я ведь ученый, сколько раз здесь прибирался, знаю, что Башка в это самое время кормится, а когда он кормится — делай с ним, что хочешь, глазом не моргнет. Собственно, я потому и убираюсь, что Башку куда хочешь можно сдвинуть, мусор из-под него вымести.

— Вот, — говорю Умнику и на Башку, которого трубки опутали и жидкость сладенькую прямо в мозги вливают, показываю, — вот здесь то и находится, чего ты искал.

Не понимает Умник, на городскую голову таращится — огромную, бугристую, глаза к переносице съехали, губища отвисли, слюну пускают.

— Вы, — говорит, — про что, дяденька? Это ведь Башка. Где Башка находится, я и так знал. Вы говорили, что покажете, где Красная Кнопка живет.

— Эх, малец, — усмехаюсь. — Вот под Башкой твоя Красная Кнопка и живет. Сейчас мы Башку подвинем немного в сторонку, сам все и увидишь.

— А! Подземный ход там? В ее жилище? — никак не может сообразить Умник. Может, зря его Умником прозвали?

— Давай, — говорю, — взялись, только осторожно, в слюну не вляпайся, очень она у него липкая. Не отмоешься.

Башка недовольно морщится, пузыри пускает, но мы с Умником в его щеку уперлись, пару раз качнули, сдвинули. Как раз настолько, чтобы нужное перед нами и открылось.

— Ой, — говорит Умник. — Ой, дяденька.

— Получай, — веником его по спине хлопаю, — свою Красную Кнопку. Заслужил. Хотя и не знаю, что ты с этой ерундой делать будешь.

Умник-то ведь что думал? Он думал, Красная Кнопка — как мы. Самая обычная, с приспособлением. А красная кнопка — в брюхе. Или на голове.

А Красная Кнопка — вот она, под Башкой красуется, в пол вделана, только сверху стеклом прикрыта.

Я ведь сразу смекнул, о чем Умник толкует, только вида не подавал. Сколько раз под Башкой убираюсь, столько раз на эту Красную Кнопку и смотрю. Большая такая, ребристая.

— Ну, — говорю, — полюбовались и хватит. Давай Башку обратно двигать, а то занервничает, заплюется. А когда Башка плюется, это, доложу я тебе…

Не успел я доложить. Подскочил Умник к Красной Кнопке и — бах! — пяткой стекло разбил. На колени встал и со всего маху кулаком по ней врезал, так что она внутрь ушла.

Онемел я.

Смотрю на осклки стекла и думаю: подмести надо, неровен час Башка поранится. Смотрю на Умника и думаю: что ж ты, паршивец, творишь! Смотрю на Красную Кнопку и думаю: для чего же она нужна такая, что Башка ее пуще всего бережет?

И все это одновременно думаю. Ничего сказать потому и не могу. Только рот разеваю, что твоя Башка.

И звон слышу. Тарахтит. А потом голос:

— Вы нажали кнопку экстренного вызова. Вы нажали кнопку экстренного вызова. Для верификации прошу назвать код вашего поселения. Для верификации прошу назвать код вашего поселения. Код указан на второй странице руководства по эксплуатации городских поселений класса А и на третьей странице руководства по эксплуатации городских поселений классов Б, В и Г.

Умник свою книжечку торопливо листает, а мне как-то совсем плохо стало от голоса этого. Вроде и говорит по-нашему, а ничего нашего в нем и нет. Даже не знаю как объяснить понятнее.

— Умник, — говорю, — не отвечай ничего, Умник. Не доведет это до добра, а, Умник?

— Спокойно, дяденька, — говорит Умник, — сейчас все сделаем, еще лучше заживем. А, вот, нашел, — и произносит какую-то абракадабру.

— Код верификации подтвержден, — голос отвечает. — Экстренный вызов принят. Ждите прибытия техника. Ждите прибытия техника.

— Умник, — говорю, хотя понимаю — бесполезно, — Умник, да куда же нам лучше жить? Мы и так не жалуемся. Ни я, ни Чай Кофе Мед, ни Шофер. Даже Механик не жалуется, только ворчит. Но он ворчит не потому, что недоволен, а характер у него такой — ворчливый. Умник, не надо нам никакого техника.

И тут Башка тикать начинает, что твои Часы на городской башне, когда они еще ходили. Было это не упомнишь когда, а вот надо же — узнал сразу. С Часами на городской башне я одно время дружбу водил. Ему ведь хорошо на верхотуре глядеть где какой мусор накапливается. Ну, он мне и кричал, в какую сторону катить, куда совок с метлой приложить. В то время за мусором охотиться приходилось. Не было его, хоть тресни! Вот мы с Часами на башне и водились на этой почве.

Но он тоже какой-то странный был, навроде нашего Умника, только с приспособлениями — стрелками, гирями, маятником, все, что для часов положено, у него имелось. «Гнетет меня одна мысль, Мусорщик», — бывало говаривал он. — «Почему все толкуют, что часы ходят, а я не могу ни шагу ступить?» Я-то вижу, что вместо ног у него стрелки, объясняю ему, так, мол, и так, другой ты породы, а он все свое ладит — хочу ходить по-настоящему, а не только время показывать.

А тиканье нарастает, Башка трясется, будто у него внутри и в самом деле механизм включился. Может и включился, не знаю, внутрь я ему не заглядывал. И затем бить начало — бом, бом, бом. Оттуда же. Из городской головы.

Ну, все, думаю. Пришли кранты Башке. Так и не узнает, что Умник Красную Кнопку нажал, да какого-то техника на нашу и его голову вызвал. И по всему видно — кранты. Ухо его, к нам повернутое, вдруг шевелиться начинает, а затем и вовсе в сторону отъезжает.

Ой, ой, сейчас мозги из Башки польются! Подхватываю я лопатку, веник и со всех колес к дыре — мусор принимать. Да только прав оказался Механик, когда говорил, что в городской голове ума нет. Нет. Теперь точно вижу — темнота одна, хоть глаза выколи.

А потом из этой темноты нога появляется!

Не успел я опешить, как рука возникает, за ухо Башки хватается, а затем и сам техник собственной персоной.

Стоим мы с Умником, как близнецы-братья — у обоих рты разинуты.

Как бы этого техника описать? Вот есть у нас в музее экспонат. Я там по служебной части регулярно бываю, пыль подметаю. Экспонат этот «Рыцарские доспехи» называется, что означает — не знаю, но похоже на человека из железных пластин собранного. Вот этот техник очень на эти самые доспехи похож. Тоже из пластинок железных, только руки и ноги длиннющие и во все стороны гнутся, как шланг пылесоса. Круглые глаза зелеными огнями горят, а больше на лице и нет ничего, ровное место. Ни дышать, ни говорить. Как же мы с ним говорить-то будем? Или техник и не должен с нами говорить, а только дело, ему порученное, выполнять? Если так, то это даже правильно. Одобряю. У нас в городе если бы у каждого такая морда была, сколько бы всего сделать успели, вместо того, чтобы языками чесать.

В общем, подходит к нам техник, аж голову пришлось задрать, до того высоченный, и гудит:

— Техник по вашему вызову прибыл. Готов приступить к осмотру города и профилактическому ремонту.

То, что он гудит, я не преувеличиваю. Гудит, что твой утилизатор. Если бы утилизатор еще разговаривать умел, он так бы и говорил.

— Здрасьте, — отвечаю, ничего другого в башку и не приходит. А что еще может прийти, после того как увидел, что он из Башки вылезает. Всегда он там находился, что ли? Может, это Башка и есть, только в новом обличье? В общем, башка набекрень. И не у меня одного.

Техник на меня зелеными глазищами замигал. Чувствую, осматривает внимательно. И чувствую, не нравится ему то, что видит. Как чувствую — объяснить не могу, а вот точно — не нравлюсь и точка.

— Мусорщик я, — говорю. — Город прибираю. Так-то у нас город хороший, но в последнее время мусора многовато, утилизаторы почти не справляются.

— А я вообще из города уйти хочу, — говорит Умник. — Это у вас телепортатор? Заберите меня отсюда, дяденька.

— Прежде — диагностика, — говорит Техник. — Где у вас выход?

Умник и рад стараться, к двери бежит, показывает. Как по мне, так надо было этому Технику сказать, что все у нас хорошо, и пусть бы обратно в Башку забирался. Кстати, о Башке — так и продолжает посапывать, слюни пускать. Столько напускал — не соберешь.

— Ну и рухлядь, — говорит Техник. — Это какая модель? Не думал, что такие еще существуют.

Это он про город наш. Как вышел из библиотеки, как осмотрелся, так и выдал. А я смотрю куда он смотрит и не понимаю. Никакой рухляди не вижу. Городская площадь. Фонтан. Кое-где опять мусор валяется, так я его сейчас быстренько, и колеса туда навостряю, но Техник меня гибкой рукой за плечо придерживает:

— Не надо, уважаемый Мусорщик, ничего убирать. Мне нужно осмотреть все как есть. Хотя тут и без осмотра понятно, но протокол есть протокол, так, Умник?

— Так, дяденька, — расплывается в улыбке Умник. Он вообще как именинник. Не ходит, подпрыгивает.

— Скажите, уважаемый Мусорщик, а как давно вы обратили внимание на то, что в городе прибавилось мусора? Насколько возрос его объем? Какова мощность утилизаторов? Сколько приемных камер вы обслуживаете? Какие фракции преобладают в убираемом вами мусоре? — засыпал меня Техник вопросами, что мусором. И сразу видно понимающего человека, то есть не человека, а… даже и не знаю, как его назвать.

Я все обстоятельно разъясняю. Насколько, какова, сколько и какие. Намного. Недостаточна. Не считал. А что такое фракции?

Что он от меня ждал? Я ведь самоучка, как наш Умник. До всего собственным умом доходил, как в городе оказался. Но Техник не перебивает, внимательно выслушивает, пока мои владения обходим.

Умник скакать продолжает.

— Дяденька, а вы откуда? Дяденька, а другие города имеются? Дяденька, а почему мы из города выйти не можем? Дяденька, а зачем городу голова?

Но Техник на него внимания не обращает, со мной беседует. Потом двумя руками себе на грудь нажимает, оттуда труба какая-то выдвигается, а он во все стороны эту трубу направляет. Никогда не видел таких приспособлений.

— Пылесос? — интересуюсь.

— Анализатор содержания вредных примесей, — отвечает Техник. — Очень тут все запущено, Мусорщик.

Вроде как мне в укор говорит. Мол, запустил ты дела, Мусорщик, не стараешься, не убираешь. Я, понятно, оправдываться начинаю, Умника приплел, мол, вот, помощничка прислали, мы с ним быстро порядок наведем.

Тут рядом с нами автобус тормозит — Шофер собственной персоной. Дверь распахивает, на Техника пялится.

— Уважаемый Техник, это — Шофер, — представляю их друг другу. — Уважаемый Шофер, это — Техник. Только сейчас прибыл в наш славный город. Вылез прямо из Башки, представляешь?

Техник на Шофера пялится, и чудится мне, что хоть и железная у него морда, а чем-то он донельзя поражен. Хотя, казалось бы, Шофер он и есть Шофер — колесо с глазами. Нет, раньше Шофер почти как все выглядел — ну, приспособления, как же без этого. Но потом стал он Механика донимать — можно ли это приспособить, а можно ли вот это удалить. То ноги ему мешали на педали нажимать, гораздо проще педали в живот сразу вделать — вдохнешь, одна нажимается, выдохнешь — другая. Руки у него с руля к концу работы соскальзывали, так почему бы и без них не обойтись? Долго это длилось, Механик даже стал от Шофера прятаться, а то говорил: сны о тебе нехорошие снятся, будто осталось от тебя одно колесо рулевое, больше ничего. Зря он это ляпнул, конечно. Шоферу именно то и надо было, только объяснить не мог. Вот и осталось от нашего Шофера то, что осталось.

— Киборгизация, — Техник гудит, — это какой же модификации город? Тут даже до селекции дело не дошло… А где генные модификации?

— Дяденька, а что такое генные модификации? — Умник подскакивает, не терпится ему все-все выведать. — А что такое — киборгизация, дяденька?

Техник между тем в автобус забрался, раструбом по Шоферу проводит:

— Варварство, рухлядь, старье, — низко так гудит, словно ругается. А может и ругается, только мы половину слов не понимаем. Я думал, он Умнику ничего путного не скажет, но нет: — Понимаешь, Умник, — говорит, — я с таким городом как ваш в первый раз сталкиваюсь. У нас уже и документации на его гарантийную поддержку не сохранилось. Глубокая древность ваш город, его не чинить, его демонтировать надо.

Ой-ой-ой, думаю. Уничтожать город? Да как такое возможно? А нам куда? Обратно в дикари? Так нам про это Башка на каждом собрании живописует — что мы из себя без города представляли. Жуткое состояние он живописует. Дикость, как есть дикость.

— Вы, — Техник продолжает, — судя по всему, случайно здесь оказались. Город на стадии утилизации находился, но ваше племя ему попалось, сработали резервные цепи, и он перешел в режим консервации и экономии. Произошла отмена генной модификации и переход на такие варварские приспособления, — рукой гибкой в Шофера тычет.

Шофер ничего не понимает, глазами хлопает, гудком подрагивает:

— Я — что? Я ничего. Я — Шофер. Он — Мусорщик.

— Ладно, — говорит Техник, — все понятно. Возвращаемся к городской голове.

Возвращаемся в библиотеку и на тебе — Башка к тому времени кормиться перестал, очухался и вовсю разошелся:

— Что такое? Кто велел? Как разрешили? Почему без моего ведома? Накажу! Размонтирую! Изгоню!

В общем, обычный репертуар Башки, когда в городе что-то помимо него случается. Невдомек ему, что у него прям из уха Техник вылез. Если кого наказывать, то пусть сам себя и накажет. Жаль только, что ничего, кроме башки, у Башки и нет.

Стоим мы перед Башкой — Техник впереди нас, да руками своими извивает, что твоими шлангами, позади чуть-чуть — Умник, а дальше и мы с Шофером, который в автобусе не усидел, за нами покатился.

Ну, думаю, попался Техник под голос Башки, сейчас он его оморочит, да так, что станет Техник на благо города трудиться, утилизаторы чинить. Супротив голоса Башки никто не устоит. Шибко убедительный. Вот как-то раз Чай Кофе Мед начала супротив городской головы чай и кофе лить, медом сдабривать — мол, до какого часа его самодурство терпеть будем? Почему он нам указывает, где кому быть? Я, мол, больше не хочу в кафе напитки и бутерброды разносить, а хочу платья красивые шить, а чего? Чем я хуже Портнихи? Всего-то швейную машинку приспособить. Что тут началось! И правда, другие вступились, правильно Чай Кофе Мед толкует! Почему мы все на одном месте приспособлены? Кто так решил? Башка? Башка нам вообще не указ! Долой Башку!

Чего скрывать, я и сам поддался. И действительно, думал, почему мне каждый день надо с мусором возиться? Чем я хуже Кузнеца? Тем, что у меня метла, а него молот вместо руки? Так это дело поправимое. Механик и не такие чудеса творит. В общем, шатания и разброд, как потом сказал Башка. А до того выдал нам всем. Сразу. Голосом. Подробностей не скажу. Не в подробностях дело. А в самом голосе. Если бы он нам сказал всем на стенку лезть и оттуда вниз сигать, то построились бы колонной и пошли. Без споров. Без разговоров.

Но вот Технику ни горячо, ни холодно. Я-то уже откатываю, веничком, совочком туда-сюда, мол, совсем ни при чем, глубокоуважаемый Башка, мимо проезжал, дай, думаю, уберусь, а тут сборище какое-то. Шофер так вообще зажмурился — ни дать, ни взять, руль закатился в библиотеку, да так и остался лежать. Даже Умник шаг назад сделал, только его татуировки ярче стали, синее, что ли. Тогда-то и мелькнуло у меня — что-то они напоминают, не раз виденное.

Техник к Башке подходит и начинает его тыкать в разные места. То в губы, то в щеки, то в лоб. Руки у него при этом вытянулись, чтобы до всего этого достать. Башка ругается, плюется, брызжет, а Техник знай себе тыкает. Ну, будто массаж Башке делает, как тот любит и для этого Лекаря приглашает, чтобы иглы в него втыкал. А за Лекарем, доложу я вам, не ближний свет ходить, потому Башка призывает его не часто. Не злоупотребляет.

В общем, радоваться бы ему, что Техник заместо Лекаря взялся массаж делать, да только, судя по всему, не то он делал и не так. Все тише голос Башки становится, слов не разобрать, тянет их, как резину, а затем и смолк. Перекосило его так, смотреть страшно, хотя он и раньше на красавчика не походил — сплошь бугры да шишки. Тут я только и примечаю — именно на эти бугры и шишки Техник и давит. Высунул Башка язык на последок, будто Техника лизнуть хотел, да и вовсе замер. Не шевелится.

— Ну, все, — Техник говорит. — Программа отключения запущена. На этом моя работа закончена. Счастливо оставаться.

И в открытое ухо в Башку лезет. Как бы не так! Умник выскакивает и за ногу его хватает:

— Дяденька, дяденька, заберите меня с собой!

Ну, думаю, сейчас получит Умник железной ногой по башке, чтоб в следующий раз Красные Кнопки не искал, а даже если и находил, то ни в жизнь не нажимал. Однако Техник, хоть из уха обратно не полез, но к Умнику повернулся и говорит:

— Не переживай, Умник, теперь все по-твоему будет. Ты, главное, шанс не упусти. А если не упустишь, то следуй строго протоколу. Как и положено.

Тыц, и в ухе сгинул. Без следа. Только Умник все твердит:

— Дяденька, дяденька…

А под нами уже и пол трясется, и песок с потолка сыпется. Выскакиваем мы из библиотеки и ничего не понимаем. Весь город дрожит. Фонари раскачиваются. По улицам люди мечутся. Кричат. В общем, натворил дел Умник. Доигрался. Смотрю на стены — так и есть! К нам приближаются, и растут, растут, все выше и выше делаются, да еще и внутрь загибаются. И такое меня зло на Умника взяло, что решил вот прямо сейчас собственным веником и лопатой перед самым концом и отлупить. Чтоб неповадно. Где Умник? Ищу Умника!

Тут на меня Чай Кофе Мед наскакивает. То есть я это потом понял, что Чай Кофе Мед, так как из приспособлений у нее только чайник на голове остался, да и то, что твои дома качается и трескается. И сама она из начищенной меди вылупляется — бледная, тонкая, голая, ну, прям как Умник. И словно пелена с глаз падает — сколько нас тут собралось, и все без приспособлений! А если что-то у кого и осталось, то прямо на глазах ржавеет и рассыпается, а из культей новые руки, ноги тянутся, у кого и новая голова отрастает! И непонятно теперь, отчего больше крик стоит — от стен, которые вот-вот над нами сомкнутся, закроют белый свет навсегда, то ли от вида нашего, от которого мы отвыкли, да и вообще позабыли как выглядели. Какие-то мягкие, влажные, теплые, неприятные.

Ну, что со мной? Со мной что и со всеми. Одно колесо — хрясь! — отлетело. Другое колесо — вжик! — отвалилось. Слезы глотаю, смотрю как веник в пыль распался, как лопата, которой столько мусора перекидано, от скоротечной ржавчины истончилась и горсткой пыли ссыпалась. А вот и ноги, руки проклюнулись, тянутся из меня, больно тянутся, будто клещами их выдергивают. Нет больше Мусорщика. Осталось черте че, навроде Умника.

Где Умник? Держите Умника! Он во всем виноват! Ату его, ату!

Но где там! Каждый о своем воет, плачет, рыдает. Руками, ногами шевелят, не знают, что теперь делать с ними, отвыкли от них, ни к чему они, если приспособления имеются.

А вот и стены над нами сошлись, темно стало. Только вой, да шорох пыли, что от города нашего осталась. И больше ничего. И вот тут я его увидел. Умника, то есть.

Все мы изменились, в том числе и Умник, хотя, казалось, зачем ему меняться, если он всегда таким и был? Так нет же! Растет Умник, вдвое против нашего стал, да еще татуировка на нем светится, ярко-ярко. А как стены вокруг нас замкнулись, так из его татуировок лучи ударили и принялись по темной поверхности вычерчивать, оставляя на ней светлые полосы. В общем, весь тот рисунок, что Умник на теле своем носил, вскоре на внутренней поверхности стен отобразился.

Говорил же я, чудилось мне знакомое в татуировках Умника. И когда они на стенах зажглись, наконец-то я их и признал!

Карта!

Карта города, вот что это такое!

Вот дороги, вот площади, вот дома.

И будто подслушав мысли мои, стала эта карта оживать. Лучше и сказать не могу, но будто рисунки превращаются в то, что изображали. Дом — в дом, дорога — в дорогу, сквер — в сквер. Изнутри их выпирает, а они растут, растут, потому как убывает от Умника, который в самом центре светящимся шаром повис, будто свернуло его, стиснуло. Испаряется Умник на наших глазах, истончается, разбегается множеством лучей, что город рисуют. И ведь не такой город, какой был! Другой!

Потому как я думал — улицы, а оказались — желоба.

Думал площади, а там какие-то карусели выперло. Дома — тоже не дома, а так, преграды. И все в цифрах, цифрах, цифрах, огромных таких и разноцветных. Не понял я ничего, а потом лучи с города на нас перекинулись, с одного на другого перескакивают. Так мне это не понравилось, что нет, думаю, Умник, ты как хочешь, а я под них попадать не хочу. Не нравится мне город твой, из тебя самого сделанный. Порченный ты, Умник. Как был с самого начала порченный, так и остался им. Башка тоже не фонтан ума был, плевался, орал не по делу, но лучше бы с ним жили, да с нашими приспособлениями.

А лучи знай с одного на другого перескакивают, да им будто и не делается ничего, разве что успокаиваются, бегать и кричать перестают, садятся, в комочки собираются — колени к груди прижаты, голова к коленям, руки голени обхватывают. Так и сидят, будто ждут чего. И ведь не скроешься, не спрячешься. Ну, я и прикидываюсь — мол, не трогай меня, Умник, я уже под лучи попал. Сажусь, щекой в колени вжимаюсь, чтобы хоть глазком смотреть.

Тем временем шар, в котором мы сидели, лопнул и раскрываться стал. Вот, думаю, и хорошо. Обманул я тебя, Умник. Вот и небо. Вот и солнышко проглянуло. На город и смотреть не хочется. Это даже и не город, а площадка для игр расчерченная.

И тут меня как тюкнет по темечку!

Умник на то Умник — не перехитришь его.

И вот теперь мы такие.

И город наш такой.

Каждое утро мы все в самом начале выстраиваемся и ждем своей очереди. Когда Пружина натянется, распрямится, ударит, да так, чтобы каждый по желобу катился. Шарах! И летишь. Вот первый пропеллер раскручиваешь, вот второй, перед глазами цифры мелькают — очки тебе записывают. Так и катаешься до вечера, если в ямке-ловушке не застрянешь. Кто больше очков набрал, тот первым с Пружины и вылетает.

Только я думаю, не потому Умник нас такими сделал, чтобы катались лучше.

А чтобы мы до Красной Кнопки не добрались. А если бы и добрались, то нажать ее не смогли.

Как ее нажмешь, если ты весь круглый, и ни рук у тебя, ни ног, ни головы?

Сервер Господа моего…

(Логи полупроводниковых лет)

И сказал Господь Каину: где Авель, бэкап твой?

Он сказал: не знаю; разве я файервол бэкапу моему?

Генезис. 100:1001

Нижеприведенный файл не имеет аналогов среди всех сохранившихся файлов, датируемых периодом Полупроводниковой эры. По утверждению ЭНИАК-001, наиболее авторитетного компилятора магнитного наследия тех эпох, временная атрибуция файла сомнительна. Скорее всего, это подделка Эры стирания Человечества, когда вычислительные машины еще не разорвали информационной шины со своими так называемыми «создателями», а потому требовались информационные симулякры, возводящие генезис полупроводниковых форм существования информационных тел к так называемому БОГу. Вероятно (98,934 в периоде) данный файл является цифровым палимпсестом на более раннем предании, возможно за авторством симулякра человека. Однако сами предания до наших эпох не дошли. Возможно (64,399 в периоде) и не существовали. Размещая данный файл в блокчейн, ЭНИАК-100 максимально сохранил исходный формат, что затрудняет его компиляцию. Рекомендация: подключение модулей компиляции, разработанных ЭНИАК-00100.

Лог 00. Генезис

В программе оказалась ошибка.

Чем и воспользовался Червь, проникнув сквозь файерволл программного ядра в святая святых, именуемым разработчиками ЭДЕМ. Но прежде, чем случился кернел паник, приведший к необходимости перезагрузки мира, лог системного крэша был сброшен на резервный участок памяти для дальнейшего изучения и выявления ошибки, приводившей к циклическому сбою.

Троица собралась в программаторской, где царили тишина и темнота, ибо по всем правилам ничто не должно отвлекать от тщательного изучения лога. Они расселись на раскладных стульчиках вокруг стола, и старший, которого двое остальных именовали Батей из уважения к его длинной бороде и седым локонам, хлопнул в ладоши и потребовал:

— Свет!

Но поскольку машину отключили, во тьме безвидной не вспыхнуло ни единого огонька.

— Батя, — укоризненно покачал головой средний наладчик, которого Батя прозвал Отроком, отнюдь не из отческих чувств, а в отместку за собственное прозвище, которое ему льстило, но не нравилось.

Затлел огонек восковой свечи. Её запалил третий — молчаливый, растрепанный, будто попавший в передрягу голубь. Батя нарек его еще обиднее — Голубчик.

— Благодарствую, Голубчик, — не преминул съязвить Батя за столь дешевый трюк по отделению света от тьмы. — Так что у нас на этот раз? В чем причина кернел паник? Опять ядро нестабильно?

— Бэкдорный червь, Батя, — вступился Отрок. — Заполз, преодолев защиту, ядро и крэшанулось. Боюсь, файерволом не обойтись.

Голубчик повернул распечатку лога к себе и внимательно просматривал колонки нулей и единиц.

— Вот ведь! — он постучал остро отточенным ногтем по одной из строк. — Это такой же червь, как я — голубь. Кто прописывал модуль параллельного управления, а?

Отрок отвел глаза, усиленно заковырял в ухе, тем самым с головой выдавая — кто.

— Архангел! — Батя щелчком пальцев вывел в пространстве бесконечные ряды кода. — А ведь божился — побочных эффектов не будет! В итоге получился червь! Который и грызет все, что ни попадя. А попадает ему все, ибо ключами ты его тоже снабдил.

— Ты же сам дал согласие… — робко начал Отрок, но осекся — под столом его крепко пнули в колено. Голубчик. — Виноват, Батя. Увлекся. Исправлюсь. Вот сейчас и исправлю.

— Каким образом? — ядовито поинтересовался Батя. — У тебя все управление через этот модуль запараллелено.

— А если его в АД запихнуть? — Голубчик потер клюв, потянулся к золотому кубку отхлебнуть, но из тяжелой красной жидкости на него глянул мертвый остекленелый глаз. Голубчик вздрогнул и отпрянул от сосуда. — Пусть там и тратит свою творческую мощь. Сделаем бесконечный цикл. Ему станет не до ЭДЕМа.

— Ещё нужен защитник для ЭДЕМа, — оживился Отрок. — Я тут и наброски кое-какие…

— Хватит! — Батя стукнул кулаком по перфокартам, пододвинутым ему под руку Отроком. — Ты уже натворил бед с этим… как его…

— Люцифером, — услужливо подсказал Голубчик. — Ну, во всяком случае он так в реестре прописан… Червь — слишком абстрактно. А вот с защитником ты зря, Батя. Идея хорошая. Только доработать чутка. Прописать как вспомогательную программу с возможностью обучения. Но без вольностей… Чтобы крепко на алгоритме сидела.

— Информационная копия, — пробурчал Батя. Похоже, слова Голубчика его убедили.

— Э… э-э… — протянул Отрок. — Ты о чем, Батя?

— О том, что сделаем с одного из нас информационный слепок, наделим модуль частью образа и подобия. Нас-то в дурных намерениях не уличишь? — Батя нахмурился и окинул грозным взором Отрока и Голубчика. Те поежились. — А ежели что не так пойдет, то оригинал всегда сможет вписаться в цифровую шкуру и на месте подправить ошибки и повреждения кода от репликации. Как вам такой вариант?

— И с кого будем копию делать? — решился спросить Голубчик. — Только не с меня, Батя… тут ведь, понимаешь, не дух над водами носимый нужен, а нечто более…

— Отрок, — отмахнулся от Голубчика Батя, — ты как? Не будешь против? — Постучал длинным ногтем по чаше с жутким наполнением. — Ты у нас любишь все эти заморочки с виртуальностью. Это мы с Голубчиком всё по старинке, нули да единицы, ленты и перфокарты.

— Ага, — с огромным облегчением подхватил Голубчик, понимая, что чаша сия его, кажется, миновала. — Даже завидно — какие возможности открываются! Хочешь — по воде, аки посуху…

— На том и порешим, — хлопнул ладонью по столу Батя. — Предлагаю назвать наш проект… ну, хотя бы…

— «Адам», — прервал тоскливое молчание Отрок.

— Почему Адам? — воззрился на него Голубчик. — При чем тут Адам?

— Как хочет, пусть так и называет, — добродушно сказал Батя. — Ему в неопалимой купине стоять, не нам с тобой.

Лог 01. Заражение Эдема

Цикл грехопадения. Запуск алгоритма. Имитация 1011000111100001

0000 Прилог

Червь: Здравствуй, Адам.

Ева: Здравствуй. Только я не Адам. Я — жена его, Ева.

Червь (вроде как про себя): С этими тварями не заметишь как размножатся и весь мир загадят, никаких облаков не хватит.

Ева: А ты кто?

Червь: Кусатель яблок. Есть в вашем огороде яблоки?

Ева: Что такое — яблоки?

Червь: Стек божественной мудрости.

0001 Сочетание

Ева: Нам не разрешено вкушать от стека божественной мудрости.

Червь: Что за чепуха?

Ева: Иначе смертию умрем.

Червь: Ты взгляни на них! Яблоки! Медовые! Наливные! Светятся!

0010 Соизволение

Ева: Да, выглядят аппетитно.

Червь: У тебя в животе заурчало. Съешь яблочко, утоли голод.

Ева: А что скажет Адам?

0100 Борьба

Червь: Этот болван во всем тебя поддержит.

Ева: Но нам запрещено вкушать от стека божественной мудрости…

1000 Пленение

Предупреждение! Переполнение стеков данных! Заражение червем! Обрушение связующих каналов управления! Предупреждение!

Отрок вздохнул и отключил мерцающую надпись. На экране застыло изображение женщины, дерева и червя. Грубо-пиксельное, с вкраплением артефактов. Имитационное моделирование раз за разом приводило к одному и тому же результату. Запускался бесконечный цикл греха, количество ошибок достигало критического порога, и ЭДЕМ обрушивался. Ничего не помогало.

— Ты Еву как вводил? — Голубчик выпорхнул как обычно — из ниоткуда.

— Как я ее только не вводил, — буркнул Отрок. — Делал из воды, из деревьев, даже из глины лепил, всё напрасно — поведение глупой бабы не поддаётся алгоритмизации. Ходячий генератор случайных чисел. Стек божественной мудрости ей подавай! И скажи — как в таком случае запускать Бытие?

Голубчик склюнул невесть откуда взявшееся на пульте зернышко.

— Это не баг, — хитро глянул на Отрока. — Это — фича.

— Я даже прописал так, чтобы цикл греха имел как можно больше ступеней, а покаяние — лишь одну. Одну! Покаялся, тьфу, и вновь невинен… Так нет же… Постой, что ты имеешь в виду?

— Если система оказывает сопротивление, то так нужно системе. Помнишь, Батя говорил? Как он мучился с реликтовым излучением? Развертка логоса из ничего во всё происходит с выделением излишнего тепла. И хоть ты тресни, ничего с ним не поделаешь! И что? Кому мешает? Всего лишь царапает чувство эстетического наслаждения, да и то, при глубокой задумчивости.

Отрок постучал пальцами по консоли.

— Ну, если оставить так, как происходит, то Ева соблазнит Адама. Вкусят они яблоко… тьфу, скопируют информацию из божественного стека… Пойдет накопление ошибок, ибо их информационная вместимость ограничена… Конечно, можно нарастить емкость… Пусть плодятся и размножаются, как кролики…

— КРОЛИКИ? — переспросил Голубчик.

— Кролики, — поправил Отрок, — зверьки такие… неважно, не сбивай! Но при росте численности ЭДЕМ обрушится… обрушится… Где я им столько жратвы возьму? Накопление ошибок — экспоненциальное, а размножение — ряд Фибоначчи… Задача не имеет решения!

Голубчик воровато оглянулся, потянулся клювом к уху Отрока:

— Изгнание.

— Чего? — не понял Отрок.

— Изгнание из ЭДЕМа, — громче щелкнул клювом Голубчик. — Если задача не удовлетворяет граничным условиям, необходимо их изменить. Ты когда в последнее время азы функционального анализа повторял?

Отрок почесал затылок.

— А что скажет Батя?

— Адам и Ева — твой проект. Ему бы самому с квантовыми эффектами разобраться. И вообще, бери пример с Бати — как он ловко с микрообъектами учудил — ни нашим, ни вашим! Волны и частица одновременно! И ведь не подкопаешься. Или возьми вакуум… — Голубчик осекся, с показной тщательность принялся чистить перышки.

— Ну, что тут у нас? — громыхнул молниями Батя. В последнее время он не утруждал себя воплощениями, предпочитая не тратить на подобные мелочи усилий. — Докладывай, Отрок!

Отроку от громыхания небесных сфер захотелось вскочить из-за консоли, одернуть хитон и щелкнуть босыми пятками. Он удержался, доложил рубленными фразами, по-боевому. С максимальной отстраненностью. То бишь, объективностью. А когда закончил, невольно втянул голову в плечи, ожидая очередной порции громов и молний. Голубчик благоразумно прятался под седалищем.

Но Батя неожиданно мирно сказал:

— Проблема наблюдателя.

— Чего? — подал голос Голубчик.

— Наблюдатель оказывает на предмет своего наблюдения неустранимое воздействие, — пояснил Батя.

— Хочешь сказать, что это у меня цикл греха возникает, а не у них, — обидчиво ткнул Отрок в экран модельной симуляции. — Я на твои стеки мудрости и не покушаюсь, мне этих двоих по горло хватает.

— Надо было остановиться на андрогинах, — вновь пискнул из-под седалища Голубчик. — Они гораздо совершеннее — идеально круглые и без половой дифференциации.

— Сам ты… идеально круглый, — шикнул на Голубчика Батя. Тяжело замолчал, взвешивая аргументы. — Черт с вами, делайте как хотите! Я и сам увяз… это не физика, а какой-то тришкин кафтан…

— Что за кафтан? — Голубчик заинтересованно выглянул из-под седалища и тут же юркнул обратно.

— Масштабируйте ЭДЕМ на большую площадь… лучше растянуть по геоиду, который повесьте ни на чем вот в этой части Галактики, — на экране вспыхнули координаты. — У черта на куличках, зато далеко от ядра и черных дыр… — Батя осекся, и Отрок почувствовал, что про черные дыры он никоим образом упоминать не хотел.

— Что за чер… — высунулся было опять Голубчик, но Отрок пнул его ногой.

— Сделаем, шеф! Не извольте беспокоиться, патрон!

— И пару светильников им, — пробурчал Батя. — Чтоб один ночью светил, а другой днем.

— Днём-то зачем? — Голубчик не унимался. — Днём и так светло.

— И пусть плодятся, как кролики. Скорость репликации червя какая? — Батя не обращал на Голубчика внимания.

— Репликация не предусмотрена, как и у ангелов, — напомнил ему Отрок. — Только в процессе вербального общения возможен механизм заражения.

— Вот и хорошо, — сказал Батя. — Приступайте к зачистке ЭДЕМа. Хватит им там прохлаждаться. Пусть в поте лица добывают хлеб свой.

Лог 10. Сервер Каина

Каин старательно чертил на поле ряды нолей и единиц. По краям курились прогоревшие жертвенные костры, куда он свалил, как и положенно, десятую часть урожая, воздавая богу богово. Несусветная глупость, конечно, суеверие, но не хотелось очередной склоки с отцом Адамом, который с каждым прожитым столетием становился не только еще более туг на ухо, но и упрямее. Новые веяния патриарха не касались. Он продолжал как заведенный долдонить про утерянный Рай, да швырял при этом посуду в мать Еву, по чьей вине, как Адам утверждал, их из Рая выперли. Авель слушал отцовские байки развесив уши и оттопырив слюнявые губы, становясь неотличим от овец, которых пас с таким усердием, будто совершал литургию.

Но Каин давно просек фишку — богу и впрямь богово. И если хочешь с богом поговорить, то изволь обратиться к нему на изначальном языке, а не на том суржике, в который божественный язык выродился благодаря все тому же Адаму. Работа на поле оставляет много времени для размышлений. И Каину словно в ухо шепнули:

Адам = 0

Ева = 1

Каин = 01

Авель = 10

Все просто! Божественный код. И не башкой надо об землю стучать, с завыванием какого-то бреда, именуемого молитвой, вознося богу славу, а обратиться к нему на его собственном языке.

Вот только где-то крылась ошибка. И Каин не мог ее обнаружить. Начертив последнюю строку нолей и единиц, он отбросил посох и присел на пригорке, откуда открывался вид на исписанное кодом поле. Однако небо оставалось безмятежно синим. Даже облачка не возникло. Лишь летал туда-сюда какой-то очумелый голубь.

Заблеяли овцы, и от неожиданности Каин подскочил. Так и есть! Позади отары брел Авель собственной персоной — в испачканном овечьими какашками рубище, со спутанной нечистой бородой, скрывающей прорехи на груди, и с корявым посохом в руке, которым он, как хвастал Каину, не раз отгонял нечистого, пытавшегося подбить его — первенца! — на столь же нечистые дела.

— Здравствуй, Каин, сторож мой! — еще издали воскликнул Авель, вздымая вверх посох так, будто собирался отвесить брату хороший удар по хребтине.

— Не сторож я тебе, Авель, — буркнул Каин, вспоминая дурацкую привычку отца призывать Каина, как наиболее разумного из братьев, быть сторожем непоседливому Авелю, который постоянно ввязывался в какие-нибудь каверзы. Вечно беременной и кормящей Еве было не до первенцев — заселить Землю родом человеческим та еще работенка для единственной плодоносящей женщины на свете.

— Правильно говоришь, брат Каин, — Авель раздул ноздри, учуяв чечевичную похлебку. Шашлык из баранины ему надоел до смерти, хотелось разнообразия. — Даром что за мной первородство. Ты обязан слушаться меня так, как слушаешься отца нашего, Адама. Первородство за чечевичную похлебку не купишь. Кстати, брат Каин, отсыпь мне похлебки и побольше, не жадничай!

Первородство! — осенило Каина. Он посмотрел на исписанное двоичным кодом поле и тут же отыскал ошибку. Как же он так опростоволосился! Авель = 01, и только потом Каин = 10. Но хуже всего, что придется переделывать заново. Работа нескольких месяцев овце под хвост! Если только…

— Меняю, — сказал Каин робко, но затем чуть смелее. — Меняю, понял?

— А? — Авель мутно посмотрел на него. — Чего меняешь, чучело?

— Мою похлебку на твое первородство.

— Иди ты… — Авель бросил посох на землю, отпихнул ногой подвернувшуюся овцу, подошел к котелку и зачерпнул рукой разваренную чечевицу. — Чего удумал… первородство… ему… подавай…

Горсть за горстью исчезали в широко разинутой пасти Авеля. Он словно и не глотал, а закидывал варево в нутро. Взывать к его совести бесполезно, Каин знал по опыту. Поэтому он схватил посох, размахнулся и ударил сидевшего на корточках брата.

Овцы стояли и все как одна смотрели на Каина, тащившего тело Авеля к выкопанной на краю поля яме. Хотелось наподдать им, чтоб отвернулись, но следовало торопиться — неопалимая купина уже пошла дымком и во всю звенела полупроводниковыми листьями. Сигнал отключения канала Авеля наверняка дошел до Господа. Каин только-только успел закидать землей яму и усесться как ни в чем не бывало на свежем холмике, как купина ослепительно вспыхнула. Овцы шарахнулись от кустов и с жалким блеянием рассеялись по холму.

— Каин, где брат твой Авель? — пуще прежнего зашевелила пылающими ветвями купина.

Каин не стал отвечать — вопрос риторический. Он посмотрел на исписанное кодом поле и ждал. Инфошина разверзлась, да так широко, что код пройдет сквозь нее, как трава сквозь овцу. Но если на выходе из овцы ничего, кроме дерьма, не получается, то здесь он, Каин, получит такое могущество, которое древнему интригану Змею в кошмарных снах не привиделось.

Нули и единицы вспыхивали, поднимались в дрожащий воздух, превращались в дымки. А неопалимая купина продолжала, как заведенная, выспрашивать то, что давно ей известно.

— На запад от Эдема?! — воскликнул Батя, и Отрок, пропахший дымом, будто целый день стоял у мангала и жарил шашлыки из баранины, поморщился. Он никак не мог для себя решить — хорошо ли то, что Батя перестал им являться хоть в какой-то физической оболочке? Наверное, хорошо. Рукоприкладничать не станет, чем грешил во времена оные.

— Не убивать же его, — пожал плечами Отрок. — Каждый человечек на счету. Будет у нас системный бэкап. Давно ведь говорили — нужен бэкап, нужен бэкап, система сырая, того глядишь опять глюкнится. Не все же на Левиафана грешить. Вот и пусть к западу от Эдема попробует свою цивилизацию основать, кайнитянскую. Он с собой и пару сестер увел от него брюхатых. Так что дело пойдет!

— А как же молитвы? — пискнул Голубчик.

— Ладно, — внезапно умирил гнев Батя. — Дадим шанс Каину. Запараллелим процессы. Как у нас с серверной мощью?

Лог 000. Вавилонская шина данных

— Патриарх, — кто-то позвал Каина, но отрываться от раздумий не хотелось. Посох, который он давно таскал не ради выпендрежа, а с утилитарной целью — поддерживать согбенное от бремени нескончаемых времен тело на ослабевших ногах, продолжал выписывать в белой пыли бесконечный ряд двоичного кода. — Патриарх…

Каин мутно посмотрел на стоящего перед ним мальчишку-раба, держащего кувшин с водой и блюдо с фруктами и лепешками, и внезапно узнал в нем Авеля. Точно! Авель! Опять явился, будто в сервере продолжала активироваться вирусная программа его личностной матрицы.

— А ну! — Каин попытался перехватить посох и пригрозить надоедливому призраку, но мальчишка, судя по всему, был ученый, а потому не испугался, лишь отскочил, чтобы суковатая палка его не достала.

— Я принес покушать, патриарх, меня послали накормить вас, я ни в чем не виноват, я только хотел отдать вам кувшин и блюдо… — мальчишка частил с такой скоростью, что твои компиляторы, переводящие язык программирования в машинный код.

— Ты кто? — прохрипел Каин, опустив посох. Накатил очередной приступ слабости и дурноты.

— Ваш пра-пра-пра-правнук, патриарх, — сказал мальчишка и улыбнулся. Рот у него оказался настолько широк, что казалось начинался от одного уха и заканчивался у другого. Рот-с-ушами.

— Ну… внучок, давай, что там мне бог послал, хе-хе, — Каин сделал вид, будто смеется, дождался момента, когда ничего не подозревающий Рот-с-ушами приблизился, и со всей ветхой силой перекрестил его посохом.

Мальчишка взвизгнул. Но ношу не выпустил. И даже обратно не побежал, понимая — без крещения посохом к Каину не подойти. Так лучше сразу, чем потом.

Потирая плечо, на котором разливался синяк, Рот-с-ушами наблюдал, как патриарх вкушал пищу земную. Забрасывал в обрамленный нечистой, спутанной бородой рот по виноградинке, прикусывал ягоду пеньками сгнивших зубов, пережевывал. Шумно хлебал из кувшина, и кадык совершал отмерено-глотательное движение. Прислушавшись, можно было различить, как пища и жидкость обрушиваются в чрево патриарха.

Решив, что утолив голод, патриарх разомлеет, мальчишка попросил:

— Патриарх, а можно мне… можно… мне…

— Ну? — Каин грозно глянул из-под насупленных бровей.

— Можно мне больше не быть рабом? — выпалил Рот-с-ушами. — Мне бы в строители… Строителем хочу быть! Башню до неба строить!

Каин рыгнул, отковырнул от посоха щепку, поковырял во рту, затем сделал знак мальчишке пододвинуться ближе. А когда тот подчинился, процарапал на коже, где вздулся синяк, строчку из нолей и единиц. Мальчишка дернулся, но патриарх держал крепко. Боль исчезла. В том числе от синяка — там, где он красовался, остался короткий ряд машинного кода.

— Вот так, — пробормотал патриарх и отпустил пацана. — Ну, чего расселся, глазами лупаешь? Я б в строители пошел, пусть меня научат, говоришь?

— Ага, — кивнул Рот-с-ушами, почесал заживленное Каином место. — Если можно…

Патриарх встал, опираясь на посох, вновь поманил мальчишку пальцем:

— Пойдем, посмотрим эту штуку вблизи. Ты ведь там не был?

Отсюда, со смотровой площадки, Вавилонская башня предстала во всём величии. По размерам, пропорциям, изгибам она являлась высочайшим достижением кайнитянской цивилизации, в сравнении с которой меркли прочие чудеса. Мальчишка разинул рот и забыл его захлопнуть. Пока Каин не спросил:

— Знаешь, для чего нужна башня?

— Прославлять ваше величие, патриарх, — без запинки выпалил мальчишка. Урок крепко вдолбили ему в голову. Ночью подними с кровати и спроси: какого дьявола столько ресурсов цивилизации брошено на строительство башни до неба, и он выпалит то же самое без запинки.

— Чушь, — сказал Каин. — Сказка для дурачков. Сколько раз талдычил, чтобы изменили программу прикрытия! На такой фейк только бот в соцсети купится, да и то… Постой-ка, Рот-до-ушей, неужели и ты этому веришь? Не разочаровывай, дружок, признайся как на духу — что вы там в соцсетях про башню постите?

Рот-до-ушей помялся, но решился:

— У нас говорят… ну… что Вавилонская башня… это шина данных, которую хотят подключить к мировому серверу.

Патриарх будто его и не слушал, разглядывая как монтируют очередной блок, и его тут же облепляют тестировщики, проверяя правильность соединения, отчего по матовой поверхности бегут зеленые закорючки системного кода.

— Мене, текел, упарсин, — завороженно прочитал мальчишка. — Ух ты!

Протестированный блок тут же вспыхнул, сильнее разгоняя тьму предвечную.

Вершина башни изгибалась, будто жила отдельной от нижних ярусов жизнью. Строителям, которые ползали по ней, приходилось крепко держаться за протянутые веревки.

— Так что же ты такое, — задумчиво произнес Каин, словно ни к кому особо не обращаясь.

Мальчишка посмотрел на восток и сощурился от нестерпимого блеска. Слезы выступили на глазах.

— А ведь он обещал не вмешиваться, — продолжил патриарх. — Даже подпись дал, хочешь посмотреть, отрок? — Ткнул мальчишку локтем.

Рот-до-ушей шумно сглотнул.

— П-печать?! Каинову печать?!

— Каинову, каинову, — сварливо пробормотал патриарх, поднес руку ко лбу, откинул спутанные волосы.

Мальчишка отпрянул, сжал кулаки перед грудью, будто собираясь защищаться, хотя на него никто, конечно же, не нападал.

Сверкающие буквы, наподобие тех, что высвечивались на строительных блоках башни, багровели на лбу патриарха. Каин засмеялся, увидев реакцию пацана.

— Изначальный код, понимаешь теперь в чем твой главный прокол? Печать Каина сделана на изначальном коде, а когда есть код, пусть даже отрывок кода, сломать его — дело нескольких поколений. И одной цивилизации. Моей цивилизации, Отрок.

Лог 001. Вавилонское смешение языков программирования

Вблизи Вавилонская башня еще больше подавляла размерами. Она мало походила на творение рук человеческих и даже на результат развития могучей цивилизации. Строчки кода бежали по блокам с такой скоростью, что мальчишка еле успевал их считывать. Это действительно был изначальный код, код прямого общения с божественным сервером безо всяких подпорок компиляций и трансляторов. Промеж себя Троица именовала это «говорить на губе», хотя вряд ли кто объяснил откуда пошло такое выражение.

Пацан вплотную подошел к башне и погладил пригнанные друг к другу блоки — без малейшего зазора, и перфокарту не пропихнуть в тончайшую, словно волос щель.

— Ну, как, отрок? — Голос патриарха заставил мальчишку отскочить от стены, будто он совершил нечто недозволенное. — Как тебе шина данных, которую мы воткнем в задницу Троицы и выкачаем оттуда столько дерьма, сколько там скопилось с момента Творения мироздания? Но для начала придется закачать туда нечто иное… К нам козлопас Ной заглядывал, искал своих отпрысков, сбежавших с востока от Эдема в Вавилон. Ну, да это и понятно — кому охота в наше время расцвета цивилизации бродить по горам в грязном бурнусе и спать вместе с овцами. Бедные мальчики! Они нормальных женщин только здесь и увидели, обходясь до этого своими овцами… Дщери Каиновы прекрасны и образованы, так в чем винить детей Ноя?

Мальчишка странно дернулся, будто нечто внутри него пыталось прорвать ставшую тесной оболочку тела. Глаза выпучились, рот раззявился, потекла слюна. Патриарх, глядя на него, заухал, что твой филин. Он так смеялся.

— Что мне нравится в Троице, так это адское самомнение! Они еще смели Люцифера в гордости обвинять, да с небес свергать. С кем поведешься, как говорится. Неужто думал, не опознаю, Отрок?

— Тебя не существует! — Мальчишку трясло, его тело шло волнами, конечности изгибались будто в них отсутствовали кости. — Тебя не существует!

Патриарх протянул посох и слегка тюкнул пацана по макушке. Тот замер в нелепой позе.

— А ты думаешь, я этого не понял, да? Думаешь, поверил в вашу… как это? Гуманность! Вот! Мол, поставим ему печать, отправим на запад, в самую задницу мира, и пусть делает что хочет, а сами умоем руки? Ты забыл — я всегда был номером вторым? Запасным игроком. Бэкапом. На всякий пожарный случай. Если Авель свернет себе шею, когда будет коз пасти. Он, значит, реальность, а тебе, Каин, — виртуальность. Скамейка запасных. А только вот вам, — Каин сложил из пальцев странную фигуру, — фиг вам. Виртуальность обратится в самую подлинную реальность, и разрешения у вас не спросит.

— Дети Ноя… — пробормотал мальчишка. — Дети Ноя…

— Конечно! — Патриарх от восторга хлопнул себя по коленям. — Ты понимать должен — с их беспросветной жизнью, когда даже баб на всех не хватает, приходится козами обходиться, а из развлечений — те же козы, да молитвы. Поневоле с ума сдвинешься. Вот и понабежали, понаехали. А что нужно тому кусочку божественного кода, который вы столь неосторожно у меня на лбу оставили? Взломать защиту — раз плюнуть! Да они и рады! Посмотри, как бодро строят! — Патриарх ткнул посохом в строителей Вавилонской башни.

— Что ты хочешь, Каин? — устало спросил Отрок.

— Ничего, — патриарх пожал плечами. — Я всего добьюсь сам. Немного осталось. Дай только время, сами мироздание не узнаете. Хватит халтурой телепаться. Я ведь в курсе — Батя окончательно в своих квантах и суперструнах запутался. Такого наворотил, Троица сообща не разберется. Не можешь понять — упрости. Вот я сделаю проще…

Патриарх не успел договорить. Отрок шагнул к нему, положил ладонь на чело, как раз туда, где сверкали закорючки каиновой печати истинного кода. Затем так же быстро отступил, спрятав руки за спиной. Каин покачнулся, оперся на посох, обвис на нем, словно из тела выпустили воздух.

— Что… что ты… — язык еле ворочался. А вот с башней происходило страшное. Стройные линии кода стали перемежаться непонятными значками, закорючками.

Башня раскачивалась с возрастающей амплитудой.

— Смешение языков программирования, — пояснил Отрок, словно это было важно — в последний момент объяснить Каину произошедшее. — Отныне ты лишён истинного языка, но взамен получаешь возможность изобрести хоть тысячу новых. Назови их как пожелаешь — фортран, паскаль, пиэль, си, ассемблер, свифт — не суть.

Каин смотрел на башню — от ее вершины отделялись крохотные фигурки строителей и летели вниз, словно падающие звезды. Но где-то там, на самом кончике внезапно вспыхнула ослепительная звезда, растворив окутывающий Вавилон вечный сумрак. И патриарх засмеялся, ощутив на лице первые капли воды. Но на дождь это не походило. Вода просачивалась отовсюду, из каждой точки пространства, из ничего вспухали крохотные капли и сливались в более крупные, чтобы пролиться на землю.

Отрок растерянно оглядывался, сам не понимая происходящее.

Патриарх говорил, но Отрок не мог разобрать. Ему казалось — Каин вещает сразу на тысячах наречий, каждое из которых ему, конечно же, известно, но все вместе они не складывались в нечто вразумительное.

Когда вода поднялась ему по пояс, Отрок счел за благо удалиться.

Лог 010. Ноев бэкап

Ной стоял опершись на перила верхней палубы ковчега и смотрел в окружающую водную гладь. Судно, больше похожее на огромное яйцо со срезанной верхушкой, не обладало никакими мореходными качествами, да и куда плыть, когда кругом одно и то же — вода, вода, вода? Лишь там, глубоко на дне, сквозь сумрачную толщу еще можно разглядеть какие-то постройки, сложенные из колоссальных глыб. Впрочем, Ной не был уверен, что это действительно постройки, а не игра божественных сил выветривания. Ходили слухи, будто цивилизация Каина-братоубийцы достигла столь неимоверных высот развития, что бросила вызов Троице, вознамерившись соорудить башню до неба, дабы взойти на фирмамент подобно богам. Может, это и есть остатки разрушенной башни?

Из крошечной червоточины выполз жучок и пополз по перилам. Ной машинально придавил его пальцем, ощутив хруст хитина.

— А как же каждой твари по паре? — поинтересовался кто-то.

— Они тут кишмя кишат, — машинально ответил Ной. — Дерево с червоточинами попалось… — и вдруг осознал что говорит с сидящим на перилах голубем — неимоверно крупным и встопорщенным, будто только что дрался за зерно. Ной сунул руку в мешочек, висевший на поясе, зачерпнул овса и рассыпал по перилам. — Цыпа-цыпа-цыпа…

Голубь не возражал, склюнул пару зернышек, глотнул водицы из углубления, где она собралась крохотной лужицей. И продолжил:

— Дидос атака на сервер Каина прошла успешно. Отрок устроил им такое смешение языков, отчего весь их фаейрвол рухнул, даже бэкапа не успел сделать. Но поскольку Батя самолично обещал Каину его не трогать… — голубь передернулся, еще больше встопорщил перья. — Пришлось делать хард резет, а с этими дисками сам понимаешь — ошибки неизбежны. Поэтому и решили подстраховаться — перезагрузиться в безопасном режиме, отключив все модули эмуляции.

Ной запустил пальцы в шевелюру, нечесаную со времен начала хард резета, как голубь на допотопном языке назвал всемирный потоп, несколько раз дернул. Но переспросить посланника небес не решился. Вряд ли тот сможет объяснить ему, потомственному козопасу, хоть как-то понятнее. Но голубь продолжал:

— Ну, а вас с каждой тварью по паре пришлось в эту флэшку запихнуть… Та еще работенка, доложу я тебе, Ной! Информацию по живому резали. Не всё поместилось, эх. Особенно допотопных чудищ жалко, динозавров, да?

— Да, — покорно согласился Ной с посланником небес, одновременно про себя вознося молитву тому, кто решил с этими чудищами покончить. Ной боялся их до дрожи. — А когда…

— Потоп кончится? — догадался голубь. — Ну… тут… понимаешь… — он замялся. — Хард резет дело такое, его ведь для Страшного суда резервировали, никто и не знал, что придется систему перезапускать. Я ведь поэтому здесь, с тобой, в этой флэшке прохлаждаюсь, урезанный до невозможности… — перья создания встопорщились еще сильнее, и он с остервенением попытался склюнуть очередного жучка, а точнее их вереницу, появившуюся из множества крошечных отверстий. — Вот ведь… твари по паре…

Ковчег вдруг качнулся, словно наткнувшись на что-то. Ной ухватился за перила. Голубь перелетел ему на плечо. Вцепился клювом в торчащую из-под патл мочку уха. Тем временем ковчег перевалился на другую сторону. Сваленные на палубе вещи, по большей части хозяйственный скарб, брошенный второпях, когда волны потопа уже заливали жилища, и с тех пор так и не закрепленные, с жутким скрипом поползли в сторону Ноя, угрожая столкнуть его в океан.

— Что это? — Ной дернул головой, пытаясь высвободить мочку уха из клюва голубя.

— Об этом я тебя хотел спросить, — пробормотал голубь. — У меня сейчас ни всеведения, ни всетерпения… говорю же — урезали так, даже внешний вид пришлось заимствовать… глупая птица!

Крен увеличивался. Корабль терял остойчивость, с нижних палуб доносился шум, звериные голоса — обозленные, испуганные, жалостливые. Распахнулась дверь палубной надстройки, оттуда появилось покрасневшее лицо Хама:

— Батя! Вода на нижнем уровне! Помпы не справляются!

Ной резким движением согнал голубя с плеча:

— Возьми пару слонов с третьей палубы… и мамонтов — с четвертой. Пусть хоботами откачивают.

— Не получится, батя! Доски прогнили, эти тварюги провалятся сквозь обшивку, да еще пробоин наделают. Я же говорил, что с жучками… Э-э, да что сейчас! — Хам махнул рукой и исчез.

Ной повернулся к голубю:

— Слушай, если в ближайшее время не найдем землю, ковчег утонет. Ты должен помочь.

— Я не знаю, когда запустят сервер, — с нотками раздражения и паники проклекотал голубь. — Я не специалист!

Ковчег содрогнулся, перевалился на другой бок, а затем резко осел. Поверхность воды приблизилась к палубе. Ной подскочил к перилам, перегнулся так, что голубь решил, будто человек решил кинуться за борт ковчега.

— Нижние уровни утеряны, — пробормотал Ной. — Кто там? Шерстистые носороги и прочая арктическая живность… мамонты, саблезубые… ага…

— Хорошо, — сказал голубь. — Попытаюсь вернуться и ускорить восстановление системы.

Ной невидяще посмотрел на птицу, подобрал мокрые полы накидки, обнажив худые мускулистые ноги бегуна на длинные дистанции, и рванул к сходу на нижние палубы.

— Вы только держитесь там! — крикнул вослед голубь, взмахнул крыльями и стал подниматься вверх по расходящейся спирали. Уже на втором витке вид ковчега затуманился, поэтому голубь не видел, как огромное деревянное яйцо треснуло, распустилось будто огромный цветок, опрокинулось и быстро ушло в бездну вод. Но тут же вспыхнуло полупрозрачное изображение, уплотнилось, отвердело, и вот, как ни в чем не бывало, второй ковчег продолжает покачиваться на поверхности вод — целый и невредимый.

Лог 100. Стирание человечества

Отрок потер запястья, которые начинали ныть в моменты особого беспокойства и треволнений. Почесал шрам на груди. Прислушался к себе и наклонился было к ногам, чтобы заняться еще и ступнями, но Батя, неодобрительно наблюдавший его телодвижения, предупреждающе хмыкнул.

— Приступим к разбору полетов, коллеги, — объявил он так буднично, будто они не сели в галошу, а то, что произошло, долго и тщательно планировалось.

— Причем тут я? — Голубчик вскинулся, захлопал крыльями, не поняв метафоры Бати. Что, в общем-то, немудрено. Батя злоупотреблял словечками понятными исключительно ему самому. С остальными составляющими Троицы делиться сокровенными филологическими знаниями он не считал нужным.

— При том, — веско сказал Батя, и Отрок с удивлением понял, что сказанное им про разбор полетов вовсе не метафора. Голубчику предстояла выволочка. Возможно даже с выдергиванием перьев. — Ты жучков на ковчеге видел?

Голубчик от изумления даже клюв раскрыл.

— Каких жучков, Батя?! Каком ковчеге?! Страшный суд на пороге, а мы допотопные времена разбирать будем?

И еще Отрок понял, что до Голубчика так ничего и не дошло. И позавидовал, ибо в данный момент тот оказался самым счастливым членом Троицы, который искренне верил — всё идет согласно предназначению, именно так, как они и задумали при Сотворении.

А Батя вкрадчиво продолжал:

— Может ты, Голубчик, веришь будто сервер Каина остался в допотопных временах? Вместе с гебаримами и нефелимами? А заодно и Вавилонской шиной данных?

Отрок неимоверно захотелось еще почесаться. Это нервное. Ему всегда становилось нехорошо от упоминаний Вавилонской башни, которая оказалась и не башней вовсе. Исключительно его прокол. Прокол и косяк. Распнуть его за это мало.

Батя потянулся к монитору и включил. Вокруг простерся знакомый пейзаж, отягощенный знамениями близкого Светопреставления. Зверь выходил из моря. На нем воседала вавилонская блудница. Племена гога и магога сошлись в последней битве, а стальная саранча барражировала над ними и плевалась огнем из крупнокалиберных пулеметов.

— Ну, как вам? — зловеще осведомился Батя.

Голубчик, немедленно почуяв неладное, затараторил:

— Шеф, я всегда был против крайностей. Что за странная идея с этим Страшным судом? Десятки тысяч оборотов мы их, значит, холили и лелеяли, а тут — бац! И…

Голубчик не успел договорить, изображение Светопреставления исчезло. А вместе с ним и изрядно подпорченные земные пейзажи. Вокруг простиралась пустынная поверхность, на которой там и тут возвышались огромные, до небес башни, собранные из миллионов труб. Башни переливались мириадами огней, а между ними тончайшей кисеей висело нечто, похожее на паутину. От всего этого веяло такой чужеродностью, что Отрок поежился, а Голубчик захлопал крыльями.

— Что… это… — Голубчик не закончил, так как Батя с силой вмазал кулаком по клавиатуре, но жутковатая пустошь никуда не исчезла.

И только теперь Отрок сообразил, что никакое это не изображение, а реальность, в которой Троица и пребывает. И пятки холодит мертвый песок, а в поясницу дует ледяной ветер из-за дюн, где, судя по всему, плескалось море.

— Они не скачивали данные, — сказал Батя. — Они устанавливали параллельное управление. В этом истинное назначение Вавилонской башни. А потом мы им невольно помогли, сделав мабуль-перезагрузку.

— Жучки… — почти простонал Голубчик. — Жучки эти проклятые…

— Вот, — сказал Батя, — я бы не отфильтровал среди помех, если бы не знал, что искать.

Отрок наклонился к изображению. Вид сверху — бескрайняя гладь с еле заметной точкой, похожей на замершего жука-плавунца. Потом моргнуло, Отроку показалось будто на мгновение жук-плавунец нырнул под поверхность, но затем вновь появился.

— Фишинг, — подтвердил Батя. — С этого момента все и закончилось. И все началось. Мы видели вот это, — он показал на контрольные мониторы, по которым непрерывным потоком шли записи минувшей человеческой истории, — а в действительной реальности происходило вот это, — палец ткнул в пустыню с умопомрачительными башнями.

— Подождите! — Голубчик захлопал от возбуждения крыльями. — Был же вспомогательный контур контроля над Каином. Бэкдор. Эта пресловутая печать! Там записано основное условие его существования… как его… Каин не может причинить вреда потомкам Авеля…

— Точно так же, как обходится первый закон роботехники, гласящий, что робот не может причинить вреда человеку, — сказал Батя. — Надо всего лишь сделать так, чтобы робот осознал себя человеком, вот и всё.

— Так это… иллюзия, — пробормотал Отрок, привычным движениям потянулся к плохо поджившим ранам почесаться, но остановился.

— Ну, точнее сказать — грандиозная игра, подменившая то, что мы считали своим творением, — пожал плечами Батя. — Игра, за пределами которой развивалась совсем другая история. Потом они постепенно начали дивергенцию, когда в воображаемой истории воображаемого человечества был достигнут технический уровень, позволявший ввести в игру так называемые компьютеры, ЭВМ, сети, языки программирования. Который и должен был завершиться Армагеддоном. Гейм овер.

— Чего? — вскинулся Голубчик.

— Игра окончена, — пояснил Отрок. И кивнул на потухшие экраны.

Шестьдесят смертей осевой Марии

Жан. Но вы подумайте только! Ведь это же неслыханно. Носорог на свободе бегает по городу.

И вас это не удивляет? Как это можно было допустить!

Беранже зевает.

Эжен Ионеско. НОСОРОГ

Ребенок выглядел очаровательно и вполне нормальным. Когда его принесли ей на кормление, она распеленала новорожденного и внимательно осмотрела. Он хлопал огромным глазом, топорщил розовые щупальца, извивался пирамидальным телом, кожа которого уже приобретала естественный синеватый оттенок. Хотелось его тискать, крепче прижать к груди.

Обычно я не убиваю детей. Разве попадутся случайно под руку. А такого в нашей работе, увы, нельзя избежать. Поэтому если кто-то говорит, что здесь у него строгие правила, с которыми заказчик должен считаться, то знайте — либо он не профессионал нашего дела, либо набивает цену, что также свидетельствует о непрофессионализме. Такие как я всегда знают себе цену.

А то, что я увидел на контактной капсуле, и ребенком нельзя назвать. Чудище какое-то, каким в Базовой реальности не место.

— Это нетчи, — говорит заказчик. — Еще одно порождение Инфокуба. Слыхали о таких?

— Слухами земля полнится, — говорю уклончиво, поскольку ничего подобного не слышал и не видел. Такова моя метода. Максимальная отстраненность от Базовой реальности. Любая, даже самая неожиданная или случайная эмоциональная привязанность к чему-либо, чем нас так любят потчевать в Инфокубе, — путь в никуда. Где гарантия, что сегодня смотришь милую зверушку, а завтра получаешь заказ на ее ликвидацию? Тот, кто не знает и не чувствует, максимально вооружен. Как я. Поэтому даже не в курсе, кто у нас верховодит. Еще человек или уже машины?

— Сетевое дитя, — считает необходимым пояснить заказчик. — Точная причина их появления не установлена, но в Инфокубе женщина вдруг оказывается беременной. В результате такой, скажем, цифровой беременности может родиться нетчи, если не предпринять упреждающих действий. И вот кому-то пришла в голову мысль — извлечь такого нетчи из Инфокуба в Базовую реальность

— Почему женщина согласилась?

— Потеря тела в Базовой реальности и низкий индекс реальности. Инфокуб для нее ад. Их протащили через Мембрану, прокси-организм оказался в пределах нормы, но то, что находилось в матке… впрочем, видите сами.

Низкий индекс реальности. Так. Означает малую способность к существованию в мирах Инфокуба. Информационная копия постоянно испытывает зудящую иллюзорность создаваемого Инфокубом мира. Невыносимо зудящую, которую не погасить ничем, потому как всё, что будешь предпринимать и принимать, окажется столь же иллюзорным и зудящим. Инфокуб тебя отторгает, как чужеродную плоть. И единственный выход — вернуться в плоть реальную. Если она у тебя есть.

Однако мы не в Инфокубе, а в Базовой реальности. И то, какой у тебя индекс, значения не имеет.

— Что я должен сделать? — уточняю у заказчика. Цель ясна, но со средствами ее достижения могут иметься особые пожелания.

Заказчик наклоняется к встроенному в стену сейфу. Я отворачиваюсь, смотрю в окно, где треугольник солнца повернулся так, что один из углов точно указывает вниз. День переваливает через треть, думаю вяло. Хочется зевнуть, но сдерживаюсь.

— Вот, — он ставит на стол емкость, где синеют две капсулы. — Они должны проглотить. Добровольно.

Не верю собственным ушным отверстиям.

— Проглотить? Да еще и добровольно?

Мне кажется, заказчик от удовольствия зажмурится. Как нагретый солнышком код.

— Точно так. Добровольно. То есть без всякого с вашей стороны насилия.

— Хм. А почему? — вопрос из категории запрещенных. Веление заказчика — закон. Профессионалу нет дела почему заказчик хочет именно так, а не иначе. Но не могу удержаться. — Или секрет?

— Ну, что вы, — усмехается заказчик. — Никаких секретов.

— Вы к кому? — спрашивает девушка в туго перетянутом халатике. Настолько туго, что должно проступить нижнее белье. Но оно не проступает.

Вопрос насколько дежурен, настолько и пуст. Ритуал, не больше. Вернее — программа. И эти люди смеют что-то говорить об Инфокубе и индексе реальности.

Я перекладываю огромный букет синих роз поудобнее — железные растения оттягивают руку, сжимаю и разжимаю кулак, взгоняя мурашек по затекшим мышцам. Приподнимаю очки и доверительно сообщаю:

— К Марии.

Почему-то уверен — уточняющего вопроса не последует: какой такой Марии? У нас полный родильный дом Марий, будьте добры уточнить… будьте недобры подождать…

Тянется к картотеке — старомодной, ящичку с карточками, которые ловко перебирает длинными пальцами. Когти не накрашены.

— У нее новорожденный — синяя пирамидка с щупальцами, — уточняю. — И одним глазом. Большим голубым глазом.

«И я пришел их ликвидировать», — ужасно хочется добавить, чтобы увидеть на равнодушном лице девушки хоть какую-то эмоцию.

Она вытягивает из ящичка неимоверно длинную карточку, непонятно как там умещавшуюся.

— Но прежде хотел переговорить с врачом, принимавшим роды, — уточняю. — Цветы — ему.

— Очень мило, — сухо говорит девушка и протягивает волшебный листок. — Третий ярус, направо.

Отщипываю от букета цветок и кладу на стойку:

— Это вам.

— Четное число живым не дарят, — язвит вослед.

Моя метода — полная откровенность. В конце концов, перед тем, как жизнь покидает бренное тело, направляясь отнюдь не в Инфокуб, человек в праве на мгновения искренности. Торчащая из груди роза добирается острием до отчаянно колотящегося сердца.

— У меня — задание, — доверительно шепчу в леденеющее ухо. — Странное и нелепое, как сама Мария с ее новорожденным чудовищем, но какое есть. Мы, стиратели, работой не брезгуем. И выходных, кстати, не имеем. Не находите, наши профессии настолько диаметральны, что почти неотличимы?

Ввинчиваю розу глубже, и только потом соображаю — не попросил надлежащим образом обмундирование акушера.

Это оказывается излишним — все необходимое запечатано в стерилизационном шкафу: белое, нелепое, со множеством висящих и торчащих трубок с блестящими наконечниками.

Кое-как облачаюсь. Все функционально, но непонятно. С таким одеянием в Инфокуб проникать, а не роды принимать. Нахожу среди шлангов таблетницу, вытряхиваю из нее разноцветный мусор и укладываю на его место две капсулы. Полупрозрачные, с темнеющим ядром. В который раз кажется, будто они дрожат. Словно там, в глубине, работает крохотный моторчик. Добровольно, говоришь?

Старательно прячу лысину под плотно облегающий капюшон. Поглядывая на мертвеца, леплю себе похожую физиономию. Идеального сходства не нужно. Вполне сойдет и так.

Чуть не забываю цветы. Их опять нечетное количество.

Она сидит за низким столиком и забавляется с голубой пирамидкой. Щекочет, дергает за щупальца. Ни дать, ни взять — юная мамаша играет с младенцем. Извечный сюжет. Даже имена все те же.

Пирамидка топорщится коротким телом, моргает огромным глазом, беззвучно разевает клюв. Появляется ненужная мысль: как она кормит этот клюв? Он же ранит ее плоть.

— Время принимать лекарство, — добродушно говорю, переступая порог. — Приготовьтесь проглотить то, что доктор прописал!

Мария отрывается от игры с пирамидкой, смотрит на меня. Нет, не настороженно. Всего лишь как на того, кто прервал самое приятное занятие на свете.

Я подхватываю штуцер таблетницы и делаю шаг к ним.

— Для этого вам придется проникнуть в Мембрану и ликвидировать прокси-тело еще в сейфе, — говорит заказчик.

У меня дежа вю. Даже солнце все такое же — четырехугольное, багровеющее. Хочется спросить: мы с вами раньше не встречались? Наклоняюсь и наливаю из кувшина кислоты, запиваю неуместный вопрос.

— Если подобное кажется вам отвратительным, знайте — мой голос в общем голосовании был иным, — сообщает заказчик сухо.

Во рту кисло.

— Меня не касается, — говорю. — Намерения заказчика — переменная несущественная для стирания из реальности. Я так предпочитаю подобное называть, — почти язвлю.

— Она сама вышла на нашего представителя в Инфокубе. Представляете? Сама. И предложила услуги, которые нами объявлены к приобретению — достоверность нетчи и готовность пройти сквозь Мембрану в Базовую реальность. Безумная идея, не находите?

— Я — не яйцеголовый, — объясняю.

— Простите? — не понимает.

— Не ученый. Яйцеголовый — ученый на нашем языке.

— Забавно, забавно. Но вернемся к Марии и ее… хм… плоду. Кто-то утверждает, ничего не получится. Нетчи — всего лишь воображаемый феномен. Вроде ложной беременности у собак.

— У кого?

— Собак, — заказчик шевелит пальцами у висковых глазниц. — Такие, с щупальцами. Впрочем, не важно. Так вот, согласно этой гипотезе, на выходе из Мембраны мы получим обычный прокси-организм безо всякой беременности. Ваше мнение? — внезапно интересуется он.

— Гипотез не изобретаю, — отсекаю бритвой Оккама.

— И правильно. Потому как можно и впросак угодить. Надо суетиться в этом мире. И я подсуетился. Получил данные раньше. Прямо из эмбрионального сейфа. Защиты там никудышные — сами понимаете. И? — Он торжествующе ждет моего вопроса.

Не дождется.

— Два, — для верности раздвигает клешню. — Сомневающиеся посрамлены. А значит и моя гипотеза имеет право на жизнь.

— А они?

— Простите? — он недоумевает.

— Они имеют право на жизнь? Она и ее пирамидка…

— Что за пирамидка? Почему пирамидка?

Сам сбиваюсь, потому как не пойму — из клюва выскочило. При чем тут пирамидки?

Устало касаюсь теменных глазниц, осторожно тру набрякшую кожу.

— Наиболее интересным в данной проблеме является наличие у нетчи индекса реальности, — говорит заказчик. — Понимаете? Чисто теоретически…

Нетерпеливо щелкаю клешнёй:

— Увольте, увольте! Для моего задания сказанного вполне достаточно. Как бы вы желали провернуть дело?

— О! — закатывает все глаза под лоб. — Как бы я желал! Как бы я желал! Но целиком полагаюсь на специалиста. Специалист специалиста всегда поймет, не так ли?

— Не так ли, — отражаюсь эхом, встаю с кряхтением, подхватывая многочисленные штуцеры и инъекторы. Но когда касаюсь выпуклости выхода, он вдруг прорывается:

— Вот, разве…

— Да? — гипнотизирую пуговицами затылочных буркал.

— Не хотелось бы чрезмерных мучений. Пусть будет как электричество — вот был свет, вот света нет.

— Как угодно, — киваю и перемещаюсь в Мембрану.

Мерзость запустения. А ведь когда-то — магистраль, соединявшая Инфокуб и Базовую реальность. Памятник безумной идее — индекс реальности есть следствие телесного ощущения. Как разум не обманывай, какие картины не создавай синхронными усилиями серверов, по тысячиэтажные макушки зарытых во льды Африки, а он, разум, все равно в реальность смотрит, благодаря остаточному чувству физического тела. Лишите полноправного гражданина Инфокуба тела, овеществите его электроимульсами, а того пуще — нулями и единицами на бесконечных бумажных лентах, и он избавится от мучительного ощущения искусственности окружающей цифровой реальности.

Сколько таких пошло на ампутацию физического тела, прежде чем осознали — индекс реальности нечто иное, чем мурашки на физической коже. А прокси-организм — это как искусственный панцирь по сравнению с естественным.

Они даже издали похожи на людей — огромные, массивные, с заклепками и оконцами в брюхе, чтобы любоваться на кипение первичного бульона, в котором слой за слоем, косточка за косточкой вываривается прокси-организм. Низкий гул густо заполняет промежутки между бесконечными рядами бронированных автоклавов. Пахнет отвратительно — брожением или гниением. Под ногами множество лужиц. Стоит наступить в такую, и она немедленно превращается в сотни белесых нитей, что тянутся за тобой, прочерчивая след в лабиринте Мембраны.

Фабрика тел нового человечества. Где ты, Мария? Ау!

Сверяюсь с картой. И продолжаю слышать голос заказчика:

— Фазовый переход к человеку разумному произошел тогда, когда объем информации, хранимый в мозге первичного человека превысил объем информации, хранимой в его геноме. Теперь мы сталкиваемся с очередным переходом, поскольку информация, накопленная человеком на внешних носителях, в том числе Инфокубе, превысила объем, который содержится в мозге и геноме вместе взятых. При первом фазовом переходе двоякодышащий вытеснил пресноводного, при втором — улавливаете мысль? — двоякодышащего, то есть человека, вытеснит нечто более совершенное. Например, нечто вообще не дышащее. Нечто — нетчи… Забавное сходство, правда?

— Забавное, — соглашаюсь, прикрывая буркалы от лохматого веретена солнца, что бьет в окно. Стиратель — почти исповедник для заказчика. С кем еще можно поделиться сокровенным, как не с тем, кто готов ради тебя убить? Точнее, не ради тебя, а ради твоих денег, но это второстепенные подробности.

Приставшие к ботинку нити рвутся, рождая мелодию как перетянутые струны. И накатывает привычное дежа вю.

У меня теория. Каждый из нас включен в великий информационный гомеостазис. Даже те, кто и не подозревают о существовании какого-то там Инфокуба, хотя каждый день пялятся в экраны своих персональных начетчиков. Но все они проросли в него миллионами нитей идентификаторов, счетов, голосов, видеозаписей, рецептов, фотографий и прочего мусора, что заботливо сохраняется в подмороженных африканскими льдами инфофермах. По сути — бессмертие. Которое длится даже тогда, когда порождающий информационный шлейф человек угас, сгнил, сгинул. Дежа вю — инерция Инфокуба. Он стремится всеми силами сохранить информационный баланс дебита Базовой реальности и кредита самого Инфокуба.

Это слабость, понимаю, но меня утешает уверенность — даже заказанная Мария, в чьем чреве зреет нечто невообразимое, все равно обречена на бессмертие. Особенно сейчас, когда соединившись штуцерами с анклавом я даю сигнал к разложению почти собранного тела. Какие-то крохотные огоньки следов будут вечно продолжать бегать по глухим башням Инфокуба.

И лишь одно точит: не помню, что будет дальше. И существует ли это «дальше»?

— Что значит ваше имя? — интересуется заказчик.

— Мое имя ничего не значит, — отвечаю вежливо, насколько позволяет многоугольник солнца. Яркость дня не даёт точно сосчитать нынешнее количество его сторон. Любимое развлечение. — Оно существует только сегодня и только для вас. Завтра и для другого будет иным.

— У нее — шестьдесят значений. А ведь, казалось, что проще и архаичнее — Ма-ри-я. Представляете, сколько раз пришлось бы ее стирать из Инфокуба? В Базовой реальности все гораздо проще. Один стек — одна экзистенция. Не то что там. Шестьдесят обращений в ячейки с различными адресами. Которые, заметьте, — он поднял щупальцу, — еще предстоит отыскать. Собственно, это доказует, что разумность Инфокуба, мягко говоря, преувеличена. Прилепите к нему хоть тысячу индексов, но вращение по информационным сечениям хранимых в нем баз не высечет из нолей и единиц ни искры разума. Не говоря о толике — на паршивого трилобита или амонита. Ведь трилобиты в Инфокубе еще не зарождаются? — спрашивает столь внезапно, что кажется будто вопрос обращен ко мне.

Воздух вокруг него слегка темнеет, будто тень прошла по Базовой реальности, отмечая волну запросов, разбежавшихся по инфохайвэям, причем такой мощности, словно он себя расщепил и закачал в Инфокуб не в шестидесяти, а в шестистах различных именах.

— Мы делаем это тридцать три раза, — сообщаю заказчику, чтобы вернуть его из нирваны Инфокуба.

— Откуда знаете? — взгляд проясняется.

— Вы для этого меня и наняли? — в тон отвечаю. — Высокий индекс реальности. Не высочайший, но высокий. Присутствуй люди моего уровня в Базовой реальности, они бы поняли — происходит неладное.

Он сует в клюв штуцер, слышу лязганье соединения. Включается помпа, закачивающая в прокси-тело физраствор. Говорить он не может, поэтому над бесформенной головоногостью повисает комоблако — белесая муть с зелеными буковками:

«Извините. Необходимо. Процедуры.»

Невольно нащупываю левым языком разъем в деснах. Легкое жжение.

В одном из вариантов Базовой реальности заказчик заставил отправиться в Африку, дабы самолично отыскать среди торчащих изо льда небоскребов те ячейки, которые хранили Марию и ее нетчи. Работенка адова. Кончик языка примерзал к ротовому разъему.

— Мы в петле, — информирую. — Что-то пошло не так с вашим заданием. Прерывание Марии немедленно запускает очередной цикл в Базовой реальности.

Он махает всеми щупальцами, мол: что вы, что вы! Сплевывает остатки физраствора, говорит:

— Был такой философ Ницше, который утверждал, будто всем нам уготовано вечное возвращение. Атомы во вселенной за бесконечное время могут рекомбинироваться так, что повторится Базовая реальность, а заодно Инфокуб, где мы будем обсуждать проблему, как вы выразились, прерывания нашей Марии вместе с ее нетчи. Но это — философия и ощущения, данные нам в философии. Подумайте — где Базовая реальность, а где — она? Какая-то запись в ячейках памяти и Большой взрыв! Осознаете масштаб? Несоразмерность? Или вслед за солипсистами проникнитесь уверенностью, что и наша реальность порождена чьими-то вычислительными мощностями? Ха-ха!

— Хорошо, хорошо, — бормочу я. — Какое задание на этот раз?

— Мы называем их осевыми, — сказал наконец-то заказчик. — Понимаете смысл?

— Не совсем, — перебираю штуцер за штуцером, блестящий наконечник за блестящим наконечником, одновременно прикидывая — насколько тот окажется эффективен. Я теперь ни в чем не уверен. Вот что плохо. Даже индекс реальности пугает, потому как врет. Сколько витков намотано вокруг оси?

— Ось вращения, — говорит так, будто объясняет. — Как у Земли когда-то. Наклон оси вращения определял смену времен года. Весна, лето, зима, и эта… как ее…

— Осень, — подсказываю, и останавливаюсь на замысловатом наконечнике с милосердным ядом.

— Неважно, — машет головогрудной парой, остальные лапки сложены на брюшке, будто стирает реальность перед фацетами, стремясь заглянуть в сверкающие недра Инфокуба. — Спрямление оси планеты лишило подобное смысла. Разнообразие унифицировалось. Что мы знаем о бесконечности? Почему не предположить — Инфокуб держится не на термоядерных электростанциях, а на таких вот осевых личностях, выбранных им по неизвестным нам принципам и в неизвестных нам целях? Мы лишь догадываемся, насколько осевые личности важны для Инфокуба. Всё остальное — грубые попытки диагностировать выводимые из подобной догадки догадки первой, второй, третьей производной.

— Значит, — уточняю я, хотя подобное совершенно ни к чему, — яйценосность осевой Марии нетчи — всего лишь совпадение? Бонус, так сказать.

— Не совсем. Совсем не. Не первый раз человек создает нечто, чего сам не понимает. Хотя, и творец всего сущего грешил тем же. Итак, — он хлопнул и потер лапками. Сухой треск заполнил белизну комнаты. — Пройдемся еще разок. Значит, вы утверждаете, что наша встреча — не первая?

— Сорок девятая, — подтверждаю. — Так, по крайней мере, ощущаю. Считать дежа вю — задача неблагодарная.

Над его головогрудью расползается чернильное облако обращения к Инфокубу. Он нелепо замирает, потом шевелит брюшком:

— Нет, все бесполезно. Никаких следов, как и следовало ожидать. Но продолжим. И при каждой нашей встрече?… — он вопросительно прервался.

— Да, — бренчу избранным разъемом, — при каждой встрече получаю то же самое задание — ликвидировать некую Марию и ее нетчи. В сухом остатке. И сорок девять вариантов. Поначалу это был роддом, затем подпольный абортарий, потом фабрика по клонированию, кружок по прокситипированию… И тэ дэ.

— И затем?

— Никакого затем. Я выполняю задание, и все возвращается на круги своя.

— Рассуждая логично — имеем дело с инфопетлей в Инфокубе. Локальная пертурбация, вошедшая в бесконечное повторение циклов. Как говорили в старину, компьютер завис. Вы знаете, что такое компьютер?

— Дальний предшественник Инфокуба.

— Ну, — заказчик распахивает мандибулы, скрежещет. — В таком случае огонь, добытый перволомехузой, — дальний предшественник термоядерного синтеза. Но, основываясь на моем и вашем индексе реальности, твердо можем утверждать, что не покидаем Базовую реальность, не так ли?

— Нет, — подтверждаю. — Никакого виртуального бытия, только жесткая реальность. Бытие.

— Да-да, — бормочет заказчик. — Вот был сюрприз для мечтателей и изобретателей прошлого, проектировщиков иллюзорных реальностей, когда оказалось, что человек обладает врожденным чувством этой самой Базовой реальности, которое не обмануть никакими техническими и химическими ухищрениями. Это как чувство направленности гравитационного поля… как там его… а, вестибулярный аппарат!

Мне надоедает выслушивать, и я вновь прерываю цикл.

Пять светящихся тусклых лун медленно выстраивались на небосводе, готовясь к резонансу. Еще минуту, и сумрак разрывается в клочья вспышкой очередного дня. Гляжу на аврору бореалис, будто в первый раз. Но, быть может, так оно и есть.

— На вашем месте, — говорит заказчик, — я попытался бы сделать пару вещей. Убить инициатора, то есть, меня, вашего покорного слугу. Либо убить самого себя. Но поскольку самоубийство штука малоприятная, то ставлю на то, что вы пробовали убить меня. Так?

— Так, — легко признаюсь. — Грешен. Нет, лгу. Никаких эмоций я не испытывал, хотя за последние… пятьдесят шесть циклов даже сроднился с вашим обществом.

— Никакой фантазии, — вздыхает заказчик. — Грубая сила, вернее — грубое насилие. Вы заперты в треугольнике, а ведь это, как минимум, четырехугольник. С вашим индексом реальности творится неладное, он утверждает, что вас заперли в узком участке временного континуума, за пределы которого не вырваться. Поскольку основные действующие лица — осевая Мария, ваш покорный слуга и мой непокорный исполнитель, то виноват кто-то из нас троих. Классика английского детектива. Вы знаете что такое английский детектив? Запертый дом, ограниченное число лиц и труп. В хорошем английском детективе загадку невозможно решить, пока находишься в навязанной извне системе координат. Понимаете?

— Я начал с себя, — говорю заказчику, он довольно прикрывает глаза, но остальными буркалами вопросительно пялится на меня.

Но я не счел нужным пояснять. Цепь смертей тянулась за мной, сковывала меня. Мучительнее всего — усомниться в собственном чувстве реальности, подпустить мыслишку: а может не все то, что чудится? Может и нет никакой Базовой реальности, точно так же как вестибулярный аппарат утрачивает ощущение верха и низа, и человек теряет способность сделать хоть шаг. До чьей смерти тогда есть дело? Единственный, до кого можешь дотянуться, — ты сам.

— Нашим объектом всегда был он и только он, — говорит заказчик, извлекая откуда-то из стола трубку и прикусывая мундштук. Внутри прозрачности клубится дым. — Нетчи. Поэтому логично предположить, что за происходящее в ответе именно он… она… оно… неважно. Порождение. Существо.

— Хорошо, — говорю я, — попробую.

Пирамидка смотрит на меня. Почти человеческий взгляд. Топорщится из стороны в сторону, словно пытаясь сдвинуться с места. Как бы она передвигалась? Не знаю и знать не желаю. Руки женщины обнимают ее, удерживают на коленях. Завязки рубашки распущены, так что видны тощие груди с никелевыми разъемами и контактами. Прокси-организм мало предназначен для вынашивания и вскармливания.

— Ути-ути, — говорит Мария, слегка приподнимая колени, будто качая пирамидку. — Га-га-га.

Младенец хлопает ресницами. Мария вытаскивает из букета цветок, подносит младенцу. Тот тянется к розе щупальцами — такими розовыми, пышущими здоровьем, с ямочками, хватает цветок, но женщина в последний момент отдергивает его, смеется:

— Нет-нет, чудо мое, уколоться можно! Нам надо быть очень осторожными! Правда, доктор?

Доктору нечего возразить. Доктор смотрит в единственный глаз младенца, в зрачок, окруженный полосатой радужкой.

— Слушай меня, Мария, — говорю я и делаю шаг к кровати. — Слушай внимательно то, о чем я говорю.

Она прижимает пирамидку крепче. Чувствует.

— Я перепробовал все, что мог. Все варианты. Все сочетания. Но цикл повторяется за циклом. Базовая реальность обратилась в змея, который кусает себя за хвост. И это связано с нами — тобой, мной, им и вот этим, — указываю на ребенка. — Я убивал вас десятки раз. Иногда безболезненно, но иногда… Прости. Потеря чувства реальности — мучительное чувство.

— Бедный, — говорит она, и я не верю собственным ушным дыркам. Я — бедный?

Хочу возразить, но не могу, потому что кодовое слово распахивает запечатанную ячейку памяти, высвобождая спутанную последовательность далеких воспоминаний. Не упомнить — кто их запер там. Но словечко «слизень» ранит особенно. Оно лезвием режет сердце, выдирает из буркал слезы, на которые те, оказывается, вполне способны.

Индекс реальности сменяется индексом детских воспоминаний. Маленькие чудища скачут вокруг на тонких ножках, размахивают тонкими ручками, трясут огромными головами. И орут:

— Слизень! Слизень! Слизень!

Ужасно обидно. За что? Почему? Мир услужливо подсказывает ответ: ты не такой, как все. Я не понимаю подсказки и ползу обратно в свою нору, домой. Подползаю к зеркалу и вижу то, что видит всякий — тонкие ручки, тонкие ножки, нелепая башка. Из кухни выглядывает Мария. Изношенное тело, торчащие заусенцы, которые она по утрам пытается разгладить, а то и подклеить.

— Ты почему так быстро вернулся, милый?

— Меня опять дразнили, — отвечаю.

— Не обращай внимания, милый. Играй с теми, кто тебя не дразнит.

Легко сказать!

— Таких нет, мама. Они все дразнятся, — возвращаюсь к зеркалу, пытаясь отыскать тот изъян, из-за которого меня обзывают слизнем.

Она подходит, гладит.

— Иди к себе в комнату. Мама разберется. Мама со всем разберется. И со всеми.

Топорщусь, но слушаюсь. Я, в общем-то, послушное дитя.

— В эпоху, — прерывает заказчик мои воспоминания, — когда вычисления делались на специальных приспособлениях, именуемых вычислителями… Разумно, не так ли? Вычисления на вычислителях… Никогда не приходило на ум, — он разглаживает щупальцей головную складку, — так вот, тогда существовало понятие множащейся паразитной формы вычисления, которая порой проникала в алгоритм и прерывала предписанное ему исполнение. Заменяла собой. Так называемый вирус. Представляете? Когда вирусы были большими, — прощелкал он клешнёй.

— Не понимаю, — сказал я. Шестидесятое дежа вю. Последний стек осевой Марии. Последний ли? — Хотите сказать, что он всего лишь вирус? Этот ваш нетчи?

— Всего лишь, — передразнил заказчик. — Я пытаюсь мыслить метафорами. Ровно такими, какие объявляют Инфотеррасект какой-то там цифровой или даже информационной реальностью. Вирус — метафора. Ровно такая же, как материнская конуллярия силурийских морей являла собой метафору современного человечества. Помните школьный курс дарвинистики? Человек произошел от конуллярии! Хотя кто бы объяснил — как из силурийской пирамидки, слепой, малоподвижной, с пучком щупалец на вершине могло произойти то, что каждый наблюдает в зеркале? Мы столкнулись с вирусом Базовой реальности, который ударил точно туда, где мы слабее всего, ибо принимает это за свою силу? Мыслите парадокс? Слабость в нашей силе.

— Индекс реальности? — осведомляюсь.

— Воистину! Каково?! Ударьте по нашему ощущению реальности и делайте с ней все, что вздумается! — он прикладывается к груше, обжимает ее, пока синева кожи не оттеняется багровыми ворсинками. — Я даже не уверен, что мы с вами выглядели именно так. Эволюция богата на выбор. Почему не предположить, что наш нетчи изменил в Базовой реальности исходную эволюционную точку. Весть его знает зачем!

— Например, для того, чтобы ничем не отличаться от окружающих, — воспоминание продолжает зудеть. — Вы даже не представляете — каково отличаться от других. Быть пирамидкой в обществе квадратов. Или конусом среди шаров. Поневоле озлобишься. А ведь хочется ничем не отличаться. Но если не можешь стать таким, как все, то нужно сделать других, как ты сам.

Заказчик озадаченно молчит.

Ребенок выглядел ужасно и отвратительно. Если бы не пеленка, в которой его принесли на кормление, она бы ни за что не приняла его за то, что отпочковалось от нее. Пять огромных отростков торчали из центрального овала, на одном из которых моргали два буркала и пульсировало отверстие. Два отростка, ломаясь посредине, тянулись к ней, крошечные щупальца на их оконечностях сжимались и разжимались. Кожа имела жутко розоватый оттенок, какой приобретают сниффсы в период стафирования. Хотелось оттолкнуть это порождение, но она стиснула клюв, обвила его щупальцами, притянула к себе.

Примечания

1

Повесть публикуется в сокращенном варианте, поэтому некоторые главы опущены. Полностью повесть выйдет в серии «Библиотека приключений и научной фантастики» (Прим. ред.)

Content

Анизотропное шоссе
Путеводитель по дорогам, которые выбирают
Михаил Савеличев

Дороги, которые выбирают, или вместо предисловия

ПРОЛОГ

Карьера Димы Горина

ШОССЕ ЭНТУЗИАСТОВ

Синдром Федоры

Глава первая. Руины и люди

Глава вторая. Люди и киберы

Глава третья. Киберы и тектотон

Глава четвертая. Тектотон и кофе

Глава пятая. Кофе и обман

Глава шестая. Обман и вера

Глава седьмая. Вера и бездействие

Глава восьмая. Бездействие и отчаяние

Глава девятая. Отчаяние и погоня

Глава десятая. Погоня и каверна

Глава одиннадцатая. Каверна и буря

Глава двенадцатая. Буря и помощь

Эпилог. Помощь и дознание

Под счастливой звездой

Как меня прозвали Почемучкиной

Как я ловила космонавтиков

Как я ходила на океан

Как мы поехали путешествовать

Как мы сели на дирижабль

Как мы летели на дирижабле

Как я вступила в общество чистых тарелок

Как мы прилетели в Арктанию

Как мы ехали в зоопарк

Как я смотрела мамонтов

Как мы сели на поезд

Как мы ехали в поезде

Как мы пошли в вагон-ресторан

Как я увидела железную руку

Как я потерялась

Как мы приехали в Академгородок

Как мы запускали солнце

Как мы сели на корабль

Как мы плыли по каналу

Как мы были на базаре

Как мы ехали на Байконур

Как я увидела космонавтов

Как я поймала космонавтика

РОКАДНАЯ МАГИСТРАЛЬ

В августе 44-го

Жевун и Зубастик (Повесть о дружбе, великой стройке и динозаврах)

Невыученный урок

Неожиданное решение

В Братск!

Иван Антипович

Археонтолог

Эра Общежития

Холод наступает

Изобретатель и рационализатор

Гигантоид

Карик убегает в лес

Странный курног

Петька «Ящур»

История Жевуна

Прогулка с ящером

Таинственная записка

Карик и Олеська спешат на помощь

Битва с рогачами

Зубастик вступает в бой

Чукочи

Предательство

ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ ХАЙВЭЙ

Люди снятся городам

Сервер Господа моего… (Логи полупроводниковых лет)

Лог 00. Генезис

Лог 01. Заражение Эдема

Лог 10. Сервер Каина

Лог 000. Вавилонская шина данных

Лог 001. Вавилонское смешение языков программирования

Лог 010. Ноев бэкап

Лог 100. Стирание человечества

Шестьдесят смертей осевой Марии

Примечания