Юрий Качаев

Жаркая тундра

Рассказ

Семену Никитичу Урусову, Герою Социалистического Труда, первооткрывателю сибирской нефти

1

Пурга застала Саньку и Володю в какой-то полусотне километров от Тургая. Они отсиживались в зимовье почти двое суток, и Санька совсем извелся от безделья.

Наконец метель унялась, и в белесом небе проглянуло мелкое клюквенное солнце.

— Ну что ж, Саня, двинемся, пожалуй, — сказал Володя, входя в зимовье. Санька оторвался от продушины в оконце и начал молча одеваться. Он натянул меховые сапоги и, кряхтя, влез в полушубок.

— Рюкзак не забудь, — напомнил Володя.

Они вышли наружу. Рядом с избушкой гудели старенькие аэросани. Корпус у них был от обыкновенной «Победы», снятой с колес и поставленной на полозья. Только вместо автомобильного двигателя работал мощный авиационный мотор с пропеллером позади.

Снег вокруг аэросаней был закапан машинным маслом, а местами протаял до самой земли.

— Насилу разогрел нашего конька, — пожаловался Володя. — Аж упарился.

На морозе от него действительно валил пар. Летный шлем Володи заиндевел и казался отороченным заячьим мехом. От этой белой оторочки лицо водителя выглядело еще более худым и смуглым.

Санька открыл дверцу и взобрался на заднее сиденье. Тем самым он давал понять, что все еще сердит на Володю. Если бы тот не испугался пурги, Санька давно бы был в Тургае. Из каникул и так уже пропало четыре дня. Кроме того, Володя вез в Тургай свежую почту и долота для буровой вышки. Из-за его осторожности, если не сказать хуже, может, вся работа остановилась.

Володя включил скорость и дал газ. Аэросани, дрожа от нетерпения, рванулись вперед, и навстречу полетела безмолвная лесотундра. Однообразно мотался из стороны в сторону «дворник», смахивая редкие снежинки, ровно гудел мотор, и сани приятно покачивало на некрутых сугробах.

Володя сунул в рот папиросу и заговорил, чуть повернув голову:

— Ты, Саня, еще глуп: не едал суп из семи круп. Риск, он благородное дело, когда построен на точном расчете. Понял? Вот заблудись мы в пургу или замерзни — кому от этого прок? Мне долота надо доставить и тебя тоже, хоть кровь из носу. А ты в бутылку лезешь. — Володя помолчал, потом снова заговорил. — Ты вот знаешь, почему меня с вертолета на аэросани, к шоферам перевели? То-то и оно, что не знаешь… Этой весной нужно было поисковиков в другое место перебросить — затопило их на прежней стоянке. Я полетел. Прилетаю и вижу: приземлиться негде, кругом болото. Эх, думаю, была не была — и посадил свой «МИ-4» прямо на крышу балка, это дом такой на полозьях, и крыша у него плоская. Парней-то я вывез, но дело тем не кончилось. Вызывает начальство и говорит: «За смелость тебе, Владимир Иванович, спасибо, а поскольку смелость эта не от большого ума, марш в шоферы. Потому что ты и промахнуться мог и людей задавить». Вот так-то, Саня, друг мой нетерпеливый…

Под мерное покачивание машины Санька стал клевать носом. В полудреме он думал о предстоящей встрече с отцом. Отец был буровым мастером и дома появлялся редко. Мать сердилась, называла его непутевым цыганом. Но отец только посмеивался:

— Верно сказано, в самую точку: у меня, как у цыгана, курятника нет, да и на подъем я легок.

Сейчас его бригада работала неподалеку от Нефтегорска, где жили Санька с матерью. Раз в неделю из Нефтегорска в Тургай ходили аэросани, и Санька уговорился с матерью, что в зимние каникулы съездит попроведать отца. Думая о нем, Санька заснул. Сон приснился жутковатый — разбор сочинений. И будто бы Нина Николаевна говорит: «Арбузов, почему ты написал: „Шторм ложил лодку набок?“» А Санька не знает, что на это ответить, и от стыда у него пламенеют уши.

— Да проснись ты, приехали, — вдруг басом говорит Нина Николаевна и трясет Саньку за плечо.

Санька вздрогнул и открыл глаза.

— Приехали, говорю, — повторил Володя.

Аэросани и впрямь стояли у какого-то длинного бревенчатого барака.

Санька проворно спрыгнул на землю и огляделся. К его удивлению, никто их не встречал.

— Оркестра не будет, — сказал Володя. — Одна смена на работе, другая наверняка спит — из пушки не добудишься, а третья уже уехала вахту заступать.

Саньке не терпелось поскорее увидеть отца, и он бегом пустился по тропинке, которая вела к двери. Промерзшая дверь никак не хотела открываться. Выручил Володя, и они вошли в барак.

Середину барака занимала печь, на ней посапывала большая кастрюля, распространяя вкусный запах. На двухъярусных нарах, идущих вдоль правой стены, крепко спали люди. Отца среди них Санька не нашел. В ближнем левом углу Санька увидел большой дощатый стол с горкой вымытых алюминиевых мисок и керосиновой лампой. На краю стола негромко мурлыкал зеленый радиоприемник:

Где-то на белом свете,

Там, где всегда мороз,

Трутся спиной медведи

О земную ось…

— Смена когда вернется? — спросил Санька шепотом.

Володя взглянул на часы.

— Минут пятнадцать осталось.

Скоро за стеной барака заурчала машина.

— Это их вездеход, — сказал Володя.

У дверей затопали, и в барак, толпясь и смеясь, ввалилось до десятка человек. Все они были в одинаковых брезентовых куртках, надетых поверх ватников, в одинаковых шапках и меховых сапогах. Санька не сразу признал отца — настолько тот похудел и оброс черной щетиной.

Отец шагнул к Саньке, положил на плечо тяжелую руку и оглядел вприщур, склонив голову набок.

— Молодцом, — коротко одобрил он. — Здорово вырос.

Помолчав, отец спросил:

— Ну как там мама? Как с ученьем? На тройках, поди, прикатил? Признавайся!

— Троек нет, — обстоятельно начал Санька. — От мамы тебе письмо привез…

— Ладно, поговорим потом, — перебил его отец. — А пока будем обедать.

Перебрасываясь шутками, рабочие раздевались и подходили к Саньке знакомиться. Они протягивали широкие, жесткие ладони и здоровались с ним серьезно, как с равным. Санька млел от гордости. Двоих членов бригады он знал и раньше: дизелиста Федю и бурильщика Рубакина. Они не раз бывали у Арбузовых дома.

За столом стало шумно и весело. Санька сидел между отцом и Рубакиным, пожилым лысым человеком, которого за малый рост весь Нефтегорск заглазно звал «метр с кепкой». Однако рост не мешал Рубакину быть лучшим бурильщиком в крае, а бурильщик, известно, второй человек после мастера.

Саньке, как и всем, навалили огромную миску вермишели с мясом.

— Не робей, друг, — подмигнул Саньке молодой толстомордый парень. — Ешь — потей, работай — мерзни, сто лет проживешь. Законно!

— Дурак ты, Иван, самородковый, — беззлобно сказал парню Рубакин. — И шутки у тебя… того… — Он посверлил пальцем висок. — Ты не думай, Саня, что он это серьезно.

— Ну, хирурги, будем ленту крутить? — спросил Володя, отодвигая свою миску. — Я новую привез. (За нехваткой киномехаников бывший вертолетчик сам показывал буровикам фильмы.)

Кино смотрели на измятой простыне не первой свежести — Володя забыл рулон экрана. Аппарат был узкопленочный и работал от движка. Каждый раз, когда Володя вставлял в кассету новую пленку, зрители успевали переброситься шуткой и побалагурить.

Фильм был про любовь, и Санька едва не уснул от скуки.

После кино Володя попрощался со всеми и уехал: ему нужно было обслужить еще две точки. Буровики начали укладываться спать. За столом остался только Федя-дизелист: он учился заочно в Свердловском горном институте и сейчас готовился к сессии. Отец говорил про Федю: «моторный парень», — а в устах отца эти слова звучали как высшая похвала. К великому огорчению Саньки, его самого отец еще ни разу так не называл.

Санька забрался на верхние нары, отец лег внизу. Некоторое время они переговаривались вполголоса. Санька рассказывал про свои дела, а отец изредка перебивал его короткими вопросами.

Потом он вдруг замолчал. Санька окликнул его, но ответа не получил.

«Уснул, — подумал Санька. — Намаялся за день-то. Ну ничего, завтра тоже время будет».

Он повернулся на бок, подтянул одеяло до подбородка и закрыл глаза.

2

Проснулся Санька от холода. В бараке здорово выстыло. Санька попытался лечь и так и этак, чтобы согреться, залез под одеяло с головой, но толку было мало.

— Ну чего возишься? — услышал он негромкий голос отца. — Вот возьми спальный мешок. Мы под утро все в мешки забираемся. А с вечера жарища — хоть веник в руки бери.

Мешок шлепнулся на нары.

— А ты почему не спишь? — спросил Санька.

— Мне уже вставать пора. Смену на вахту отправлять надо.

Санька не успел еще залезть в мешок, как в дверь гулко забарабанили.

— Кого это леший по ночам носит? — проворчал отец и, чиркнув спичкой, зажег керосиновую лампу. Люди на нарах зашевелились.

Отец подошел к двери и изо всей силы двинул ее плечом. Дверь распахнулась, впуская в барак ватные клубы пара.

— Входи, мы не запираемся, — сказал отец. — Силенки, что ли, не хватило?

На пороге стоял человек, лицо его было до самых глаз замотано шарфом. Хлопая белыми ресницами, человек спросил:

— Кто тут Арбузов?

— Ну я, а что? Гостинцев мне принес?

Вошедший размотал шарф, и, вглядевшись в его лицо, отец уже серьезно спросил:

— Случилось что-нибудь?

— Человек обморозился. Сильно. Кровь носом так и хлещет. Видно, легкие спалил.

— Вы откуда?

— Из сейсморазведки. Километров пять от вас. Нужна машина. Вот послали к Арбузову.

— Ах ты черт! — сказал отец. — И Володя, как на грех, уехал… Ну, ладно, ребята поймут.

Он стал одеваться.

— Вы сами поедете? — чуть удивленно спросил сейсморазведчик.

— Сам, — буркнул отец. — Я шофер не ахти какой, да тут светофоров нету. Пошли!

Скоро снаружи простуженно закашлял мотор, потом кашель перешел в рычание, и вскоре стало тихо — вездеход ушел.

— Больница в Еловом, — среди общего молчания сказал кто-то. — В оба конца часа четыре, да отсюда до буровой полтора. В общем, придется третьей смене еще одну вахту вкалывать.

— Арбузову плевать, — раздался вдруг злой голос. — Ему нашего брата не жалко. Хоть в дугу согнись — все мало. Привык, понимаешь, нашим горбом ордена зарабатывать!

Санька весь сжался, услышав эти слова. Но у него отлегло от сердца, когда заговорил Рубакин.

— Ты его ордена не трожь, Иван, — с тихой угрозой сказал бурильщик. — Матвеич здесь двадцать лет жилы рвет. Ты за свою жизнь воды столько не выпил, сколько из него комары крови повысосали. А о третьей смене не убивайся, там люди, небось, не тебе чета.

Рубакин поднялся и растопил печь, плеснув на дрова немного керосину. Пламя в печи обрадованно загудело. Рубакин поставил на конфорку огромный ведерный чайник и закурил.

— Н-да, катятся годы, как камешки под гору, — вдруг сказал он, ни к кому не обращаясь. — Вот сейчас думаю и сообразить не могу: которая эта скважина по счету?

— Уж так-таки и забыл? — недоверчиво спросил Федя-дизелист, тоже слезая с нар.

Рубакин помотал лысой головой.

— Ей-богу, парень, забыл. И вот что интересно: помнятся почему-то не самые удачные, а самые трудные скважины. Была у нас с Матвеичем такая под номером семь. Намаялись мы с ней до темноты в глазах… Ну, добрались наконец до заданной глубины. Нефть вроде бы пошла — хорошая нефть, легкая. Обрадовались мы, да ненадолго. Струя вскоре плеваться стала, а потом и вовсе затихла. Значит, думаем, дошло наше долото до крепких палеозойских пород, а в них нефть заполняет только небольшие трещины, не то что в проницаемых песчаниках — те наподобие губки ее собирают. Н-да. Налил в тот раз Матвеич пузырек первой нашей красавицы. С тех пор и носил с собой, вроде талисмана. Другой раз сорвется кто-нибудь из ребят и начнет эти поганые болота лаять: и такие-то они рассякие, и нефти-то в них отродясь не водилось, и нет на это проклятущее комарье хоть маленькой атомной бомбы! А Матвеич крикуну свой пузырек под нос: на, понюхай, вода или нефть? А если нефть, то ее все равно добудем…

Так же неожиданно, как и начал, Рубакин прервал свой рассказ:

— А ну, ребята, налетай — пузо чайком погреем! Саня, слезай!

Крепко заваренный чай пили со сгущенкой. На столе лежали хлеб и толсто нарезанные ломти колбасы, но Санька ел вяло: этот Иван настроение все-таки испоганил.

Четыре окна барака, обрамленные мокрыми ледяными наростами, были словно залиты синими чернилами. Синь эта понемногу светлела и переходила в голубизну: где-то далеко на востоке, за покрытыми снегом болотами, за белыми перелесками, занимался день.

Тихонько тренькал на гитаре Федя-дизелист, напевая высоким голосом одну и ту же чудную песенку:

Через пни да кочки,

Восемь дней не евши,

По тайге дремучей

Бежал серый заяц…

Трень-трень, гитара… «Через пни да кочки…»

— Перестань выть, и без тебя тошно, — обругали Федю с нар.

Санька понимал, что все ждут отца и оттого нервничают.

Отец приехал, когда уже совсем рассвело.

Не раздеваясь, он сказал:

— Давай, братцы, шевелись. Время не ждет.

— Ну, как он там? — спросил отца Рубакин.

Отец нахмурился.

— Плохо. Молодой парень из Ленинграда. А случай глупейший. Пошел на охоту, заблудился. Три раза в снегу ночевал, пока нашли. Дурень, даже спичек с собой не взял. Чему их только в институтах учат…

Отец оглядел смену, спросил:

— Консервы, хлеб не забыли? Тогда двигаем.

— Пап, а можно я с тобой на буровую съезжу? — попросил Санька.

— В другой раз. Я скоро вернусь. Погляжу только, все ли там ладно.

Но с третьей сменой отец не вернулся.

Отстоявшие четырнадцатичасовую вахту буровики едва держались на ногах. Они наспех поели и сразу разбрелись по своим нарам.

— Неужто этот парень не выживет? — спросил кто-то из них будто про себя.

— Выживет. Спи, — ответил ему Рубакин.

3

На буровую Санька попал лишь через два дня, да и то его взял не отец, а Рубакин.

— Ты к отцу сейчас не лезь, — сказал бурильщик. — У него и так забот полон рот. Заданную глубину прошли, а толку чуть. Может, и ловушки тут никакой нет, ошиблась сейсморазведка.

Дорогой Рубакин рассказал Саньке, что вся Западно-Сибирская низменность образует как бы огромную чашу, заполненную различными породами. Эти породы миллионами лет приносил с собой Мировой океан. Древнее дно чаши местами изгибалось и вспучивалось. Тогда возникали, как говорят геолога, валообразные поднятия. Они-то и стали «ловушками» для газа и нефти. Но ловушки часто бывают пустыми.

— Вот мы их и прощупываем, — добавил Рубакин. — А это, брат, дело тонкое — недаром нас, буровиков, хирургами дразнят…

Буровая вышка стояла посредине поляны, окруженной мелким ельником. Стучали дизели, и вышка то и дело окутывалась сизым дымом выхлопных труб. Бешено вращался ротор, вгоняя в землю турбодолото.

Рядом с пятидесятиметровой вышкой даже деревья казались карликами.

К Рубакину подошел отец. Лицо его, перепачканное мазутом, было невесело, но спокойно.

— Пробьем еще десяток метров, — сказал он, не глядя на бурильщика. — Дальше идти не имеет смысла, Скважина, очевидно, пустая… Оставь-ка покурить…

Рубакин откусил конец бумажного мундштука и сунул отцу папиросу в рот.

— Давай, старик, действуй. Да турбобур смени.

Рубакин кивнул и пошел к вышке.

Вскоре натужно взвыли дизели, залязгала, загрохотала лебедка, и из скважины одна за другой поползли двадцатиметровые стальные «свечи».

И вдруг Санька почувствовал, что земля у него под ногами дрогнула раз и другой. Он испуганно взглянул на отца и не успел еще ничего спросить, как из скважины ударил и поднялся над вышкой гигантский водяной фонтан, похожий на флаг.

Отец схватил Саньку за плечи и что-то крикнул, показывая в сторону леса. Санька слов не разобрал, потому что воздух кругом ревел, как сотня реактивных самолетов. Но и так было понятно; отец приказывает ему отойти подальше.

Ушам было больно. Санька зажал их руками и, проваливаясь по колено в снег, побрел к лесу. Он отошел шагов на сотню и остановился.

Фонтан еще вырос и теперь доставал, казалось, до самых облаков. Он напомнил Саньке джина из «Багдадского вора». Далеко по тундре ветер разносил белые корабли пара. Неожиданно пошел снег, вернее, колючая крупа, Это на лету смерзалась мелкая водяная пыль. Санька лизнул крупу языком — на вкус она была соленой.

А джин ревел, не умолкая. У его ног в шахтерских каскетках на головах деловито сновали люди — крохотные букашки, вступившие в битву с великаном.

На глазах Саньки вокруг скважины выросла целая снежная гора, а левая «нога» вышки превратилась в ледяной столб.

Изредка земля вздрагивала, и тогда из скважины вместе с водой и воющим газом пушечными ядрами вылетали камни. Сердце у Саньки екало и обмирало, будто он проваливался в полынью.

«Только б не убило, только б не убило никого», — шептал Санька.

К оглушительному гудению газа примешался металлический звук, и Санька увидел, что к снежному конусу, завалившему устье скважины, ползет бульдозер.

«Подход будет пробивать», — догадался Санька. Бульдозер работал неторопливо, но уверенно: он знал себе цену. Под его натиском снеговая гора рушилась, отступая все дальше и уменьшаясь в размерах. Люди помогали машине лопатами. Траншея подбиралась к устью.

И вдруг стало тихо, так тихо, что Санька решил: уши не выдержали, и он оглох.

И только минуту спустя до него дошло, что это умолк джин. Люди вновь загнали чудовище в подземелье, надев на горловину скважины нужную арматуру.

Санька побежал к вышке, падая и повизгивая от радости.

Отец стоял в кружке буровиков и что-то говорил, улыбаясь. По его чумазому лицу, как ртутные шарики, катились капли пота. Увидев Саньку, он сказал:

— Ну что, сын, продрог? А нам тут жарко было! Ох, и жарко!

— Чистые тропики, — с удовольствием подтвердил Рубакин, глядя на всех снизу вверх смеющимися карими глазами.

***

Домой приехали уже запоздно. Было морозно, но ясно, и в зеленоватом небе, точно медные шляпки гвоздей, светлели бесчисленные звезды.

Буровики гурьбой повалили в барак.

Отец приотстал от них, и Санька встревоженно спросил:

— Ты чего?

— Ничего. Голова немного болит. То ли устал, то ли газу наглотался. Сейчас вот подышу, и все пройдет. — Отец помолчал, потом добавил: — А ты ступай ужинать.

Санька не двинулся с места.

— Знаешь, пап, — неожиданно сказал он. — Я после школы в горный техникум пойду. В тот, где ты учился. Как ты думаешь?

Вместо ответа отец ласково потрепал Саньку по плечу.

Content

Юрий Качаев
Жаркая тундра
Рассказ