Тан-Богораз Владимир Германович

Рыбаки

Владимир Германович Богораз

Рыбаки

...Ибо они были рыболовы...

И говорит им: "Идите за мной,

и я сделаю вас ловцами человеков".

От Матф., гл. IV, 19.

Их было трое. Они сидели среди широкой речной косы на мокром песке, поджав ноги и опираясь спинами друг на друга. Было так темно, что за пять шагов их группа наверное показалась бы кучей сплавного хвороста, случайно нагромождённого на косе последней прибылью воды. Впрочем, смотреть было некому, ибо на косе не было никакого живого существа, кроме этой группы людей. Тот из них, чья спина была шире всех, сидел сгорбившись и, отвернув обмёрзшие полы кожаной рубахи, сжимал свои руки между внутренними сторонами колен. У него зябли и щипали пальцы, и он старался отогреть их хоть немного этим импровизированным способом, но ноги его были мокры далеко выше колен, и из его стараний ничего не выходило.

Двое других сидели рядом, прижавшись друг к другу и опираясь об эту широкую спину. Они насиживали тоню, и у них не было времени развести огонь, ибо промежутки между тонями составляли не более десяти минут.

-- Бр!.. Холодно! -- сказал человек со спиной, выдёргивая руки из-под колен и начиная тереть их одна о другую.

-- Ну, холодно! -- недовольно повторил один из его товарищей.

Он тоже озяб, но отдых ему был дороже тепла, и он предпочитал сидеть, совсем не шевелясь. Голос его звучал глухо, так как выходил из-под мехового треуха, низко натянутого на лицо. По-видимому, он дремал, и оклик товарища разбудил его.

-- Мои пальцы совсем закостенели! -- пожаловалась спина, продолжая растирать руки.

-- Мои тоже! -- сказал человек в треухе.

-- А в Неаполе теперь теплее! -- вдруг сказала спина.

-- В каком Неаполе? -- с удивлением спросил треух.

-- В Неаполе... в Италии! -- кратко пояснила спина.

-- Не знаю! -- проворчал треух сомнительным тоном. -- Я не знаю!

-- Как это не знаешь? -- убедительно доказывала спина. -- Теперь начало сентября. В Неаполе теперь как раз лимоны зреют.

-- "Dahin, dahin, wo die Zitronen blühen!" [Туда, туда, где цветут лимоны! Неточная цитата из И. В. фон Гёте. 'Годы учения Вильгельма Мейстера'. Книга III, глава I. Прим. ред.]-- продекламировал он нараспев.

Он перестал растирать руки и начал хлопать в ладоши, как будто подавая сигналы кому-то, скрывавшемуся во тьме.

-- Не знаю цитронов! -- сурово отпарировал собеседник. -- И Неаполя никакого нет!..

-- Как нет? -- настаивала спина почти с ужасом. -- Неаполь, в Италии, в Европе...

-- Нету, нету! -- непоколебимо отвергал треух. -- Нечего!.. Италии нет, и Европы нет. Всё враки!.. Есть только река и в ней рыба.

Третий из сидевших, не говоривший до сих пор ни слова, вдруг поднялся на ноги.

-- Пойдём, пора! -- коротко сказал он и стал подтягивать вверх наколенники из тюленьей кожи, дававшие его ногам защиту от воды.

Двое других тотчас же поднялись. Человек с широкой спиной, желая размяться, произвёл даже несколько неуклюжих курбетов, каждый раз звонко щёлкая мокрыми пятками бродней о полузамёрзшую тину.

На самом берегу у воды было светлее. Мелкие лужицы, набравшиеся в песчаных вымоинах, замёрзли и отсвечивали серебристым блеском. У отмёлого края матёрой воды набился белый приплёсок, который действием прибоя постепенно оттеснялся на сухой песок и лежал там в виде узкого вала неравной вышины, окаймлявшего воду. У берега было так мелко, что некоторые пластинки приплёска, оседая, достигали дна и, присоединяя к себе несколько других пластинок поменьше, созидали крошечные ледяные островки, блиставшие как звёздочки среди тёмной и спокойной воды.

Лодка, упёртая днищем в вязкий песок, чернела в десяти или пятнадцати шагах от берега. Подтащить её ближе не было возможности. Они пошли к ней, шлёпая в воде своими разбухшими броднями из плохо выделанной коровьей кожи. Человек в треухе порылся в корме и достал оттуда кляч, огромный свисток толстой волосяной верёвки. Он был бережничим, и на обязанности его лежало, идя по берегу, волочить на этой верёвке бережное крыло, ползущее по мели. Кляч весь обмёрз и закостенел, и все кольца его топорщились в разные стороны. Он снял несколько колец себе на руку, а остальное бросил в воду, чтобы оттаяло. Двое других открыли невод, заботливо укутанный шкурами, и теперь стаскивали лодку дальше на реку.

-- Выгребайте, Барский! -- сказал бережничий, выходя на берег с концом кляча в руках.

Он сделал два шага по направлению тони, но поскользнулся и чуть не упал.

-- Идите по воде, Гуревич! -- в свою очередь посоветовал человек со спиной, только что названный Барским. -- Там дно мягкое!

Бережничий только оглянулся в его сторону. Обувь его протекла, и брести всё время в ледяной воде было для него тяжёлым испытанием. Ему пришла на минуту в голову мысль выйти на сухой берег за пределы скользкого приплёска, но он победил искушение и вошёл-таки в воду. Тоня была отлогая, и для успеха промысла невод нужно было отпустить как можно дальше на реку.

Речные выгребли. Через четыре или пять взмахов лодка исчезла из глаз, потонув в густом мраке, и он мог определить её местонахождение только по плеску вёсел, долетавшему с реки. Он сделал ещё два шага и остановился, чувствуя, как постепенно одно волосяное кольцо за другим выходит из воды и вытягивается на реку. Наконец, кляч натянулся и задрожал в его руке.

-- Вымётывай! -- крикнул он в пространство, к невидимым товарищам и, перекинув конец верёвки через левое плечо, медленно побрёл вперёд, стараясь не опережать невода, чтобы дать ему время развернуться.

Люди в лодке тоже делали своё дело. Барский сидел на носу лодки на вёслах и выгребал, стараясь придать линии вымётываемого невода наиболее выгодное направление. Спутник его, скорчившись на корме, кое-как отковыривал от полузамёрзшей массы невода жёсткие комья и попросту спускал их в воду, стараясь только, чтобы ни одна ячея не задела за борт. Через две или три минуты весь невод был кое-как выброшен. Промышленники прикрепили к борту конец речного кляча и, повернув лодку вдоль реки, поплыли вниз по течению, плавя тоню. Течение довольно быстро понесло лодку, поворачивая её то вправо, то влево. Среди реки ночная тьма соединилась с туманом и была ещё гуще, чем на берегу. Матовая чёрная вода не отсвечивала ни одним слабым лучом. Только низкие волны, гонимые поперечным ветром, выходившим из-за речной пади, слегка ударяли о борт, да речная струя со слабым рокотом переливалась через верёвку, волочившуюся за кормой.

Молчаливый субъект, окончив свою часть работы, судорожно скорчился в крошечном свободном пространстве на плоской корме, откуда при первом неловком движении можно было вывалиться в воду. Со своей скамьи на носу Барский различал только смутные очертания этой фигуры, похожей на кучу тряпья.

-- А где каменный берег? -- вдруг сказал Барский после довольно продолжительного молчания. -- Ей-Богу, я не разберу!

Ответа не было.

-- Как бы нас не пронесло? -- озабоченно продолжал Барский. -- Тут дальше задевы. Можно изодрать невод.

Тоня была им хорошо знакома, но в темноте даже с опытными промышленниками случаются несчастья. В качестве самого опытного промышленника, Барский чувствовал на себе ответственность за благополучие невода перед всей среднерецкой компанией, которая сидела в городе и голодала в ожидании рыбы.

-- Отчего Андрей не кричит? -- продолжал беспокоиться Барский. -- Пора пригребать!

-- Пригребай! -- внезапно долетел крик из темноты.

Барский вздрогнул и быстро повернулся на голос. Течение незаметно повернуло лодку кормою вперёд, и он рассчитывал услышать окрик совсем с другой стороны. Одним сильным движением правого весла он заставил лодку описать полуоборот и принялся подтягивать невод к берегу, налегая изо всех сил на вёсельные дужки и закидывая лопасти как можно дальше вперёд.

Через несколько минут они уже копошились у берега по колено в воде, торопливо выбирая в лодку речное крыло и в то же время быстро отводя её вперёд по линии приплёска. Фигура бережничего тоже обрисовалась сзади. Он собирал своё крыло, нагибаясь к реке так низко, как будто ему хотелось хлебнуть холодной воды. Расстояние между обоими крыльями становилось всё менее и менее.

-- На берег, на берег! -- озабоченно говорил Барский, передавая товарищу оба конца тетив. -- Хрептовский, на берег, ради Бога!

Он с силой вытолкнул лодку носом на песок и, взяв со своего сиденья короткую деревянную колотушку, вошёл в прибор невода.

-- Рыба ходит! -- заговорил он возбуждённо, подражая туземным промышленникам и чувствуя, как тупые рыбьи носы толкаются в воде о его ноги. -- Нельма, нельма ходит!

Он придавил ногой нижнюю тетиву, а колотушкой нащупал и приподнял верхнюю, для того, чтобы какая-нибудь проворная щука не могла переброситься через неё в вольную воду.

-- Много рыбы! -- сказал Гуревич, чувствуя подёргивание и судорожное трепетание верёвок в своих руках.

-- Тащи, тащи! -- азартно кричал Барский. -- Волоки!

Улов вместе с неводом очутился на песке. Промышленники открыли невод и вытряхнули добычу на песок. На песке немедленно поднялась невообразимая возня. Серебристые максуны, тускло поблёскивавшие в темноте, подпрыгивали так высоко, как будто они были сделаны из резины; скользкие налимы ползали, извиваясь во все стороны и постоянно подвёртываясь под ноги; толстые нельмы, напротив, лежали смирно и неподвижно как обрубки дерева. Барский торопливо переходил от рыбы к рыбе и ощупью укрощал её ударами палки по голове.

Теперь нужно было убирать невод. Вместе с рыбой в него набралась целая куча мягкого ледяного сала, быстро примерзавшего к тонким ячеям на обнажённом песке. Но хуже всего была сельдятка. Она набивалась в крыльях невода целыми сотнями, туго протискиваясь в каждую нитяную ячею. Её нужно было всю выдергать и набросать в кучу на берегу. Эта работа была самая трудная. Плавники сельдятки застревали в ячеях, небольшое вальковатое тело поминутно выскальзывало из рук, нить ячеи при каждом неловком движении больно резала пальцы, мелкая сельдяжья чешуя прилипала к ладоням, противная рыбья слизь застывала на коже и больно щипала тело.

Промышленники были забрызганы водой до самого ворота. На рукавах, которые то и дело погружались в воду, образовалась такая твёрдая кора, что она стесняла движение рук. Очистка невода подвигалась очень медленно, так как каждый аршин сети нужно было, очистив от рыбы, тщательно промывать в воде, чтобы удалить песок и слизь. Какая-то вертлявая щука завила вокруг себя целый клуб, предварительно набив полон рот изодранными нитями ячей, и они насилу распутали её, прорвав при этом в неводе большую круглую дыру. Сельдятка, попавшая в ячеи с наружной стороны, то и дело уходила, но добычи было много, и они не обращали на неё внимания.

Наконец, вся рыба была убрана, и они повели лодку на бечеве вверх, против течения, на место замёта. Барский сидел на корме, чтобы не давать лодке садиться на мель. Двое других торопливо шли берегом, натягивая бечеву плечами изо всех сил, для того, чтобы согреться напряжением усилий, и в то же время, просунув руки под одежду, старались отогреть у собственного тела свои покрасневшие пальцы.

Следующая тоня началась почти без отдыха. Рыба ловилась в темноте несравненно лучше, и нужно было воспользоваться, как можно продуктивнее, временем, остававшимся до рассвета. Когда они в третий раз вытащили добычу на берег, туманное утро забрезжило, наконец, над рекой. С противоположного берега, где немного повыше лежала заимка, т. е. группа рыбацких избушек, донёсся стук деревянных поплавков, падающих на борт лодки. Там копошились люди, собирая снасти и приготовляясь выехать на смену ночной очереди. Товарищи поспешно отправились метать свою последнюю тоню. Утро быстро становилось светлее и ярче. Густой туман тяжёлыми клубами опускался на гладкую воду, на реке по-прежнему ничего не было видно, но вверху сквозь редеющие облака уже промелькнули первые клочки синевы. Верхушка круглой сопки на противоположном берегу слегка начинала золотиться. Можно было ожидать, что погода совсем разгуляется.

Когда промышленники снова вытащили невод на берег, из молочного тумана на реке внезапно вынырнула лодка и, разгоняемая сильными ударами вёсел, далеко проскочила вперёд по прибрежному мелководью. Новые промышленники вышли на берег. Их было трое: старик и две женщины. Они были одеты в такие же странные, полукожаные, полумеховые одежды; только на женщинах, поверх кожаных штанов, запущенных в высокие сапоги с мягкой подошвой, были ещё короткие синие юбки, высоко подобранные и подвязанные верёвкой пониже пояса. Старик был маленький, безбородый, с тусклыми глазами и растрёпанными седыми волосами, вылезавшими из-под платка, повязанного по-бабьи, по обычаю туземных жителей. За щекой у него была табачная жвачка, и он постоянно цыркал, обнажая беззубые дёсны и разбрасывая направо и налево тоненькие струйки чёрной слюны. У одной из его спутниц было широкое тёмное лицо, похожее на измятую лепёшку, и плоская длинная фигура, как будто вырезанная из доски. Другая была моложе и больше походила на женщину. Её лицо, тоже круглое и смуглое, напоминало цыганку и не без кокетства выглядывало из-под алого платочка, подвязанного под подбородком.

-- С пйомусйом, Иййя Осипович! (С промыслом, Илья Осипович!) -- сказала она, делая ударение на "о" и приветливо улыбаясь Барскому, который относил в это время в лодку десяток крупных рыб, поддев их под жабры пальцами обеих рук, по пальцу на каждую рыбу.

Товарищи его возились над укладыванием невода в лодку.

-- Спасибо! -- ответил Барский, взмахивая руками и сбрасывая добычу на дно лодки со всех десяти пальцев.

Ему тоже было приятно видеть эту смуглую девушку, лицо которой было постоянно весело, а маленькие, но крепкие руки могли поспорить в управлении вёслами с любым мужчиной.

-- Каково пйомушйяйи? (Каково промышляли?) -- спросила девушка.

Сюсюкающие звуки местного наречия звучали в её устах мягко как детский лепет.

-- Хорошо! -- ответил Барский не без некоторой гордости, поворачиваясь к берегу и указывая на кучу рыбы, лежавшей поодаль.

Она была так велика, что старая белая палатка, брошенная сверху, не покрывала всего, и крайние рыбы выкатились вон, к великому удовольствию чаек, которые назойливо вертелись кругом и успели выклевать глаза нескольким, подальше откатившимся, максунам.

-- Слава Бог! -- сказал старик, подходя к чужой лодке и заглядывая внутрь, чтобы определить удачливость последней тони. -- Еды много! Рыба, еда!..

-- Еда! -- повторил Барский, продолжая разглядывать кучу на берегу.

Припадок ночного малодушие по поводу Неаполя и цитронов отошёл куда-то далеко, и он чувствовал себя в настоящую минуту таким же непосредственным сыном природы, как и стоявшие перед ним туземцы. Он ясно читал простые и бесхитростные побуждения, наполнявшие душу этого старика и девушки, и ощущал, что и в его душе навстречу им поднимаются такие же прямые и сильные чувства.

-- Не поймаешь, не поешь! -- сказал старик, приводя один из любимых местных афоризмов.

Гуревич, покончив работу у лодки, подошёл к группе и достал из кармана кисет с махоркой и лоскут газетной бумаги, собираясь свернуть собачью ножку.

-- Очень просто, -- продолжал старик. -- Еда -- беда! Голодом насидишься.

Барский и Гуревич переглянулись. Их называли в среднерецкой компании "рыбными патриотами", и они, действительно, любили эту жизнь на промысле именно за её первобытную простоту. Даже в забытом полярном городишке, лежавшем за пятьдесят вёрст от заимки, и где собралось вместе несколько десятков молодого народа, вообще не знавшего, что с собой делать, жизнь была уже гораздо сложнее и предъявляла вопросы, на которые не всегда можно было найти ответ. Там шли споры о преимуществах физического и умственного труда, о необходимости сохранять свою культурность, о культурном воздействии на туземцев и о взаимной меновой стоимости привезённых с собой товаров и местных продуктов, которую приходилось декретировать по произволу, за отсутствием всяких законов обмена. Здесь, на тоне, не было ни туземцев, ни пришельцев, здесь для всех были одна нива и одна цель -- рыба, вертлявая и живая, норовившая ускользнуть прямо из рук, и нужно было напрягать всё внимание, чтобы победить её проворство и нежелание попасть в котёл. Эта борьба с природой была так первобытна, что труд, необходимый для неё, превратился в азартную страсть, заражавшую даже собак, бродивших без привязи по берегу и не без успеха пытавшихся хватать зубами сельдятку в мелкой воде.

Небо совсем просветлело, но мороз ещё не ослабел, и обледенелые одежды промышленников по-прежнему стояли коробом. Молчаливый субъект, немного замешкавшийся у лодки, вышел на берег и, подняв ивовую корзину, лежавшую на песке, направился к рыбной куче. Барский поспешил к нему на помощь с коромыслом в руках. Началась деятельная нагрузка лодки, но рыбы было так много, что вся она не могла поместиться.

-- Придётся ещё раз съездить! -- сказал Барский довольным голосом.

Перспектива возвращаться за рыбой с заимки на тоню не могла иметь ничего привлекательного, но его слишком радовало обилие добычи, чтоб опасаться лишней усталости. Молчаливый субъект, сбросив на дно лодки последнюю груду рыбы, вдруг остановился и опёрся грудью о борт. Лицо его побледнело как у мертвеца, синие губы дрожали, и зубы крепко стискивались, чтобы остановить предательскую дрожь. Глаза молчаливого субъекта были закрыты, так как он стыдился своей слабости и не хотел смотреть в лицо товарищу.

-- Поедем скорей! -- торопливо сказал Барский. -- Хрептовский, садитесь на вёсла, согреетесь!..

Хрептовский, перемогаясь, вошёл в лодку и принялся с ожесточением ворочать вёслами.

Лодка, несмотря на груз, так бойко перебивала течение, что через десять минут уже была на другом берегу против заимки, где просушивающиеся невода были растянуты на длинных двойных вешалках, походя на огромные куски грязно-серой паутины. Было совершенно тихо, только лёгкие поплавки неводов, свободно свешивавшиеся вниз, слабо и мелодично побрякивали, как будто к ним прикасались чьи-то невидимые руки. За рекой, на тоне раздавался плеск вёсел очередного карбаса. Где-то в глубине протока громко и тревожно кикал молодой лебедь, один из последних оставшихся, так как почти все лебеди уже улетели.

Заимка состояла из пяти избушек, сложенных из тонких брёвен, с земляным очагом посредине и широкой дырой над потолком, куда выходил дым. Четырёхугольные дыры окон были затянуты грязными платками, снятыми с головы обитателей. У одной избушки не было даже двери, и вместо неё висела бурая оленья шкура. Это и было обиталище только что приехавших промышленников, но прежде чем войти в свой дом, им нужно было переделать ещё много работы: вытащить и развесить для просушки невод, перетаскать рыбу из лодки в амбар, вычерпать воду, скопившуюся в лодочном днище. Барский, как только лодка опустела, уехал на другой берег за рыбой, а двое других принялись разводить огонь и варить чай.

Через два часа все трое спали мёртвым сном на лавках кругом огня, подостлав под себя оленьи шкуры и кое-какую рухлядь. На очаге тлели огромные суковатые корни, представлявшие ту выгоду, что их можно было не перемещать в течение нескольких часов, не опасаясь, что огонь погаснет. Всё свободное пространство над очагом было завешено мокрой одеждой и обувью, вывороченной наизнанку. Влажные травяные стельки, разложенные на одной из верхних грядок, издавали прелый запах, и время от времени мутная капля с шипением падала на угли, очень близко к тому месту, где стоял котёл с варёной рыбой, прикрытый сковородкой. Рядом с обувью висели ряды вяленой рыбы, которая докапчивалась в дыму, тоже время от времени посылая на угли светлые капли жира, вспыхивавшие языком тонкого и светлого пламени.

---------------------------------------------------------

Источник текста: Богораз В. Г. Колымские рассказы. -- СПб.: Товарищество "Просвещение", 1910. -- С. 97.

Распознание, подготовка текста, современная орфография: Евгений Зеленко, март 2014 г.

Оригинал здесь: Викитека.

Content

Тан-Богораз Владимир Германович
Рыбаки

Владимир Германович Богораз

Рыбаки