Гость волшебного мира. Книга первая: Незнакомец

Глава 1: Ведьма

Стенные ходики в избе пробили семь часов утра, когда Витя Совин, поёживаясь, вошёл на кухню.

Это был худой и смолистый, как чертёнок, мальчик двенадцати лет. Смугловатое лицо, которого, однако, усыпали веснушки. И стоило Вите снять шапку – все неизменно удивлялись, видя чёрную шевелюру, вместо ожидаемой рыжей.

Эффект каждый раз настолько потрясал окружающих, что и конопушек Витя совсем не стеснялся. Скорее даже переживал, что рано или поздно они сойдут на нет, как и у его отца в своё время.

Широко зевнув, Витя сел за стол, где стоял привычный завтрак – кружка молока и кусок хлеба.

Рядом лежала ещё луковица – мама вечно просила съесть хотя бы половинку – но Витя лишь забавно морщил нос. Ему, как и любому ребёнку, хотелось яблока или конфет.

Да только вот чуланы и кладовые в избе Совиных, стояли пустые.

И во всех домах деревни Караваево, что ютилась возле леса и реки – тоже. Голод начался тут почти сразу, едва разразилась война.

Сперва, она забрала на фронт отца – и больше никого из деревенских, остальные были старики. А через несколько недель почтальон доставил похоронку…

Последующие дни Витя помнил смутно – они прошли в каком-то сумраке или затмении. Мама плакала, а сам он будто бы окаменел. Затем, достав семейный альбом, взял оттуда папино фото. И долго-долго – почти весь июль – ходил, сжимая его в опущенной руке.

Селяне видели мальчика то бредущим по берегу реки Вьюнки; то понуро сидящим на холме, у опушки леса. Словом, везде, где он гулял с отцом два месяца назад, изучая окрестности деревни, в которой предстояло жить их семейству.

Он шел, как тень, не откликаясь на своё имя, и глядя лишь на фотографию отца. Или под ноги, потухшими глазами.

– В землю смотрит… – говорили меж собой старики. – К отцу просится…

Развеять горе могли бы сверстники, друзья. Но, Витя был единственным ребёнком в этой далёкой маленькой деревне.

Односельчане, тяжко вздыхая, несли его маме коржики и пирожки, как утешение. Но, время шло, и ничего не менялось, пока однажды, местная ворожея баба Сейда – суровая, угрюмая старуха – не дала Вите кулёк карамельных цветных петушков.

От вкуса их и аромата, где каждый леденец обладал своей, неповторимой изюминкой – кислинкой ли, пряностью, или сладкой искрой – становилось легче, боль уходила, и Витя постепенно возвращался к жизни.

Он чувствовал, что словно вынырнул из забытья, а с груди будто свалился тяжкий камень.

Когда горечь утраты притупилась и чуть поутихла, Витя спрятал фотографию отца во внутреннем кармане. И больше с ней не расставался.

Переодеваясь, он мог забыть в одежде что угодно: игрушку, или перочинный нож. Но фотография переходила с ним из старой куртки в новую всегда и неизменно.

А Витя, едва закончился последний леденец, вновь стал самим собой.

Деревенские неделю взбудоражено судачили об этом! У колдуньи бабы Сейды была слишком зловещая слава в округе, чтобы ждать от неё хоть какого-то доброго чуда! Ведьма с посохом – низкая, плотная, в тёмной телогрейке и диковинной шали, покрытой заплатками – вселяла только безотчётный суеверный ужас.

Но, скоро стало всем не до чудес, в Караваево пришли завоеватели – немцы.

Они вползли серой, гигантской колонной. Ревели машины, мотоциклы; грохотали в пыли сапоги. Солнце ослепительно блестело на мокрых от пота волосах непокрытых солдатских голов.

Поток шёл просто нескончаем. И Витя даже представить не мог, как вся эта огромная военная масса разместится в их крохотной деревушке.

Селяне, видно, думали о том же. По дворам быстро пронёсся слух, что немцы хотят вышвырнуть всех на улицу и занять даже сараи.

Однако, воинство прошло через деревню, не сбавляя шаг, оставив тут лишь хозяйственный взвод. Он сразу окружил село часовыми и действительно принялся хозяйничать в нём, будто у себя дома.

Взвод состоял из тридцати немецких солдат под командой двоих офицеров и отдельной кучки полицаев – десять человек: наших, русских мужичков, перешедших на сторону немцев.

Военная форма, им очевидно, не полагалась. Во всяком случае, одеты полицаи были в том, в чём, видимо, давно ушли из дома – мятые пиджаки, грязные брюки, засаленные рубахи и стоптанные сапоги. Лишь белая повязка «Polizei» на рукаве указывала, что эти жалкие, чумазые оборванцы – с немцами заодно.

Не полагалось им, должно быть и никакого оружия, кроме винтовок. Ни пистолетов, ни автоматов, ни гранат, которыми бряцали весёлые немецкие солдаты, Витя у полицаев не видел.

Зато, им полагалось очень много работы. Похоже, немцы их считали кем-то, вроде слуг.

Офицеры обращались с полицаями надменно и высокомерно, отдавая лишь резкие приказы. В то время как с солдатами смеялись на равных, и угощали сигаретами.

Солдаты относились к полицаям попроще: коряво окликали по именам; добродушно хохоча, давали пить из своих фляжек.

Но, полицаи и с солдатами чувствовали себя несвободно. На шутливые оклики оборачивались нервно. Фляжки принимали с несмелой улыбкой, словно ожидая подвоха.

«Зачем они тогда к немцам пошли?» – недоумевал Витя, глядя, как полицаи спешно строятся на солнцепёке, повинуясь команде офицеров.

Солдаты в это время, отдыхали, развалясь у колодца – в ожидании сменить часовых. Приказ о построении их, поэтому нисколько не касался. А ещё наверно потому, что задача, которую офицеры ставили полицаям – была годна лишь для прислуги. И называлась – грабёж деревни.

Караваево вмиг наполнилось криками, плачем и треском вышибаемых дверей. Поочерёдно обходя дворы, полицаи изымали коров, свиней, овец, гусей и прочую живность, разве что кроме кошек и собак.

Закинув винтовки за спину, они суетливо возились в стойлах и хлевах. Под задорный солдатский смех гонялись за курами и визжащими поросятами.

Офицеры шли следом и бесстрастно указывали стеком, что ещё нужно взять.

Домашней птицей и скотиной отъём отнюдь не завершился. Завоеватели проголодались и есть уже хотели прямо сейчас. Поэтому, после сараев, полицаи полезли в дома.

Всё готовое съестное они не глядя выметали подчистую и бегом тащили к колодцу, к ногам гогочущих солдат. В пять минут там выросла великая груда изобилия. Витя часто её теперь вспоминал, когда в желудке урчал тоскливый голод.

Хлеб и сочное мясо, картошка и ломтями пироги, чугунки со щами, россыпи варёных яиц, соленья, варенье, мочёные яблоки – это был настоящий пир горой, как в сказке.

Отдельными рядами в тени, угодливо построенные, ждали кувшины с мёдом, молоком, домашним квасом и компотом.

А у заборов своих изб стояли притихшие старики. И потерянно смотрели на буйное солдатское веселье пирующих.

Трещали, ломаясь, куриные кости жареных окороков. Во все стороны летели объедки хлеба и куски пирога. Хрустела на зубах редиска, и брызгали струи помидорного сока. Квас, компот и молоко рекой лились по подбородку.

Солдаты зычно смеялись, чавкали за обе щёки, вытирали жирные пальцы об домотканые, вручную вышитые полотенца. И жизнерадостно скалясь, призывно махали деревенским.

– Эй! Не стой там! Тоже ест иди! – гортанно кричали они сквозь сытый хохот.

Лишь полицаев не звали на пир. Те, всё так же под присмотром офицеров, по-прежнему шерстили избы. Теперь они опустошали все припасы, не оставляя ничего.

Зверски круша двери кладовок, полицаи волокли наружу мешки с мукой и крупами. Вскрывая крышки погребов, катили бочки квашеной капусты, кадушки с огурцами и белые банки топлёного сала со шкварками. Отбирали весь сахар, соль, перец, сушёные фрукты, кульки макарон и даже лавровый лист.

Это уже было страшнее отъёма кур и вареной картошки.

Деревню обрекали на голод не в самое ближнее время, а прямо сегодня, сейчас! А сверх того – ещё громили в щепки и переворачивали всё, что видели в домах, стремясь добраться до любых углов, где мог бы быть тайник или скрытый подпол. Старики в отчаянии заголосили громче.

Свой настоящий страх тогда познал и Витя.

Как только в дальних избах послышались первые крики вперемежку с диким грохотом, мама схватила его за плечо:

– Скорее, домой!

Стремглав они кинулись меж заборов и влетели на своё крыльцо, когда во двор их соседки, бабы Сейды, уже входили трое полицаев. Ещё двое сразу же направились к дому Совиных. Витя с мамой едва успели вбежать в кухню.

– Мама, прятать?! – лихорадочно спросил Витя, кивнув на жестяные банки с крупой.

– Наоборот! Доставать! – крикнула мама и спешно начала распахивать все шкафчики в серванте.

В сенях с силой хлопнула дверь, загрохотали сапоги и через секунду в кухню ввалились те двое полицаев.

Мама быстро обернулась к ним.

– Пожалуйста, не ломайте ничего! Мы сами вам всё отдадим! – проговорила она второпях.

Первый полицай – низкорослый и круглый, как репка – бросился к серванту, мимоходом оттолкнув Витю с дороги. Упав на колени, Репка тут же принялся сгребать пакеты с рисом и пшеном, что стояли в нижней тумбе.

Второй – худой и щуплый, дохлый, его все звали Шнурком – стоял в дверном проёме и жадно рыскал глазами вокруг.

– Открывай погреб! – крикнул Репка маме, кидаясь от серванта к стенным полкам, где были разные приправы.

– Там пусто. Я покажу! – выдохнула мама.

– Пожрать чего-нибудь есть? – хрипло пролаял, наконец, Шнурок и сглотнул.

В глазах его сверкал голодный блеск, а руки мелко, судорожно дрожали.

– Так ваши у колодца же едят… – простодушно удивился Витя.

– Заткнись! – взъярившись, вдруг, гаркнул Шнурок. – Поумничай ещё!

Мама испуганно прижала к себе Витю обеими руками.

– Вы ведь забрали все продукты – сказала она Шнурку. – У нас у самих не осталось.

– Муж твой где? – окликнул её Репка, сложив на полу всё, что вытащил из ящиков и полок. – Против немцев воюет?

– Он погиб! – быстро ответила мама.

– Его убили… – процедил Витя, исподлобья посмотрев на Репку.

– Мгм, одним воякой меньше! – криво усмехнулся Шнурок.

Витя метнул в него жёсткий, ненавидящий взгляд. Словно почувствовав это, мама торопливо закрыла Витино лицо ладошкой и стала нервно гладить по лбу, по волосам.

– Семья солдата Красной армии – удовлетворённо кивнул Репка. – Собирайтесь. Пойдём к офицеру.

– Зачем…? – едва слышно вымолвила мама.

– За награждением! – опять взбесившись, заорал Шнурок и ринулся к маме с Витей через кухню.

Мама сильнее стиснула Витю – ему даже трудно стало дышать. Витя же сжал кулаки, твёрдо решив сейчас драться.

Но, в этот момент, в сенях раздался быстрый топот. Дверь кухни распахнулась от удара ногой. Вовнутрь ворвался третий полицай – совсем ещё молодой и до крайности взволнованный.

– Слышьте?! Там бабка эта… ведьма, никого к себе не пускает! – сходу заорал он, выпучив глаза и тыча на окна.

Витя вмиг сообразил, что это про бабу Сейду.

Репка и Шнурок живо повернулись к молодому.

– Что… Прямо так и не пускает?! – оторопело спросил Репка.

– Так шлёпните её и всё! – рявкнул Шнурок.

– Да она не то чтоб не пускает…! Она… – молодой запнулся, явно не зная, как понятней объяснить.

– Что! – ещё громче проорал Шнурок. – Колдует, что ль стоит?!

– Не знаю… – молодой совсем смутился под его свирепым взглядом. – Но, смотрит так, что жутко.

Шнурок, помедлив миг, непонимающе переглянулся с Репкой. Тот, усмехнувшись, пружинисто вскочил с корточек.

– Дал Бог помощников… Пошли! – мотнул он головой Шнурку, и оба двинулись к выходу, снимая с плеч винтовки.

– Забирай это всё! – велел Шнурок молодому, указав на скромную кучку изъятых у Совиных припасов.

И не задерживаясь, вышел из кухни вслед за Репкой. Похоже, весть о бабе Сейде настолько поразила их обоих, что они совсем забыли про семью солдата-врага.

Едва захлопнулась за ними дверь в сенях, как Витя тут же рванулся следом.

– Витя! Куда?! – только и успела крикнуть мама ему в спину, да он уже промчавшись через тёмные сени, соскакивал с крыльца на солнечный двор.

Изба бабы Сейды была в сотне метров, и возле хилого её трухлявого забора стояли, озираясь, двое полицаев. Репка и Шнурок шли прямо к ним, с винтовками в руках.

Витя Совин кинулся к калитке. Из дома выбежала мама.

– Витя! – крикнула она надрывно. – Стой, я сказала! Не ходи!

Но Витя, не оборачиваясь, вылетел на пыльную дорогу и побежал во весь опор к избе таинственной соседки.

Его влекло тогда не любопытство. Хоть пару месяцев назад одно это и стало бы причиной: что сделает ведьма с наглецами? Одолеют ли они её вообще?

Теперь же, после вкусных леденцов бабы Сейды Витю холодил лишь страх: неужели колдунью убьют? Вот так вот просто – из винтовки? За мешок муки?!

Впервые в жизни он боялся за чужого человека, как за маму или за отца. Это было необычно, странно даже ему самому! Двенадцатилетний мальчик не мог тогда ещё понять, что начинает взрослеть…

Репка и Шнурок скорым шагом подходили к полицаям у забора. Баба Сейда с посохом стояла на крыльце, и сурово смотрела на вооружённое столпотворение возле своего двора.

– Что тут?! Бабку вам с дороги не убрать?! – загремел Шнурок на двоих полицаев, нервно озиравшихся вокруг.

– Я и не мешаю – спокойно произнесла вдруг баба Сейда низким, глухим голосом.

Шнурок замер, воззрившись на ведунью. И только сейчас, похоже, обратил внимание, что эта плотная старуха, замотанная в тяжёлый, залатанный платок, совсем не преграждала вход в избу. Она стояла рядом с дверью, и даже в паре шагов от неё.

Шнурок недоуменно посмотрел на полицаев.

– И я не понял! И чего? – проговорил он ядовито.

– Но, если войдёшь, пожалеешь – не повышая тон, сказала баба Сейда.

Шнурок мелко вздрогнул и повернулся к ней.

– Всё, что было на обед и ужин, я сама вам отдала. Больше брать не позволяю! – строго отчеканила колдунья.

Шнурок остолбенел, уставившись на бабу Сейду.

– Не позволяешь? – удивлённо спросил Репка. – А если сами возьмём?

– Возьмёшь без спросу, худо сотворю – сразу ответила она, глядя на Репку в упор.

И – то ли тень набежала на её лицо, но глаза колдуньи вдруг, начали чернеть. Будто зрачки становились шире.

И миг спустя, со стороны, из-за забора, Витя уже видел настоящую, живую ведьму со страшными как тьма, глазами.

Мороз продрал его по коже: и вот у этого кошмарного нечто он взял леденцы? Тут только и стало понятно, почему шепталась вся деревня!

Репка и Шнурок, стоявшие поближе, отшатнулись. Однако, тут же тень как мелкой рябью сошла с лица бабы Сейды, придав ей прежний облик. Шнурок и Репка застыли столбами, а Витя оглянулся на двух других полицаев.

Но, те на бабу Сейду не смотрели. Они всё больше озирались по сторонам. И один, вдруг, сдавленно охнул, увидя в конце улицы надзирающего офицера со стеком.

– Мужики… – пролепетал он.

Офицер неторопливо шёл меж домов, точно прогуливался. Казалось, ему и дела нет до грабежа деревни. Отовсюду неслись истеричные крики и вопли, во всех дворах мельтешили причитающие старики – а офицер лишь помахивал стеком на ходу, как это делают от скуки.

Но, тут он увидел толпу возле ворот бабы Сейды. И нарочито замедлил шаг.

Полицаи занервничали. Офицера они боялись сильнее, чем ведьмы – это было видно хорошо.

– Давайте… Надо что-то делать…! – второй полицай заметался у калитки, но так и не решился войти.

Меж тем, офицер вообще встал посреди дороги, легонько хлопая стеком по ладони. Он с брезгливым интересом наблюдал за четвёркой перепуганных полицаев, а баба Сейда со своего крыльца сверлила их тяжелым, мрачным взглядом.

Шнурок быстро облизал пересохшие губы и оглянувшись на офицера, заорал бабе Сейде, что есть сил:

– Какое «худо»?! Чего ты мелешь?! Ну, делай, давай! Давай! – и врезав ногой по калитке, ворвался во двор.

Полицаи обомлели, один даже хотел перекреститься.

Баба Сейда же, не шелохнувшись, стояла на месте.

– Сделаю – веско сказала она. – Всему своё время.

– Ха! – дико крикнул Шнурок. – А если я так?!

Он резко клацнул затвором винтовки и вскинул её к плечу, поймав колдунью на прицел.

Витя судорожно вцепился пальцами в гнилые доски забора и поперхнувшись, перестал дышать.

Полицаи, забыв про офицера, смотрели теперь только на ведьму.

Сам офицер тоже замер вдалеке, прекратив играться со стеком. Не зная в точности, что тут происходит, он просто с любопытством ждал, как поведёт себя прислуга. Станет ли стрелять и убьёт ли кого?

– Всажу прямо в лоб, и чего?! – проверещал Шнурок. – Тоже будет худо?!

– Тогда и тебе будет смерть. Через девять дней – всё так же негромко, но твёрдо, ответила баба Сейда.

И тёмные глаза её при этом были неподвижны.

Шнурок выдохнул – шумно и протяжно. Винтовка мелко тряслась в его руках. Над головой Шнурка, невесть откуда, начала кружиться и лениво жужжать большая синяя муха. Нервно отмахнувшись, Шнурок торопливо посмотрел на офицера вдалеке. Тот опять легонько постукивал стеком по ладони.

– Да к ч-чёрту!!! – яростно процедил Шнурок, рывком закинув винтовку на плечо. – Я в это не верю. Идёмте все!

И решительно двинулся к крыльцу. Баба Сейда неподвижно смотрела, как он с топотом взбегает по дощатым ступеням.

– Помни про худо – лишь кратко заметила она.

– Пошла вон! – в бешенстве выпалил Шнурок и повернулся к полицаям, всё ещё стоявшим у калитки. – Я один таскать не буду! Кто идёт со мной?!

Секунду помявшись, от кучки отделился Репка и вошёл во двор. Остальные стояли, точно приросли к земле.

Офицер вдалеке по-прежнему игрался со стеком.

– Я вам вечером припомню! – прорычал Шнурок двоим полицаям и развернувшись, остервенело пнул входную дверь.

Витя напрягся, ожидая за порогом что угодно после ведьминых угроз. Однако, там были обычные, тёмные сени.

Правда и они теперь казались похожими на чёрную дыру, или зев чудовища. Шнурок стремительно вошёл в проём и исчез во тьме, словно ступил в гигантскую раскрытую пасть.

Во дворе настала тишина. Витя приготовился услышать вопль из темноты, или треск провалившегося пола. А может тяжёлый удар рухнувшего сверху бревна.

Но, по дому стучал лишь раздражённый быстрый топот. Потом, загрохотало пустое ведро, и резко скрипнула вторая дверь. Через миг, в одном из окон – в комнате – мелькнул силуэт Шнурка.

Тогда и Репка, чуть помедлив, поднялся на крыльцо.

Баба Сейда отрешённо смотрела куда-то в землю, словно отгородившись от происшедшего.

Двое полицаев робко переступили через калитку.

– Захар… – окликнул один из них Репку. – Может мы… Давайте, вы через окно нам всё передадите… Чего топтаться-то там вчетвером…? – забормотал он, трусливо поглядывая на бабу Сейду.

Ничего не ответив, Репка вошёл в избу.

Баба Сейда же молча спустилась с крыльца и двинулась вон со двора – лишь посох тихо постукивал по земле.

Позади неё, в окне за стеклом возник Шнурок и толкнул ладонью раму, но створки не открылись.

Перекосившись от гнева, Шнурок скинул с плеча винтовку и жёстко врезал по раме прикладом. Раздался глухой удар, колыхнулись стёкла – окно по-прежнему не поддалось.

Тогда Шнурок ударил с размаху, сильнее и злее. Сухо треснула древесина, створки резко распахнулись во всю ширь, а затем пружинисто схлопнулись обратно. И окно взорвалось россыпью мелких осколков.

Полицаи во дворе пригнулись, как присели. Шнурок едва успел вскинуть ладони, с грохотом уронив винтовку. Сотни стеклянных иголок вмиг посекли его ладони и пальцы, во все стороны брызнула кровь. Шнурок истошно заорал, бешено тряся руками. Но, ведьма даже не обернулась на ходу.

Шнурок исчез в оконном проёме, слышны были только его дикие вопли. Два полицая попятились.

– Бабуся… – жалобно зачастил первый, когда колдунья проходила мимо. – Нам ты не сделаешь худа…? Ведь мы ж не заходили!

Баба Сейда, сурово глянув на него, вышла за калитку. И тут же увидела Витю, прижавшегося на корточках к забору. Витя поднял на неё глаза и несмело улыбнулся. Ведунья смотрела холодно и строго.

– Уведи его домой! – бросила она кому-то за спиной Вити и отвернувшись, пошла прочь.

Витя быстро обернулся – прямо за ним стояла мама, встревоженная, напуганная, теребившая кончик кофты в руках.

А баба Сейда пошла по дороге вдоль деревни.

Миг спустя из её избы выскочил Шнурок, без винтовки. Одна рука его была кое-как обмотана окровавленным платком. Испуганно и в то же время, зло скуля, он выбежал со двора и помчался в другую сторону, к реке, зубами выдёргивая мелкие осколки из ладони. Полицаи растерянно глядели ему вслед.

– Оставил свою кровь у ведьмы в доме… Будет худо ещё больше… – пробормотал второй полицай.

Из окна выглянул хмурый Репка.

– Чего встали? Принимайте… – и скинул на землю первый мешок. – Живее! – прикрикнул он, увидя, что полицаи медлят.

И начался грабёж ведьминого дома. На первый взгляд, казалось, будничный, обычный, как у всех вокруг.

Только полицаи во дворе то и дело вздрагивали от любого звука в избе бабы Сейды. Да Репка позже вышел мрачный, молчаливый, погруженный в свои мысли. Про Совиных в тот день он так и не вспомнил.

Да впрочем, было уж ему не до того – офицеры нашли прислуге новую работу, велев, вместо обеда замерить местные поля и огороды.

Под присмотром офицеров полицаи так же сосчитали все яблони и сливы, кусты крыжовника, смородины и облепихи.

Офицеры неотступно следовали рядом, делая расчёты у себя в листках.

А потом был общий сбор деревни. Селян переписали поимённо, для постановки на учёт в комендатуре.

И объявили им – ошарашенным, ограбленным и разорённым, что их земля и урожай с неё, отныне собственность немецкой армии, чья часть сегодня тут прошла.

И всем окрестным деревням вменялось кормить эту войсковую массу, разместившуюся на базе леспромхоза, в соседнем посёлке Котлы.

И потому, согласно офицерским расчётам, от Караваево требовалось сдать к осени почти весь урожай.

Кроме того, увозя с собой караваевский скот, немцы оставили корову Дарью, двух молочных поросят и десяток кур, которые предоставлялись деревне в аренду.

От коровы было велено сдавать по три ведра молока ежедневно, от кур – по одному яйцу с каждой в день. Поросят же надлежало откормить к Рождеству на офицерский стол и чтоб по триста килограммов туша.

А сверх того – увидя рядом лес и реку Вьюнку – завоеватели добавили в список поставку рыбы и лесных ягод.

После чего, хозяйственный взвод, наконец, покинул деревню, гремя и пыля доверху забитыми грузовиками.

Полицаи в кузовах спешно жевали, разламывая остатки пирогов друг у друга в руках. Шнурок, в дальнем тёмном углу, баюкал туго перебинтованную кисть.

Старик же, староста, потрясённо глядя в оставленный ему список налогов и сборов, тихо бормотал:

– Это, бабоньки, уже не голод. Это – верная смерть…

Глава 2: Лес

На дне кружки ещё оставалось немного молока – ровно для последнего куска хлеба. Луковицу Витя, по-прежнему, будто не видел. Хоть голод и терзал его желудок, но не настолько, чтоб заставить есть всё подряд.

Мама сильно переживала из-за Витиных, как она считала, привередливых капризов.

– Ничего, зима это исправит – сказал ей староста в один из дней.

И мама, вздрогнув, побледнела, как в Караваево теперь бледнели все, при мысли о грядущей зиме. Ведь с ней, рука об руку, приближалась та самая, верная смерть. Её зловещая тень – призрак голода-убийцы – застыла над деревней сразу, едва староста прочёл немецкий приказ. Будто его длинный текст был произнесённым вслух опасным чёрным заклинанием.

И пусть, кругом, на первый взгляд, казалось, ничего не изменилось. По-прежнему стояло солнечное лето. Цвели цветы, жужжали пчёлы и зрели яблоки в садах. Царил покой.

Короткое затишье рухнуло, как только староста, свернув немецкую бумагу, произнёс:

– Держаться надо теперь вместе. Иначе, перемрём…

И тут всё завертелось ураганным кувырком. На Караваево опять обрушились гомон, гвалт и суета.

Селяне кинулись сгребать в своих чуланах, погребах остатки съестного и тащить их к старосте в дом. Его изба отныне стала общим складом.

Деревня превратилась в суетливый, быстрый муравейник.

Старики торопливо сновали с мешочками и торбами туда-сюда, обратно.

Совиным на этот склад было нечего нести – полицаи выгребли у них продукты подчистую.

– Значит, будем помогать рабочей силой! – решила мама.

Витя бегал по соседям, забирал коробки да тюки и волочил всё к старосте во двор.

Мама же, со старостой и его братом Трофимом, колотила навесные полки на складе. Втроём они собирали и глухие деревянные короба, обшивали их внутри листами железа – тут стали прятать от мышей пакеты с крупами и мукой.

Стеклянные банки решили беречь для солений и консервов.

– Если будет из чего их делать… – с тяжким вздохом прибавил староста, оглядывая склад по окончанию сбора припасов.

Заготовок вышло очень мало, хоть и скребли по сусекам целый день. Но, здесь теперь хранилась жизнь деревни.

Любой кусок – даже мизерную крошку – ежедневно делили на всех. Доля получалась очень скромной – едва-едва чтобы хватало сил работать – готовить корма свиньям и корове.

Обернулось, правда, так, что Дарья, поросята и куры тоже начали делиться своим кормом с деревней взамен.

У поросят забирали по нескольку мелких клубней с той картошки, что для них оставили немцы.

От Дарьи с каждой дойки черпали кружку молока, отдавая на семью поочерёдно. Благо, немцы полноту ведра не замеряли.

Ну, а от кур деревне доставалась горсть зерна – от дикой ржи, что стали собирать отныне им повсюду. До той поры её, растущую то тут, то сям – как будто бы не замечали. Зачем, когда в магазине в соседнем посёлке всегда была пшеничная мука?

Теперь же, в ход пошли вручную молотые ржаные отруби, а стебли вперемежку с сеном получала корова.

Поэтому, и тёплый хлеб и сладкое, парное молоко, которыми сейчас завтракал Витя, одинаково пахли рожью…

На кухню вышла мама, кутаясь в пуховый платок. Стоял октябрь, самое начало – и по утрам в избе уже было ощутимо зябко, предстояло ещё запасать и дрова.

– Мам, чего ты встала? Я и сам тут всё один! – упрекнул её Витя.

Мама грустно улыбнулась, подойдя к столу.

– Доедай – кивнула она на остатки хлеба с молоком. – И застегнись потеплее, как станешь выходить.

– Мгм! – Витя забросил в рот последний кусок, тут же запил его последним глотком и принялся азартно жевать с аппетитом.

Мама ласково поворошила Витину шевелюру и глянула в окно. На улице сплошной стеной белел туман. Он как молочная река, окутывал ближние чёрные избы завесой. Казалось, будто в белоснежной пелене тут и там одиноко дремлют старые, косматые гиганты, грузно склонясь мощными тушами к земле.

Дальних же домов и вовсе было не видно. Лишь смутно темнел густой лес зловещим, но сказочным фоном за пределами деревни.

В прежние дни Витя любил смотреть на туманное поле ранним утром – там паслась всегда белая лошадь. Проступая очертаниями в призрачной дымке, она сама казалась сотканной из тумана.

Где ж то сейчас эта лошадь старосты, угнанная вместе с остальным деревенским скотом…? Возит ли телегу, тянет ли орудийный ствол, или пошла на жаркое давно…? Вся жизнь вот так переменилась, как по мановенью…

– Баба Сейда точно ещё не ушла? – спросила мама, мельком посмотрев на избу соседки, полускрытую туманом.

– Да точно – дожёвывал Витя. – У неё б тогда калитка по другому была закрыта.

– Ладно… – вздохнула мама, и открыв шкаф, принялась вынимать оттуда две большие, сухо потрескивавшие плетёные корзины.

И в этот момент баба Сейда вышла на крыльцо своей избы.

– Мам, она на улице уже! – всполошился Витя, выскочив из-за стола.

Баба Сейда меж тем, повесив замок на дверь, стала осторожно спускаться по ступеням, опираясь на посох. В другой руке она держала маленькое лукошко.

– Мам, скорее! – Витя бросился к корзинам.

– Подожди! Возьми в дорогу – мама быстро положила тонкий свёрток в одну из плетёнок.

Там – мальчик знал – был ещё один кусок хлеба. Нетерпеливо гарцуя на месте, Витя застёгивал полупальто.

А мама, взяв со стола луковицу, попыталась положить её в корзину – к свёртку с хлебом.

– Мама! Ну, не буду я его есть! – Витя хапнул обе корзины и побежал к двери.

Снаружи, баба Сейда тоже двинулась к калитке через двор, тяжело переваливаясь медвежьим шагом.

– Витенька, смотри там осторожно! – крикнула мама ему вслед. – Не попадись ей!

– Не попадусь, она глухая! Да ещё туман! – Витя дёрнул кухонную дверь, нырнув в тёмные сени.

На улице было свежо и по волшебному загадочно и бело.

Кругом стояла тишина. Скрип дверных петель в ней прозвучал особенно громко, когда Витя выскочил из дому на мокрое крыльцо. Бросив взгляд на дорогу, он различил силуэт бабы Сейды, через миг уже пропавший в тумане.

Сжимая две свои громадные корзины в одной руке, Витя торопливо протиснулся через калитку в узкую щель. И прежде чем её захлопнуть, мельком оглянулся – в крошечном окошке избы за мутным стеклом стояла мама.

Раньше, в первые дни, она неизменно шла провожать его аж до самого леса. И всю дорогу бесконечно поучала то не забывать зарубки на деревьях делать, то держаться у реки, то стеречься бабы Сейды. Да перед тем, как отпустить, ещё помногу раз то воротник у Вити поправляла, то запахивала ему куртку поплотнее, получше надевала шапку.

Однажды, это кончилось всё тем, что Витя упустил бабу Сейду, поздно войдя в лес. И долго кидался то вправо, то влево меж деревьев, пытаясь напасть на её след. Хотя и понимал, что это бесполезно – и на болотах и в лесах все ведьмы у себя как дома. Они там знают тайные дороги, и подчиняется им каждый зверь.

Уж баба Сейда много раз всем это подтверждала, за ней ходить в лесу боялись.

С колдуньей, впрочем, и в деревне лишний раз старались не встречаться. Её изба – старая, просевшая, скошенная набок, стояла в Караваево на самом отшибе у подножья лесной чащи.

Как и изба Совиных, что по соседству. И ту и другую, говорят, построили в одно время.

Но ведьмин дом при этом выглядел намного старше. Вечно тёмный, будто сырой, он поздно вечером и ночью почти сливался с мраком, поглощавшим чёрный лес. Тогда как изба соседей – напротив, хорошо и ясно выделялась на фоне мощных сосен.

Селяне объясняли эту зловещую странность колдовством, которым пропитаны стены жилища бабы Сейды. В доме рядом с ней никто никогда не селился.

А в мае месяце приехали Совины – отец должен был работать в леспромхозе, в соседних Котлах. А мать – преподавать там в школе, куда определили и Витю.

Разместить новичков оказалось негде, кроме как возле ведьмы – других свободных изб в деревне не имелось.

Соседей своих баба Сейда явно невзлюбила. На первое весёлое и дружное приветствие семейства старуха тяжело остановилась у разделительного забора. Сурово посмотрев на мать, на Витю, упёрлась свинцовым взглядом в отца.

– Зачем ты их в такую глушь сюда привёз? – низким, недобрым голосом сказала ему ведьма с явным упрёком.

И круто развернувшись, пошла к себе в дом, с того дня относясь к Совиным совершенно безразлично.

Зато у Совиных интерес появился к колдунье, едва мама увидела её огород. Он буйно цвёл и наливался плодами как ни у кого в деревне. И караваевцы все подтверждали – у бабы Сейды тут лучший участок.

Тем удивительнее, что земля колдуньи была как и у Совиных – глина, песок, да чёрно-серая пыль. И ничем никогда баба Сейда её не удобряла.

Преодолев робость перед зловещей, угрюмой старухой, мама пыталась её расспросить и может поделиться секретом.

– У тебя не выйдет – был краткий ответ бабы Сейды.

– И не докучай ей лучше! – с опаской шептали Витиной маме остальные селяне, когда все сажали картошку, помогая двор двору поочерёдно.

Баба Сейда же управлялась у себя всегда одна. Неспешно выкопав лунку, она делала в ней углубление, ткнув посохом в дно. Затем, бросала туда клубень и засыпала землёй.

Этот ритуал колдунья повторяла раз за разом, и ботва на её картофельном участке прорастала гораздо раньше, чем у остальных. Была она зеленее, крепче, с ровными листками. И никакая огородная тля её не грызла.

Огурцы и помидоры баба Сейда растила под открытым небом без всяких теплиц и рассады. Ткнув тем же посохом в землю, она бросала в ямку семечку следом и через пару дней появлялись первые всходы.

Надеяться познать все эти секреты, а уж тем более ими овладеть – простому смертному нечего было и думать. Просить же помощи у бабы Сейды опасались. Кто знает, чего ведьма потом потребует взамен…

Но, этим летом пришлось решиться.

И вся деревня с опаской и надеждой собралась у двора колдуньи, глядя на её разорённый полицаями дом.

– Может и платы меньше попросит? – робко предположила жена старосты, Пелагея. – Все вместе ж пострадали…

– Что вам? – раздался позади толпы хмурый голос.

Все, вздрогнув, обернулись. Баба Сейда стояла посреди дороги, опираясь на посох и хмуро глядела на своих односельчан. Староста показал колдунье немецкие расчёты.

– Не хватит урожая… Только немцам всё отдать… А самим с голоду сдохнуть – отчаянно простонал он.

Баба Сейда молча смотрела на него в упор не мигая.

– Матушка… Можно ль так, чтоб уродилось в этот год всего побольше…? – староста нервно мял бумагу с приказом. – Ты же можешь! А мы уж… Что велишь…

Все селяне за его спиной замерли, боясь вздохнуть. Зато вздохнула ведьма – тяжко, шумно и горько.

– Поздно – глухо сказала она. – Это весной делать надо.

– Весной…?! – зашептались в растерянности старики меж собой по толпе.

Баба Сейда же молча двинулась через людское скопление к себе во двор. Все перед ней лишь безвольно расступались.

– И что ж нам теперь…? – выдавил староста ей вслед.

– На корм переходить, на подножный – ответила ведьма.

– На какой! – воскликнул староста, тряхнув листком. – Они же всё изымают!

– Прочти бумагу получше – сурово отозвалась баба Сейда. – Найди, чего в ней нет.

В длинном списке немецких поборов не оказалось грибов. Соседи из Котлов подтвердили, что немцы и правда, не берут их. Может брезгуют или боятся, но в грибах теперь было спасение! Во всяких – и в благородных и простых, и даже тех, что съедобными раньше считались с большой оговоркой.

В последующую неделю селяне начисто выкосили все грибные места вокруг деревни. Половину собранного Витя знал лишь, как поганки – страх внушал даже сам их вид.

Но, на вечерних переборках старики уверенно и веско обсуждали как вываривать, выпаривать, сушить, солить и с чем смешивать все эти трутовики и фиолетовые паутинники.

Каким-то особым, шестым чувством Витя понимал, что в ход идут рецепты из очень давних и тёмных времён, известные сегодня только старожилам деревень. И становилось жутко.

Ещё страшнее ж было от того, что всех грибов, какие удалось собрать, не хватит и на ползимы.

– Картошки-капусты к ним ведь не будет… – напоминал староста, тяжко вздыхая. – А сморчки да шишкогрибы сами по себе много сытости не дадут.

Ближайшие леса же стояли пустые, не особо помогал даже дождь. Уходить за грибами нужно было дальше, почти на весь день. Но, и оттуда возвращались, хорошо, если набрав хоть полкорзины.

– Лес истощился – говорили старики. – Много просим, отдыхать не успевает.

И только баба Сейда день за днём приходила с полным лукошком. И были в нём сплошь боровики, подберёзовики и лисички. И в общий котёл она их, конечно, не ссыпала. А просить поделиться грибными местами к ней не совались, знали, что бесполезно.

Даже в такое тяжёлое, чёрное время, ведьма держалась сама по себе.

Лишь однажды, брат старосты, Трофим, решился выследить в лесу бабу Сейду. Вернулся он через сутки – едва добрёл, изодранный и мокрый, поседев и постарев ещё лет на десять.

Сперва, рассказывал Трофим, всё обстояло хорошо и гладко. Скрываясь за деревьями и кустами, он неотступно двигался за ведьмой сквозь чащу и буреломы. Ему удалось даже обойти пару хитрых прогалин, где баба Сейда могла его заметить.

С каждым часом колдунья шла всё быстрее, петляя меж толстых стволов. Трофим поспешал, перед глазами мелькала её приземистая, плотная фигура, нырявшая в листву. Деревья, ветви, кустарники, поваленные корни и паутина на лицо, зелёные, жёлтые и багровые листья, колючие иглы ёлок, широкие лапы елей и сосен, юркие ящерки, шныряющие из-под ног – всё смешалось разом в пылу скорой ходьбы по лесу.

Опомнился Трофим, когда земля под ногами, вдруг, начала проседать и прогибаться, зыбко бултыхаясь, как живая. И дико глянув по сторонам, он обнаружил, что стоит посреди болотной топи. Вокруг простирался волнистый ковёр толстого мха до горизонта. Небо ж над болотом стремительно и страшно чернело от наступающей ночной тьмы и сплошной, грозовой тучи. А бабы Сейды как не бывало.

Трофим панически стал кидаться в одну сторону, в другую. Мох угрожающе пружинил от каждого его шага, грозя провалиться. Пузырилась под сапогами мутная вода, и сгущался сумрак. Стемнело очень быстро, и настала мёртвая, звенящая тишина, Трофим в ужасе замер.

Вслед за тем в ночи бесшумно полыхнуло. Ослепительная, яркая вспышка молнии в мгновение озарила болото, и Трофим отскочил, едва не рухнув. Прямо перед ним стояла баба Сейда в одном шаге, и хмуро смотрела на него в упор.

Трофим хотел кричать, но поперхнулся, вспышка погасла.

И тут же снова блеснуло белым бесшумным взрывом. Трофим опять увидел ведьму, но была она уже далеко, метров двести от него, непостижимо как, успев там оказаться.

Болото снова погрузилось во тьму. Трофим стоял, боясь пошевелиться. Очередная молниеносная вспышка осветила всю топь мертвенным светом. Колдунья с посохом удалялась к далёкому, едва различимому лесу, который тонул во мраке. Небосвод погас, и тут же снова озарился на мгновение светом адской молнии. В её всполохе Трофим успел различить цепочку следов во мху, тянувшуюся за бабой Сейдой.

Задыхаясь и чуть не плача, он ринулся по шевелящемуся ковру, ступая след в след. Над головой сверкали вспышки в абсолютной, страшной тишине, освещая Трофиму дорогу. Вверх, на клубящиеся чёрные тучи он даже боялся глянуть, поминутно ожидая грохота грома. Тёмный силуэт бабы Сейды там вдалеке, слился с неподвижной стеной такого же, тёмного леса.

Под ногами чавкало и хлюпало, сапоги погружались в жижу сперва по щиколотку, потом глубже. Не выдержав, Трофим ускорил шаг, а после побежал. Топь перекатывалась волнами, словно Трофим мчался по загустевшей корке киселя.

Пару раз он проваливался по колено, но рвался вверх, хватаясь за кочки – меж пальцев явственно скользнула змея, её аспидная спина сверкнула чешуёй в яркой вспышке.

Когда Трофим, наконец, привалился к огромной сосне на границе болота и леса, в небе рванул гром, как чудовищный удар молота об каменную глыбу. Пошёл сильный ливень. Трофим лежал, уткнувшись в землю и до утра не шевелился. А после, обессиленный, побрёл в деревню, придя домой лишь к ночи.

С тех пор в Караваево отпали даже самые робкие мысли извлечь из бабы Сейды пользу хотя бы тайком. Тем более, что на сбор грибов теперь времени не оставалось: наступала пора ягод, орехов, рыбы и прочего, что было в списке поставок немцам.

А кроме того, в лесах началась охота. Завоеватели устроили поголовный отстрел всего живого, как продолжение войны. Лосей, кабанов, глухарей и зайцев извели под корень. Взорвали даже бобровую плотину.

Особые счёты у немцев были почему-то с волками. Но, умные эти звери, хорошо зная родной лес, попадались чужим охотникам редко.

Не уступал им в хитрости и местный медведь. Его след не могли взять даже немецкие овчарки и те офицеры, что считали себя следопытами.

Беспощадная немецкая бойня стала ещё одной причиной, по которой уходить далеко за грибами теперь было опасно. В пылу охотничьего гона немцы с не меньшим азартом кидались преследовать попавшегося им грибника, будь он хоть старик или ребёнок. В Котлах уже дважды приносили подвешенных на палке, как подстреленных оленей, ровесников Вити…

И потому, на деревенской сходке решили большой грибной промысел закрыть, а оставить только малый. К осени дожди пошли чаще, и на обобранных ранее участках вблизи деревни вновь полезли грибы. Не так много, как хотелось, но тоже ведь корм! Собирать их вызвался Витя.

Каждый день он обходил с корзинами все известные ему места, нередко делая крюки и подальше. У него теперь было по-настоящему взрослое, ответственное, серьёзное дело. В то время как остальные селяне – пусть вынужденно – но работали на немцев, Витя единственный трудился на прокорм деревни.

Сам того не сознавая, он и мыслить начал шире: что ещё съедобного может предложить лес чего не учли немцы? Раз за разом он приносил и показывал старикам травы и коренья, шишки и древесные наросты. Он нашёл в лесу обширную поляну мясистого щавеля. В другой раз – редьку.

А как-то набрёл на старую, мощную липу, в дупле которой гулко жужжали пчёлы.

«Мёд! – мгновенно сверкнула мысль. – В немецких списках его ведь нету!»

Но, пчёлы жужжали зло, и роились вокруг дупла тёмной, внушительной тучей. Оставив корзины, Витя бросился обратно в деревню и тут же наткнулся на бабу Сейду. Казалось, она давно стояла, опершись на посох, и наблюдала за ним. Всё такая же строгая, в неизменной своей тёмной телогрейке и заплатанной шали, будто сшитой из матерчатых отрезков.

– Там пчёлы! Их дупло! – взволнованно захлёбывался Витя, тыча рукой назад. – Надо дерево спилить только!

Ведьма хмуро смерила его взглядом с головы до ног.

– Не надо ничего пилить – угрюмо буркнула она. – На-ка.

И вынув из кармана телогрейки, протянула увесистый кусок золотистой янтарной смолы. Он был необычайно твёрдый, тяжёлый и пронизанный внутри тончайшими нитями чёрных жил, словно капилляры кровеносной системы.

– Алатырь-камень – глухо пояснила ведьма. – Зажги его.

И следом подала старинное, диковинное огниво. Едва Витя высек сноп мелких искр на смолу, она стала плавиться. Но не дымом, а бесцветным, дрожащим маревом горячего воздуха, который источал сладкий аромат цветов и мёда.

Капиллярные жилки внутри камня как будто струились, потоком извергая наружу волшебный запах. Пчёлы разом ринулись на Витю. Он испуганно вскинул голову.

– Не бойся – пророкотала сзади ведьма. – Подыми алатырь.

Рой пчёл приближался. Прерывисто и судорожно дыша в волнении, Витя поднял кулак с зажатым в нём куском смолы. Горячее марево волнами расплывалось вокруг янтарного камня. И первая пчела, едва попав в эту прозрачную, вибрирующую пелену, с ходу в ней увязла. Она застыла в воздухе, всё медленнее перебирая лапками и крыльями, не в силах двинуться дальше.

– Ступай вперёд, лезь вверх! – услышал Витя суровый голос колдуньи. – Кровь дерева, янтарь, тебя защищает.

Глава 3: Друг

Пчела лениво барахталась в дрожащем мареве прямо перед самыми глазами. Струящаяся из янтарного камня прозрачная пелена создавала завораживающий оптический эффект, и потому крылатая пленница казалась ещё ближе. Витя мог разглядеть не только её густые ворсинки, но и пыльцу на волосках.

Миг спустя, рядом с ней увязла вторая пчела. Следом третья, четвёртая, пятая. Тряхнув головой и очнувшись от наваждения, Витя услышал жужжание сотен пчёл, слетавшихся на аромат, источаемый его плавящимся камнем.

Воздух вокруг вибрировал не только от потоков тёплого марева, но и тысяч крылышек, стрекотавших вразнобой. Пчёлы теперь были повсюду, насколько хватало взора.

Беспрерывное, монотонное, низкое жужжание звучало со всех сторон и давило на уши. Втянув голову в плечи, Витя вёл взглядом туда-сюда и везде видел застывших в воздухе пчёл – от самой травы, до макушек деревьев. Из камня растекался колеблющийся, бесцветный жар. И в нём купались пчёлы, словно в невидимом сиропе.

Стоял одуряющий до обморока сладкий запах. Казалось в нём были все сорта мёда – гречишный, донниковый, майский. А сверх того и аромат цветов, ванили, малины и неповторимый, особый, кондитерский душистый шлейф горячих пряников.

Не опуская камень, Витя осторожно вытянул другую руку и коснулся кончиками пальцев скопления пчёл перед собой. Ни одна не выпустила жало. Они будто пребывали в блаженстве и загребали крепкими лапками густой воздух, стремясь обмазать им себя – свои крылья и мохнатые тельца.

Витя чуть повёл ладошкой в сторону и сдвинул тёплую, податливую пчелиную массу. Казалось, ладонь попала в желе – вязкое, но приятное на ощупь. Десяток пчёл сместился от его движения, не среагировав никак.

И Витя тронулся дальше, бережно и плавно расчищая себе дорогу сквозь этот застывший и жужжащий рой. Он, словно, тучу раздвигал руками, целыми горстями загребая живых пчёл.

Янтарный камень плавился всё так же, и воздух густел и уплотнялся. Алатырь приходилось то поднимать чуть выше, то выставлять вперёд, чтоб успокоить дальних пчёл, едва-едва прилетевших.

Под чары камня попадали и шмели, и осы, и простые мухи, и комары и мелкая мошкара. Витя шёл вперёд, оставляя позади коридор, чьи стены вибрировали от гулкого жужжания.

Шаг за шагом он приближался к гигантской – в три обхвата – старой липе. Кора её внизу чудовищно бугрилась, как застывшая лава. А в вышине, среди листвы чернело большое, корявое дупло.

Скопление пчёл тут было сильно реже. Они барахтались в дрожащем мареве разрозненными точками вдоль ствола. Сам их жужжащий звук стал спокоен и умиротворён.

По-прежнему сжимая в руке камень, Витя полез вверх по выступам и буграм многолетней коры. Лицо обволакивал густой мазью мягкий жар. Мохнатые тельца пчёл щекотно задевали волосы и кожу.

Добравшись до дупла, он подержал алатырь-камень возле его чёрного проёма. Поток марева медленно струился внутрь. Выждав минуту, Витя осторожно заглянул в дупло. У самого края, на фоне тьмы зависла в воздухе большая, крупнее всех других, пчела – королева!

Из недр огромного древа не доносилось ни звука. Аромат волшебного камня оказался столь силён, что выманил наружу всех обитателей пчелиного царства. Не смогла устоять даже его таинственная хозяйка, редко выходящая на свет.

Тихо и аккуратно Витя загрёб вязкий воздух, поддев вместе с ним королеву. Величественная пчела слабо перебирала лапками и крыльями над ладошкой.

Витя плавно повёл рукой в сторону. И королева-пчела, повинуясь магической силе, поплыла над ладонью, не касаясь её. Лишь пятнышко тени чернело на коже. Витя во все глаза смотрел на это маленькое чудо. Его переполнял восторг от осознания, что волшебство существует! И не в книжках, не в сказках, а вот так – наяву!

Переместив пчелу-королеву подальше, Витя придвинулся к дуплу. И увидел лишь мерцающую темноту. Яркий солнечный свет не проникал вовнутрь совсем. Похоже, предстояло доставать мёд вслепую, по локоть шаря в чёрной дыре, выламывать и выдирать добычу наощупь.

Витя оглянулся на королеву-пчелу, зависшую в дрожащей пелене. Правильно ли это будет, хозяйничать бесцеремонно в чужом доме? Совсем как недавно топтались в его собственном, ломали и крушили, на всё наплевав…

Замешкавшись, Витя бросил взгляд вниз. Просить у бабы Сейды огниво? И прокоптить дупло гарью и дымом?

В руке по-прежнему плавился янтарный камень. И Витю вдруг, внезапно, осенило! Он даже сам не мог понять потом как, что ему подсказало протянуть янтарь навстречу солнцу.

Жёлтые лучи пронзили камень – и он весь засиял, словно осветился изнутри.

Витя медленно поднёс на ладони алатырь к дуплу. Янтарь будто потянул за собою тонкие, крепкие солнечные струны. По мере приближения к тёмному жерлу янтарный камень разгорался ярче. Когда же Витя погрузил его в проём дупла, древесная пещера вспыхнула пронзительным золотистым светом.

Лучи солнца, преломляясь сквозь камень, разошлись во все стороны и многократно отразились от светло-лимонных пчелиных сот. Вся внутренность дерева теперь переливалась бликами янтарных оттенков. Витя, словно воочию, заглянул в сказочный, волшебный мир, скрытый за грубой корой старой липы.

В первый миг он подумал, что видит на кряжистых стенах застывшие потоки мармеладной, древесной смолы. Но это был мёд, стекавший по толстым наростам пчелиных сот. Внутри дупло походило на огромный туннель, уходивший, казалось, под землю. Ну, или к самым корням дерева-то, точно.

И до самого низу, и вверх, сколько хватало глаз, везде тянулись волнообразные наросты миллионов ячеек, заполненных мёдом. Туннель из-за них то сужался, то расширялся, словно гигантский пищевод.

От сияния алатыря мёд в запечатанных сотах, будто сам светился, источая новые лучи в дрожащем мареве.

Пристроить камень тут не нашлось куда. И Витя начал бережно орудовать одной рукой в густеющем потоке мягкого жара, заполнявшего дупло.

Он отламывал соты с влажным и сладким хрустом. Каждый кусок отделялся вязкими нитями мёда и приятно тяжелил руку. Разломы сочились ярко-жёлтым нектаром, а свет янтаря многократно усиливал этот цвет.

Казалось, будто Витя вынимает из дупла слитки золота, переливающиеся на солнце. Он бросал их вниз, и они падали с глухим, увесистым стуком.

Мёд обильно тёк по руке, по запястью, пальцы слипались. Сначала Витя облизывал их, но очень скоро горло засаднило и нестерпимо захотелось пить.

Гора внизу росла с каждым новым золотым обломком. А звуки ударов падающих слитков сменились на мягкие шлепки.

Добыча получалась знатной – на обе большие корзины.

И вместе с тем, как мог теперь заметить Витя, в дупле наростов оказалось меньше, чем представлялось сначала. Две трети их лежало у подножья липы, истекая медовым соком.

Очередной раз запустив руку в дупло, Витя остановился. Помедлив миг и – посмотрев на пчелу-королеву, висевшую в воздухе рядом, он отстранился от дупла и стал спускаться.

Баба Сейда стояла со своим посохом у сладкой кучи сот и мёда. Витя спрыгнул, держа на расстоянии от себя липкую руку с растопыренными пальцами и перевёл дух.

– Поспеши – кивнула ему колдунья на пчёл.

Дальнее дрожащее марево истончалось, пелена таяла, и насекомые вот-вот должны были освободиться. Корзины Витины уже стояли тут же, обложенные изнутри листами лопуха.

Засуетившись, Витя протянул было бабе Сейде янтарный камень, но увидел, что он всё ещё плавится жаром. Не зная как быть, и решив разобраться с этим позже, Витя ринулся складывать куски мёда в корзины.

Жужжание пчёл становилось всё громче, и приходилось торопиться. Первая корзина в секунду заполнилась с горкой. Вторая – лишь до половины. Витя поджал губы.

Баба Сейда пытливо смотрела на него в упор. Затем, явственно перевела взгляд на алатырь-камень в его руке.

Витя задумался на мгновение и покачал головой.

– Им тоже ведь на зиму надо – кивнул он на липу.

И баба Сейда, вдруг, неуловимо как-то подобрела – её глаза изменились, взгляд стал ощутимо теплее и даже родней.

– Переверни его – указала она подбородком Вите на алатырь-камень.

И голос в этот раз звучал не повелительно, а мягче.

Едва Витя опустил алатырь плавящимся краем вниз, как весь его жар пошёл внутрь камня. Дрожащее марево не растекалось по воздуху, а втягивалось обратно. Оплавленный край стал засыхать и покрываться коркой, запечатывая выход.

Витя коснулся пальцем мягкой, тонкой оболочки. Она ещё была горячей, но стремительно твердела и остывала. Один миг, и рука его опять сжимала обычную янтарную смолу. Витя поднял взгляд на бабу Сейду.

– Ступай за мной – сказала ему ведьма и, развернувшись, пошла в лесную чащу, отталкиваясь посохом на ходу.

Витя подхватил обе корзины и с трудом двинулся за ней следом. Позади, из вибрирующей бесцветной завесы с сердитым жужжанием освободилась первая пчела.

Баба Сейда же уходила вглубь леса, но Витя не ощущал страха. Напротив – было очень любопытно. Вот только корзины оттягивали руки, а та, заполненная с горкой ещё и накреняла тело вбок. Не упуская колдунью из виду, Витя сделал быструю остановку и перекинул часть жирных медовых кусков во вторую, полупустую плетёнку.

Ведьма шла, не оглядываясь, одной ей известной дорогой. Витя пыхтел под тяжестью своего груза в нескольких метрах от неё, гадая, что колдунья хочет ему показать?

Они миновали мрачную колонну толстых сосен, где стояла вечная густая тень. Землю здесь усеивал ковёр опавших иголок – зелёных и бурых, хрустевших под ногами. А воздух был пропитан таким вязким хвойным ароматом, что у Вити пропахла вся одежда.

Сосновый привкус он ощущал ещё и полчаса спустя, когда наконец, вышел вслед за ведьмой к широкому лесному ручью. По его берегу они продолжили свой путь. Прозрачная вода весёлым потоком журчала рядом, будто сопровождала их.

На изгибе русла баба Сейда остановилась, внимательно глядя на тот берег. Витя с облегчением опустил корзины и начал разминать красные, затёкшие пальцы. Ведьма обернулась к нему и кивнула на обе его плетёнки:

– Ту, что полная, неси в деревню. Вторую, хозяину леса оставь, медведю! – указала она рукой на другой берег.

Витя повернул голову и увидел громадный, вывороченный кряжистый корень рухнувшего когда-то дерева-гиганта. Время, ветер и дожди превратили его в монолитный, землистый кулак, торчащий во все стороны заострёнными обломками, словно копья. Мох и молодая поросль листвы покрывала корень, будто шубой.

И именно там, в мешанине травы и переплетении листьев чернел едва заметный лаз в подземелье – в медвежью берлогу.

При виде этого хитрого убежища, Витя вдруг, понял, почему медведя до сих пор не выследили и не подстрелили. На пути домой он подолгу блуждал среди сосен, пока не заглушал свой запах еловым, смолянистым духом, сбивавшим с пути собак. А затем шёл по ручью, по воде до берлоги и немецкие овчарки уже совсем теряли его след. А догадаться, что берлога прямо под корнем можно было, лишь получив на это намёк. Глядя на ощерившиеся острые сучья, с трудом представлялось, что тут сумеет пробраться даже человек, не говоря уж о медведе.

Довольный своей догадкой, он, сияя, обернулся к бабе Сейде. Та красноречиво смотрела на вторую корзину, ту, куда Витя недавно переложил излишек мёда из первой. Деваться было некуда, и Витя со вздохом взялся за плетёную ручку.

– Высыпь тут – сказала колдунья. – Он сам заберёт.

Витя вывалил соты горкой на краю ручья – сразу же, со всех сторон слетелись осы. К его удивлению, баба Сейда не стала звать медведя колдовскими обрядами, как он ожидал.

Ведьма сразу же пошла прочь от ручья. Витя схватил корзины и побежал за нею.

Обернувшись, он бросил взгляд на слишком уж заметную гору мёда напротив берлоги.

– А охотники не догадаются? – задыхаясь от быстрого хода, спросил он у бабы Сейды.

– Не успеют – кратко ответила ведьма, идя вперёд.

Тотчас далеко позади раздался хруст сухих сучьев и порыкивание громадного зверя, вылезающего из-под земли. Затем послышался плеск воды и тяжкий шум дыхания.

Баба Сейда шла, не оборачиваясь. Витя втянул голову в плечи и едва удержался от соблазна оглянуться…

Дойдя до сосен, он разделил оставшуюся добычу на обе корзины – нести стало легче. В деревню Витя вошёл почти рука об руку с колдуньей, немало изумив односельчан.

– Никогда не забывай про хозяина леса! – сказала баба Сейда ему напоследок и указала взглядом на Витин карман.

И Витя, опомнившись, нащупал там алатырь-камень. Когда он вскинул голову, баба Сейда уже скрылась в своей избе…

В тот вечер у старосты в доме собралось всё село. Ну, кроме ведьмы, конечно. Витя был героем дня. Мёд бережно перекладывали в банки, боясь оборонить хоть каплю. А вот алатырь-камень взять в руки никто не решился, только мама чуть-чуть подержала.

Старики многозначительно переглядывались друг с другом и опасливо шептались.

– Признала… – слышалось по комнате тут и там, и все косились на Витю.

– И грибные места ему покажет – проговорил Трофим.

Мама, поняв о чём речь, тут же вскочила и закрыла собой сына, гневно глядя на всех вокруг.

– Я не пущу его к ведьме! Тем более, что-то просить! – неистово и звонко крикнула она. – Чем это ему обернётся?

– Я и сам не буду – буркнул Витя.

Мама положила руку ему на плечо и прижала к себе.

Деревенские смущённо отводили взгляды.

– Я просто в лес за ней пойду – продолжил мальчик.

Мама широко распахнула глаза, изумлённо глядя на Витю.

– Я не боюсь её, мама. Она не заведёт меня в болото. А нам зимой надо что-то есть – закончил Витя твёрдо.

Все деревенские умолкли. Трофим одобрительно кивнул. А жена старосты даже всплакнула.

– Мы с каждой дойки кружку молока теперь только вам отдавать станем – сказала она маме.

Конечно, дома был ещё серьёзный разговор. И не один. Но Витя твёрдо стоял на своём, грозя, что будет самовольно убегать за бабой Сейдой – через окно, чердак, да как угодно, не остановишь.

И мама сдалась. Но, поставила условие непререкаемым тоном: держаться у реки и каждые пару метров делать зарубки на деревьях.

– Я буду проверять! – категорически предупредила она. – И по отметинам увижу, был ты рядом с рекой или нет!

И не желала слушать возражения, что Витин путь зависит от маршрута бабы Сейды.

– Мне всё равно, куда она пойдёт! Мы говорим о тебе! – отрезала мама. – Чтоб ты знал дорогу обратно!

Витя засопел – такой уговор мог сделать бессмысленной всю эту затею. Но, к его удивлению, ничего нарушать и не пришлось – баба Сейда сама от реки Вьюнки не отходила. И вряд ли потому, что боялась заблудиться. Река, очевидно, имела для ведьмы большое значение в её таинственных делах.

Первые три дня слежки за колдуньей в лесу оказались бесплодны. Да, она выводила Витю к своим укромным полянам. Но грибов там было ровно столько, чтоб заполнить её лукошко и ни одной лисичкой больше, как Витя не искал.

Собрав грибы, баба Сейда, однако, не возвращалась тут же в деревню. Она находила новую поляну – всегда у реки. И рассеивала на ней широким взмахом какую-то белую мелкую крупу, похожую на манку.

«Может, корм для птиц или зверей – подумал Витя – Как мёд тогда медведю…»

Задержавшись на поляне, он решил посмотреть что будет, кто придёт – но ничего не случилось.

На следующий день баба Сейда собрала грибы с другой поляны, и рассыпала крупу в новом месте. То же самое было и назавтра. Витя же по-прежнему возвращался пустой.

– Вот и нечего следить за ней, значит – говорила мама.

Но, затем, баба Сейда начала обходить те поляны, где делала посевы – по одной каждый день. И везде там пестрели россыпи грибов. Теснясь друг к другу тут стояли и белые, и рыжики, и маслята, и роились гроздья опят.

И было их больше, чем для одного ведьминого лукошка. Ровно на две Витины корзины, гриб в гриб.

Припасы деревенские росли теперь как на дрожжах. Все вёдра, а следом и бочки заполнились маринованными грибами. И Витя понимал, что баба Сейда это знает. Нарочно позволяя ему ходить за собой, она помогает деревне, не упрощая свой чёрный образ в глазах односельчан.

И по какому-то немому уговору с колдуньей Витя никому не рассказывал её секрет.

Лишь однажды он наскрёб в траве горсть ведьминой крупы – твёрдой, и сладкой – и посеял в огороде на грядке. Для результата видимо, была важна лесная почва и близость реки – не зря все поляны баба Сейда подыскивала с ней рядом. А возможно использовала ещё и заклинания. Во всяком случае, крупа на грядке никаких всходов не дала. Да ещё и с той поляны Витя грибов собрал потом намного меньше.

С этого дня он перестал выслеживать, где ведьма делает посевы. Достаточно стало лишь наполнять корзины там, куда она его приводила.

Походы в лес, со временем, вошли в однообразное русло. Сегодняшнее утро не стало исключением.

Как и всегда, держась от ведьмы на расстоянии, Витя вошёл в окутанную туманом чащу. Приземистая фигура бабы Сейды с неизменным посохом темнела вдали меж деревьев.

Витя вынул грубый, кустарный нож – раньше им секли траву для кроликов. И начал привычный ритуал: делать по пути выщерблины на стволах – через два на третьем.

Он редко пользовался ими, стабильно возвращаясь домой вдоль реки. Но, в глубине души понимал и правоту мамы: кто знает ведьму, и куда она его решит однажды завести…

Дойдя до поляны, Витя столь же привычно переждал за деревом, пока баба Сейда набрала грибов себе в лукошко. Затем, подняв из травы посох, она отправилась далее вглубь леса. А Витя принялся за сбор урожая, поглядывая вверх.

Туман рассеивался. Сквозь тонкую его дымку проступало ясное солнечное небо. Гулять, сегодня значит, можно было почти до темноты.

Как и баба Сейда, мальчик тоже не спешил возвращаться в деревню. Лесной мир, в котором Витя проводил теперь столько времени, притягивал к себе сильнее и крепче. Он открывался перед ним неведомыми ранее, сторонами – новыми запахами, звуками и десятками оттенков листвы. Особенно сейчас, когда по осени изумрудный лес становился золотым.

К тому ж, чего греха таить – в деревне его б заставили работать.

Ещё хуже – мама усадит за учебники. Хоть школы сейчас и нет, но это не повод пропускать шестой класс.

А Витя всё же был пока ребёнком, хотел гулять, играть с друзьями. И здесь, в лесу он завёл себе такого.

Спрятав полные корзины меж молодых ёлок, Витя побежал к реке. Встав у самой кромки, он достал кусок хлеба и покрошил одну щепоть в воду. Речная выдра будто знала, что он сегодня придёт именно сюда – на это место.

С другого берега раздался тихий всплеск, и под водной гладью помчалось серое тело, идеально ровное, как стрела. Не снижая бешеную скорость, оно плавно, грациозно на лету перевернулось с живота на спину и зубастой пастью хапнуло разом все крошки.

Витя восторженно захохотал.

– Привет, Торпеда! – крикнул он. – Ждала меня? В морской бой сыграем?

Выдра гибко изогнулась змеиной петлёй, развернувшись в воде мордочкой к Вите. Он кинул ей ещё кусок хлеба.

– Ты как? – широко заулыбался Витя. – Готова?

Зверёк юрко нырнул с головой и тут же вынырнул обратно, похожий на бобрёнка.

– Тогда, начинаем! – и Витя побежал по берегу туда, где под водой лежали мшистые камни, там бурлило течение.

Выдра ракетой неслась по реке наперегонки с ним.

«Интересно, баба Сейда с медведем играет?» – мелькала иногда шальная мысль.

Выдра предвкушающе барахталась в быстром потоке. Витя подхватил с земли ворох жёлтых кленовых листьев. И принялся по одному спускать их на воду, по ходу течения.

Широкие фигурные листы с загнутыми вверх хвостиками, при известном воображении смахивали на боевые ладьи с головой дракона на носу. Друг за другом они помчались по реке. Выдра под водой рванулась следом.

Мощным броском она топила листья и выпускала вновь, с пробоинами посередине. Её сильное тело мелькало среди речных волн. Крепкий хвост извивался как лента, управляя подводным полётом красивого зверя.

Витя заливался радостным смехом, всё живее и быстрее бросая в воду листья. Их было теперь столько, что сама река Вьюнка из илистой и тёмной, стала багряно-золотой, ибо, поверхность плотно покрывала листва, плывущая ровно и гладко.

Выдра стремительно мелькнула под листвой, как морж между льдин. А затем мощным броском вырвалась вверх, подлетев в алмазных брызгах и густом листопаде. Её серая шерсть ослепительно блеснула стальным серебром в золотом свете солнца и хищница обрушилась на покрывало кленовых, жёлтых листьев, в один миг провалившись под воду.

Над рекой взметнулся каскад ещё больших брызг, и в воздухе затрепыхалась мелкая рыбёшка. Выдра поймала её на лету, и Витя бешено захлопал в ладоши.

И вдруг резко замер, перестав смеяться – в глубине леса прозвучал далёкий выстрел. Витя медленно распрямился, тревожно вглядываясь в чащу. Там грохнул ещё один выстрел. Потом сразу три вразнобой. Затем, донёсся треск ломающихся веток и захлёбывающиеся в диком азарте мужские крики.

И Витя похолодел, осознав, что это немецкая охота.

Глава 4: Охота

Первым желанием было броситься прочь, и бежать вдоль реки прямо к деревне. Мчаться со всех ног по камням, по воде, сквозь кусты, не разбирая, но лишь бы подальше!

Перед глазами ярко, в сочном цвете мелькнула картина, как немцы с гоготом вносят в деревню добычу: длинная перекладина на плечах у двоих охотников, идущих друг за другом. С перекладины свисает привязанный за руки и за ноги мальчишка, будто рысь или олень.

Он никогда этого не видел, но чётко и ясно представлял по рассказам сельчан из соседних деревень.

Лесное эхо стремительно разносило хриплые крики, среди которых выделялись русские голоса. И Витя как-то походя себя поправил: тащить его на палке, конечно, будут не немцы, а полицаи. Всю грязную работу выполняют ведь они.

И стоит ему сейчас броситься бежать, полицаи тут же и увидят мельтешащий меж деревьев, быстрый силуэт. А если и пригнётся на бегу – то услышат топот с плеском воды.

В лесу пушечно ухнул очередной выстрел, и над головой чиркнула пуля по древесному стволу. Витя шарахнулся в сторону. Кусок отлетевшей коры, как бритва, резанул его по плечу. Пуля хищно и с шипением вонзилась в воду. Витя сдавленно охнул:

– Торпеда… – и испуганно обернулся к реке.

Длинное, упругое тело выдры метнулось под водой вдоль берега, словно указывая направление. К облегчению Вити, красной полосы за зверьком не тянулось.

Выдра проскользила к густым зарослям папоротника, чьи широкие листы нависали над рекой, будто крыша пальмовой хижины. Витя, согнувшись, кинулся туда. Меж стеблями темнела ниша – и он юркнул в неё, как в нору, где сразу же упал наземь и застыл. А миг спустя, спохватившись, что слишком громко дышит – сомкнул, сжал, сцепил губы.

Теперь, оставалось надеяться, что его никто не увидел и загонщики пробегут дальше.

И тут же лес огласился отчаянным, громовым басом:

– Он к реке бежит! Отсекайте!

Разом хлопнули два выстрела – один ближе, другой чуть подальше. К треску ветвей прибавился топот десятков ног. И сам того не желая, Витя всё же осторожно приподнял голову, вглядевшись сквозь стебли хвоща в лесную чащу.

Сначала он увидел жидкую и неровную цепочку полицаев с винтовками. Их бегущие фигурки мелькали меж стволов тут и там. По центру держался мощный бородач – он и командовал охотой, бешено тыча рукой остальным, кому куда перемещаться.

– Обходите справа! Вы двое, за ним! – исступлённо орал он. – Шевелитесь! Шевелитесь!

Полицаев было три десятка. Среди них Витя увидел Репку и других, кто грабил деревню.

Впереди же, во весь опор мчался худощавый человек, одетый очень легко, без телогрейки. В руке он сжимал нечто, издали похожее на нож.

«Грибник! – сглотнул Витя. – Бедняга…»

Человек петлял меж деревьев, как заяц, и будто совсем невесомый на бегу. Полицаи позади него спотыкались, натыкались на сучья. Беглец же ловкой змеёй огибал все преграды, уклонялся от ветвей, перескакивал через валежник, то и дело, оглядываясь назад.

Когда он выбежал на открытое пространство, Витя понял, что дело его ещё хуже, чем казалось. В руке беглец сжимал даже не нож, а простую деревянную палочку, видимо, свирель. Да и двигался заметно тяжелее, начиная выбиваться из сил. Расстояние меж ним и полицаями тревожно сокращалось.

А далеко позади – в глубине леса проступила вторая цепочка людей – ровная, чёткая, прямая, состоявшая, будто из близнецов в одинаковой немецкой форме и гладких касках.

Беглец суматошно бросил взгляд влево-вправо: и там и там его уже опережали группы полицаев, отрезая все пути. Он кинулся прямо на заросли папоротника, за которыми журчала река.

Бородач позади него, Репка справа, несколько полицаев слева – все разом открыли огонь из винтовок. Земля вокруг беглеца взрыхлилась от пулевых разрывов.

Витя сжался в комок, сцепив руки – следующий залп уже точно будет по папоротниковым листьям!

Беглец, не сбавляя скорости, продолжал мчаться вперёд, на последнем издыхании.

Полицаи спешно щёлкали затворами, со звоном вылетали пустые гильзы. Бородач вновь вскинул винтовку.

И тут беглец, вдруг, вполоборота взмахнул палочкой в его сторону, пружинисто и резко. И грохнул взрыв.

Взметнулся ураган земли, камней и веток, хлестанув по деревьям вокруг. Бородач и пара человек с ним кинулись кто куда, врассыпную.

Беглец так же порывисто махнул своей палочкой в другую сторону, и вновь бабахнул взрыв. Ошмётки, пыль и прах разом скрыли из виду вторую группу полицаев.

Спотыкаясь, запинаясь, но – продолжая нестись к реке, беглец воздел руку вверх, и закрутил кончиком палочки невидимую петлю над головой.

Витя явственно увидел, как покачнулась большая сосна, мимо которой бежали четыре загонщика. Раздался скрежет, за ним треск, и верхушка сосны, тяжело переломившись, упала на соседнюю ель. Сила удара накренила ель, ломая её ствол. И два больших бревна-обломка с широкими, лапистыми ветвями, обрушились вниз – на четверых, заметавшихся в панике, полицаев. Истошные вопли смешались с хрустом веток, во все стороны брызнули щепки и сучья, словно осколки.

Но, за деревьями появлялись всё новые полицаи, будто лезли из-под земли. За спиной у беглеца возникли трое, тут же вскинув винтовки. Откуда-то прогремел голос невидимого Бородача:

– По ногам стреляйте! Он живой им нужен!

Беглец, обернувшись, махнул палочкой по дуге на себя, как резанул серпом воздух. И тотчас, позади троих полицаев чудовищная сила вырвала из земли корявый, засохший ствол вместе с пластом корня. Словно дубиной, он сшиб всю троицу разом, расшвыряв их по сторонам.

Витя вжался в землю и втянул голову в плечи: громадное сухое дерево со свистом и ветром пролетело прямо над ним и тяжко рухнуло в реку. Вода взорвалась гигантскими волнами, которые с размаху разбились об берега.

Беглец, тем временем, уже молниеносно оборачивался в другую сторону – через поваленную ель там перепрыгнул Репка.

Сделав выпад вперёд, беглец рубанул своей палочкой от плеча резко вниз. Рядом с Репкой чёрным столбом грохнул взрыв. Репка выронил винтовку, схватился ладонями за уши и как-то протяжно мучительно закричал, плотно смежив ресницы. Его качнуло, и не прекращая кричать, он рухнул на колени, а затем медленно завалился набок, скрутившись узлом.

А беглец, пятясь к реке, принялся быстро и суматошно махать палочкой, как мечом, без разбору, куда придётся. И от каждого такого взмаха гремел мощный взрыв то левее, то правее, то ближе, то дальше. Полицаи спешно прятались за стволами деревьев и в кустах.

Несколько взрывов громыхнуло в глубине леса, разбив ровную цепочку наступающих немцев. Солдаты разом попадали наземь, гортанно перекликаясь друг с другом.

От грохота и грома у Вити свистело в ушах. Каково же было немцам и полицаям! Беглец – как видно – рассчитывал именно на это.

Сделав ещё пару подрывов, сотрясших деревья, он снова кинулся к реке. Быстрым движением выхватил из кармана брюк щепотку чего-то мелкого, сыпучего – Витя не разглядел, что конкретно. Явно собираясь проглотить это вещество, беглец одновременно разогнался до предела, будто хотел перемахнуть прыжком через реку.

И в этот момент, позади него взметнулась груда листьев, с земли подскочил Бородач. Не целясь, он выстрелил от пояса из винтовки.

Пуля, как злая оса, мимолётом прошила бедро беглецу, вырвав клок штанины и тугие рубиновые брызги крови.

Беглец, подломившись, упал, покатился, рассыпая щепоть.

Но, тут же развернулся и махнул палочкой, что есть сил, с отчаянным криком.

Вся пыль, земля, сухие листья ураганом закрутились в вихрь и смерч, на пару мгновений создав непроницаемую завесу. А беглец схватил свою палочку другой рукой, и Витя увидел, что она прицеплена к запястью прочной нитью.

Рывком беглец сорвал эту нить и швырнул палочку в сторону реки. Витя, вскинув голову, с раскрытым ртом следил за ней взглядом.

Палочка пролетела над зарослями папоротника и мягко шлёпнулась на широкий лист прямо у Вити перед лицом. Лист прогнулся под её весом, палочка скользнула вниз, упав у самых кончиков пальцев, которые Витя тут же отдёрнул. На миг подумалось, что стоит лишь коснуться этого странного и страшного предмета, как он тут же взорвётся.

А следом лихорадочно сверкнуло искрой в голове: хозяин палочки-то…! Он теперь безоружен! Что с ним будет?!

К беглецу со всех сторон спешили полицаи. И каждый целился в него, лежащего, из винтовки, вскинув приклад к плечу, словно боялся промахнуться даже с такого расстояния. Его обступали, уткнув десятки стволов почти в упор. И все ему орали – яростно, наперебой – стремясь перекричать друг друга, и скрыть свой страх:

– Руки подыми!

– Кому сказали, руки в гору!

Один из полицаев схватил беглеца за шиворот и с силой дёрнул вверх. Беглец приглушённо охнул, сомкнул губы, но встать не смог. Ладонь его инстинктивно метнулась к бедру и зажала рану – сквозь пальцы сочилась кровь.

На помощь полицаю кинулся Бородач. Вдвоём, суетливо и зло они поставили беглеца на колени, и разом отскочили назад. Остальные тут же сместили прицелы винтовок, голова беглеца теперь была окружена, как копьями, стволами.

– Руки! Руки! – два полицая с разных сторон тыкали кончиками ружей в беглеца, поддевая его локти.

Самый нервный, с короткого размаха, как штыком, всадил ему прямо в кисть зажимавшую рану. Беглец медленно поднял обе руки, демонстрируя пустые ладони.

– Растопырь пальцы! – гаркнул с истеричным надрывом другой полицай.

– За пазухой проверьте! – скомандовал Бородач.

Сразу несколько рук птичьими когтями раздёрнули во все стороны пиджак беглеца, оборвав пуговицы, и зашарили по внутренним карманам.

– Ничего! – доложил рябой полицай, глянув на Бородача.

– Прощупайте брюки! – дёрнул Бородач головой.

Слева и справа два полицая ткнули стволами беглецу в бёдра – послышался его прерывистый выдох, один из ударов то ли случайно, то ли нарочно, задел кровоточащую рану.

Извне же, подступала вторая цепь – немецкие солдаты с автоматами наперевес – приближаясь неспешно и осторожно.

И глядя на них, Витя неосознанно потянул палочку к себе. В один момент мелькнула мысль, швырнуть её обратно беглецу и крикнуть, чтобы дрался и сражался до конца. Чтоб, в крайнем случае, взорвал себя, но не сдавался.

Да он и сам, наверно, знай, от кого убегает – не выбросил бы своё оружие ни за что, и никогда. Ибо солдаты, постепенно вставшие за полицаями дугой, были не просто пехотинцы. В их петлицах и на касках белели по две молнии – эмблема СС.

Чёрный флаг с этим знаком развевался в соседних Котлах на здании школы, которую люди с молниями заняли под штаб.

А её подвал-бомбоубежище они превратили в тюрьму. Сумасшедшие, леденящие душу крики, звучавшие там по ночам, будили весь немаленький посёлок аж до самых до окраин.

На узников, которых вели потом к месту казни – эшафоту, невозможно было смотреть без содрогания. Одно воспоминание об этом бросало рассказчиков в холодный пот.

Попасть в плен к немцам само по себе уже было страшно. Но, к людям из СС не то, что в руки… Показываться им на глаза старались реже даже немецкие солдаты.

Беглец тоже теперь видел, чьей стал жертвой – когда опасность миновала, автоматчики подошли совсем близко. Однако – никакого ужаса ни перед ними, ни перед своей дальнейшей судьбой не чувствовал похоже, совсем.

Спину он держал ровно, а плечи – расправленными, как крылья, и голова была уверенно задрана вверх. Даже поднятые руки не дрожали, хотя грудь вздымалась кузнечными мехами.

На обступавших его полукругом солдат и полицаев беглец смотрел с каким-то детским любопытством. И морщась от боли, иронично усмехался, обводя всех взглядом.

– Граждане охотники – проговорил он хрипловато. – Я не съедобный. Может, зря ловили?

Бородач ошалело уставился на беглеца, обескураженный его неуместной и явно неожиданной фразой. Солдаты вряд ли поняли сказанное, но беспечность пленника, и полное у него отсутствие страха ввели в ступор и их.

Смолкли покашливания, смешки и шумная одышка после бега. Десятки настороженных лиц смотрели разом на странного человека – одного, раненного и с пустыми руками, стоявшего на коленях посреди толпы вооружённых людей. И приветливо улыбавшегося всем, как ни в чём ни бывало.

Настала плотная, глухая тишина – неслышно было даже журчания реки и комариного писка. Витя боялся тронуть папоротниковый лист – казалось, его шелест заставит всех вздрогнуть.

И все действительно легонько дернулись, будто очнулись, когда в глубине леса раздался хруст ветки под ногами.

Солдаты обернулись – получился небольшой зазор. И в открывшемся проёме Витя увидел, что сюда идёт офицер.

Он был ещё довольно далеко, но все полицаи неловко и спешно вдруг, начали поправлять пиджаки и отряхивать брюки. Даже солдаты ощутимо как-то напряглись, многие отводили от приближающегося офицера взгляды, опускали глаза.

Офицер шёл не то, чтобы быстро, но напористо и твёрдо, держа скрещенные руки за спиной. И его прямая, идеально ровная фигура казалась похожей на струну. Особенно на фоне гладких сосновых стволов, которые будто расступались перед ним – офицер не делал в сторону ни шага.

На ходу он расцепил руки – в чёрных перчатках, одна сжимала чёрный стек, из-за чего офицер стал похож на одного из тех, кто командовал грабежом в деревне.

Как давно заметил Витя – они все чем-то походили друг на друга: горделивой осанкой, фуражкой на самые глаза. Но, этот отличался сразу – стоило увидеть его вблизи.

Подобно остальным немецким офицерам, на нём сияли высокие сапоги, корпус перетягивал ремень через плечо, сверкала золотом бляха, а к поясу плотно прижималась кобура.

Но, на околыше фуражки, под орлом, был не венок. Там жутко поблёскивал серебряный череп – «Мёртвая голова».

Рукав же украшал шеврон – на тёмном фоне белый круг с изломанными в форме молний, лучами. Мальчишки в Котлах говорили – это «Чёрное солнце». Так называли его другие солдаты, не из СС. И что те, у кого такой знак, продали Дьяволу душу, и уже сами не люди. Лишь только внешне изображают из себя людей…

Офицер же с «Мёртвой головой» в фуражке, и не пытался притворяться человеком. Возможно, он не продавал для этого и душу. Ибо вряд ли она у него вообще когда-то имелась.

Бездушная машина – выражение, которое Витя слышал сто раз, здесь было применимо в полной мере.

Нигде, и никогда, ни у кого он не видел раньше столь окаменелого лица с ледяными дырами-глазами. Равно как и ни у какого другого немецкого офицера ему не встречалось такой смеси высшей пробы надменности, чёрствости и безразличия ко всем и ко всему вокруг.

Невозможно было даже представить, чтобы этот человек улыбался, а уж тем паче – хохотал. Про любовь и нежность не стоило заводить и речи.

Но, верилось с трудом, что он способен и бояться. В воображении Вити страх как-то тоже не ложился на это лицо.

Единственная эмоция, которая на нём могла возникнуть – ярость. И неважно – от боли или угрозы смерти – офицера «Чёрного солнца» это всё лишь только взбесит.

Офицер прошёл мимо своих солдат, не удостоив никого взглядом. Теперь во все стороны от него шарахались полицаи.

Один из них заискивающе пролебезил:

– Взяли тёплым. Как велели, герр капитан.

И подобострастно указал на беглеца, согнувшись в подобие поклона.

Офицер остановился и посмотрел в упор на полицая – всего один миг – затем перевёл холодный взгляд на Бородача.

Того, как будто бы перехлестнуло.

Свирепо исказившись, Бородач метнулся к полицаю, и буквально сдёрнул с места за плечо. Оттащив его подальше, он прошипел, страшно выкатив глаза:

– Не называть ни герр, ни капитан! Обращаться только «господин Фарбаутр»!

Полицай испуганно закивал мелко-мелко. Бородач же с силой оттолкнул его от себя и суетливо кинулся к офицеру.

Фарбаутр так и стоял на месте, глядя вперёд. Бородачу пришлось быстро обогнуть офицера, чтоб оказаться перед его очами. Фарбаутр не шевельнулся, не повёл головой. Лишь чуть сместил зрачки, чтоб взять Бородача в поле зрения.

– Кто дал себя обнаружить? – произнёс он, вдруг, на чистом русском языке, спокойно, ясно и ровно. – Из-за кого сорвалась слежка?

У Бородача нервно дёрнулся кадык. Прерывисто дыша, командир полицаев метнул взгляд по сторонам, и кивнул на тело Репки, которое так и лежало, свернувшись в зародыш.

– Захар перестарался, господин Фарбаутр… – Бородач жалко и нелепо улыбнулся. – Наказать сильнее уж не выйдет…

Фарбаутр молча вытянул раскрытую ладонь, ожидая, как Бородач туда что-то положит.

Бородач судорожно сглотнул, глядя на ладонь в чёрной перчатке и неловко отступил назад.

– Он пустой, господин Фарбаутр – раздался его лепет. – Обыскали… Ничего при нём нету…

Фарбаутр опустил ладонь и подошёл к беглецу, встав напротив. Пленник по-прежнему был на коленях, и Фарбаутру это нравилось более чем. В глазах его мелькнуло даже нечто, мимолётно похожее на удовлетворение.

Бородач, оставшийся сзади, облегчённо вытер лоб.

Фарбаутр и беглец смотрели друг на друга. Первый – без малейшего выражения на лице. Второй – всё так же, со светлым, наивным любопытством, хотя и едва держался прямо.

– Где оно? – металлически чётко произнёс Фарбаутр.

Беглец в притворном удивлении вскинул брови.

– Э… Простите? Я мысли читать не умею.

У офицера, будто сами по себе, перекатились желваки по скулам.

– Твоё оружие – без эмоций сказал он.

– Аааа, бомбы – широко заулыбался беглец, и небрежно кивнул на воронки и разгром повсюду. – Так кончились. Я думал, понятно. Иначе б не дался.

Фарбаутр чуть повернул голову. Бородач за его спиной тут же кинулся вперёд и – услужливо замер, увидев, как капитан шевельнул опущенным стеком.

– Показать мне осколки! – велел ему Фарбаутр.

Бородач оглянулся назад – на полицая возле ближайшей воронки. Тот живо обшарил глазами дымящуюся яму, затем – метнул взгляд на еловый ствол возле неё.

– А осколков нету… – выдохнул он.

– Осмотрите вокруг там, дальше! – крикнул Бородач вглубь леса.

Десятки разрозненных фигурок принялись изучать кору сосен, лип, берёз и елей.

– Чисто! – откликнулся через пару секунд первый голос.

– Ни одной посечки на стволах! – подтвердил другой.

Солдаты тоже гортанно лопотали меж собой, кивая на древесину. Бородач повернулся к Фарбаутру, и кивнул ему на беглеца.

– Может, динамитом шарахал?

Беглец усмехнулся, как над слабоумным, и помассировал раненное бедро. Фарбаутр вновь смотрел на него сверху.

– Что это было? – прозвучал его холодный голос.

– Господин военный! – дурашливо воскликнул беглец.

Фарбаутр молча ждал ответа. Беглец столь же потешно, с нарочитой важностью переменился в лице, убрав ухмылку.

– Да ну, серьёзно? – с деланным изумлением понизив голос, спросил он. – Даже полицай ваш знает про безоболочную взрывчатку. А вы что, в училище не проходили?

Фарбаутр смерил его взглядом и скомандовал в пустоту:

– Ищите.

Полицаи, разом вздрогнув, поспешно кинулись во все стороны, растерянно озираясь на Бородача. Один из них сдавленно просипел ему:

– Чего искать-то…? На что оно, хоть, похоже?

И Витя машинально посмотрел на палочку. От её рукояти мышиным хвостиком тянулся обрывок джутовой нити. В мозгу пульсировало с отчаянием и болью: беглеца не спасти! Одно движение, лёгкий шорох – и папоротниковые листья изрешетят десятком пуль.

Ещё хуже, если найдут его грибные корзины! И уж тогда обыщут каждый куст, и не поверят, что Витя тут оказался случайно.

«Пусть уж хотя бы палочку не получат!» – Витя сунул её под пласт земли. Глянул на полицаев.

Те усердно топтались меж деревьев, где шуршали опавшей листвой. Судя по негромким репликам, расчёт весь делался на то, что искомый предмет будет сразу заметен среди веток, шишек и травы.

Из глубины леса к Бородачу примчался ещё один полицай. У Вити всё внутри всколыхнулось – это был Шнурок, с потрёпанной телогрейкой в руках.

– У ручья её сбросил! – ухмыльнулся он на беглеца – В ней тоже, правда, пусто.

Бородач вырвал у Шнурка телогрейку и мотнул головой, указывая обратно в лесную чащу.

– Давай, веди сюда телеги. Вон, покалеченных сколько! – обвёл широким взором лежащие тут и там, неподвижные, тёмные тела.

Шнурок раздражённо скрипнул зубами, но тем не менее, со всех ног снова бросился в лес. Бородач же пошёл к капитану, выворачивая карманы телогрейки на ходу.

– Документов нету, господин Фарбаутр – доложил он.

Фарбаутр стоял неподвижно и буравил беглеца ястребиным взглядом.

– Последний шанс избежать боли – голос его лишён был всяких чувств и интонаций. – Что это такое?

Беглец вздохнул, притворно глубоко и удручённо.

– Так ведь не избежал! – и отняв ладонь от бедра, кивнул на рану, сочившуюся кровью.

Фарбаутр, не меняясь в лице, сделал шаг вперёд и чуть приподнял свой стек, готовясь, как видно, ударить.

И Витя сообразил, что этот прут слишком короткий для стека. К тому же, он отливал тяжёлой воронёной сталью и перевешивал, тянул руку Фарбаутра вниз. Один удар такой железной палкой, и у беглеца треснут кости!

И хоть пленник не повёл и ухом – у Вити сжалось всё внутри, он смежил ресницы в ожидании хлёсткого хруста.

Но, вместо этого, лес вдруг огласился громовым и утробным рёвом. Витя резко распахнул глаза. Звериный рык вибрирующей волной пронёсся меж стволами деревьев и через мгновение повторился вновь – свирепее и ближе.

– Медведь! Медведь! – заорал истошный, дикий голос из самых недр глухой чащобы.

Глава 5: Молния

Витя, вздрогнув, суматошно метнул взгляд туда, откуда летели пронизанные ужасом крики. И тут же сам испугался: его рывок могли уловить, увидеть встряхнувшиеся листья!

Но, немцы, полицаи, Фарбаутр и их пленник – все разом дёрнувшись, неотрывно смотрели вглубь леса.

Леденящий вопль человека там перекрылся, заглушился, целиком поглотился новым громовым рёвом, теперь звучавшем ещё ближе и от того страшнее. Густой, раскатистый и вязкий, он сдавливал слух и отчётливо колыхал прозрачный воздух, как потревоженную паутину.

Ещё никого и не видя, все – полицаи и солдаты застыли от этого чудовищного, трубного гласа, словно окаменев.

Однако, нет! – заметил Витя: беглец, украдкой, быстро глянул в сторону реки, явно прикидывая шанс.

Фарбаутр среагировал мгновенно.

– Смотреть! – стегнул он Бородача жёстким окриком, как плетью.

И тот, без уточнений, сразу понял о ком речь. А его подчинённым не потребовалось и новой команды – к пленнику моментально обернулось с десяток обеспокоенных полицаев.

– Думаете, я вам опасней? – усмехнулся беглец.

Он не успел закончить фразу, как пространство опять оглушил беспредельно неистовый рёв. В нём слышалась вся исполинская ярость разозлённого зверя, которого, похоже, всколыхнули недавние взрывы.

Вдали – в непроглядной мешанине деревьев, кустов и корявых ветвей с россыпью листьев, мелькнула тонкая чёрная тень. Через миг, из багряных зарослей выскочил Шнурок.

С неимоверно выпученными глазами, он мчался, что есть сил к людям, безумно глядя на всех разом. Позади трещал лес и громыхал тяжёлый, мощный топот.

– Стреляйте по нему! – надрывно голосил Шнурок, его щёки дрожали, а рот кривился в паническом плаче.

За спиной Шнурка, меж стволов и листвы взметнулась гигантская, корявая глыба. Проревев оглушительным басом, эта бесформенная туша рванулась вперёд, круша в щепки кустарник и молодую древесину.

Содрогнулась земля, по речной глади скользнули мелкие волны. И наружу из лесных дебрей пушечным ядром проломилась гора литых мускулов и мышц, поросших бурым мехом. Во всю ширь распахнулась клыкастая пасть с потоками пены и могучий медведь исторг боевой, громоподобный рёв, от которого полыхнуло раскалённым жаром.

Все, кто стоял ближе, мгновенно кинулись врассыпную, и немцы и полицаи вперемежку. Шнурок так и бежал прямо, не сворачивая, выкатив глаза ещё сильнее.

Медведь – размером со слона, как показалось Вите – ринулся за Шнурком, на бегу вбивая в землю свои толстые лапы. Из-под его длинных когтей, и широких складчатых ладош брызгами разлеталась пыль и мелкие сосновые иголки.

Бурый гигант мчался тяжкими прыжками, и каждый из них сотрясал земной пласт массивным двойным ударом. В два-три скачка он настиг Шнурка и сшиб его всей своей массой, не сбавляя бег.

Шнурок упал, как сбитая кегля, на миг мелькнув внизу меж лап. Захлебнулся хриплый вскрик.

Медведь, нерушимым монолитом, нёсся дальше, из пасти и чёрных ноздрей клубами вырывался пар. Сбоку от него, вдруг, возник немецкий пехотинец, чётко щёлкнув автоматным затвором.

Медведь, в прыжке, махнул здоровенной лапой. И немец отлетел далеко в сторону, на землю звонко упала его каска с рисунком двух молний СС.

Медведь же, не запнувшись ни на миг, пёр напролом всей первобытной своей мощью, яростью и силой.

Солдаты поспешно срывали с плеч автоматы, некоторые сдёрнули гранаты с ремней. Полицаи бестолково топтались на месте, как затравленные овцы.

Витя быстро взглянул на беглеца – казалось, вот теперь у него появилась возможность! Но, Бородач, видно помня приказ, схватил пленника за ворот.

Медведь – бешено летящая громада – был уже метрах в двухстах. Солдаты, рассредоточившись вразнобой, ловили зверя на прицел.

Полицаи пятились, винтовки дрожали в их руках.

И только Фарбаутр стоял неподвижно, лишь сузив глаза на стремительно приближающегося медведя.

Грохот массивной туши сотрясал уже ближние осины. По знаку одного из немцев – похоже, тоже офицера, но помладше, пониже званием – трое солдат схватились за чеку на гранатах. Все остальные приготовились стрелять.

Полицаи так же разом вскинули к плечу винтовки. Младший офицер, нервно облизнув губы, рывком поднял два пальца, готовясь дать отмашку.

И тут Фарбаутр что-то резко крикнул: кратко, жёстко, по-немецки.

Всего одно слово – Витя, правда, не понял, какое – но, так металлически звонко, что оно на миг перебило и треск, и рёв, и дикий топот.

На мгновение его голос взвился над кронами и рекой, и лишь его и было слышно.

А затем вновь вернулись все прежние звуки: рычание, громовая дрожь земли.

Но, солдаты и полицаи, словно забыв про медведя, рывком повернули головы к Фарбаутру. В глазах у всех разом застыло недоумение, растерянность и страх.

Младший офицер хотел сказать что-то, но запнулся. Бородач сильнее скомкал ворот беглеца в кулаке.

Фарбаутр же, ни на кого из них не глядя, сделал шаг вперёд, другой, ещё. И плавно, медленно, как барс, двинулся навстречу мчащемуся меж деревьев, медведю.

Мускулистый зверь-гигант взревел сильнее прежнего, и казалось, даже усилил свой тяжёлый, грохочущий бег.

Фарбаутр аккуратно шёл к нему, распрямляя и без того идеально ровную спину. Бесстрастное выражение лица его оставалось неизменным, лишь губы сомкнулись плотнее.

Витя ждал, что он сейчас вынет пистолет на ходу, но Фарбаутр не сделал ни малейшего движения опущенными руками.

Правая по прежнему сжимала металлическую палку-жезл.

Медвежья громада летела страшными прыжками во всю мощь. И это плотное, непробиваемое, косматое чудовище гнало впереди себя такую же внушительную, чёрную тень.

Фарбаутр, мягко пройдя метр-другой, остановился. В упор глядя на рычащего, скачками несущегося к нему медведя, он столь же плавно, развернулся к нему боком. Пружинисто сбалансировав ногами, укрепился в твёрдой стойке – прямой, как штырь, против груды перекатывающихся на бегу, округлых, чугунных шаров под толстой шкурой.

За сто метров до медведя Фарбаутр вскинул, вытянул негнущуюся руку – ровную, с металлическим жезлом. Короткая, чёрная палка, чью рукоять сжимали пальцы в чёрной перчатке, была направлена на зверя, как указка. И Витя разглядел на ней едва заметную кнопку.

Фарбаутр надавил на неё, рука чуть дрогнула, раздался сухой треск электрического разряда. И из жезла – как из дула, вырвался длинный, искривлённый-изломанный луч молнии.

Пылающий, ослепительно-яркий, он метнулся струной и вонзился медведю прямо в лоб.

Витя вжался в землю от сумасшедшего, адского рёва, взвившегося до небес на наивысшей ноте бешенства и боли.

Медведь затряс огромной головой на бегу. Но, Фарбаутр продолжал давить кнопку, и неразрывная нить молнии зависла меж ним и истошно ревущим исполином.

Свет ломкого луча сменился на синий. Его пульсирующая линия корёжилась сотнями острых углов и осыпалась гроздьями искр. И в этих отблесках сверкал голубоватыми оттенками шеврон Фарбаутра на рукаве – «Чёрное солнце», будто мерцал сам по себе, своими собственными молниями-лучами.

Медведь рвался дальше вперёд и утробно дико выл. Поток электрозаряда гвоздём, копьём, пикой, жалом сверлил его – и зверь не понимал, что происходит.

Он с мучительным рёвом бежал на Фарбаутра и наотмашь из стороны в сторону тяжко мотал головой. Но острая молния упорно прожигала ему лоб, что медведь ни делал.

Фарбаутр не отпускал кнопку, и жезл удерживал корявую, синюю огненную черту, соединявшую его с медведем. Рука Фарбаутра дрожала и вибрировала от напряжения. Казалось, ток проходит через него самого.

Люминесцентное свечение озаряло лес белым, мертвенным сиянием. Солдаты и полицаи прикрывали глаза ладонями и отступали, пригибаясь и мучительно морщась.

Медведь хрипел и утробно рыдал, почти по-человечьи. Он выдыхался, броски вперёд ему давались труднее, хоть боль и приводила в ослепляющее буйство.

Не прекращая бег, зверь вскинул лапу к голове, не то защищаясь, не то пытаясь схватить и вырвать горячий, острый клинок молнии, впивавшийся всё глубже. Тотчас его другая лапа подломилась, брюхо с шумом проскользило по траве.

Злая молния так и буравила крепкий медвежий лоб, и исполин-гигант рухнул боком на излёте, на всём скаку. От бронебойного удара глухо вздрогнула земля.

Фарбаутр потерял равновесие и качнулся вперёд. Палец его слетел с кнопки и кривая, сине-огненная нить с треском исчезла, оставив после себя лишь белёсый дымок.

Медведь врубился головой в землю, но не погасшая ещё сила потащила по инерции его бугристое тело дальше. Чёрный нос рыхлил лесную почву, взрезая борозду. С потревоженных деревьев на тушу дождём сыпались листья.

Как огромный червь, он проутюжил полосу, сдирая своим туловищем мох и пласты дёрна, пока мал-помалу не замер на месте. Округлые бока его сдавились, вжимаясь внутрь, а потом обмякли, расслабляясь. И из широких ноздрей – с протяжным шумом вышел, испустился последний дух, рассеивая облака густой пыли…

«Нет больше хозяина леса…» – пронеслось у Вити в голове, как тонкий, ледяной сквозняк.

И глубокий вздох захлестнулся судорожным спазмом, когда рыдание рвётся, просится наружу. Но его приходится держать в себе, ибо нельзя пока плакать…

Витя, казалось, целую вечность неотрывно смотрел на мёртвого медведя. Да и не он один. Все фигурки людей, что россыпью маячили между деревьев, стояли неподвижно, глядя на бурую груду шерсти, внушающую трепет даже сейчас.

Фарбаутр медленно опустил чёрный жезл и чуть склонил голову набок, рассматривая свою добычу.

«Наверно, подойдёт теперь поближе – вяло, отстранённо подумал Витя – Потрогать, попинать ногой…»

Но, Фарбаутр развернулся и неспешно двинулся обратно, к беглецу. Глаза его на миг сверкнули каким-то лихорадочным предвкушающим блеском.

Бородач, так и державший беглеца за ворот, попятился, не сводя затравленного взгляда с чёрной палки.

«Он знает её силу… – интуитивно понял Витя – Когда-то испытал на себе».

Фарбаутр вновь встал перед пленником, словно минуту назад ничего не случилось. Беглец окинул его оценивающим взглядом, кивнул, и устало усмехнулся:

– Да вы, герр капитан, прямо Зевс-громовержец!

Фарбаутр молча поднял жезл. Бородач поспешно скинул руку, сжимавшую воротник беглеца. Пленник не шелохнулся. Разве что просел, согнув спину.

Фарбаутр нажал кнопку на рукоятке, и дёрнул жезлом, намереваясь ткнуть пленника в плечо.

Опять раздался сухой треск электрического разряда, но вместо молнии остриё чёрной палки лишь вспыхнуло жалкой искрой и погасло.

Фарбаутр мгновенно изменился в лице и нажал кнопку снова – жёстко и зло. Однако теперь не возникло даже вспышки: короткое потрескивание и струйка белёсого дымка из тёмного ствола воронёной стали.

Большой палец в чёрной перчатке раздражённо и быстро вдавил кнопку несколько раз подряд. Лесную тишину огласило только повизгивание каучука, трущегося об металлический корпус жезла.

Беглец безучастно наблюдал за потугами Фарбаутра, с видом учителя, огорчённого глупостью ученика.

– Батарейки сели? – тягостно вздохнул он. – Экономнее надо было.

И красноречиво указал подбородком на тушу медведя.

Фарбаутр замер, с силой стиснув жезл и сверля своё оружие немигающим взглядом. По его лицу отчётливо пробежала мелкая рябь, исказив черты и прокатив желваки по скулам. В нём явно закипала ярость, и он боролся с желанием использовать жезл как дубинку – ударить пленника наотмашь.

Состояние это продлилось секунду. После чего, то ли рассудительность взяла верх, то ли боязнь повредить внутри устройство, но Фарбаутр ощутимо сбросил напряжение.

Повертев в руке чёрную палку, он словно осмотрел её со всех сторон, пальцами смахнул с поверхности пыль.

Беглец, тряхнув головой, ухмыльнулся.

– А самого-то не шарахнет током? – осведомился он.

Фарбаутр перевёл на него взгляд. Затем, отступив шаг назад, крутанул жезл в руке и чётко прищёлкнул его к кобуре одним отработанным движением.

Беглец слегка приподнял брови, глядя на чёрную палку, которая смотрелась на кобуре, как влитая.

Фарбаутр же, сохраняя непроницаемое выражение, поддел край чёрной перчатки на запястье. И – широко оттянул её вверх, гораздо шире, чем если бы это была кожа.

Раздался хлопок, материя лопнула. Заскрежетала тонкая резина – Фарбаутр скатал перчатку с руки, и бросил наземь.

– Гм… Хитро! – совершенно искренне одобрил беглец.

Фарбаутр снял вторую резиновую перчатку, и не глядя кинул возле первой. Ещё миг назад, такие элегантные, они теперь лежали, свернувшись в безобразные комки, с обрубками не вывернутых наружу пальцев.

Из глубины леса к реке выехали, скрипя колёсами, три телеги, запряжённые по одному коню. Белой лошади старосты среди них не было.

Фарбаутр стремительно отвернулся от беглеца, коротко бросив в пустоту:

– Ведите в штаб! – и пошёл обратно той же дорогой меж прямых стволов деревьев, какой здесь и появился.

Бородач и пара полицаев подхватили пленника подмышки и поставив ноги, толкнули к телегам.

– Давай, забирайся! – прикрикнул Бородач.

– Пешком! – резанул жёсткий голос Фарбаутра.

Его прямая фигура уже мелькала далеко в чаще леса.

– Ну… оно и верно… – согласился Бородач. – Измотанного и допросить будет легче.

Беглец тяжело привалился к берёзе, весь в поту.

– Так ведь истеку. Не боишься? – отнял он руку от бедра, по штанине сочился ручеёк крови.

Бородач переглянулся с полицаями.

– Свою рубаху рви на лоскуты – предложил беглецу один из них, с кривой усмешкой. – Бинтовать тебя нечем.

– Ладно – с лёгкостью согласился беглец, и сильно припадая на негнущуюся ногу, оторвался от ствола берёзы. – В случае чего, на руках понесёте.

С трудом развернувшись, он попытался сделать шаг – и рухнул кулем без сознания.

Бородач, растерянно моргнув, суетливо бросился к нему, а следом и остальные полицаи. Толкаясь, обступили тело, в несколько рук перевернули на спину.

– Притворяется? – нервно взвизгнул кто-то в толпе.

Бородач расстегнул пленнику ворот, приложил два пальца к горлу, нащупав пульс.

– Да не похоже… – процедил он в напряжении. – Найдите тряпки, чем бинтовать!

Полицаи завертели головами, посматривая друг на друга, прикидывая, что оторвать, и пустить на перевязку.

– Быстрее! – гаркнул Бородач. – Ведь и правда истекает!

Полицаи всполошились в панике сильнее.

– Может, лопухами обмотаем? – прозвучало от кого-то.

– Эй! – гортанно окликнул Бородача один из солдат.

Бородач суетливо обернулся. Немец расстегнул подсумок, вынул и швырнул ему марлю. А следом ещё пару каких-то белых пакетов. Бородач поймал и то и другое, улыбнувшись в ответ жалко и убого. Но, увидел лишь спину немца, уже спешившего к компании весёлых сослуживцев.

После ухода капитана, его солдаты расслабились весьма ощутимо. В лесу зазвучал их задорный смех. Сразу у пятерых в руках возникли фотоаппараты.

И пока полицаи собирали своих раненых, немцы делали именно то, чего Витя прежде ожидал от Фарбаутра.

Они крутились возле поверженного медведя, дёргали его за космы, раздвигали пасть и обнажали клыки. И конечно, клацали бравые снимки, где принимали классически геройскую позу, поставив ногу на голову зверя.

Особо развеселившиеся шутники укладывались рядом с медведем, и панибратски обнимали его за толстую шею, хохоча в объектив.

Два полицая бинтовали бесчувственному пленнику бедро. Бородач, как столб, стоял рядом.

Сбор пострадавших же затягивался и осложнялся.

Полученные травмы не давали возможности волочить тела по-быстрому, как брёвна. С трудом их осторожно поднимали, и несли втроём, вчетвером.

Тут и там раздавались мучительные стоны. Очнувшийся Репка блуждал вокруг невидящим взором, ничего не слышал, и никого не узнавал. Его взяли под руки, и повели как старика.

Он мелко тряс головой на ходу и постоянно заплетался.

К удивлению Вити – Шнурок тоже выжил. И страшно закричал, когда к нему едва прикоснулись. Один из полицаев, по скорому его оглядев, с шумом втянул в себя воздух.

– Всего переломал, матерь Божья… – услышал Витя.

Особенно долго возились с четверыми, придавленными елью и сосной. На их счастье, в телегах были топоры и двуручные пилы.

Как Витя уяснил по разговорам, подводы изначально и выезжали на заготовку дров. Теперь, дровосекам приходилось почти ювелирно подрубать и подпиливать острые сучья, чтобы извлечь из-под обломков брёвен стонущих товарищей.

Одну телегу из трёх, немцы забрали под единственного своего, раненного медведем солдата. И не позволили положить туда кого-либо ещё.

На другую телегу у них тоже оказались планы. Младший офицер подозвал Бородача и показал ему пальцем на медведя.

– Мясо! – коряво, с немецким акцентом, пролаял он.

И Бородач, через силу, вынужденно заулыбался:

– А то! Какой жирок к зиме нагулял-то!

Офицер кивнул безразлично, и отошёл. Для раненых шестнадцати человек оставалась одна подвода.

Переломанных и оглушённых укладывали, сортируя как товар. У кого меньше увечий – положили вниз. Истерзанного Шнурка – на самый верх живой, шевелящейся кучи. Рядом с ним, полусидя примостили беглеца, которому стянули ремнями руки-ноги.

Последним попробовали поднять и уложить в третью телегу медведя. Но, десять полицаев, облепив его со всех сторон, не смогли даже сдвинуть тушу с места.

Они пыхтели, топтались, корячились, мешая друг другу, чем очень веселили немцев, не спешивших на помощь. В конце концов, младший офицер велел всем остальным выдвигаться – их раненый солдат был очень плох.

Две телеги медленно тронулись в путь. Вторую – зорко сопровождали полицаи, не сводя глаз с пленника, так и не пришедшего в себя. Его бедро перетягивала повязка с пятном крови.

У реки осталась одна подвода, и трое кряжистых, одинаково угрюмых мужичков.

Старший из них, оглядев медведя, глухо буркнул:

– Освежевать его надо. Давайте топоры.

Смотреть на разделку хозяина леса, Витя уже не смог.

Уткнувшись лбом в землю, он крепко смежил ресницы. И слышал только быстрые удары топора, хруст и слякотные звуки разлетающихся брызг.

Полицаи переговаривались ещё о чём-то, но для Вити это были просто далёкие голоса, без слов и интонаций.

Управились они минут за двадцать, после чего далеко в стороне раздались шаги и плеск воды. Помыв топоры, ножи и руки, мясники накрыли добычу в телеге рогожей, и наконец, поехали прочь.

Открыв глаза, Витя успел ещё увидеть их удаляющиеся силуэты – все трое шли рядом с подводой, один держал вожжи.

Витя тихо перевёл дух, не вполне понимая, как быть теперь дальше? Прождать для верности какое-то время, или сразу вскочить и побежать? И если выжидать, то сколько?

Часов у Вити не было. А полицаи могли вернуться в любой момент – за дровами, или снова обыскать кругом всё.

Вспомнив про палочку, он выдернул её из-под земли. И решил не ждать ни секунды! Бежать домой сейчас, немедля!

Витя вскочил на ноги, и с шумом ломая папоротниковые стебли, бросился вперёд, к деревьям – найти и забрать спрятанные корзины с грибами.

Не удержавшись, он глянул вбок. В том месте, где лежал медведь, темнело огромное, красное пятно…

Меж стволами Витя заметался – столько всего случилось и навалилось, что он не сразу вспомнил, где оставил грибы. Местность кругом сильно изменилась, взгляд натыкался то на взрывные воронки, то на свежие, обломанные пни.

Спохватившись, Витя вскинул руку. Палочка по-прежнему была в ней сжата, как в тисках. Задыхаясь, с колотящимся сердцем, он поспешно расстегнул полупальто и заткнул её за пояс. После чего, широкими прыжками помчался к поросли молодых ёлок, издалека похожих на группку детишек.

На всём скаку он цапнул первую же игольчатую ветку, и не чувствуя боли, отдёрнул в сторону. Две полные с горкой корзины стояли тут, в густой тени, как ни в чём ни бывало.

Из одной торчала грубая черно-резиновая рукоять ножа.

Витя подхватил обе плетёнки и бросился обратно. Глаза, казалось, против воли, сами собой шныряли по лесу, хаотично выцепляя отдельные участки. Везде, меж деревьев и кустов было пусто – ни шороха, ни звука, ни единой души.

Держа в поле зрения реку, Витя стал петлять, делая обходной крюк. Хотелось обогнуть то кошмарное, пропитанное кровью место, где убили медведя.

Ориентируясь по следам недавней битвы, он заломил дугу, сперва постепенно удалившись, а затем опять выйдя к папоротнику на берегу. И – резко замер, уловив движение за спиной.

А когда медленно, с опаской обернулся, то мгновенно весь похолодел внутри. Снаружи же – по коже снизу вверх и обратно, прокатилась мерзкая волна остро колющих мурашек.

Ибо – большое, красное пятно позади него ожесточённо и жадно рыли лапами дымчатые серые волки.

Шесть или восемь, Витя не мог от страха разглядеть более точно – поджарых хищников, буквально вгрызались в землю когтями и клыками.

Запах упущенной добычи приводил их в исступление.

Витя инстинктивно отпрянул, его каблук раздавил сухую ветку. Оглушительный хруст казалось, разнёсся по всему лесу.

Волки, тут же, разом, повернули к Вите свои морды, измазанные кровью и окровавленной, жирной землёй.

Глава 6: Стая

«Палочка!» – мелькнуло в голове, как спасение.

Но обе руки сжимали корзины, а ещё ведь нужно успеть расстегнуть полупальто.

Волки же рванулись к Вите все одновременно, словно кто-то невидимый крикнул им «фас»! Молчаливые и лёгкие как тени, упругие хищники стрелами метнулись вперёд, едва касаясь земли.

Витя пронзительно вскрикнул, юлой крутанулся на месте и помчался со всех сил вдоль папоротниковых зарослей. Следом, дробился топот множества лап в азартной погоне.

«Только б не споткнуться…!» – судорожно пульсировала мысль при виде распластанных толстых корней на пути, что тянулись по земле от деревьев.

Под ногами суматошно мелькал калейдоскоп жёлтых и бурых листьев. Огромные корзины били по икрам и коленям.

Сообразив, что грибы всё-равно не спасти, Витя, не глядя, отбросил назад одну плетёнку.

Корзина грохнулась на пути волчьей стаи и разбилась каскадом брызнувшей россыпи лисичек. Ярко-рыжие их искры взлетели, как фейерверк. Грибы потемнее расползлись чёрной кучей. Волки кинулись в стороны, огибая препятствие.

Один из хищников круто поскользнулся задними лапами в мешанине свинушек и опят, и шлёпнулся боком. Два-три волка перескочили через него на всём бегу, а Витя запоздало вдруг вспомнил, что вместе с корзиной выбросил и нож.

Впрочем – в лихорадке подумалось тут же – а чем бы он ему помог? Даже если развернуться и махать им, как мечом – перепуганный, худой мальчишка лесным убийцам не соперник.

Он ощущал уже их дух: смесь запахов шкуры, подземелий волчьих нор и останков предыдущей жертвы – то ли хорька, то ли куницы. Хищная стая неслась, стремительно догоняя Витю. Голод мчался вместе с ними.

Сжав кулак, да так, что ногти впились в ладонь, Витя разогнался до последнего предела дыхания. Но, тут же ощутил, как его смещает в сторону от перевеса второй корзины. Он швырнул её назад, вслед за первой.

Громоздкая корзина с разлёту, метеоритом врезалась в большой муравейник у подножья сосны и сшибла его верхушку, будто взметнулся вулкан.

Волков хлестнула шрапнелью пыль, труха, иголки и рой насекомых прямо в глаза.

Витя услышал взвизг. Мерный топот сбился, хищники бестолково налетели друг на друга с глухими ударами тел.

Сразу почувствовав лёгкость от сброшенной ноши, Витя резко увеличил скорость бега. Клубок серых шкур темнел где-то далеко позади, и дальность отрыва росла всё быстрее.

Но, внезапно, за спиной, откуда-то сбоку из спутанной поросли ветвей вырвался в высоком прыжке ещё один волк.

Угольно-чёрный, совершенно демонического вида, словно из преисподней, он пружинисто приземлился, изогнув спину. Жёлтые глаза его мерцали, как два огненных сгустка. Голова сгибалась низко к земле, из-за чего рельефно очерчивались стальные мышцы сухого, жилистого, крепкого тела. От шеи же, и дальше по спине тянулась густая полоса гривы – ещё более чёрной, чем смоляная шерсть этой твари.

Оскалив пасть, он ринулся за Витей, возглавив стаю, которая мчалась теперь позади вожака, выстроившись острым клином.

Витя бежал с перекошенным лицом, с гримасой отчаяния, мольбы и простым страхом ребёнка. Его захлёстывал ужас, хотелось кричать во весь голос «Мама!». Но, горло сдавливал как будто обруч – не получалось даже продохнуть. Бок разрывало нестерпимой колющей болью от сумасшедшего галопа. Сердцебиение толчками с гулом отдавалось в висках.

Рукоять палочки, заткнутой за пояс, туго вжималась в живот. И можно выхватить её! А дальше? Успеет ли он сделать хоть взмах, прежде чем волки сшибут его с ног?

Кругом мелькали стволы, ветки, листья и речная гладь по правую руку. Лесная чаща впереди тряслась и размывалась от пелены слезящихся глаз. А воздух проталкивался в сухую глотку шипастыми кусками. Пот прожигал бороздки по лбу.

Инстинктивно обернувшись через плечо, Витя увидел, как волчий клин, не сбавляя бег, плавно развёртывается в цепь, вытягивается в ровную стену за своим чёрным вожаком. И продолжал перестраиваться дальше.

Волки – по краям шеренги рвались всё дальше, обгоняя уже и вожака с двух сторон. Живая цепь теперь превращалась в дугу, в полумесяц.

Боковым зрением Витя видел, что хищники скачут почти вровень с ним самим – и справа, и слева. Они зажимали его в клещи, как недавно полицаи – беглеца.

Едва осознав это, и сам ещё не вполне соображая, Витя кинулся наискосок к реке. Он чуть не налетел на одного из волков, едва успел увернуться – возле ног щёлкнули его клыки – и нырнул в папоротниковую гущу.

Волчья дуга-полумесяц хаотично смялась и сломалась.

Сбившись и смешавшись снова в стадо, хищники рванулись за Витей в новом направлении.

А он дико продирался сквозь папоротник к воде, хотя не знал глубины реки, и не умел толком плавать. Да и вообще с трудом представлял, что будет делать дальше.

Стебли хвоща – чуть не в полный его рост – бритвами резали лицо и руки. Витя остервенело отмахивался от широких листьев, выплёвывал горькие, травяные обрывки. И бежал, бежал, бежал вперёд, с треском и хрустом пробивая дорогу.

Волки несокрушимой армадой вломились в папоротниковые заросли и помчались по ним шумной, широкой полосой. Чёрный вожак нёсся большими тигриными прыжками. Серые, дымчатые призраки скользили позади, волной, не отставая.

Витя выдыхался, выбивался из сил, кровоточили ладони от тонких порезов об шершавые ростки хвощовых побегов. И вдруг, сердце затрепыхалось радостной птицей! В мельтешащем просвете меж широкой листвы он увидел медленно плывущее по реке сухое дерево, ощерившееся десятком острых сучьев.

Выскочив к самой кромке, Витя узнал его, вырванное одним взмахом палочки беглеца. Попутным течением бревно сплавлялось аккурат в направлении деревни. Но из-за своей тяжести не попадало в поток, бурливший по центру, и вяло дрейфовало вблизи берега.

Не мешкая ни секунды, Витя с разбегу прыгнул в реку, взметнув вокруг себя звенящие брызги-осколки. И сразу рванулся к дереву, обхватив его обеими руками, как родное.

Осенняя вода ледяной гадюкой скользнула в сапоги, и обвилась вокруг ног. Она стиснула лодыжки, колени; поползла вверх, холодной петлей сдавила поясницу, и тонкой плёнкой прижала к коже намокшие брюки и рубаху.

Витя, быстро, судорожно вздохнул, дрожа всем телом, клацнул зубами. И навалившись грудью на бревно, оттолкнулся от илистого дна, чувствуя, как съезжают по нему подошвы.

Дерево нехотя, с трудом подчинилось силе. Его макушка развернулась в воде по диагонали, словно задавая курс. Витя пихал бревно дальше, помогая руками, животом, всем телом. Невесомость оторвала ноги от дна, и Витя резво поплыл по-лягушачьи, вцепившись в толстые сучья.

Верхушка дерева, как нос корабля, разрезала речную гладь, всё ближе подходя к течению. Витя активнее работал ногами – как от холода, так и от страха. И бревно удалялось от опасного берега, набирая скорость.

Из папоротниковых зарослей выскочили волки всей кучей в одном месте. Защёлкал плеск воды под множеством их лап.

Но, дерево уже вошло в поток и поплыло живее. Витя обессиленно свесил руки через бревно и тяжело дышал. Ноги волочились верёвками по течению.

Река ускоряла свой бег, журчала громче. Мелкие волны с привкусом тины, омывали лицо. Витя с трудом приподнял голову: волки вереницей мчались вдоль реки.

Продолговатые их силуэты мелькали меж стволов, то взмывая по пути на пригорки, то ныряя с косогоров вниз. Как ни стремительно было течение, стая не отставала. А вскоре неслась уже рядом с бревном, и начала опережать.

Витя напрягся, удерживая ствол в середине русла, чтоб его не повело обратно к берегу. Хуже могло быть, только если расцепятся затёкшие пальцы, соскользнув с бревна.

Вдруг, он уловил изменение меж деревьев. Чёрный вожак на скаку оттолкнулся от земли и мощным броском прыгнул в реку. Громыхнул водяной взрыв и на поверхности тут же показалась хищная голова с клыкастой пастью.

Матёрый волк, сверкая адски жёлтыми глазами, скользил тараном по воде наперерез бревну.

Витя закричал – истошно и дико; задёргался, заколотил ногами, пытаясь разогнать бревно быстрее. Оно колыхалось и поначалу совсем не реагировало на его толчки. Но, страх придавал силы. И бешеными рывками подгоняя ствол вперёд, Вите удалось проскочить в потоке перед самой мордой волка.

Вожак ринулся следом, перебирая сильными лапами в воде под собой.

Витя панически грёб одной рукой, другой держась за сук, и то и дело озираясь. Чёрный волк почти догнал бревно, и ужасала лёгкость, с какой он это сделал. Витя рванулся вверх, пытаясь взобраться на ствол. Тогда, можно будет хотя бы отбиваться от ощеренной пасти каблуками.

Но, занемевшие ноги не поднимались, и камнями тянули вниз. А голень больно ударилась под водой об толстый сук на бревне.

Волк быстро плыл рядом с корневым пластом дерева. Демонические глаза его, казалось, не мигали.

«Ну, теперь-то, палочка!» – отчаянно пронзило мозг.

Но, окоченевшая от холода рука беспомощно поддевала пуговицы полупальто, не в силах расстегнуть их. И Витя понимал, что до возможной спасительницы ему не добраться.

В отчаянии он попробовал отломать один из сучьев, чтоб иметь пусть какое, но оружие. Бревно качалось от его судорожных рывков, однако, не раздалось и слабого треска.

Чёрное исчадие рвалось вперёд, неостановимо рассекая воду. И исчерпав все ресурсы, и лишившись сил, хотелось просто спрятаться от него, отгородиться деревом – как плотиной, поставив стену между собой и тварью.

Протяжно выдохнув, Витя упёрся ладонями в мокрый, скользкий ствол. Со стоном надавил на древесину до боли и ломоты в суставах, разворачивая бревно на месте. Ноги сами по себе рефлекторно забарахтались в воде, помогая телу.

Громоздкое дерево, торчащее во все стороны частоколом длинных сучьев, как копей, поддавалось тяжело. Но, всё ж, преодолевая течение, начало медленно раскручиваться, точно гигантская лопасть, перегораживая реку.

Витя усилил нажим. Дальнейшее движение бревна пошло существенно легче. Его острая макушка сдвигалась, словно стрелка компаса – от середины реки к противоположному берегу. А корень зацепил плывущего рядом чёрного волка и поволок всей своей массой за собой.

Витя обернулся, услышав торопливое барахтанье лап по воде. Хищник пытался отбиться в сторону, белые брызги чуть не клочьями разлетались над ним. Но, вес бревна и скорость течения затягивали его в искусственный водоворот.

Сообразив это, Витя налёг на дерево с утроенной силой.

Оно лежало теперь ровной горизонталью, перекрывая реку, а чёрный волк суматошно плескался по другую сторону бревна.

Но, поток брал своё. Вращение дерева продолжалось. Его макушка часовой стрелкой двинулась дальше, описывая в реке полный круг. И Витя помогал бревну, толкал его обеими руками, ускоряя бурлящий коловрат.

Через ствол перехлёстывали волны, и Витя чувствовал себя как в карусели. Бревно разгонялось и раскручивалось всё сильнее, попадая в такт течения. А оно влекло его вертящимся пропеллером дальше по шумной реке.

Вожак волчьей стаи бился в потоке всей своей мощью. В воде мелькала чёрная грива, хвост и голова. Бревно, само кружась в воде, тащило и волка по кругу.

Витя схватился за крепкие сучья – дерево вертелось в воде массивным винтом, сумасшедше сплавляясь по течению. Водоворот ревел и пенился, будто кипяток в котле.

По другую сторону бревна, перед самым лицом из воды вырвалась вязкая и липкая, чёрная звериная лапа. Волк со злым рычанием пытался зацепиться когтями за кору, за ветку, да за что угодно.

Но, древесный ствол, вращаясь, подмял вожака и утопил своей массой. Над рекой взлетел раздирающе протяжный визг обычной насмерть перепуганной собаки, и тут же захлебнулся.

Жилистое тело отчаянно барахталось у Витиных ног под водой, не в силах прорваться сквозь густые ветви. Бревно же продолжало тяжело крутиться поперёк реки, запутывая хищника в скоплении подводных ветвистых кольев.

Витя вскинул голову – взглянуть на волчью стаю.

И увидел, что река стремительно вынесла его кружащееся дерево за пределы леса и гнала вдоль обширных полей.

Волки позади сбились гуртом на опушке, и неотрывно смотрели вслед…

Витя обернулся по курсу движения. Впереди – слева, показалось Караваево, первые домишки, заборы, огороды.

Течение не сбавляло быстрый бег, бревно по-прежнему вертелось диском вокруг своей оси. У Вити и у самого уже кружилась голова.

Он понимал, что с дерева нужно как-то прыгать. Иначе, поток протащит его мимо села.

Но, затормозить вращение длинного, тяжёлого ствола не представлялось возможным. А значит, велик был риск, едва прыгнув, тут же попасть под удар бревна. Особенно, толстых его сучьев, которые проткнут тело, как пики.

«Там, дальше, должны быть натянуты сети…» – сверкнула надежда. Староста, и его брат Трофим, перегораживали ими реку. Улов, правда, почти целиком, доставался немцам.

И точно – вдалеке возникла едва видная, длинная паутина, растянутая меж берегами. А ещё взгляд различил два чёрных сутулых силуэта на ближнем дворе – друг за дружкой они направлялись к избе – староста и его брат Трофим.

Витя вскинулся всем телом, будто хотел взлететь. И распахнув рот… исторг едва слышный, сиплый хрип, вместо крика. Фигурки стариков поднимались на крыльцо.

Витя безуспешно пытался вырвать из горла хоть какой слышный звук. Но, простуженные связки лишь глухо шипели.

И тогда Витя замолотил ладонью по воде – отчаянно, с надрывом, не чувствуя холодных брызг, летящих в лицо.

Трофим со старостой резко обернулись, подумав должно быть, что плещется рыба в сетях. И ошалело бросились со двора к реке, выбив калитку.

Бревенчатая глыба крутящимся винтом врезалась в сети, со скрежетом наматывая их на свои ветви. Трофим и староста кинулись в воду по пояс и – схватившись за сучья, с трудом, уперевшись в дно ногами, потянули дерево к себе.

У Вити же, будто разом вышел весь воздух. Обмякнув, мальчик расплылся по шершавой коре. Трофим рывком поднял его подмышки и застревая в тине, тяжело выволок на берег.

– Ох, ты ж… Ох, ты ж… – приговаривал он, суетливо растирая Вите щёки и уши.

Староста поспешил к ним. Но, скользнув глазами по бревну, вдруг замер. Склонился, разглядывая набухшую в воде чёрную шерсть меж ветвями, близоруко щурясь.

– Бобёр, что ли…? – неуверенно произнёс он.

Трофим распрямился, всмотрелся и мотнул головой:

– Ондатра.

Староста чуть шевельнул бревно. И вместе с Трофимом в ужасе отпрянул, когда из мутной воды проступила оскаленная морда мёртвого волка…

Витя силился не потерять сознание, когда его, бегом, спотыкаясь, стремительно несли в деревню. Голова тряслась и качалась, как болванчик.

Со всех изб кругом высыпали старики, а навстречу – растрёпанная – летела мама. Она порывисто выдрала Витю из рук Трофима, и прижала к себе.

Потом, с грохотом шарахнулась об стену дверь родного дома. Мама спешно уложила Витю на кровать, и чуть не срывая пуговицы, распахнула пропитанное водой полупальто.

– Папа… – с усилием проговорил Витя.

Мама замерла, тревожно на него глядя.

– Сынок, это я! – выдохнула она в испуге.

– Фотография внутри… – Витя, как смог, указал глазами на отворот полупальто.

Мама – смутившись, скользнула пальцами во внутренний карман и попутно увидела торчащую за поясом палочку. Рывком выхватив её и быстро окинув взглядом, хотела отшвырнуть.

– Не выбрасывай… – успел выдавить Витя и вот теперь его сморило уже точно, поволокло в глубокую и цепкую дрёму.

Он ожидал увидеть вновь кошмар, где за ним гонятся волки. Но, ему приснился медведь.

Витя стоял у ручья, возле истекающей мёдом горки сот. А огромный, мохнатый зверь неспешно и степенно переходил по мелководью. Встав напротив Вити, он медленно вытянул толстую шею, приблизив чёрный нос к его лицу. И Витя увидел своё отражение в спокойных, карих глазах исполина. Хозяин леса дохнул на него протяжно и шумно, обдав приятным жаром.

И Витя проснулся.

В избе было натоплено как в бане. Печь потрескивала пляшущим огнём. Пламенные блики уютно мерцали на потолке. За окном смеркалось.

Несмотря на то, что тело горело и внутри, и снаружи, Витя плотнее натянул одеяло – он никак не мог согреться.

Мама штопала за столом его брюки и сразу обернулась, услышав шелест с кровати. Но, тут тихонько заскрипела дверь, и в избу ступил староста. В руках он нёс охапку дров, и вид имел смущённый, виноватый.

– Анна, вот ещё тут… – промямлил староста, и отводя глаза, аккуратно сложил поленья возле печки.

Мама сидела, неподвижная, как изваяние, холодно глядя на старосту. Тот неловко потоптался, закряхтел.

– А утром там яиц принесём, пару штук. Немчура не отощает… – попробовал он улыбнуться.

Мама не реагировала. И староста угловато развернулся обратно к двери. Внезапно, мамина тень на стене перед ним резко поднялась, будто выросла – мама встала со стула.

– Никакого больше леса! Никаких грибов! – отчеканила она жёстко и враждебно.

Староста, не оборачиваясь, вжал голову в плечи и ещё сильней ссутулившись, вышел из комнаты…

Было уже совсем темно, когда во двор избы Трофима проник чёрный, приземистый силуэт с посохом. В дальнем углу заскулила собака и гремя цепью, нырнула в будку.

Плотная низкая фигура поднялась на крыльцо и уверенно постучала в дверь. С минуту было тихо. Потом скрипнули петли, во тьме дверной щели возникло лицо встревоженного Трофима. Выпучив глаза, он уставился на бабу Сейду.

Ведьма молча стояла и глядела исподлобья. Зрачки её блеснули, окинув Трофима взором с головы до ног.

– Сделал, что велела? – вязким голосом спросила она. – Впусти.

Трофим прерывисто вздохнул и отступил в сторону, освободив проход в избу…

Окончательно Витя пришёл в себя через сутки. Открыв глаза, он не почувствовал ни жара, ни озноба. Зато, зверски хотелось есть. Легко откинув одеяло, Витя пушинкой спрыгнул с кровати, сгрёб со стула рядом брюки и рубашку.

Снаружи сияло солнечное утро. Комната искрилась в золотистом свете.

На столе одиноко жались друг к другу кружка молока и кусок ржаного хлеба. Отдельной парой лежали фотография отца и деревянная палочка с обрывком тёмной нити на рукоятке.

Витя жадно перескочил взглядом с еды на предметы, не зная, с чего начать. Но, недовольно заурчал желудок, и Витя цапнул хлеб. И уж теперь, жуя, как молотилка, разгладил пальцами фото. Оно, конечно, местами отсырело, однако, не потеряло вид.

Витя откусил ещё кусок, хлебнул молока, и едва только протянул руку к палочке – увидел в окне Трофима. Он шёл вдоль забора. Витя стремглав метнулся к двери, и сунул ноги в ботинки, спешно перебирая в уме слова, как благодарить за спасение.

Он выскочил на порог, готовясь бежать и догонять, но Трофим и сам открывал их калитку.

– Дядь Трофим! – воскликнул Витя.

– Ааа… – заулыбался брат старосты. – Поправился? Ну, значить, отдам прямо в руки.

И поворотившись, втащил за собой – у Вити сердце чуть не задохнулось – шкуру чёрного волка на деревянном кресте.

– Победителю его добычу! – с благоговейным уважением произнёс Трофим. – Я и не видал таких раньше…

Витя завороженно сошёл с крыльца, приблизившись к трофею. Казалось, волк живой – хвост, лапы, голова, всё на месте. От шеи по спине тянулась полоса густой гривы. Морда скалилась точёными клыками. И горели жёлтыми огнями глаза.

Витя медленно протянул палец, коснувшись стеклянного открытого ока. И вздрогнул – позади отворилась дверь. На крыльцо вышла мама.

Трофим замер, потом попятился, а Витя восторженно ей закричал:

– Мам, смотри! – и подняв растяжку, показал чёрного волка во всей его страшной красе.

Мама потемнела лицом, в упор глядя на Трофима.

– Вот… И взрослым стал… Сынок-то… – подобострастно и жалко пролепетал он.

– Уйдите! – негромко, с ожесточением выпалила мама.

Витя остолбенел. Он ожидал от мамы охов и забавных возмущений. Но, она источала какую-то непонятную, холодную ярость. Трофим мелко-мелко закивал, засуетился.

– Пойду… пойду, пожалуй. Шкурка пусть ещё посохнет. Покажу, как выделывать потом, дубить…

– Вон! – повысив голос, перебила мама.

Трофим, буквально, вылетел за калитку.

– Мама! Зачем ты?! – возмущённо крикнул Витя, чувствуя, как рдеют щёки.

– «Зачем»?! – повторила она звеняще. – Затем, что все они, вся деревня слышала стрельбу в лесу, и взрывы! И ни один…! Ни один…!

Задохнувшись гневом, мама сбилась, но продолжила на ещё более высокой ноте:

– А когда сама хотела бежать к тебе, меня закрыли! В сарае! Как собаку! Вот, «зачем»! – и метнула взгляд по сторонам, по избам и окнам всех односельчан.

Витя опустил голову, глядя под ноги.

– Тебя бы убили – тихо сказал он.

– То есть правильно, что не пустили?! – мама закипала в бешенстве.

– Да – твёрдо ответил Витя, не поднимая глаз. – Иначе, я сегодня был бы сиротой. Или оба бы погибли.

– А если со мной такое случится? – заводилась мама сильнее. – Если я уйду и пропаду, что будешь делать?!

– Я, другое дело. Я пойду, потому что мужчина – голос Вити звучал глухо, но упрямо.

– Ты ребёнок! – пригвоздила его мама.

Витя вскинул голову, и сверкнул глазами.

– Я мужчина! – как гром, ударил он.

– Тебе двенадцать лет! – мама тоже сорвалась в крик.

– Я! Мужчина! – взорвался Витя.

Порывисто схватив волчью шкуру, он коршуном взлетел на порог. Мама отшатнулась. А Витя, распахнув дверь, ворвался в дом.

Его трясло и колотило. Душила обида от того, что столько пережил за прошедшее время, а для мамы это всё пустяк, игрушки.

Витя раздражённо впечатал в угол крестовину со шкурой и сорвал с вешалки подсохшее полупальто и шапку.

Затем, кинулся к столу, сгрёб фотографию отца, сунул за пазуху. А следом подхватил и палочку. Детская злость искала выход.

Чтоб не встречаться с мамой, Витя выскочил из дому через примыкавший к избе сарай. И побежал в лес.

Кругом опять замельтешили кусты, деревья, листья. Умом он понимал – забраться нужно в самую чащу, подальше, чтоб не пугать селян близкими взрывами.

«Впрочем – возразил сам себе Витя – они и так перепугаются».

А истинная причина заключалась в том, что бить и крушить хотелось сейчас же!

Остановившись, он посмотрел назад – деревня скрылась за многослойными шеренгами берёз, осин и елей.

Из груди рвалось тяжёлое дыхание, казалось, распирая саму душу.

Сжав зубы, Витя посмотрел на палочку в руке. Не так он представлял себе знакомство с ней и изучение. И это тоже прибавляло злости.

Яростно исказившись, Витя махнул ею, что есть сил, до боли в локте. И испугался: ведь сейчас же грохнет!

Рассёкся с шипением воздух, ветерок обдал лицо и… больше ничего. Ни грохота, ни треска деревьев.

Витя замер, скосив на палочку взгляд. И взмахнул ещё раз. И опять безрезультатно.

Он с шумом выпустил пар через ноздри. Может, нужно что-то крикнуть? Какое-то заклинание, или слово «взрыв»…

«Но, нет – вспомнилось сразу. – Тот человек ничего не кричал… А если командовал в мыслях?»

Витя сделал новый резкий взмах, одновременно крикнув про себя – «взрыв»! И это тоже не дало успеха.

«Взорвись!» – изменил Витя команду, махнув палочкой в очередной раз. Кругом стояла тишина, лишь ветер шептался.

«Бабах!» – ткнул Витя кончиком палочки в землю далеко перед собой.

С последующим взмахом он просто попытался представить взрыв, как таковой. Не помогло и это.

Взбесившись сверх всякой меры, Витя начал исступлённо махать палочкой без слов, без мыслей и команд.

Взмах влево! Взмах вправо! Взмах вперёд! Взмах назад!

И на последнем этом выпаде, обернувшись вокруг себя, как волчок, Витя вздрогнул, и обомлел, выпучив глаза.

Прямо перед ним стоял тот самый беглец, прислонившись плечом к сосновому стволу.

С беспечным видом, будто на прогулке, он вздохнул, качнул головой и иронично кивнул Вите на палочку в его руке:

– Не стреляет?

Глава 7: Братья

По хмурому, осеннему небу стремительно скользил серый «Юнкерс» – винты разрывали пелену тонких туч. Дождь нещадно хлестал тугими струями его мощный корпус. Прозрачные ручьи змеились, омывая кресты на крыльях и хвосте.

Внизу простирался лес, а за ним – обширное поле.

Самолёт взял курс на усыпанную песком площадку, и начал снижаться. К посадочной полосе мчались три автомобиля: один гражданский и два военных.

Чёрный, обтекаемо гладкий, похожий на жука «Вандерер» летел впереди. Лакированные его дверцы сверкали без всякого солнца. Холёный автомобиль выглядел новеньким, как игрушка.

Даже запасное колесо, сбоку на капоте, из-за стерильной чистоты казалось тут пристёгнутым не более, чем для декора.

Позади этого роскошного красавца, друг рядом с другом следовала пара грубых бронемашин. На крышах у обоих стояли пулемёты за железными щитами.

«Юнкерс» плавно приземлился. Прокатившись по площадке и низко волоча хвост, развернулся на месте.

Автомобили торопились следом, настырно подъехав чуть не вплотную.

Из кабины спрыгнул пилот. Ёжась от дождя, он бегом кинулся к дверце самолёта, со скрежетом открыл её и спустил вниз короткую лесенку.

Внутри шестиместного, транспортного «Юнкерса» не было никакого груза – лишь два человека.

Первый – молодой и стройно-ломкий лейтенант СС в расстёгнутом чёрном плаще – вскочил с кресла, и подхватил кожаный портфель. Во мраке салона сияли звёздами его пуговицы, молнии в петлицах и серебряный череп в фуражке. Её козырёк, надвинутый низко на глаза, скрывал верхнюю часть лица густой тенью, будто вуалью.

Второй пассажир не шелохнулся – его обмякший тёмный силуэт в глубине самолёта оставался неподвижен, и тонул в черноте. Лишь смутно угадывались очертания какой-то странно бесформенной головы и перекошенных плеч. Могло возникнуть даже сомнение, а человек ли это, вообще?

Лейтенант мельком бросил на него взгляд и повернулся к выходу – в проёме там стоял армейский капитан. Лейтенант, шагнул к капитану и протянул руку.

– Унтерштурмфюрер Макс фон Зефельд! – звонко и бойко представился он.

Капитан на секунду опешил, после чего неловко пожал фон Зефельду ладонь, деликатно и осторожно.

– Гауптман Пауль Бауэр… – с ноткой смущения ответил армеец, но лейтенант уже выглядывал наружу, не особенно и слушая.

– Ого! Зачем такой эскорт? – весело воскликнул он и кивнул на бронеавтомобили.

– Тут партизаны – капитан мотнул головой на лес вдалеке.

– Ааа – дружелюбно усмехнулся фон Зефельд. – Ну, да. Есть лес, значит, будут и эти.

И глянув на дождливое небо, бросил легко и беспечно:

– Гауптман, побудьте снаружи!

Капитан вздрогнул, будто получил удар хворостиной, но тут же опомнившись, поспешно вышел.

Макс фон Зефельд, отбивая каблуками шаг, приблизился к своему спутнику в торце самолёта. Тот сидел, как изваяние – грузный, плотный, мощный. Вблизи стало понятно, почему его голова казалась в темноте бесформенной и бугристой: на ней был надет чёрный мешок.

Армейский капитан украдкой глянул внутрь «Юнкерса». Он различил, как лейтенант там – в самом конце салона – приподнял чёрный мешок одной рукой и секунд десять стоял молча, смотрел. Затем, опустил мешок обратно.

Капитан хотел уже отдать приказ своим солдатам войти и забрать пассажира. Но, фон Зефельд сам взял его под локоть, помог встать, и подвёл к двери. Тут, на свету стало видно, что незнакомец ещё и в наручниках, которые защёлкнуты на нём прямо поверх грубых рукавиц.

Судя по одежде – измятый пиджак, выцветшая синяя рубаха, засаленные до кожаной черноты брюки, заправленные в сапоги – это был крестьянин. Ну, или житель провинциального городка. Крепкий, дородный, хоть и горбившийся, он послушно шёл за лейтенантом.

И как отметил капитан мимоходом одну странность: человек даже не делал попытки понять, где оказался, куда его привезли. Он не вертел головой, как другие в подобных случаях; не вслушивался в окружающие звуки.

«Такое впечатление – подумал капитан – что ему всё равно…»

Фон Зефельд направил его к ступеням, и вот теперь уже незнакомца подхватили с двух сторон бойцы капитана.

– Нежнее, нежнее – велел им лейтенант. – Не пугайте.

Солдаты аккуратно помогли человеку спуститься. Ещё двое синхронно раскрыли чёрные зонты для фон Зефельда. Тот, тряхнув головой, отмахнулся.

– Да ну, я вам сахарный, что ли? Размокну? – и вальяжно, как генерал, сошёл по ступенькам, придерживая распахнутые полы плаща.

Незнакомца усадили в «Вандерер» назад. Фон Зефельд сел с ним рядом, а капитан впереди, возле шофёра. Машины разом выехали с площадки, вытягиваясь в колонну на ходу.

«Вандерер» шёл в середине, а спереди и сзади натужно ревели бронеавтомобили.

Колонна, нерушимым монолитом, помчалась к лесу.

Но, против ожидания фон Зефельда машины нырнули вовсе не в глухую, дремучую чащу. Здесь пролегала широкая, как проспект, грунтовка. По обоим её краям зияли пустотой нещадные вырубки лесоповала, утыканные пнями.

Силами местных жителей, которых немцы ежедневно сгоняли валить деревья, лес был откинут от дороги на расстояние, недостижимое для выстрела, или броска гранаты.

И всё же, глухая стена сосен и елей вдалеке, по-прежнему внушала опасение своей плотной непроглядностью.

– Надо расчищать ещё дальше – произнёс лейтенант, глядя в окно.

– Расчищаем – кивнул капитан.

– Ну, и где лесорубы? – удивился фон Зефельд.

– Дождь… – капитан неопределённо пожал плечами.

Фон Зефельд вздохнул, мотнув головой:

– Жалеете вы их.

Колонна промчалась мимо скошенного набок, дорожного указателя – «Леспромхоз, пос. Котлы». Железная его табличка сквозила множеством пулевых пробоин.

А затем, на горизонте, в сером и дымчатом как смог, тумане, возникли громадные ворота. И в обе стороны от них тянулись такие же исполинские бревенчатые стены, покрытые досками внахлёст. На постройку крепости, похоже, ушла вся древесина с придорожного лесоповала.

Казалось, люди за подобным ограждением укрывались от великанов, не меньше.

И это впечатление усиливалось при виде сторожевых вышек, скорее похожих на башни – в три яруса каждая. Самый верхний занимали прожектора, а второй и третий – пулемёты.

В пелене клубящегося тумана, смешанного с дождём, едва виднелись другие – дальние вышки. Они словно вросли в забор, как чудовищные зубцы гигантской, крепостной стены.

Подъехавшие машины выглядели совсем миниатюрно на фоне столь циклопического укрепления.

– Окопались вы тут… – прокомментировал лейтенант, поражённый масштабами картины.

С вышки потребовали, чтобы экипажи бронеавтомобилей вышли наружу – проверка, не партизаны ли уже внутри.

И лишь после этого, ворота открылись, колонну впустили на территорию бывшего леспромхоза. И «Вандерер» – один – поехал меж цехов, ангаров и складов. Вдали – за мутной изморосью проступали контуры жилых двухэтажных бараков, составлявших, собственно, посёлок Котлы.

Территорию делила надвое железнодорожная ветка. Она тянулась по самому центру и убегала в лес, через вторые, не менее массивные ворота. А там – через несколько километров вливалась в магистраль, где лесоматериалы развозили далее по всей стране.

Так было до войны.

Теперь, по этой магистрали беспрерывно шли эшелоны с оружием и войсками из Германии на фронт. И с награбленным добром – обратно в Германию.

Полк, стоявший лагерем в Котлах, охранял от партизан участок железнодорожных путей, пролегавших лесом. Вдоль магистрали вырубали деревья, минировали подходы к полотну.

Параллельно железной дороге, за пару месяцев, так же укатали и крепкую колею. По ней, отныне, круглые сутки курсировали патрульные машины с неравным интервалом, чтобы партизаны не могли рассчитать время.

Работы было невпроворот, и большая часть солдат почти всегда находилась за пределами базы. Именно это и сподвигло превратить леспромхоз в цитадель, чтоб в случае нападения суметь защититься малой силой.

Внутри территории уже ничто не вызывало интерес, как снаружи. Фон Зефельд видел из окна обычный, немецкий порядок кругом. Захваченное хозяйство использовалось с умом и сохранением прежних функций.

Русская и немецкая техника отлично уживалась вместе в ангарах. Склады оставались складами; а цеха по обработке древесины выпускали гладкие брусья и доски для собственных нужд.

Миновав производственную зону, «Вандерер» въехал в жилую и остановился возле двухэтажной школы, огороженной своим, сеточным забором. Из всех поселковых зданий, лишь здесь был подвал-бомбоубежище. Поэтому, школу бесцеремонно занял СС и подконтрольные ему службы – СД и гестапо.

Армейский штаб разместился в клубе. А сельсовет облюбовала комендатура.

Жилые дома же превратились в солдатские казармы, где квартировала рядовая пехота, сапёры, механики и другие.

У школьных ворот «Вандерер» проверили снова – и армейский капитан отчитался о благополучной доставке фон Зефельда с его спутником. Дальше капитану уже не было хода.

Незнакомца приняли солдаты СС, и повели в здание. А фон Зефельд подзадержался. Он первый раз приехал в Россию, и хотел увидеть этих русских живьём, а не в смешных, похожих на карикатуры, газетных фото.

Лейтенант стоял, сжав ручку портфеля, и не обращая внимания на дождь, вёл взглядом по унылому, сырому посёлку. Тень от козырька его фуражки ещё более сгустилась. И потому казалось, что вместо верхней части лица у фон Зефельда – чёрный, прямоугольный провал.

Русские сновали повсюду. Выселенные из квартир, они жили в сараях, пристройках, в каких-то самодельных не то хижинах, не то шалашах.

Их грязная одежда представляла собой смесь обмоток и рванины, натянутой и перевязанной узлами. Все сгорбленные, кривые, они ходили исключительно тенями вдоль стен. Дети, терпеливо, как собаки, дожидались подачки, сидя возле солдатской столовой.

Фон Зефельд зябко передёрнул плечами.

– Они же животные. Не люди… – проговорил он сам себе, еле слышно.

И повернулся к капитану – тот садился в «Вандерер», машину надлежало вернуть в её тёплый гараж.

– Ставьте этим партизанам капканы – с отвращением сказал ему фон Зефельд. – Ройте им ямы с кольями на дне.

– Роем. И ставим – кивнул капитан, и хлопнул дверцей.

«Вандерер» поехал дальше по посёлку, а фон Зефельд, круто развернувшись, двинулся к школе.

Внутри здания тянулся аскетично пустой коридор, зато очень светлый и по-военному аккуратный, как и всё у немцев.

Фон Зефельд оставил дежурному свой промокший плащ и фуражку. Проследил, как незнакомца уводят вниз в подвал, по железным ступеням – услышал лязг отодвигаемого засова.

Сам же, с портфелем в руке пошёл вперёд, к четвёртой двери по правую сторону коридора. Напротив неё тоже была лестница, но – вверх, на второй этаж.

Запнувшись на мгновение и выдохнув, словно собравшись с духом, фон Зефельд коротко стукнул в дверь и открыл её. И войдя в помещение, будто перенёсся в Германию.

Кабинет был выполнен в классическом, немецком стиле, уютно обшитый тёмными деревянными панелями. Одну из стен занимал длинный стеллаж с рядами книжных корешков. На полу паркет. В углу два мягких, кожаных кресла и такой же диван.

В сравнении со строгостью снаружи, обстановка поражала великолепием и вкусом. Особенно, от понимания, что всё это сделано местными силами, по требованию хозяина кабинета.

Сам он сидел за массивным дубовым столом. Перед ним, на двух подставках лежал чёрный жезл, раскрытый как футляр. Узкая, отщёлкнутая крышка на микроскопических креплениях, тянулась вдоль корпуса железной трубки до рукояти.

Тонкой отвёрткой и пинцетом Фарбаутр бережно и плавно копошился внутри жезла, словно проводил полостную операцию.

При виде фон Зефельда он вскинул голову. В глазах его, неуловимой искрой мелькнуло оживление.

– Густав! – воскликнул лейтенант, которого видно тоже захлестнула радость, заполонив всю грудь, и сердце, да ещё настолько, что сразу и не нашлось, как её выразить, поэтому он просто гаркнул: – Здравствуй!

Фарбаутр мгновенно будто помертвел. Лицо его застыло, как окаменело, и он опять вернулся к работе над жезлом.

– Я не Густав – прозвучал его холодный голос.

Фон Зефельд обмяк, однако, крепко сжал губы.

– Слушай. Для меня ты с детства Густав – терпеливо, но упрямо сказал он. – И для отца. И для мамы. А этот свой псевдоним оставь подчинённым!

Фарбаутр резко поднялся со стула, как вскочил. Фон Зефельд отпрянул. Их взгляды упёрлись друг в друга и чёрные глаза Фарбаутра прожигали ледяным морозом насквозь.

– Тогда, соблюдайте субординацию, унтерштурмфюрер! – металлическим тоном отчеканил Фарбаутр.

И выдержав звенящую паузу, властно рубанул:

– Он в подвале?

Фон Зефельд настолько опешил, что не смог выдавить ни слова. Но, Фарбаутр и не ждал ответа. Он выдернул из ящика в столе тонкие, чёрные перчатки; защёлкнул крышку жезла и подхватил металлическую палку с подставок.

Порывисто выйдя из-за стола, Фарбаутр жёстко протянул ладонь брату. Тот смотрел на неё с недоумением.

– Его досье! – потребовал Фарбаутр.

Фон Зефельд – встрепенувшись – суетливо расстегнул портфель, подрагивающей рукой извлёк оттуда папку. Фарбаутр вырвал её и стремительно покинул кабинет.

В коридоре он на ходу пристегнул чёрный жезл к кобуре и заткнул перчатки за ремень. А затем, раскрыл досье. Сзади семенящей походкой поспешал фон Зефельд.

Фарбаутр уже знал это здание наизусть – длину, ширину и все повороты. Поэтому, шёл, не отрывая глаз от текста.

«Томаш Горак – читал он сведения о человеке, которого привёз брат. – Чех, 46 лет».

Вместо фотографии пустой квадрат с кривыми волнистыми полосками засохшего клея. Фарбаутр удовлетворённо кивнул – это было его распоряжение.

Горак работал на одной из пивоварен в Чески-Крумлове, и искал контакт с организацией, входящей в состав СС. Двое суток назад состоялась даже его встреча с агентом. После неё Горак забежал домой за вещами, и не вернулся.

Когда агент сам наведался к Гораку, то обнаружил его забившимся в угол. Чех впал в реактивное состояние: ступор, заторможенность, оцепенение, нарушение речи. Он не помнил, что с ним случилось. И как встречался с агентом СС и хотел передать ему некую информацию – тоже.

Каких-либо телесных повреждений у Горака не было. И добиться от него ничего не смогли – он лишь бормотал что-то бессвязное и никого не узнавал.

Отчёт агента о встрече с Гораком попал в руки отцу Фарбаутра – генералу, графу Герхарду фон Зефельду.

И старого графа зацепило в том отчёте упоминание Горака об оружии, похожем на то, с которым столкнулся Фарбаутр здесь, в России – в лесу.

Фарбаутр, читая досье, свернул на лестницу в подвал, твёрдые подошвы сапог бойко застучали по ступенькам.

Получив вчера от отца сообщение про Горака, Фарбаутр распорядился скрыть чеха от всех непосвящённых, убрать фото из досье. Агента, который проводил с ним встречу, устрашили грифами секретности и подпиской о неразглашении.

Теперь, чеха привезли сюда и тут его следы для всех терялись. Однако – с ним самим странности только-только начинались, как следовало из дальнейшей записи в папке.

Но, Фарбаутр не стал читать. Он хотел это увидеть.

Железная лестница – внизу – упиралась в массивную решётку. За ней тотчас возникли два автоматчика и начальник караула. Щёлкнул засов, решётка со скрежетом отворилась. Охрана вытянулась по стойке смирно. Фарбаутр стремительно вошёл в подвал, ни на кого не глядя. Впереди – тянулся утоптанный, бугристый, длинный коридор.

Земляной пол бомбоубежища глушил быстрые шаги вдоль металлических дверей. Изначально здесь – в школьном подвале – конечно, не было никаких камер. Поэтому, их строили сами: из кирпича, листов железа. Решётку на входе и вовсе установили лишь двое суток назад. Ещё пришлось провести дополнительное освещение, и усилить электричество.

Зато теперь тут стало ярче, чем в помещениях наверху.

Охранник лязгнул громоздким засовом и открыл перед Фарбаутром камеру – белый свет и чистота делали её похожей на лабораторию. Даже бетонная плита на полу против подкопа – резала взор снежным, меловым сиянием.

Сидящий в самом центре на стуле, узник, своей тёмной, помятой одеждой и с чёрным мешком на голове, казался каким-то уродливым пятном. Кляксой на листе бумаги.

– Всё время сидит без движения – доложил охранник. – Мешок не снимал, и не пытался.

Фарбаутр и фон Зефельд вошли внутрь, дверь с грохотом закрылась, но – Томаш Горак не шелохнулся. Он сильно сутулился, сцепленные наручниками руки лежали на коленях. Приподнятые плечи и опущенная голова делали его похожим на стервятника. Фарбаутр выжидающе замер.

Фон Зефельд вздохнул и подошёл к чеху, встав рядом.

– Это вчера вечером началось – сказал он. – Мы думали, сначала, отравление. Но, теперь…

Фарбаутр нетерпеливо дёрнул подбородком и фон Зефельд снял с узника чёрный мешок.

За миг до того, Фарбаутр дал себе чёткую установку: уловить взгляд Горака в первые, самые ценные секунды. Это даст понять – чех окончательно безумен, или ещё обратимо?

Однако, то, что он увидел, моментально выветрило из головы все планы и расчёты психологических уловок. Фарбаутр забыл про глаза просто напрочь, едва открылось лицо Горака.

Сначала Фарбаутр подумал, что у него вообще нет лица, один голый череп с густыми волосами. Потом, присмотревшись, понял: это рисунок тонким чёрным карандашом на коже. Или татуировка, скрупулёзно до мельчайших деталей, изображающая каждую кость. И не только.

Поверх костей – тугими нитями – тянулись мышцы и сухожилия, а так же вены и жилы. Каждый капилляр был прорисован настолько поразительно и точно, что невзирая на единый, чёрный цвет – картина вся казалась сочным спектром живой плоти и крови.

Но, это никто не рисовал.

– Оно проступает всё чётче – подтвердил фон Зефельд и отстегнув наручники, снял с чеха рукавицы.

Горак так скрючил пальцы, что ничто другое бы просто не налезло. Здесь тоже был рисунок: фаланги костей, волокна мышц и тканей.

– По нему анатомию учить! – фон Зефельд расстегнул у чеха пиджак и застиранную, синюю рубаху.

Там, во всей красе предстали рёбра, сердце, печень, почки, лёгкие, и остальные органы, оплетённые неимоверно тончайшей сетью кровеносной системы. И чёрно-белый рисунок этот, казалось, вот-вот оживёт и задышит.

Глава 8: Тибет

Оголённую кожу чеха на груди и животе покрыли зябкие мурашки. Но, жутковатое лицо-череп не дрогнуло ни единой мышцей.

Фон Зефельд достал из-за пазухи пачку фотографий.

– Вот, все этапы – ловким движением пальцев развернул он листы в широкий веер. – Час за часом.

Везде там, крупным планом фигурировал Томаш Горак. На первом фото его лицо покрывали едва заметные чёрные штрихи.

На втором они удлинялись и становились жирнее. На третьем – соединялись меж собой, образуя контур рисунка.

Фарбаутр глянул на снимки лишь мельком. Отбросив папку с досье на лежанку, он медленно двинулся вокруг сидящего на стуле чеха, напряжённо всматриваясь в каждую графическую чёрточку столь изумительного, художественного изображения, покрывавшего его тело.

Жилы и вены органично срастались друг с другом. И разбегались во все стороны ручейками – вниз под одежду; и змейками по шее вверх, ныряя в густую шевелюру.

Не сводя с чеха глаз, Фарбаутр на ходу вынул из-за пояса чёрные перчатки. Как хирург, с резиновым скрежетом, натянул их на руки. И зайдя Гораку за спину, аккуратно раздвинул ему волосы на макушке.

В белом свете влажно блеснули толстые черви мозговых извилин, бок о бок тесно сплюснутых друг с другом.

Фарбаутр коснулся пальцем припухлой частички мозга. На краткий миг возникло ощущение, что оболочка сейчас мягко прогнётся и Горак вскрикнет. Но, палец уткнулся в твёрдую, черепную кость.

– Может это симпатические чернила? – предположил фон Зефельд. – Так ведь тоже… Не понятно как, почему проявились? Из-за скачка температуры тела?

Фарбаутр запустил пятерню глубже в шевелюру чеха. Под пальцами чёрной перчатки, в скольжении меж волос мелькнула глубокая борозда, разделявшая мозг на два полушария.

И то ли это были блики света… То ли рябь от движения тонкой кожи на голове… То ли игра воображения… Однако, рисунок мозга – едва заметно – но пульсировал, и шевелился, как мешанина спящих змей.

Фарбаутр подался ближе, склонился к самым волосам, и понял, что зрение его не обмануло. Извилины действительно сокращались и сжимались. Нарисованный мозг жил и работал!

Поглощённый этим невероятным зрелищем Фарбаутр извлёк из нагрудного кармана прямоугольную, сильную линзу. Поднеся увеличительное стекло к рисунку под раздвинутыми волосами, он увидел сотни тысяч микрочастиц – тёмных точек, из которых состояло изображение мозга.

Молекулы ли это, атомы, или ещё что – они находились в беспрестанно хаотичном мельтешении, напоминая муравейник.

С сумасшедшей скоростью все эти крапинки сцеплялись, расцеплялись, образуя новые соединения, линии и цепочки.

Фарбаутр чуть отстранил линзу, и его глазам предстала картина метаморфоз, происходящих с рисунком мозга. Движение частиц, соединение их и расщепление меняло изгибы борозд и извилин. Разглаживались округлости, и тут же возникали другие. Кора головного мозга то набухала, то опадала. Она перестраивалась в прямом смысле слова.

С внезапностью удара, Фарбаутра, вдруг, осенило!

«Теменная доля – мелькнуло в голове, глядя на рисунок спрессованных складок мозга в районе макушки. – Отвечает за осязание, давление и боль!»

В досье сообщалось, что чех не ощущает прикосновений, не контролирует свой взгляд. Ведь это результат повреждения теменной доли мозга! Или…

«…Или его намеренного изменения…» – замер Фарбаутр.

Микрочастицы метались в границах рисунка с возросшей активностью, трансформируя борозды мозгового лабиринта.

Пальцы в чёрной перчатке стремительно скользнули дальше по шевелюре.

«Лобная доля – быстро регистрировал в уме Фарбаутр. –Движение, речь, способность рассуждать!»

Рисунок мозга здесь тоже бурлил от кипящих процессов.

Итогом которых, похоже, была заторможенность чеха, и полная его безучастность ко всему, происходящему вокруг.

«Височная доля – соображал Фарбаутр дальше. – Слух, восприятие… Чёрт! Память!!!»

Он резко нагнул голову чеха вбок, чуть не сломав ему шею, и задрал волосы на виске.

– Что… Что? – бестолково спрашивал фон Зефельд где-то вне поля зрения.

Клубок мозгов в височной доле, буквально, пузырился. Извилины спрямлялись в гладкие трубки.

Фарбаутр стремительно отщёлкнул чёрный жезл от кобуры и рывком обогнув чеха, встал напротив. Острым концом палки он поддел подбородок Горака и запрокинул его голову вверх.

Выражение глаз у чеха было абсолютно пустым, как у замороженной рыбы.

– Кто ты? Помнишь? – резко выпалил Фарбаутр на чистом чешском языке.

– Бесполезно – прокомментировал фон Зефельд сзади.

И вслед за тем, сам же изумлённо поперхнулся. Ибо, Горак – пускай коряво и неуклюже – но, приподнял свои руки с колен. Он неловко расправил скрюченные пальцы, и медленно повертел ладонями, глядя на них так, словно видел впервые.

– Человек… – глухо ответил чех на вопрос.

Фон Зефельд – в радостном возбуждении – посмотрел на брата, ожидая перевода. Фарбаутр же раздражённо выдохнул, скрипнув зубами.

– Имя! – приказал он по-чешски.

Горак замер, не опуская рук. Фарбаутр впился в его лицо цепким взглядом: на лбу там не прорезалось ни единой морщины.

– Какое дадите – механически сказал чех.

Фон Зефельд перескакивал взглядом с Фарбаутра на чеха и обратно.

– Откуда ты? Профессия? – гвоздил Фарбаутр дальше.

Чех вновь застыл, словно оледеневший. Его взгляд хоть и стал чуть осмысленнее, но – видел он явно нечто своё, вне этого мира.

– Я ещё не родился – произнёс Томаш Горак.

Фарбаутр, изменившись в лице, опустил жезл.

Фон Зефельд похолодел, впервые видя такую реакцию брата.

– Да что он говорит-то?! – воскликнул лейтенант.

Фарбаутр ринулся вперёд, подойдя к чеху вплотную. И направил линзу на его грудь – на рисунок внутренних органов, суставов, и венозных жил. Здесь так же бурлили реакции соединения, деления, и замещения.

Сердце, почки, рёбра; тугие, многослойные канаты мышц – всё состояло из скопления сотен чёрных точек. Они копошились, подобно микробам, сливаясь и рассыпаясь в пыль.

Неподвижным был лишь состав костей – прямые, чёткие линии даже под лупой.

Мышцы же и сухожилия, вследствие распада микрочастиц, сдувались, теряя упругость. Они дрябли и провисали, их покидала накопленная сила и мощь.

Фарбаутр глянул на руки чеха – натруженные, привыкшие к ломовой работе. Ладони – прямо на глазах – утрачивали цепкость, словно превращаясь в вату. Обмякшие и рыхлые, они теперь, казалось, принадлежат изнеженному белоручке, а не суровому мужику.

«Мышечная память – осознал Фарбаутр. – Забудет всё, что умел! Лепить, мастерить, драться – всё!»

Он распрямился, невидяще глядя на рисунок внутренних органов. В голове звенел каскад вопросов: как можно такого добиться? Что сделали с этим чехом? И самое главное – кто?!

Фарбаутр вогнал линзу обратно в нагрудный карман. Был лишь один способ узнать все ответы. Не обращая внимания на брата, он подхватил с лежанки досье Горака.

И стремительно кинулся к двери, распахнув её, будто сшиб ураганом. Охранник в коридоре вскочил со стула.

– Поднять в мой кабинет! Сейчас же! – отчеканил ему Фарбаутр, и порывистым шагом рванул вдоль камер, прочь из подвала.

Не видя ничего вокруг, он пролетел по коридору до решётки – часовые поспешно её распахнули. Весь пребывая в своих мыслях, взмыл по лестнице наверх. Его всецело занимало, поглощало только то, что предстояло сейчас сделать – совокупность ряда сложных задач, с не очень ясным результатом.

Ворвавшись в свой кабинет, Фарбаутр свернул к глухой стене, обшитой дубовыми панелями. Вдавив одну из них, он сдвинул её вправо. Большой квадрат со скрежетом отъехал, явив взору нишу, в которой помещался сейф.

Не снимая перчаток, Фарбаутр покрутил металлический циферблат, вслепую набрав шестизначный код. Тотчас раздался железный щелчок, но Фарбаутр даже не коснулся ручки сейфа.

Развернувшись, он шагнул к столу, бросил на него досье Горака. И открыв папку, принялся быстро пролистывать страницы, словно и забыл о сейфе.

Дойдя до рапорта агента о встрече с Гораком, Фарбаутр ткнул жезлом, как указкой, в строчку: «в 21.25 объект был обнаружен в своей комнате, в невменяемом состоянии».

«Двое суток назад» – дополнил сам себе Фарбаутр.

За его спиной резко вжикнул диск циферблата на сейфе, автоматически крутанувшись обратно. И прозвучал второй щелчок.

Фарбаутр застыл на мгновение. Затем, тихо и аккуратно положил чёрный жезл поперёк раскрытой папки. И подойдя к сейфу, бережно отворил его тяжёлую дверцу.

Внутри стоял деревянный, резной короб, с длинной, кожаной лямкой – вешать на плечо.

Фарбаутр протянул руку к коробу и взял с крышки лист – фото белокурой девушки в военной форме. Чёрно-белый снимок полыхнул во тьме сейфа золотым сиянием.

Девушка и правда, вызывала ассоциации с ювелирным украшением: бриллиантом, или с целым алмазным колье.

Её лицо – безукоризненный овал, идеальный образец арийской расы – казалось выточенным из слоновой кости. Но, в нём не сквозило ни намёка на надменность и высокомерие недостижимой богини.

Глаза красавицы лучились озорством шаловливой улыбки, ямочки кокетливо темнели на округлых щеках. Стрижка каре, как у подростка, упрямо не хотела сохранять свою строгость. Задорно растрепавшиеся локоны словно спутал ветер.

Внизу, мелкой волной бежала элегантная, миниатюрная строчка: «Ты – мой, а я твоя – Элли. 10.V.1938.»

Фарбаутр неподвижно смотрел на фото, будто ждал чего-то. Или соблюдал условия некоего ритуала, известные лишь ему и девушке на снимке.

Затем, положил фотографию на верхнюю полку сейфа, и вынул деревянный короб.

Миг спустя, в дверь несмело постучали.

– Быстрее! – гаркнул Фарбаутр, ставя короб на стол.

Чеха – издали похожего на человека без кожи – ввели в кабинет два конвоира. Оба, с запредельным ужасом, держались от него подальше. Фарбаутр – рукой в перчатке – вполоборота ткнул им пальцем в пол по центру кабинета.

– На стул!

И откинул крышку короба. Он был заполнен десятками мелких пузырьков – стеклянных, жестяных – расфасованных по узким ячейкам. Их пробки, одинаково маленькие и чёрные, как угли, смотрелись зловеще.

Фарбаутр вынул из короба верхнюю секцию позвякивающих флаконов. Под ней пряталась вторая. Здесь пробки сияли золотом и серебром. Фарбаутр извлёк и её, поставив рядом с первой на столе. А в коробе оказалась третья, с пузырьками, сплошь запечатанными сургучом: коричневым, красным и синим.

Конвоиры усадили Горака на стул, в точно указанном Фарбаутром месте: посередине кабинета. Вновь застёгнутый на все пуговицы, чех не издавал ни звука, глядя в пустоту неживыми глазами.

Из коридора в кабинет ступил фон Зефельд, бестолково сжимая в руках свой портфель.

– К дежурному! – велел ему Фарбаутр – Русских сюда!

И снова кинулся к стенным панелям, где отодвинул вбок другой дубовый квадрат. За ним открылась ниша, заставленная ретортами, пробирками, мензурками, и тому подобной посудой для химических опытов.

Фарбаутр выхватил оттуда небольшую колбу, и плоский металлический контейнер – стерилизатор для шприцев.

Быстро разместив это всё на столе, Фарбаутр извлёк со дна короба жестяной пузырёк, запечатанный синим сургучом.

С хрустом сорвав с горлышка печать, он вылил в колбу плотную белую жидкость, цвета густого тумана. И следом же бросил туда переломленный надвое синий сургуч. После чего, накрыл колбу тонким, алюминиевыми колпачком.

И – моментально потерял интерес к этой склянке, переключившись на досье Горака.

Вернулся фон Зефельд, доложил:

– Сейчас будут.

Его взгляд сразу приковался к столу – к диковинному коробу, и сверкающим пробкам, похожим издали на коллекцию серебряных и золотых монет. Чёрные и сургучные же навевали мысли об алхимии, и эликсирах бессмертия.

Завороженный, точно ребёнок, фон Зефельд приблизился. И один за другим, принялся вынимать флаконы из разных секций и ячеек.

В жестяных глухо бултыхалась жидкость. В стеклянных же хранились порошки: кислотно-зелёные, ядовито-розовые, едкие жёлтые, устрашающие чёрные, безликие серые и многие другие. Кристаллические; в гранулах; мелкая крошка; песок и пыль – одинаковых фон Зефельд не обнаружил.

– Это всё оттуда? – спросил он, рассматривая каждый пузырёк на свет. – Из Тибета?

Фарбаутр спешно пролистывал страницы в папке. Впрочем, фон Зефельд и не рассчитывал на ответ. Краем глаза он уловил бурление в колбе и переключил внимание на неё.

Синие обломки сургуча растворялись в белой жидкости. И она закипала, будто под огнём, окрашиваясь в фиолетовый цвет, а колбу заполнял кисельный дым.

Коридор огласился грохотом множества сапог. В дверном проёме кабинета возник запыхавшийся Бородач, начальник роты полицаев.

– Господин Фарбаутр… – выдохнул он, глотая окончания слов. – По вашему приказу…

Позади него толпилось не меньше двадцати подчинённых.

Фон Зефельд, хмыкнув, покосился на брата. А он – даже не глянув в сторону Бородача – придвинул к себе железный, плоский контейнер и закупоренную, кипящую колбу.

Бородач бестолково метнул глазами в сторону сейфа, ниши с пробирками. И выжидающе уставился на согнутую спину чеха, догадываясь, что предстоящая работа будет связана именно с ним. Лица Томаша Горака, ему, как и остальным полицаям, было не видно.

Но страшная тёмная сетка вен на шее выделялась сразу. Бородач – против своей воли – инстинктивно подался вперёд, чтоб разглядеть получше. А затем, испуганно попятился, в глазах его отчётливо мельтешило: заразный!

Фон Зефельд с озорством и любопытством наблюдал за мимикой Бородача, читая мысли полицая, как в книжке. Тупой, примитивный крестьянин, решивший, что немцы сотворили с пленником какую-то гадость, и не рискуют теперь к нему прикасаться. Ну, а русских, вроде, и не жалко.

На конвоиров – солдат СС – доставивших чеха из подвала, лейтенант старался не смотреть.

Позади тихо лязгнуло железо, Фарбаутр открыл плоский контейнер и достал шприц с неестественно длинной иглой. Это явно укрепило страхи полицаев – они теснее сгрудились у входа в кабинет.

Фарбаутр проткнул шприцем тонкую крышку, закрывавшую горлышко колбы.

– Сыворотка правды? – кивнул фон Зефельд на дымящуюся фиолетовую жидкость внутри.

Фарбаутр сжал зубы, чтоб не взорваться, и не заорать, что сыворотка для тех, кто не желает говорить! А чех – ничего не помнит!

Его всегда бесила глупость младшего брата. Глупость, неумение видеть, понимать очевидное, и полная неспособность рассуждать логически. По этой же причине меж ними с детства почти никогда не ладился диалог.

Игнорировать вечные дурацкие вопросы Макса, для Фарбаутра давно уже стало привычкой.

Пронзив колпачок иглой, он медленно потянул на себя поршень шприца. И – стеклянный цилиндр стал заполняться белёсым дымом из колбы. Его струйки змеились по прозрачным стенкам, уплотняясь слоями.

Фон Зефельд изумлённо выкатил глаза, глядя, как игла высасывает дым из склянки, оставляя нетронутой фиолетовую воду. Фарбаутр вытягивал насос аккуратно и тихо, вбирая в шприц абсолютно все дымные испарения, без остатка.

Туманность в колбе истончалась. Последний, невесомый, тонкий сизый шлейф, лизнув щупальцем стекло изнутри, ниткой скользнул в иглу. Фарбаутр вынул длинное металлическое жало из алюминиевой крышки, и сразу же направился к чеху.

Ошарашенный фон Зефельд схватил брата за рукав.

– Ты что, вколоть ему это хочешь?! – воскликнул он, глядя на клубящийся дым в чреве шприца.

В голове разом вспыхнули обрывки скудных знаний по медицине: воздушная эмболия, закупорка вен.

– Это ж смерть прямо тут, на месте! – прокричал фон Зефельд громче. – В чём смысл такого укола?!

«Сейчас скинет мою руку, и пойдёт дальше, как ни в чём ни бывало…» – подумалось следом.

Но, Фарбаутр, вдруг, повернулся к фон Зефельду. И второй раз за всё время встречи, посмотрел ему в глаза.

– Этот препарат не для живых – сообщил он холодно и ровно.

Фон Зефельд остолбенел. Его пальцы, сжимавшие рукав кителя брата, расцепились сами собой.

Фарбаутр сделал шаг к Томашу Гораку. Ладонь обтянутая чёрной перчаткой легла ему на макушку, крепко зафиксировав голову. Другая рука ввела иглу снизу вверх в шею, в участок под ухом – до упора. Чех напрягся, но остался неподвижен.

Конвоиры, полицаи и фон Зефельд все разом смотрели, как Фарбаутр туго вдавливал большим пальцем поршень шприца. Дым под его гнётом покидал стеклянный цилиндр, уходя через длинную иглу Томашу Гораку прямо в недра головных сосудов.

Фон Зефельд единственный, кто видел в эту минуту лицо чеха, ждал, как оно исказится от боли.

Однако Томаш Горак плавно закрыл глаза, будто обрёл блаженное умиротворение. Фарбаутр вогнал ему весь дым, что был в шприце, и рука в чёрной перчатке вытащила иглу.

Из ранки не проступило и капли крови. Игла тоже сияла абсолютной чистотой. Фарбаутр отпустил голову чеха, и тот склонил её на грудь, низко-низко, словно, уснул. Или, впал в оцепенение, в кому.

– Если это не для… То, зачем ты вколол ему? – услышал Фарбаутр бормотание брата. – Он ведь живой же!

«В этом и проблема…» – мысленно изрёк Фарбаутр.

Зловещая, дымная субстанция была действительно из Тибета – добытая в экспедиции 1939 года. И называлась «Последний час разума» – для тех, кого покинула жизнь. Давность же смерти тут значения не имела.

Там в Тибете, на раскопках, Фарбаутр самолично видел, как под воздействием такого дыма ожила сухая, тысячелетняя мумия стражника с раздробленным затылком. И узнал от неё о предательстве начальника караула, который ночью перебил охрану лагеря – одного дозорного за другим.

Древний, сам похожий на мумию, тибетский шаман, в хибаре которого нашли ингредиенты этого адского зелья – туманную жидкость и синий порошок – рассказал, что оно позволяет увидеть последний час жизни человека. Весьма полезная вещь, когда причина смерти вызывает сомнения.

В отличие от шамана, Фарбаутр хранил компоненты к препаратам более скрытно. И случайный человек вряд ли бы догадался использовать синюю, сургучную, гербовую печать, как неотъемлемую часть зелья.

Два года оно, разлитое по флаконам, путешествовало с хозяином в коробе и сейфе, ожидая своего сегодняшнего часа…

Конечно, Горак не был мёртв в прямом понимании. Но, исходя из его ответов, Фарбаутр надеялся, что чех жив лишь физически. А внутреннее «я» Томаша Горака умерло два дня назад. Тогда, препарат может сработать как надо.

Фон Зефельд, узнай он все детали, предложил бы сразу убить чеха – Фарбаутр в этом даже не сомневался. И уж после сделать инъекцию дыма, раз она предназначена мёртвым.

Да только в этом случае – Фарбаутр точно был уверен – Горак вспомнит лишь час, минувший накануне: самолёт, и камеру в подвале.

Фарбаутр же хотел установить, что произошло два дня назад, после встречи Горака с агентом.

И судя по внешнему виду чеха, сильно поджимало время. Совершенно неизвестно, под воздействием чего творятся в его организме все эти процессы, и чем завершатся в итоге.

Возможно, ещё час-другой, и чех утратит способность двигаться и говорить.

Однако, и с уколом, если всё пройдёт по плану – возникнет новая проблема.

Ибо воскресший от тибетского дыма не станет описывать свою смерть в монологе. И не ответит на вопросы. Он просто заново проживёт предсмертные минуты. Покажет всё, с ним происшедшее, будто на сцене, в театре одного актёра.

И этой сценой должно быть место последнего часа жизни. Как те остатки военного лагеря, где иссохшее тело стража показало в деталях своё убийство тысячу лет назад.

Но, везти Горака в Чески-Крумлов не представлялось возможным. Оставалось лишь попробовать воссоздать похожие декорации прямо тут.

Фарбаутр кинул шприц обратно в железный контейнер. Звон металла вывел фон Зефельда из оцепенения.

Повернувшись к столу, он увидел на раскрытом досье ряды фотографий. Снимки хранились в кармашке, в самом конце папки, откуда Фарбаутр успел их вынуть и неведомо когда рассортировать.

Это были фото из пивной «Хмельной трактир», где чех встречался с агентом, перед тем, как лишиться рассудка. После случившегося, туда нагрянула оперативно-следственная группа, и эксперты составили кучу протоколов осмотра места происшествия, подкреплённых множеством снимков.

Фарбаутр пробежал глазами первые два ряда, на которых фотограф детально зафиксировал малый зал пивного заведения. Размер его, более-менее соответствовал кабинету Фарбаутра – раньше тут располагался школьный класс.

– Парты! – распорядился Фарбаутр по-русски, изучая интерьеры на фото. – Восемь штук!

Именно такое количество столов было в малом зале.

– Стулья! – рубанул он следом. – Двадцать!

Бородач вздрогнул, услышав знакомую речь. И тут же опомнившись, торопливо закудахтал на своих полицаев:

– Ну-ка! Слыхали? На склад! Скорее!

Толкаясь и пихаясь, они всей гурьбой вывалились в дверной проём. И с топотом – как стадо копытных – бросились по коридору.

Фарбаутр быстро осматривал кабинет, оценивая площадь и сверяясь с фотографиями. Конечно, парты тут подходили весьма условно.

Но, искать настоящие столы было уже некогда. Препарат начнёт действовать, максимум через полчаса.

И поскольку чех не взбесился от укола, и не рухнул замертво, Фарбаутр имел основания полагать, что всё идёт, как нужно.

Где-то там, далеко в пространстве лопотал растерянный и ничего не понимающий фон Зефельд:

– Куда ты послал их? Да что вообще творится?!

Его голос воспринимался как отстранённое бормотание радио на заднем фоне. Внимание Фарбаутра занимал лишь Томаш Горак.

Он по-прежнему так и сидел без движения, с закрытыми глазами, похожий на муляж в анатомической лаборатории.

Фарбаутр неслышно приблизился к чеху. И склонившись, всмотрелся в область височной доли – изменился ли рисунок мозга? Отразилась ли на нём инъекция призрачного дыма?

Но, густая шевелюра затрудняла обзор. А прикасаться к объекту после укола тибетский шаман запрещал.

«Не тревожь того, кто ищет путь в небытие!» – говорил он сурово.

Из коридора донёсся глухой шум возни, злого пыхтения, и раздражённых голосов. В кабинет начали пролезать полицаи, втаскивая громоздкие парты.

– Торцом к стене! – скомандовал Фарбаутр.

И ориентируясь по фото, указывал пальцем куда какую парту ставить. Когда вокруг них разместили стулья, кабинет и впрямь стал похож на трактир со снимков.

Не мешкая, Фарбаутр сразу переключился на другой ряд фотографий – квартира чеха. Именно здесь произошло главное событие его последнего часа. А тибетский дым не позволял, к сожалению, промотать время вперёд минуя встречу в трактире.

Фарбаутр резко выдохнул. Оставалось минут десять, чтоб определиться, где обустроить декорацию под жилище Горака.

Память уже спешно листала все, худо-бедно, подходящие по описанию комнаты в школе. А в уме щелчками стрекотали расчёты: помещение должно располагаться совсем рядом – что сильно снижало выбор; это небольшая каморка с одним окном, в ней кровать, кресло…

И в этот момент, чех поднялся со стула.

Глава 9: Последний час разума

Не открывая глаз, Томаш Горак вытянулся по стойке смирно, перестав сутулиться, и – как-то даже неуловимо окрепнув. Его тело будто снова налилось прежней силой.

У Фарбаутра оборвалось всё внутри – препарат начал действовать раньше! Видимо потому, что Горак всё же был живой. И неизвестно, как поведёт себя дальше. В равной степени он мог сейчас или кинуться на первого попавшегося, или начать проживать тот вечер в трактире.

И если Фарбаутр не ошибся, и разум Горака выберет второе, то кому поручить найти и подготовить помещение под квартиру чеха?

Фарбаутр оглянулся на брата – на его встревоженную физиономию, с которой тот наблюдал за Гораком. Нет, он туп и незнаком со зданием школы.

Бородач и полицаи? Фарбаутра едва не передёрнуло от этой идеи.

Вызывать дежурного? Коллег? И раздражённо отвечать на десятки недоумённых вопросов?

Обрывки мыслей рикошетом метались в голове.

Томаш Горак же распахнул глаза. И с лёгкостью пушинки обернулся к двери.

Полицаи все разом шарахнулись назад, впечатавшись в стену. У многих голова ужалась в плечи, побелели лица, и спёрло дыхание в зобу. Бородач при виде этого инфернального существа, каким он ему, должно быть, показался, попробовал перекреститься.

А чех вдохнул полной грудью и вдруг, расплылся в широкой, лучезарной улыбке. Идеально прорисованные волокна его лицевых мышц растянулись, точно струны. Сквозь полоски губ проступили ровные ряды зубов – отчётливо были видны даже их длинные корни в толще дёсен.

Теперь и остальные полицаи спешно кинулись осенять себя крёстным знамением. В воздухе замельтешили дрожащие руки и пальцы, сцепленные в троеперстие.

– Убраться! – тихо и яростно процедил Фарбаутр по-русски. – Ждать снаружи!

Полицаи все разом бросились вон, налетая друг на друга, образовав затор и давку в проходе, и дико озираясь через плечо.

Вслед за ними – бочком, вдоль стенки – поглядывая на Фарбаутра, и явно опасаясь его окрика вернуться, кабинет покинули и два немецких конвоира.

Чех же не обратил на толкотню никакого внимания. Он повёл взглядом по кабинету, и – приветливо кивнул пустоте, точно живому человеку:

– Якуб, и ты к нам теперь тоже? Я говорил ить, давно надо было.

Затем, чуть сместив взор, опять сделал лёгкий кивок.

– А-а, Войтех! Ну, здравствуй, здравствуй! – помахал он ладошкой, глядя в другой конец помещения.

Фон Зефельд почувствовал, как зашевелились волосы на голове, а спину продрало морозом.

– Тут что… Тут кто-то есть…? – прохрипел лейтенант, несмело поворачивая голову. – Он кого-то видит?!

– Заткнуться! – сквозь зубы, ожесточённо оборвал его Фарбаутр, глядя на чеха.

А Томаш Горак – человек с рисунком оголённых мышц, костей и вен – всё так же улыбался. Радостно, и беззаботно цветуще.

Потому, что раскрыв глаза, увидел не этот бывший школьный класс с нелепыми партами тут и там у стены. И не двоих напрягшихся немецких офицеров рядом.

Нет, Томаша окружал другой – родной, уютный мир, который убаюкивающе гудел благодушными голосами. Он сиял тёплым, матовым светом ламп. И дразнил ароматами пива, жареной свинины с тушёной капустой, ржаными хрустящими булочками прямо из духовки.

Дым папирос и трубок плыл вверху облаками, которые никогда не почернеют, не превратятся в тучи, не сгустятся над головой и не прольются ливнем.

Счастливый Томаш Горак стоял посреди доброй, домашней и почти волшебной обстановки «Хмельного трактира». Своего любимого кабачка при небольшом, старом пивном заводике, где трудился чернорабочим последние шесть лет.

Он был тут и грузчиком, и дворником, и сторожем по графику. Катал тяжёлые бочки, ворочал мешки с солодом, мёл дворы, склады, наводил порядок в подсобках и чуланах, топил печи, рубил дрова, кормил цепных собак и выполнял массу других, тому подобных обязанностей.

И весь рабочий день Томаш держался на мысли лишь об отдыхе в «Хмельном трактире».

Он блаженно смотрел по сторонам. Оба зала, его тёмные прокопчённые стены красного кирпича, приятно расцвечивались отблесками масляных фонарей. Подвешенные к потолку – к толстым, растрескавшимся, коричневым балкам – они походили на крупные, гранатовые камни. Их стёкла – рубиновые, бирюзовые, изумрудные, янтарные и сапфировые делали трактир похожим на пещеру сокровищ.

По выходным красочные лампы заменяли на железные – с силуэтами летающих на мётлах ведьм в остроконечных шляпах, тонких котов с выгнутыми спинами, и пузатых гномов.

Объёмные тени этих дивных созданий медленно скользили по стенам, столам и окнам. И трактир погружался в настоящую магию вместе с завсегдатаями, и теми, кто забрёл сюда случайно, первый раз. Но, отныне – не в последний.

Томаш повернулся к столам – к сплошь знакомым лицам.

Фарбаутр натянулся как тетива, стремясь не упустить из виду того выражения, с которым чех смотрел на пустые парты перед собой.

Горак весь словно осветился изнутри, направившись к ним.

– Зде-енек! Ра-адко! – поочерёдно изобразил он два рукопожатия. – Пан Кучера. Моё вам с приветом.

Чех перегнулся через парту, и как бы пожал ещё одну руку, с лёгким поклоном.

Фарбаутр сфокусировал взгляд на его кисти: чех не просто стиснул кулак.

Пальцы Горака очень точно сложились в форму, словно обхватили незримую, но – живую ладонь. Казалось, чех жмёт руки невидимкам, сидящим по обе стороны парты.

Фон Зефельд это тоже заметил, и нервно сглотнул. Он абсолютно ничего не понимал: ни слов, ни действий. И ощущал себя, как в населённом кошмарами, заброшенном доме. Наедине с чуждыми людям существами. Которых в этой комнате было явно очень много. Но, глаза видели только двоих…

Один из них, Горак – нечеловеческая тварь по самому своему виду – распрямился у парты. И обернувшись, тут же, резво подался назад, втянув живот, с шутливым восклицанием:

– Ооп! – будто пропускал кого-то, проходящего мимо.

Его голова-череп плавно повернулась вслед призраку, недоступному для взора фон Зефельда. И лицо – это дьявольское переплетение мышечных тканей – снова расплылось в райской улыбке.

Ибо, Томаш провожал взглядом пышную хозяйскую дочку.

Она несла сразу шесть литровых кружек золотого, пшеничного пива. А ведь могла и десять! Пенный нектар прожигал толстые стёкла ярким, медовым светом.

– И мою порцию, Иренка! – окликнул её Томаш игриво.

Фарбаутр кинулся к досье, и смёл одним широким махом все фотографии с папки. Его взору тут же открылись страницы убористого текста – детальный отчёт агента о встрече с Гораком. Сотрудник определённо имел перспективы служебного роста, обладая наблюдательностью и хваткой памятью.

В отчёте он подробно описал поведение чеха с момента появления в трактире. Шаг за шагом, включая прямые реплики, будь то стандартные приветствия, или общие фразы.

Фарбаутр пробежал глазами строчки. Всё совпадало! Чех сейчас там, где нужно, проживает свой последний час – как человек с именем. Как Томаш Горак.

В отчёте сообщалось, что официантка кивнула ему молча на ходу, не оборачиваясь.

И Томаш – стоя не тут, а посреди зала – предвкушающе залоснился. Многие, чтобы скрыться от серой, или страшной реальности вокруг, вынуждены уходить в свой – вымышленный мир. В придуманную сказку.

А Томаш жил в королевском городке, у подножья замка, и имел возможность отдыхать в сказке настоящей.

Где забывалось, что снаружи всё пестрит от свастик и тевтонских крестов на флагах, мундирах, корпусах танков и бронемашин.

Не хотелось думать о патрулях на каждом перекрёстке. И уж тем более верить слухам о возврате комендантского часа после недавнего события в городском предместье.

Маленький мирок этот, безусловно, стоил того, чтоб за него держаться, и оберегать. И Томаш был вполне готов… Если б его тут ценили повыше. Если б он имел к этой магии больше причастности, чем таскание тяжестей на заднем дворе.

Поэтому, обилие немецких солдат в обоих залах его уже давно не тревожило, и не волновало. Пускай. Теперь неважно.

В последнее время и весь трактир, нередко, целиком оказывался оккупирован немцами, занимавшими все столы. Кроме одного – совсем крошечного, в дальнем углу.

Солдаты, конечно, бесцеремонно забирали у столика оба стула (и приходилось одалживать табуретку на кухне). Но, сам стол оставался свободен. Ибо шумным компаниям не интересен тесный квадратик, где три кружки уместятся впритык.

Утащить же его следом, и придвинуть к общей пирушке не получалось, поскольку он был крепко прибит к полу.

Ну, а завсегдатаи трактира и так за него не садились. Все знали: тут отдыхает только Томаш, сам обустроивший себе закуток.

Однако сегодня там тоже кто-то примостился.

Поэтому и Радко, и Зденек, и Войтех, и старый пан Кучера смотрели на Томаша с затаённым ожиданием – как он разрешит эту задачу?

Ведь за столиком сидел немецкий солдат. Молоденький, щуплый, в форме какой-то уж совсем откровенно не по росту.

И тем не менее – представитель армии врага, завоеватель.

«Школьник, завысивший себе возраст, чтоб попасть на войну» – подумал Томаш.

– Садись с нами – тихо предложил Зденек. – Не вяжись.

Но Томаш нарочито беспечно отмахнулся, буравя солдата пронизывающим взглядом:

– Может, по-хорошему договоримся.

А сердце бешено заколотилось под языком, и во рту пересохло. Шестым чувством Томаш понял: это не школьник. И не какой-то рядовой пехотинец.

Он сидит в оговоренном месте и в назначенное время. И при всей своей лопушистой внешности, не позволил забрать второй стул. Не дал шумным, горластым ватагам немецких солдат втянуть себя в их пьянки. И ни один здешний балабол не донимает его поучающими разговорами о жизни.

Впрочем, Томаш мог и ошибаться, выдавая желаемое за действительное. Может он и правда, желторотый новобранец, слишком скучный для бывалых вояк – потому и не волокут к себе.

А местные – просто ждут, как поступит Томаш, и не суются.

В любом случае, нужно во всём убедиться.

Томаш уверенно шагнул к столику, и в удивлении поднял брови. Перед солдатиком стояла не пивная кружка, а почему-то маленькая, алюминиевая, едва-едва отпитая.

Солдатик цепко посмотрел на Томаша – с прищуром, и усмехнулся – тонко, легко, иронично:

– А вы тот самый Томаш Горак.

Томаш похолодел – он не сообщал им своё имя! Хотя, у этой осведомленности, скорее всего, простое объяснение…

– Уже рассказали? – мотнул он головой на завсегдатаев по залу вокруг.

– Пять раз! – в глазах солдатика плясали чертенята. – Что вы такой крупный мужчина. И это ваш стол. И вы в любом случае тут сядете. И даже мой туберкулёз вас не испугает, как других.

Томаш вновь метнул взгляд на алюминиевую, походную кружку, вмиг переосмыслив её значение.

– А у вас… туберкулёз? И правда?

– Конечно! Вот справка – солдатик живо достал из-за пазухи ворох документов.

Первым листом была записка Томаша, где он назначал встречу тут, в трактире, от восьми до девяти вечера, в понедельник, пятницу, или среду. Как сегодня.

Солдатик внимательно следил за реакцией Томаша, видно тоже опасаясь возможной ошибки.

Но, Томаш настолько облегчённо выдохнул, что солдатик едва заметно кивнул ему и сразу же продолжил свою игру.

– О… Не то, простите. Это мне письмо из дома – убрал он листок под другие бумажки, и Томаш увидел в его руках служебное удостоверение.

На твёрдой обложке мелькнул черный орёл со свастикой в когтях. Рядом – обвитый лентой меч в овале из рун. Солдатик раскрыл корочки, и Томаш навис над столом. Взгляд скользнул по фото, будто опломбированному маленькой печатью всё с тем же орлом.

Солдатик тут был уже в офицерском мундире, с двумя молниями СС в петлицах. На соседней странице значилось его имя, и звание. Но Томаша это абсолютно не интересовало. Он неотрывно смотрел оглавление документа на обоих листах.

На таинственное, и ласкающее взор слово, оттиснутое красивым готическим шрифтом – Ahnenerbe – будто выкованное молотом средневекового кузнеца.

Томаш обмяк, разом сбросив напряжение последних дней, а так же все свои сомнения и страхи. Его план сработал, им стало интересно, они вышли на связь!

Фарбаутр стрельнул глазами в текст отчёта. Наступал самый острый момент: чех должен сесть за столик. Там и тут. Спешно созданные декорации из стульев и парт сейчас начнут играть главную роль.

Либо, вся операция рухнет, как карточный домик.

Объект, воскрешённый тибетским дымом, жил в иллюзорном пространстве до определённых пределов. Он мог драться или обниматься с воображаемым врагом или другом. Мог поднять с земли несуществующий камень и схватить условную палку.

Но, если там – в своём прошлом, в видении, он ложился на кровать, прислонялся к стене, ехал на лошади, велосипеде или в машине – то получал твёрдую точку опоры.

И сымитировать её в пустоте, без материальной основы, было невозможно.

Именно поэтому, вводить человека в транс надлежало там, где он провёл последний час жизни. В окружении реальных предметов, с которыми имел дело перед смертью.

Промахнись сейчас чех мимо стула – и магия исчезнет. А тело падёт на пол бездыханным. И от повторной инъекции результатов уже не будет. Тибетский дым можно использовать лишь один раз.

Фарбаутр дёрнулся к папке – глянуть фото трактира, точно ли стул стоит в правильном месте? И скрипнул зубами, увидя россыпь сброшенных листков на полу.

Но, тут же подумалось с опозданием, ведь снимки были сделаны уже после встречи. И потому, не отражают обстановку с документальной скрупулёзностью.

Чех, перед партой, разогнулся.

Спиной, затылком, Томаш чувствовал, что весь кабак сейчас смотрит на него и ждёт – реакции, какого-то ответа немцу. Решения проблемы, словом.

И выглядеть должно всё убедительно и достоверно.

Томаш зычно хохотнул, глядя на солдатика, и тряхнул головой.

– Ладно! Зараза к заразе не прилипнет!

И протянул руку к стулу.

Фарбаутр стремительно метнулся вперёд, и успел носком сапога поддеть ножку стула, придвинув на пару сантиметров ближе к чеху. Ещё доля секунды, и пальцы Горака сгребли бы другой, невидимый стул, запустив процесс разрушения транса. Но, теперь, они вцепились в твёрдую древесину изогнутой спинки, и потянули к себе стул настоящий.

Томаш грузно сел напротив солдатика и окликнул:

– Иренка!

Хозяйская дочь возникла моментально, словно ждала где-то рядом. И поставила перед Томашем его обычную порцию, две кружки: пол-литровую светлого пива, и литр тёмного.

Чех занял самый край парты, которая – Фарбаутр помнил – была гораздо длиннее его маленького столика в трактире.

Но, вымерять и отпиливать не позволяло время.

И успокаивало лишь то, что чех не замечал это лишнее пространство. Для него оно просто не существовало.

С удовольствием причмокнув, Томаш взял пол-литровую кружку. И глядя на солдатика, потянул пиво одним, неотрывно долгим-долгим глотком.

Как и с пустым рукопожатием, Фарбаутр увидел чёткий обхват кулака, державший невидимую ручку пивной кружки. А губы чеха, натурально будто сжимали край литого стекла водоёмкой посуды, и неспешно пили воздух, точно ручей.

Солдатик, по другую сторону стола, тоже пригубил свою алюминиевую кружку, но кадык его не шевельнулся.

Оба – и агент, и Томаш – не отводили взглядов друг от друга. Солдатик, однозначно, продолжал изучать собеседника, прощупывать его, просчитывать.

А Томаш безостановочно пил. И смаковал в уме, точно играл на струнах, звучание слова «Аненербе» – организации, откуда пришёл этот человек.

И не просто пришёл, а явился по зову.

Тогда, как на всех ночных собраниях, что приходилось охранять Томашу с друзьями, советовали сразу бежать из страны, если «Аненербе» напало на след. Его боялись больше, чем гестапо.

Поначалу, первые месяцы, Томаш слышал про «Аненербе» лишь в пересказах других – таких же охранников. Но, которые в силу своего положения, присутствовали непосредственно на самих совещаниях, в ближнем оцеплении.

Томаша всегда ставили караулить отдалённые подступы к месту сборов – в километре, а то и дальше. Под дождём ли, снегом, на ветру, в общем, в любую погоду.

Поэтому, повестку съездов, и остальные новости он мог узнавать только от более успешных коллег. Ну, да они и в обычном мире работали не грузчиками, как Томаш…

«Аненербе» стало возникать в разговорах, примерно лет пять назад.

– Немцы передали, у них новая контора появилась! – сказали Томашу как-то, после очередного слёта. – Нас собираются изучать!

Томаш тогда, безразлично пожал плечами:

– Нас всегда изучали.

– Лишь бы не начали жечь на кострах! – усмехнулся кто-то рядом.

– Это их сжигать будут, не нас – ещё один охранник мотнул головой назад, на мрачный, старый дом через квартал, где только что закончилась сходка.

Все снова посмеялись, и разошлись по подворотням.

Но, по мере того, как крепла мощь Германии, известия про «Аненербе» обретали всё более тревожный окрас.

– Они собирают о нас всё! – заговорили уже через год. – Да не сказки, и не байки! А свидетельства и документы! Родословные! Генеалогические древа!

– Они поехали в Тибет! – как громом ударило в 1938 году. – А там сколько наших! Без защиты!

– В Исландию – сообщили следом.

– В Антарктиду! – совсем огорошили собравшихся ближе к началу войны.

– В Антарктиду?! – тихо изумился Томаш. – Однако…

– Да… там во льдах много сокрыто… – бормотали другие.

А после уж, известия посыпались совсем скорострельно:

– Они нас ищут!

– Они устроили на нас охоту!

– Они нас ловят по одному!

– Они пытают! Выбивают, что им нужно!

Краем уха Томаш слышал про планы помешать «Аненербе». И будто даже объединяются силы напасть на их штаб-квартиру в Берлине. А то и сразу атаковать замок «Чёрного солнца» в землях Северного Рейна.

Но, немецкий беженец, попавший к Томашу в напарники по дальнему дозору, лишь тяжко мотал головой:

– Их защищает СС. И армия. Гестапо. Все поляжем, если пойдём биться. Наших бы вывезти успеть, и то хорошо…

Теперь, после съездов, охрану не распускали по домам, а собирали отдельно. Правда, Томаша могли б и отпустить, ему всё-равно не находилось работы. Слишком громоздкий – говорили – неповоротливый. «И туповатый» – добавляли за спиной.

Остальных же формировали в группы, что отправлялись к германской границе – встречать своих. Успевших вывернуться из лап «Аненербе» и покинуть страну.

Вскоре, Томаша действительно прекратили звать на эти совещания, начав опять выставлять на посты снаружи. И он охранял уже собственных коллег – ночами, в снег, и в дождь.

Причиной стало – как он уяснил из обрывков разговоров приятелей – решение более щекотливых задач, о которых лучше не знать слабонервным. А именно – создание команд для ликвидации тех, кого схватило «Аненербе», если по-другому их спасти никак невозможно. Но, самое главное – устранение добровольно пошедших на сотрудничество с нацистами.

И Томаш впервые оживился: значит, всё не так страшно, как малюют? «Аненербе» ищет нас, и изучает, но не за тем, чтоб уничтожить? Оказывается, с ними можно и работать…

С этого дня, Томаш навострил уши. Стал чаще крутиться возле тех, кто стоял непосредственно в охране собраний.

Он выяснил, что «Аненербе» ведёт учёт и картотеку. И многие, до хрипоты спорившие на ночных собраниях – уже находятся в тех списках. Нацисты ищут не только их самих, но и способы к ним подобраться. Завербовать.

Затем, в Чехословакию вошли немцы. А среди них – растворясь в общей, военизированной массе – и сотрудники «Аненербе». Неотличимые от остальных солдат и офицеров СС, они были везде, и нигде. И первые год-полтора оккупации, их присутствие действительно, почти не ощущалось.

Пока имперским протектором не стал один из высших чинов «Чёрного солнца». И начались повальные облавы…

Собрания проводились теперь в самые ненастные ночи, переместясь из городов в леса и горы.

Месяц назад, Томаш стоял – как всегда – в дальнем карауле очередного сбора в Бланском лесу, у южного склона горы Клеть. Всё проходило обычным порядком: важные персоны заседали где-то там, наверху, в тепле и сухости.

А тут – внизу – мокро пылила противная изморось, сменившая весёлый, солнечный день.

Прислонясь к наждачному сосновому стволу, Томаш курил самокрутку, спрятанную в плотном «ковшике» ладоней. Делать это приходилось не столько для того, чтоб защитить цигарку от дождя, сколько от проверяющего – Марека.

Нет, он не запрещал курить в сырую погоду – только в сухую, когда запах дыма могли учуять издалека. Но, весьма чувствительно штрафовал за красный огонёк искр во тьме.

«Если я их вижу, то и все увидят!» – говорил Марек.

Хотя, обычно, видел только он один.

Мелкий, худой, юркий, и гладкий как горностай, Марек всегда неслышно шустрил по ночному лесу, выныривая, будто из под земли, перед самым носом.

Томаш уловил лишь слабый шелест, и резко обернулся. Тонкий силуэт Марека темнел совсем рядом, на возвышении.

«Да чтоб тебя… Заметил!» – в мыслях выругался Томаш, приготовившись сразу и к штрафу за то, что прошляпил.

«Если я подкрался, то подберутся и другие!» – гласил в таких случаях, стандартный приговор.

Однако, Марек даже не взглянул на Томаша, быстрыми рывками вертя головой по сторонам.

– Идём наверх! – кратко приказал он.

– А… – опешил Томаш и красноречиво окинул взглядом чащу, имея ввиду – «а как же охрана?!»

– Эдвард велел всем подниматься! – прозвучал столь же стремительный ответ.

«Ого!» – подумал Томаш.

Вдали, из тени деревьев выходили – в основном парами – чёрные фигуры остальных дозорных и направлялись ввысь по косогору. Все покидали посты, оголяя периметр оцепления.

Томаш ринулся следом, торопливо растирая ладонями, как жерновами, окурок в труху. Марек – по утрам, когда уже и не было никого – ещё раз обходил весь участок охраны. Проверял, чтоб не оставалось следов. За брошенные «бычки» карал особенно немилосердно, жёстко чеканя:

– Если я нашёл, то найдут и другие!

По одному, по двое, дозорные сливались в общий поток, который тёк в гору, меж ровных древесных стволов, не таясь. Определённо, назревало нечто, из ряда вон!

Марек, во главе толпы, вводил в курс дела тех, кто шёл с ним рядом. А они, по цепочке, передавали вниз, что на сегодняшнем собрании принято решение об эвакуации. Но, вся охрана остаётся.

– Ну, конечно… – ухмыльнулся Томаш. – Мы для них, как скотина. Цепные собаки. Можно и бросить.

И попал в самую точку. Им надлежало стеречь тайники и схроны с вещами уехавших.

– Мгм. А сколько доплата? – при любом отклонении от годового договора, Томаша интересовал только этот момент.

Один из шедших впереди, вдруг, как-то зло усмехнулся, и ответил вполоборота:

– Пацанов наших, стажёров, эвакуировать собрались! И семьи у кого есть, тоже! Вот такая доплата!

Томаш фыркнул, мотнув головой.

– А если нету ни того, и ни другого? – едко бросил он в спину коллеги.

– Радуйся, значит! – рявкнул тот с надрывом.

Томаш захлопал глазами, сбитый с толку столь странной реакцией человека, имевшего и семью, и ученика. Вот он и шёл как раз с ним рядом, сутуловатый паренёк 14-ти лет, которому никак не удавалось выправить осанку.

Прочих дозорных тоже сопровождали такие же мальчишки: крепкие переростки, или угловатые заморыши. В ночные смены Марек разрешал брать стажёров не младше двенадцати лет. Те, кто меньше, быстро уставали, начинали озорничать.

Томашу ученика и вовсе заводить не позволяли.

– Чему ты его научишь? – с пренебрежением спросил в своё время Марек. – Вливать в себя литр пива одним глотком без передышки?

Тогда было очень обидно. Но сейчас он смотрел на этих детей, нахохлившихся от водяной пыли и ветра – один шмыгал, другой покашливал, третий кутался в воротник, как в шарф – и думал:

«Может и ладно… А то пришлось бы мальца мучить…»

И тем сильней не понимал, чего все скрежещут зубами? Ведь в кои-то веки, там, наверху, снизошли до них, простых смертных! Вспомнили про семьи, ребятишек! И готовы забрать их с собой, от войны подальше!

Не иначе, медведь где-нибудь сдохнет.

– Ты что, и правда не понимаешь? – одёрнул Томаша дозорный справа. – Думаешь, нас оставляют стеречь их перины, подушки и бабье тряпьё?

– Да, уж… – подхватил идущий сзади. – Видал я первые списки, когда они ещё думали, ехать-не ехать. За любое, что там есть, «Аненербе» золотом осыплет.

– Вот этого они и боятся – буркнул правый охранник. – Им заложники от нас нужны. Наши пацаны и семьи.

Над всей толпой, прущей вверх единой массой, повисло угрюмое молчание. Внизу хрустел жёсткий мох под сапогами. Вверху клубился пар от шумного дыхания хмурых бойцов, и их учеников-мальчишек.

– Пускай наложат на те схроны защиту – неуверенно предложил Томаш. – Чтоб даже мы не могли прикоснуться. Отвод глаз там… обереги…

– Наложат, не сомневайся! – кивнул сосед слева. – Но опасаются, что мы покажем немцам сами тайники. А те уж придумают, как открыть их.

– Да пусть вообще тогда не говорят нам, где они! – в сердцах махнул Томаш рукой.

– И как охранять будешь, если не знаешь? – огрызнулся собеседник. – Думай хоть, чего мелешь.

– А без живой охраны, только на заклятьях, не рискуют оставить, глядите… – задумчиво добавил ещё один дозорный на ходу. – Не всесильные, значит. Мы тоже имеем какую-то цену…

«Хм, ведь и правда!» – озарило Томаша.

Сколько надменности всегда сквозило в их разговорах про потомственные секреты, старинные рода и накопленные веками силы. А как собрания охранять, так Томаш стой и мёрзни! Они могут лишь дождик на ночь сделать, чтоб посторонние не шатались по улицам рядом.

Томаш бросил взгляд вокруг, на остальных. Похоже, все думали о том же. Но, нет – оказалось, их злило иное.

– Имей мы для них цену, они б эту эвакуацию хоть как-то по-людски нам предложили! А не так, что… – ожесточённо выпалил дозорный, которого сопровождал сутулый ученик.

Как передал Марек по цепочке, конфликт начался, когда Эдварду, начальнику отряда, буквально всучили не глядя, два списка. В первом – перечень вещей под охрану. Во втором колонка имён учеников и домочадцев дозорных, с приказом – такого-то числа быть готовыми к отъезду.

– Даже в зал не позвали… – гудело по толпе. – Чтоб сказать самолично…

– Ну, ничего. Сейчас сами войдём! – мрачно подытожил чей-то голос в людской гуще.

Впереди возник просвет между деревьев, открывая вид на ночное небо и покатую вершину. Там громоздилась короткая – в два этажа – башня Йозефа, издалека похожая на дымоход гигантской печи, замурованной в недрах горы.

Отряд дозорных, однако, направился не туда. И даже не на вершину. Вся колонна свернула вправо – к диагональной чёрной расщелине в скале.

Оттуда, им навстречу, змеёй выскользнул гибкий юноша Иржи – бывший ученик Марека, недавно ставший полноправным бойцом команды.

– Скорее! – кинулся он к Мареку. – Вацлав уже посохом один раз стукнул!

Дозорные вздрогнули, переглядываясь. Марек насупился и двинулся вперёд, скомандовав хлёстко:

– Все внутрь!

Иржи быстро пробежал глазами по толпе перед собой, и выцепил Томаша с краю.

– Так. У входа кто останется? – окликнул он. – Томаш?

– Никто! – отрезал Марек. – Идём всем отрядом!

Иржи на миг оторопел, а Томаш горько ухмыльнулся: ученик начальника – ещё один командир.

Вслед за другими, Томаш нырнул в пролом. Густая тьма моментально сдавила глаза, а плечи с двух сторон упёрлись в зубчатую, пещерную чешую.

Но, каменистый коридор мал-помалу расширился, затем, сделал плавный поворот. И бойцы оказались в просторном тоннеле, озарённом самым настоящим солнечным сиянием.

Яркий, летний свет излучали десятки стеклянных шаров на выступах и в нишах рубленых стен. Увесистые, размером с футбольный мяч, они, казалось, медленно вращались на месте. Это циркулировала внутри невесомая золотая пыльца волшебным вихрем.

В обе стороны от тоннеля тянулись такие же скалистые галереи, залитые уютным сказочным свечением. Шары на стенах располагались в шахматном порядке, и их лучи проникали в каждую трещинку, впадину и ямку.

Томаш как-то предлагал установить шары в трактире. Ну, вот хотя б по выходным. Поместить внутрь железных фонарей с силуэтами котов и ведьм. Экономия масла выйдет неплохая.

– А если кто откроет, залезет? – раздражённо ответила хозяйская дочка Иренка. – И так вон, солдаты вечно суются посмотреть, пощупать! Думай иногда, что говоришь-то!

В центральном коридоре толпилась вся охрана – две сотни взбудораженных мужчин и подростков. Недра горы значит, тоже никто не патрулировал.

Новоприбывшим взахлёб поведали подробности, о которых не был в курсе и Марек. Особенно старался Иржи.

С его слов, Эдвард – отправив Марека звать людей – бесцеремонно вошёл в зал собрания. И бросил список учеников и домочадцев, спросив: это что?

И через несколько секунд грянула буря. Громче всех, ожидаемо, бесился старейшина Вацлав, требуя от Эдварда убраться вон. Ибо, главный сторож явно забыл своё место! Он хоть и имеет право войти в зал во время совещания, но – только если что-то случилось!

А прервать собрание, да ещё столь нагло…! Начальник охраны пьяный, или вообще потерял соображение?!

Когда Вацлав прокричался, и наконец, умолк, Эдвард вновь спокойно кивнул на список: что – это?

Дозорные в тоннеле давились от смеха. Если б Вацлав хоть раз снизошёл до общения с Эдвардом ранее, то знал бы его манеру вести диалог. На любой свой вопрос, включая риторический, типа – «ты дурак?» – он ждал чёткого ответа. И пока не получал, игнорировал все реплики оппонента. Лишь монотонно повторял вопрос, переставляя слова в нём.

Ни крики, ни угрозы, ни попытки увести разговор в другое русло, или спрятаться за многоэтажным словоблудием на Эдварда не действовали. В этом плане он был непрошибаем.

Рассвирепев ещё сильнее, Вацлав заорал, что это – приказ! Те, кто в списке – едут в эвакуацию!

«В смысле, в заложники? – вежливо спросил Эдвард. – А то, непонятная какая-то щедрость».

«В гости» – поправил его, после короткой заминки, другой голос, поспокойней.

«В гости ходят своей волей – Эдвард держался ровно и дружелюбно. – Можем отказаться?»

«И обидеть хозяев?» – иронично парировал спокойный.

«Значит, заложники» – констатировал Эдвард.

– После этого – сказал Иржи – там такая тишина настала, будто все повымирали!

Потом, ещё кто-то третий суетливо предложил обсудить вопрос попозже, с Эдвардом наедине.

Но, Эдвард жёстко заявил, что решать будем сейчас. Все вместе.

Вот тут-то взъярившийся Вацлав вскричал пуще прежнего и шарахнул посохом об пол. А на Эдварда залаяла уже вся собравшаяся там свора. Вацлав требовал сменить начальника охраны. Большинство согласилось.

– Это не им решать – процедил Марек.

Командиров отряды всегда выбирали себе сами.

– Эдвард тоже сказал так! – подтвердил Иржи. – Тогда тот, который спокойный, говорит: с начальником охраны ведь может что-нибудь и случиться.

– У каждой палки два конца – произнёс Марек, и направился к чёрному пологу, закрывавшему вход в зал.

Толпа вся разом двинулась за ним. Томаш изначально думал затесаться где-нибудь сзади. Но, общий настрой, азарт и предвкушение чего-то грандиозного, захватили и его.

Бойцы вокруг, злорадно восклицали:

– Гляди-ка, умные какие!

– Мгм, и плевать им на законы. Кого захотят, того и сместят!

– Ещё и барахло им охраняй задаром! А они пацанов заберут! Облагодетельствуем, мол, спасаем!

– А у кого взять некого, сказали, сами между собой разбирайтесь! Другой оплаты не будет!

– Чего?! – взвился Томаш. – Ну-ка, ну-ка!

И живо работая локтями, протолкался на передний край. Хотелось посмотреть вблизи, как вытянутся физиономии этих собравшихся, когда к ним ввалится весь отряд.

Он просочился через арочный вход, вслед за Мареком и Иржи. И попал в обширную пещеру с гладкими, бурыми стенами и высоким, сводчатым потолком.

Зал совещаний тонул в полумраке. Солнечных шаров тут было пару штук, расставленных по самым дальним углам. И они скорее притягивали к себе тьму, чем рассеивали её.

Вдоль стен, плотными рядами чернели людские фигуры – молодые и старые, сгорбленные и статные, женщины, мужчины. Их оказалось больше, чем ожидал Томаш. Примерно, три-четыре сотни. Безликие, в мерцающей темноте.

В центре пещеры же, перед массивным и плоским, как стол, валуном, возвышался худой старец. Издалека похожий на резного, славянского идола, он и стоял, не шевелясь, сжимая в руке свой знаменитый посох Гекаты.

Его набалдашник украшала ювелирно выточенная голова богини магии и колдовства. И Томаш знал по рассказам, что она способна источать сильное сияние, лучами расходящееся от её локонов, образуя корону. Говорили, Вацлав этим посохом может освещать огромное поле, хоть целую ночь. А уж гораздо меньший зал в пещере – и подавно.

Но, сейчас, у Гекаты жутко горели белым светом одни пустые глазницы, точно бельма. Верный признак, что Вацлав и правда, ударил раз посохом оземь.

Глаза старейшины сверкали куда ярче, переливаясь злым красным пламенем, как налитые жаром угли.

Облик Вацлава наводил на мысли о волхвах. Длинный, высохший, с седой бородой и снеговыми волосами, охваченными обручем вокруг головы, он казался неотъемлемой частью самой пещеры. Такой суровый, вековой мудрец в горной келье, как их изображают – со свитком, и гусиным пером, при оплывшей свече.

Вацлав, в общем-то, и жил где-то в Моравско-Силезских Бескидах, чуть ли не на Лысой горе.

При виде дозорных, втекавших в зал бурной рекой, его лицо свирепо исказилось. Но, Вацлав не попятился, и даже не шелохнулся.

– Что?! – прохрипел он густым, страшным басом. – Бунт творите? Бунт?! А-ну, назад! Ни шагу дальше!

И – со всей силы врубил посохом по каменному полу. Второй раз!

Томашу показалось, что колыхнулась вся пещера, а то и гора, от корня до верхушки. Но – это вздрогнул он сам, опасливо пригнувшись. Как и многие другие рядом.

Ибо, глаза Гекаты на посохе, вспыхнули, будто ожили. Их мёртвое свечение усилилось многократно, разогнав темноту по сводам потолка.

И перед Вацлавом, по другую сторону плоского валуна возник из сумрака чёрный силуэт. Такой же неподвижный, как и старейшина, он был похож на чудовищный кокон человечьего роста. Лишь голова венчала его обтекаемую – без рук и ног – фигуру нетопыря, завернувшегося в плотные крылья.

– Что станет с третьим ударом, знаешь?! – прогремел Вацлав, неотрывно глядя на демоническое существо.

– Конечно – легко ответил нетопырь голосом Эдварда.

Это знал тут каждый. Последует сверхмощная вспышка.

И всех, кто окажется перед взором Гекаты – накроет горячая волна, как кипятком, свалив их с ног, ослепших и оглохших. Сумасшедше вопящих от дикой, адской боли. Ну, а когда жертвы придут в себя, то будут мучительно умирать месяцами, и даже – годами. Ни зрение, ни слух уже не станут прежними. Выпадут волосы и зубы. Волдырями покроется кожа, и даже самые мелкие порезы обернутся гниением.

Призрачные тени вдоль стен, теперь спешно смещались в центр пещеры, собираясь у Вацлава за спиной. Чтоб исключить малейшую опасность оказаться на линии огня.

Яркое сияние озарило их лица. В толпе мелькнул хозяин трактира, и его дочка Иренка. Другие Томашу были незнакомы. Но, оно и понятно: съехались-то со всей страны. Такие же трактирщики, ремесленники, фермеры и лавочники средней руки.

И смотрели на дозорных холодно, с презрением.

Однако Эдвард не шевельнул и бровью. Марек, Иржи и прочие, кто находился в поле зрения Томаша – так же не сдвинулись с места.

И тогда Вацлав – неистовый и дикий – вновь вскинул посох, готовясь ударить.

«Не станет…! – мелькнула мысль у Томаша искрой. – Ему сейчас Эдвард про закон напомнит!»

Но, услышанное окатило его ледяным варом.

– Марек! – крикнул Эдвард. – Арьергард наружу!

– Уже! – отозвался тот.

Томаш резко обернулся. За ним стоял лишь один ряд дозорных. Остальные толпились в тоннеле, за пределами зала.

– Ударит третий раз, обвалите пещеру! – распорядился Эдвард, глядя на Вацлава.

– Ребята готовы – ответил Марек и мотнул головой Иржи на выход. – Возглавишь!

Иржи хищно усмехнулся, не сделав ни шагу.

– Что там, что тут… Вся гора рухнет. Я с вами.

«Чё-ёё-оорт!» – неслышно простонал Томаш в отчаянии.

Глазами он метнулся в одну сторону, в другую, окрест себя. Дозорные, куда ни глянь, стояли тёмными столбами.

«Сзади! Сзади! Сзади хотел же!» – долбил себя Томаш с тяжёлой, уничижительной злобой.

– Давай, старик – сказал Эдвард Вацлаву. – Сам-то, может, и спасёшься. А они, вот…

Томаш перекинул взгляд вперёд.

Вацлав застыл, как монумент, с воздетым посохом. На миг возникло ощущение, что он и впрямь каменно затвердел. И уцелеет, если обрушатся глыбы.

А вот лица тех, кто сбился в кучу за его спиной, вмиг утратили и холодность, и выражение превосходства. Паника, растерянность, беспомощность – подобное можно было ждать от детей. Но тут – пропитанные страхом, стояли сами тени, способные вселять ужас.

– Мы, кстати, никого не держим – добавил Эдвард.

И Томаш невольно, даже не замечая, медленно расправил плечи, при виде открывшейся ему, жалкой картины.

Высокомерные хранители древних секретов зашебуршались разом, как микробы, озираясь и толкаясь меж собой в плотной толпе. Похоже, лишь присутствие Вацлава удерживало их от рывка, вон из пещеры.

А старейшина по-прежнему молчал, удерживая посох в одном мгновении от удара.

И Томаш осознал вдруг: Эдвард за всё время, ведь не задал ни вопроса! Чтобы не унизить Вацлава! Оставить ему шанс, и пространство для маневра!

Но, Вацлав только яростно сверкал глазами. И таким же испепеляюще-бессильным взглядом жгла дозорных голова Гекаты на его посохе, вскинутом вверх.

– Вы хоть понимаете…? – сдавленно просипел кто-то в глубине перепуганной толпы.

– Понимаем – спокойно перебил Эдвард.

– Вы соображаете? – тут же, издевательски передразнил спросившего один из дозорных.

– Соображаем – в тон ему ответил Иржи, и вся команда рассмеялась.

– Чего вы хотите? – прозвучал новый голос, сдержанный и негромкий.

Из-за спины Вацлава вышел плотный мужчина – отец Иренки, владелец пивного заводика и трактира. Смех умолк. Томаш нервно сглотнул. Столь собранным, серьёзным, и главное – властным – он видел хозяина впервые.

Эдвард кивнул на плоский валун. И Томаш только сейчас узрел там небрежно брошенный листок с колонками имён. Тот самый, злосчастный список.

– Ученики и семьи останутся с нами – заявил Эдвард.

– А это разумно? – тут же спросил отец Иренки.

Фигура Эдварда пришла в движение, раскрывая крылья, оказавшиеся плащом-накидкой. Вместо нетопыря, перед толпой предстал обычный человек, как и любой из собравшихся.

– Ученики должны учиться – сказал он. – И быть возле нас. А у вас там – кем станут? Вы ж лучше меня в курсе. Батраками. Чистить сараи, гнуть спины в полях.

– Но там, по крайней мере, нет войны – заметил его оппонент. – Здесь, при немцах, их ждёт что-то иное?

Эдвард неспешно покачал головой. Отец Иренки тонко и тактично улыбнулся.

– Мы и не собираемся торчать тут – ответил Эдвард.

Трактирщик дёрнулся всем телом, и изумлённо замер.

Улыбка сошла с его лица, и оно обрело то же выражение, что и у остальных в толпе – оторопь, непонимание.

– Как же вы будете охранять наши вещи? – опешил отец Иренки.

– Увезём с собой – беспечно сообщил Эдвард. – В свои тайники и схроны.

Пещера исторгла потрясённый выдох, похожий на стон. Все триста-четыреста человек напротив дозорных, возмущённо загудели, как пчелиный рой.

Марек и Иржи ухмыльнулись. Прочие бойцы – зацепил Томаш краем глаза – победно переглянулись.

– Отдать вам наши сотворения?! – громыхнул Вацлав. – И то, что сделали до нас отцы, деды, и прадеды века назад?! К чему касаться могут только кровные потомки?!

Сжимавшая посох, поднятая рука старца, при этом даже не колыхнулась – будто разговаривал памятник.

Эдвард равнодушно пожал плечами.

– Так мы не заставляем. Но, на других условиях охраны не ждите.

Неразборчивый гул голосов усилился десятикратно.

– А годовой договор? – напомнил владелец трактира.

– Хм! – усмехнулся Эдвард. – Вы ж нарушили его. Про заложников я ничего там не помню.

Отец Иренки оглянулся на старейшину, ища поддержки. Однако тот молчал, окаменев, и лишь буравил Эдварда пламенным взором.

– Но, вы и нас поймите… – деликатно начал хозяин пивзавода. – Мы действительно отдаём вам дорогое. И хотим гарантий, подстраховки. Что ляжет в основу соглашения?

– Доверие – твёрдо ответил Эдвард. – Без него нам лучше сразу разбежаться. Прямо сейчас.

Отец Иренки явственно смутился, опустив глаза.

– Пока это похоже на шантаж.

– Вы вообще пытались приказом! – Эдвард снова кивнул на список, и невинно предложил: – А нет, так обратитесь к гармам.

Все дозорные откровенно захохотали.

– Но, они уж точно никого из своих не отдадут вам в… гости – продолжил Эдвард.

– А отдадут, так сами не возьмёте! – ввернул кто-то из бойцов.

– И добро своё сложить придётся, где укажут – с притворным сожалением дополнил Эдвард. – И договоров они не заключают. А уж про гарантии…

– Мы знаем гармов – перебил его отец Иренки.

Эдвард насмешливо развёл руками.

– А мы готовы переделать договор. И даже пускай кары будут злее, если нарушим. За двойную оплату.

Он оглянулся через плечо на Марека, и тот кивнул. За ним и Иржи, и остальные по рядам дозорных.

И сотни глаз устремились на неподвижного Вацлава. Ему смотрели и в лицо, и в спину. И одна сторона, и другая.

Старейшина же, будто и не дышал.

«А может, ничего и не слышал…» – подумал Томаш.

Ярость, бушевавшая во взоре Вацлава, могла не только оглушить старца, но, и застить ему разум.

И похоже, так и случилось!

Рука с посохом начала медленно опускаться. У Томаша перемкнуло дыхание, он приготовился упасть на землю.

Однако, в тот же миг, Вацлав плавно заслонил ладонью лик Гекаты. И лунный свет померк за ней, угас – словно богиня уснула.

Пещера погрузилась в темноту, во мрак, и тут же мягко озарилась двумя дальними солнечными шарами. В тишине, едва слышно, прозвучал слабый стук, когда посох коснулся пола.

Томаш астматично раскрыл рот, и потянулся пальцами к груди: помассировать, размять внезапно прихватившее сердце.

– Всё должно храниться в наших землях – произнёс Вацлав, не сводя очей с Эдварда. – В границах страны.

– Так и будет – кивнул Эдвард – Но, обстановка может измениться. У меня должны быть развязаны руки.

Вацлав повернулся к отцу Иренки.

– Останешься – глухо велел он. – Перепишешь договора. Будешь присматривать. Помогать. Приказывать, что делать.

Хозяин пивзавода и трактира поджал губы. Томаш знал: он давно собирается к отъезду, готовит документы объявить себя банкротом и закрыться.

– Хорошо – спёртым голосом ответил отец Иренки. – Но, откровенно, я не понимаю, вам-то зачем уезжать?

Скользнул он взглядом по дозорным.

– Вы легко сольётесь с остальными. «Аненербе» вас не ищет!

– Пока не знает – кратко вставил Эдвард.

– Но, если и узнает! – горячо воскликнул трактирщик. – Им нужны только мы!

Эдвард подался вперёд, и приподнял брови в вежливом удивлении.

– А мы, по вашему, совсем ничем их не заинтересуем? – осведомился он с любезной улыбкой.

Отец Иренки моргнул.

– Как нитка к нам… Возможно.

– Как нитка? – спросил Эдвард с коварной мягкостью.

– Наше мастерство, наше умение – это оружие, которое им нужно для войны! – словно маленькому, принялся пояснять отец Иренки Эдварду и остальным дозорным. – Поэтому, они…

– Как нитка? – гнул Эдвард на одной ноте.

Трактирщик шумно выдохнул, с раздражением:

– Я понимаю, о чём вы. Но, наши возможности, ведь согласитесь, гораздо сильнее!

– Как нитка? – Эдвард распрямился, глядя на всю толпу за Вацлавом. – Как нитка, и только?!

Его голос окреп, и налился силой.

И многие с той стороны попятились, потупив взоры.

– Значит, всего лишь, как нитка? – повторил Эдвард.

Отец Иренки мелко закивал, не встречаясь взглядом.

– Да… Вы правы… Нет, конечно. Ваше оружие, тоже… Не должно попасть к ним.

«Имеем цену!» – сразу вспомнил Томаш.

«И есть желающие золотом осыпать! – будто-то кто-то прошептал со стороны – И не заставят мёрзнуть в караулах по ночам, ворочать тяжести, мести дворы…»

Он чётко осознал, что обладает не просто силой, но и товаром. Столь же серьёзным, как мощь и секреты всех этих в пещере. Неужто остальным невдомёк?

Оглянувшись на товарищей при выходе из зала, Томаш понял: нет. Их мысли занимает не победа, а что-то другое…

Под утро, когда бойцов распределяли в сопровождение важных персон, для доставки каждого к дому, Томашу шепнули:

– Эдвард велел не расслабляться. Они скоро очухаются после сегодняшнего, и обязательно врежут. Готовиться надо.

«Готовьтесь – подумал Томаш. – А с меня хватит».

И вот, через месяц – в «Хмельном трактире» – он, наконец, вплотную подошёл к тому, чтоб перевернуть страницу своей жизни.

Томаш поставил осушенную пивную кружку на стол, и сытно выдохнул.

Солдатик не сводил с него любопытного взгляда. Томаш мотнул головой – на переполненный трактир позади:

– А вам покашливать не надо? Ну, там… туберкулёз же.

Солдатик с лёгкой усмешкой пожал плечами.

– Да все и так верят! – живые мальчишеские глаза его при этом цепко окинули зал по широкой дуге.

Томаш хмыкнул – да, действительно, ему виднее.

Сидя тут в уголке, солдатик обозревал весь кабак, как на ладони.

А Томаш, вынужденный занять стул напротив, показывал обоим залам только спину. И это избавляло от необходимости контролировать свою мимику, эмоции. Зато давало возможность быть во время разговора самим собой.

Томаш ощутил, как радостно затрепыхалась его душа – и не меньше! Ведь именно так он представлял эту встречу. Придёт профессионал, который и себя не выдаст внешне, и грамотно обставит всё, чтоб Томаша не засветить.

Опасность глупо погореть, пугала его весь прошедший месяц. И ладно, если по своей вине. Гораздо хуже, что сами немцы зачастую работали с добровольцами топорно и грубо.

Особенно не церемонились в СС. Поэтому, Томаш даже понятия не имел поначалу, как выходить на «Аненербе».

Казалось бы – проще всего подойти тайком к любому офицеру с молниями в петлицах. Да где гарантия, что он не схватит за шиворот, и не притащит куда-нибудь в камеру, или в подвал? А там обтрясут и обыщут, прежде чем дадут сказать слово.

Но, после обыска и – главное – изъятия, говорить что- либо будет уже бессмысленно, и поздно…

По этой же причине Томаш не рисковал искать и через гестапо. Там – либо поступят аналогично, либо припрутся в своей чёрной форме прямиком на задний двор пивзавода.

К исходу третьей недели Томаш занервничал – поджимало время. Вот-вот должна была начаться передача вещей под охрану отряда. А с ней придётся перезаключать и годовые договора.

И когда это случится, в побеге отпадёт всякий смысл – Томаш не протянет у немцев и суток. Эдвард в новом контракте согласился на такие наказания (ведь мы честны, и потому – не боимся), что бесполезны будут любые снадобья и ритуалы. Не говоря о медицине…

В отчаянии Томаш решил поехать в Прагу. По слухам, «Аненербе» там взяло под охрану Большую синагогу, чтобы превратить её в «Музей исчезнувшей расы».

Томаш надеялся покрутиться рядом – может, удастся наладить с кем-нибудь контакт. Или как-то сориентироваться по обстановке.

Он уже хлопотал в комендатуре насчёт пропуска, когда случилось ночное нападение на автомобильный конвой СС.

Две легковые машины не то попали под обстрел, не то напоролись на мину. Повреждения на автомобилях лишь вводили экспертов в ступор. Но, ещё удивительнее был тот факт, что на пути колонны, вдруг, рухнуло дерево, которое росло в недосягаемости от дороги. А через несколько секунд – и ещё одно, сзади, заблокировав отход.

Контуженные и посечённые осколками стёкол солдаты и офицер уверяли, будто деревья вырвала с корнем из земли и швырнула на дорогу какая-то неведомая чудовищная сила. А потом загремели взрывы.

Комендантский час не установили сию минуту только из- за отсутствия погибших.

А что в результате нападения был освобождён пленник, в пояснении и так не нуждалось.

Этот инцидент стал для Томаша подарком. Он совершенно точно знал: арестованного везли сотрудники «Аненербе». Отец Иренки обсуждал успех операции с Эдвардом, Мареком, и Иржи у себя в кабинете.

Легко отыскав в госпитале раненых конвоиров «Аненербе», Томаш понаблюдал за их офицером пару дней. А затем, кинулся писать записку. И здесь тоже не пришлось ломать голову – как рассказать о себе, чтоб текст не выглядел бредом.

Теперь, достаточно было лишь намекнуть на информацию о нападении на конвой.

Но помучиться, поразмышлять, однако всё же пришлось – когда дошло до назначения места встречи.

Проблема заключалась даже и не в том, что городок слишком тесный, и Томаш обязательно попадётся на глаза кому либо из многочисленных знакомых по трактиру. В конце-концов агент «Аненербе» (и Томаш указал это в записке) может прийти под видом рабочего, крестьянина, или ещё кого.

Знакомых удивит сам факт, что Томаш вышел за пределы пивзавода и кабака! Ведь он не ходил даже в церковь.

И хорошо, если встреча состоится сразу. А-ну, как в «Аненербе» решат понаблюдать за ним день-другой? И начни Томаш топтаться трижды в неделю возле одной и той же подворотни – это не укроется уже ни от кого. Тем более, от своих. Особенно таких, как Марек…

Из этих же опасений, он не рассматривал и ночное время. Да и вообще – остро пожалел, что не имеет других традиций, кроме ежевечерних посиделок в углу кабака.

Гуляй он – скажем – вечерами в парке возле замка… Или вдоль набережной Влтавы… Это здорово облегчило бы задачу с выбором точки, куда позвать агента.

И вдруг его осенило: зачем мудрить? Чем плох трактир для встречи? У всех на виду, и никаких подозрений! Мало ли, кто сел к Томашу за столик? Лист надёжнее спрятать в лесу, а полено – в куче дровишек.

Во вторник Томаш пробрался в больничный сад, положив записку на дальнюю скамейку. Через минуту к ней подковылял пациент в пижаме – тот раненый офицер из конвоя – покурить перед дневным сном.

Томаш проследил из-за куста, как он развернул бумажку, прочёл. После чего, резко обернулся по сторонам. Никого не увидя, пихнул записку в карман, и скорым шагом пошёл к зданию госпиталя.

А уже сегодня, в среду, перед Томашем сидел нелепый с виду, солдатик.

– Считайте, мы заглотили наживку – сказал он Томашу. – Я слушаю вас дальше.

Томаш прерывисто вздохнул от волнения, не зная с чего начать. Но, агент, похоже, расценил эту заминку по своему.

– Вы сообщили, что знаете, кого везли наши люди той ночью – произнёс солдатик уже жёстче, с напором.

– Да – кивнул Томаш. – Ведьму.

Глаза солдатика сузились в щёлки:

– И написали, что передадите нам кого-то взамен.

– Передам – Томаш стал сама серьёзность. – Себя.

Лицо солдатика неуловимо как-то затвердело. Агент смерил холодным взглядом потрёпанную рабочую одежду Томаша; морщинистые щёки, заросшие седой щетиной; и в целом, общий затрапезный вид. Бесцветно прокомментировал:

– Оригинально. И сможете подтвердить? Что вы ценная замена, а не… – указал он подбородком на две пивные кружки перед Томашем.

«Мальчишка, всё-таки» – подумал Томаш и откинулся назад, правая рука его скользнула под стол.

Фарбаутр припал на одно колено возле парты, в упор глядя на опущенную кисть чеха.

Горак начал мелко трясти запястьем, выталкивая что-то из рукава. Скрюченные пальцы напряглись, готовясь принять некий невидимый предмет – тонкий и длинный. И совершенно гладкий, судя по тому, как легко извлекался наружу.

«Оружие! – понял Фарбаутр. – То самое, что было и здесь! Но, какое на вид? Трубка…?! Железная? Вряд ли, тогда её в лесу нашли бы… Дерево! Палка! Скорее, даже, палочка! Тонкая! Какого размера?»

– Карандаш! – вполоборота рявкнул он брату.

Фон Зефельд вздрогнул, будто очнулся, и ошалело уставился на Фарбаутра.

– На столе! – пришлось уточнить раздражённо.

Фон Зефельд кинулся к столу, суматошно шаря глазами по бумагам, ящичкам, коробочкам и склянкам. Наконец, увидя жёлтый карандаш, хапнул его и дёрнулся к Фарбаутру, попутно сметнув на пол один из стеклянных флаконов.

Пузырёк разбился с хрустальным звоном, сыпанув горку серебристого песка на паркет. Фон Зефельд испуганно замер, ожидая реакции Фарбаутра.

Но, тот замахал, яростным жестом требуя карандаш, не глянув даже на осколки.

«Так вот почему все порошки в стеклянных! – внезапно догадался фон Зефельд. – А жидкость в жестяных!»

Рука в чёрной перчатке вырвала у него карандаш, и тут же вложила чеху в ладонь. Пальцы Горака рефлекторно сжались в кулак, ощутив нечто узнаваемое, но удержали карандаш лишь на мгновение. Он выскользнул, упал, и покатился по полу.

«Диаметр должен быть больше! – лихорадочно подумал Фарбаутр. – На два или три миллиметра…»

– Дверь! – крикнул он фон Зефельду.

Лейтенант выпучил на него глаза.

– Открой! – громыхнул Фарбаутр так, что брат чуть не подпрыгнул.

Окончательно сбитый с толку фон Зефельд помчался к двери и распахнул её во всю ширь. Толпа полицаев в коридоре разом обернулась скоплением бледных лиц.

– Игнатов! – раздался окрик Фарбаутра по-русски.

В проём влетел обеспокоенный Бородач.

– Да, господин Фарбау…

– Указка! – скомандовал Фарбаутр. – Соседний кабинет!

Позавчера он проводил там инструктаж, распределяя на большой настенной карте, как будет осуществляться слежка за незнакомцем в лесу.

Бородач дёрнул головой в судорожном кивке и бросился обратно в коридор.

– Указка! Указка! Указка! – затарахтел он подчинённым и его голос потонул в топоте, грохоте и толкотне.

Тем временем, чех окончательно выудил из рукава свой неведомый предмет, перестав трясти запястьем.

За стеной в соседнем кабинете громыхали быстрые шаги. Хлопнула дверь, звук торопливой беготни вырвался наружу.

– Скорей! Передавайте! – истошно запричитал Бородач.

Коридор огласился шумной многоголосицей, и в проёме вновь возник командир полицаев, с указкой. Фон Зефельд выхватил её у Бородача, и швырнул брату. Фарбаутр поймал указку на лету.

«Сорок сантиметров… – молниеносно прикинул он. – То, что в рукаве у чеха, явно короче… Намного! До локтя, не больше… Иначе, не согнёшь свободно руку, и агент заметил бы это… Сколько? Длина лучевой кости… Двадцать?»

Фарбаутр с сухим треском переломил указку об колено. Утолщённую часть – рукоятку – сразу же отбросил, не глядя. А вторую половину – заострённую палочку – всунул обломанным концом чеху в кулак.

И пальцы Горака стиснули её, как родную. Чех словно и сам встрепенулся, почувствовав в руке осязаемую вещь, до боли знакомую, и для него дорогую.

Он медленно приподнял под столом палочку, и направил остриё на воображаемого собеседника, целя тому в живот.

– Игнатов, и остальные! Сюда! – приказал Фарбаутр.

Полицаи, во главе с Бородачом, гурьбой ввалились в кабинет, сгрудившись возле парты.

Фарбаутр ткнул им на палочку, которую сжимал Горак:

– У русского в лесу! Похоже?

Бородач рывком перевёл взгляд. Всматриваясь, наморщил лоб, словно это помогало думать. Вытянул губы, не решаясь ответить, боясь ошибиться.

Вперёд, вдруг, вылез мелкий рябой полицай.

– Да, господин Фарбаутр! – восторженно вскричал он. – Вот такое и было!

Бородач яростно зыркнул на выскочку, и виновато пожал плечами, повернувшись к Фарбаутру.

Но, тот, не глядя отмахнулся, веля всем убираться. И Бородач смешался с толпой, которая, неловко развернувшись, рванула обратно.

Фон Зефельд протолкался сквозь встречный поток, не сводя напряжённых глаз с обыкновенного обломка указки, которым Горак плавно нажимал вперёд.

Фарбаутр вскочил на ноги и схватил отчёт агента. Свои ощущения тот описал во всех деталях и красках.

В живот ему – зафиксировал он – упёрлось какое-то невидимое копьё, прямо в металлическую бляху ремня!

Томаш едва сдерживался от смеха, глядя, как солдатик в изумлении смотрит вниз. И нажал палочкой воздух сильнее.

Агент услышал слабый скрежет, и непроизвольно раскрыл рот. В центре его бляхи вдавилась вмятина – сама по себе, вогнув железного орла. Чеканка покрылась мелкими трещинами, и отчётливо захрустела, грозя лопнуть.

А неведомая сила продолжала напирать – неумолимо и жёстко. Солдатик в панике схватился за ремень обеими руками, пытаясь оттянуть его от живота. И застыл, почувствовав, как под ним сдвинулся стул, тихо скрипнув.

Весь дрожа, солдатик несмело глянул себе под ноги – сапоги медленно скользили подошвами по полу, отъезжая назад вместе со стулом. Следом, со скребущим звуком царапая доски, тянулись две жирные борозды от ножек стула.

Через миг, его деревянная спинка со стуком ткнулась в стену, и солдатика тряхнуло от толчка. А затем так вжало в сиденье, что он еле смог вдохнуть, исторгнув беспомощный и хриплый, но, едва слышный стон.

И давление на живот внезапно исчезло, будто резко сбросился груз. Солдатик чуть не упал, пошатнувшись, и вцепился в край стола, учащённо дыша, как собака. По лицу струился пот, глаза слезились.

– Что… Что это такое…? – просипел он.

Томаш усмехнулся, с чувством превосходства.

– То, чем перебили ваш конвой.

Фарбаутр встал рядом, с раскрытой папкой. И увидел, как Горак загнал палочку в рукав одним быстрым отработанным движением. И она нырнула туда, словно в норку, домой.

Томаш же, взялся за литровую кружку с тёмным пивом. В отличие от светлого пшеничного, ячменное он обычно смаковал весь остаток вечера – неспешными, короткими глотками.

Солдатик ошарашенно пялился на покорёженную бляху. С опаской тронул пальцем вмятину в середине.

– Это я ещё легонько! – самодовольно сказал Томаш. – По вашим-то машинам гвоздили от души. Железо всё, небось, в гармошку.

– Там были взрывы… – пробормотал солдатик.

– И вы нашли осколки? – Томаш иронично хохотнул. – Или следы взрывчатки хотя бы?

Солдатик подался к Томашу всем телом.

– Покажите.

Томаш не шевельнулся, только кивнул.

– Покажу. Когда буду у вас. Под охраной. Там, где они не узнают.

Солдатик быстро окинул взглядом оба зала у Томаша за спиной – зорко, но тревожно.

– Что это вообще такое? Какой-то сильный магнит?

Томаш недоумённо уставился на него, и – рассмеялся.

– Значит, на ваши машины с магнитом напали?

Солдатик покраснел, однако, сразу взял себя в руки.

– Как оно называется?

Томаш мотнул головой, и отхлебнул пива.

– Вам название ничего не скажет. Это объяснять нужно. Я расскажу, и покажу. Но, в другом месте.

Взгляд солдатика снова стал цепким. Он придвинул стул обратно к столу.

– Этим пользоваться может любой?

Томаш помрачнел.

– Нет. У каждого свой такой.

И сделав ещё один добрый глоток, закончил:

– И нужно с детства обучаться.

Солдатик сомкнул губы, явно чертыхнувшись в мыслях, и тут же оживился.

– Но, вы сможете научить?

Томаш застыл, глядя на кружку, его пальцы поглаживали толстое, запотевшее стекло.

– Надо, чтоб были мальчишки, лет от семи – выговорил он. – У вас же есть там этот…? Навроде скаутов…?

– Гитлерюгенд! – моментально отозвался солдатик. – Но, в нём с десяти лет.

– Годится – кивнул Томаш, и вдруг, широко улыбнулся сам себе. – Да, я могу. Я буду учить их.

Фарбаутр сверял реплики чеха с текстом отчёта. Всё шло один в один. На секунду, ему даже показалось, что он видит агента по другую сторону парты, и слышит его голос:

– Хорошо. Когда вы будете готовы к переходу?

Томаш наклонился вперёд, и тихо, но твёрдо промолвил:

– Сейчас же.

Солдатик глянул на него в упор.

– Тогда, идёмте.

Агент приготовился уже вскочить, но Томаш неторопливо подтянул поближе тёмную, литровую кружку.

– Вот прямо так? Не таясь? – ухмыльнулся он. – Да мы не пройдём и квартала.

Агент окинул острым взглядом зал.

– В трактире сейчас 32 солдата. Я мобилизую их всех для охраны.

Томаш посмотрел через плечо – на шумные ватаги немцев тут и там за столами. Багровые от пива, и дикого хохота, с полурасстёгнутыми кителями, они втолковывали что-то друг другу, спорили, горланили песни. Иренка только и успевала забирать опустевшие кружки и тарелки.

– Во-первых, они уже хорошие – сказал Томаш. – И без оружия, это во-вторых.

Солдатик впрочем, и сам понял, что сморозил чушь. И судя по напрягшемуся лицу, обдумывал другие варианты.

– А хоть бы и с оружием – продолжил Томаш. – Я один успею положить их половину, пока меня пристрелят. А там-то ребят будет больше. Как ваш конвой пощёлкали, забыли?

– Но, как они узнают? – вскинулся солдатик. – Вы же, никому, надеюсь…?

– Это маги. Колдуны – буднично ответил Томаш. – У них уши повсюду. И тысячи глаз. Через котов, собак и птичек.

Фарбаутр едва заметно вздрогнул и сильнее сжал папку.

– Они всегда всё узнают… – Томаш отпил из кружки и утёр губы. – Поэтому, увезти меня нужно быстрее, чем ту вашу ведьму.

– Кстати. Почему освободили именно её? – озадаченно спросил солдатик. – Мы ведь и других забирали.

– Каких? – усмехнулся Томаш. – Которых вы по сплетням находили? Снимаю порчу, наговоры и сглаз? И как? Получили чего путного?

Он чувствовал, пора закругляться. От осознания успеха солдатик начинает терять голову. И глупеет, буквально, на глазах, предвкушая премию, орден, звание, или что им там полагается за такую ценную вербовку.

– Да… – тускло ответил солдатик. – Шарлатаны…

– А эта ведьма настоящая – веско резюмировал Томаш.

Агент снова взбодрился.

– И много их таких?

– Хватает – Томаш уклончиво пожал плечами.

– Вы расскажете? – солдатик ёрзал от нетерпения на стуле.

– Что знаю – кивнул Томаш, и подумал:

«Будь его воля, он бы прямо тут начал вести протокол. Видать, меня потом передадут другому, вот он и хочет сейчас вытянуть побольше, для своего рапорта».

– А сможете их убедить сотрудничать с нами? – напирал солдатик. – На своём примере?

Томаш помедлил миг, и засмеявшись, помотал головой.

– Не-ет. Я расскажу, где искать, а дальше вы сами. И добровольно не надейтесь. Это публика такая…

– Но, почему?! – искренне удивился солдатик.

– Не доверяют – Томаш поднял кружку. – Боятся. Сами-то посудите. То охотники в средних веках по всей Европе ловят. То Двенадцать таблиц. То инквизиция. То Огненная палата. То вешают Салеме. То в Вале распинают. Теперь вы.

– Сколько вам лет? – спросил вдруг, солдатик.

Томаш запнулся, обескураженный внезапностью вопроса. А затем, понял смысл. И развеселился по-настоящему.

– Я не бессмертный – протянул он со смехом.

– А они тоже есть? – вцепился солдатик в его фразу.

– Кого там только нет… – Томаш ещё хлебнул пива.

– …Но, вы решили пойти к нам. Почему? – в интонации, с которой был задан вопрос, впервые прозвучало истинное, чисто человеческое любопытство; и – даже нотка непонимания.

Томаш глянул в кружку, оставалась ещё половина.

А перед взором возникла картина: людские коробки-фаланги до горизонта. И в каждой – мальчишки в военной форме.

Он перевёл взгляд на солдатика.

– У вас я буду богом – просто ответил Томаш.

Солдатик округлил глаза, попробовал что-то сказать, но поперхнулся и закашлял.

– Вот, правильно. Туберкулёз же – с сарказмом одобрил Томаш, и понизил голос. – Я сейчас отчалю. Забегу к себе, за вещами. А вы ещё полчаса подождите.

Солдатик с усилием сглотнул, прочищая горло.

– Вы слушаете меня? – Томаш смотрел не мигая. – Ну, вот. Потом, спокойно ступайте. Перейдите Банный мост, и на той стороне спускайтесь прямо к речке. Я уже буду там.

– А если вас не будет? – солдатик кашлянул пару раз. – Мало ли, что случится!

Томаш задумался.

– Тогда, через пятнадцать минут берите всех, кто тут есть, и идите ко мне домой.

– Где вы живёте? – агент тоже заговорил приглушённо.

– Да тут, наверху! – внезапно, пьяно и громко ответил Томаш, и кивнул в потолок.

После чего, с трудом, с усилием, поднялся со стула.

– Ох, ладно, коль заразить меня боишься! – пробасил он весело на оба зала, и сгрёб полупустую кружку следом. – Иренка! Я у себя допью. Верну утром.

Фарбаутр отступил на шаг назад, а чех кивнул пустоте по другую сторону парты, благожелательно и радушно:

– Ну, бывай, служивый. Хорошо посидели. Душевно.

И повернулся – довольный, будто и правда, только что налился пивом – сжимая в согнутой руке воображаемую кружку.

– Рисунок… – изумлённо выдавил фон Зефельд. – Исчезает!

Графические контуры костей, сухожилий, прожилок, вен, и мышечных волокон на лице Горака, действительно, заметно стали бледнее. Чёткие чёрные линии истончались, превращаясь в штрихи. А нити капилляров и вовсе целиком растворялись, словно таяли, тонули в крупных порах кожи.

На руках выделялись лишь костные фрагменты.

Было ли это завершением процессов, что происходили в организме чеха; или результатом действия призрачного дыма – гадать не имело резона. Фарбаутр глянул на часы: у Горака оставалось семь минут от отмеренного времени. А впереди ещё масса сложных задач с телом, пребывавшем в трансе – подъём на второй этаж, посещение своего жилища.

– Очистить коридор! – скомандовал Фарбаутр.

Изначально, расставляя парты, он уже просчитал, где поместить Гораку стол – на расстоянии тридцати метров от лестницы в коридоре за дверью кабинета. Именно столько чех должен пройти по трактиру до ступеней наверх.

Шагом меньше – и нога Горака ступит на воображаемую ступеньку, по которой взойти невозможно. Шагом больше – и он, споткнувшись, упадёт…

С помещением под квартиру чеха всё обстояло сложнее.

Фарбаутр выхватил из кармана связку ключей. Двумя пальцами сжал один из них, и быстро протянул брату.

– Второй этаж. Первая дверь справа. Раскрыть. Пошёл!

Это была его личная комната.

Фон Зефельд цапнул ключ и бросился в коридор, сквозь толпу полицаев, освобождавших проход к лестнице.

Оставалась последняя проблема. Каморка чеха там – в трактире, располагалась сразу, едва войдя на этаж.

А дверь квартиры Фарбаутра здесь, в бывшей школе – через пять метров от ступеней. И этот отрезок нужно как-то сокращать… Но, как? Не на руках же Горака переносить?

Чех, неспешно, вразвалку, двинулся по кабинету, кивая на ходу невидимкам за другими партами, чокаясь кружкой то с одним, то с другим.

– Не, не, на сегодня хватит – приговаривал он, видимо отнекиваясь от компанейских приглашений.

Фарбаутр шлёпнул папку с его досье на стол. И кинувшись к окну, рванул вниз тяжёлую, чёрную штору вместе с карнизом.

Занавесь рухнула со звоном железных колец, и хлопьями штукатурки.

– Расстелить на втором этаже! – обернулся Фарбаутр к совершенно очумевшему Бородачу. – Быстро! Пока он тут!

И махнул головой вдогонку уходившему чеху.

Бородач, опомнившись, ринулся вперёд, хватая обеими руками скомканную материю. Ему на помощь подбежали другие полицаи. Все разом, они подняли штору вместе с карнизом, и огибая чеха, поволокли её к лестнице.

Фарбаутр пошёл прямо за Гораком, в шаге от спины.

Томаш пересёк зал, попивая из кружки, и раскланиваясь с каждым по пути.

Фарбаутр не отставал от чеха – весь в напряжении – готовясь, если придётся, направить его, помочь войти в дверной проём, которого явно не было в трактире. Но, Горак вписался в проход идеально.

Фарбаутр, не оглядываясь, толкнул кончиками пальцев дверь за собой и она негромко захлопнулась, щёлкнув замком.

А Томаш ступил на лестницу, скрипнув доской. Сердце колотилось в такт пульсирующему мозгу – выпукло и остро. Настал момент реализации стократ просчитанного плана.

Сейчас, едва войдя домой, нужно стремительно выгрести из тайников все блокноты. Там информация на каждого: кто, где живёт, и что умеет. Написано, конечно, впопыхах за эти три недели, но, тем не менее, стоит дорогого.

Затем, вылезти в окно, и спуститься на задний двор. Снаружи уже темно, да и рабочий день окончен. Цепные псы его знают – не зря кормил шесть лет! Лаять не станут.

Дальше, встать на крышу самой высокой собачьей будки и перемахнуть через забор.

И прячась в тени, добежать до Банного моста – благо, он тут рядом. Внизу, у опоры, давно заготовлен и спрятан маленький плотик, сколоченный из нестроганых жердей. Там же лежит и длинный шест.

Десяти минут хватит, чтоб переправиться под мостом на тот берег. Солдатика в охапку и закоулками подальше отсюда!

И требовать, настаивать, чтоб его, Томаша, вывезли из города сегодня же ночью! Прочь из страны! В Германию! Там не достанут.

Хотя, зная возможности тех, кто числился в блокнотах, Томаш не был уверен и в этом… Но, тут уж пусть голова болит у «Аненербе» – он для них самый ценный объект.

На цокольном этаже Томаш резко обернулся. Показалось, что следом кто-то идёт – невидимый, тихий и опасный.

Фарбаутр отшатнулся и замер. Горак услышал шаги? Ведь он не реагировал даже на громкие окрики рядом!

Чех – хоть и настороженно – но, посмотрел всё же, сквозь него.

Внешность Горака – особенно вблизи – всё больше обретала свой прежний, человеческий вид. Чёрно-белый рисунок мышц и венозных ручейков истлевал, сквозь штрихи проступали мелкие родинки, морщины, и седая щетина.

Позади себя Томаш увидел лишь пустоту – лестничный пролёт, гладкие дубовые доски, освещённые мягким, матовым светом керосинки. В душе защемило: а трактир? не жалко?

«Не жалко! – решительно и твёрдо ответил себе сразу – Они меня в пещере не пожалели, когда Вацлав поднял посох. Молчали, и ждали, что будет! Так что, хватит и того, что я не вписал в блокнот хозяина трактира».

Секунду Фарбаутр и Горак стояли лицом к лицу. Чех нервно сглотнул, и продолжил идти по ступеням.

Впереди, наверху, показался коридор второго этажа. Длинный проход устилала траурным шлейфом чёрная занавесь, словно ковровая дорожка.

Тут и там, вразброс, маячили растерянные полицаи. Фон Зефельд, с таким же изумленным выражением, отличался от них лишь военной формой.

Как только Горак встал на чёрную материю, Фарбаутр дал резкую отмашку полицаям, ткнув в штору:

– Тяните. Аккуратно!

И приготовился в любой момент схватить чеха за плечи, не позволив упасть.

Пятеро полицаев разом вцепились в дальний край шторы.

И опасливо, на полусогнутых, поволокли, напряжённо следя за Гораком.

Чех покачнулся, и плавно поехал на чёрной ленте по коридору.

Томаш легонько потряс головой, остановившись. Его, вдруг, как-то повело, точно спьяну. Поплыли стены, потолок. Пол колыхнулся под ногами. Томаш удивился: он никогда не хмелел с двух своих обычных кружек. Видимо, организм разом сбросил напряжение, потому и обмяк. В глазах зарябило.

Пространство окрасилось каким-то необычным цветом, и возникло ощущение, что всё происходящее с Томашем – уже когда-то случалось!

– Всё правильно, правильно… – невнятно забормотал чех, скользя к темневшему сбоку, открытому дверному проёму.

Фарбаутр сделал ещё одну отмашку, полицаи отпустили шлейф. И Горак оказался точно возле чёрного провала – входа в комнату.

В досье не было ни фотографии, ни описания двери той каморки, где жил Горак. Поэтому, не зная, открывается она наружу, или внутрь, Фарбаутр принял простое решение: пусть жилище чеха будет затворено лишь в его воображении.

И этот вариант сработал идеально.

Стоя перед открытым проёмом, Горак вынул из кармана незримый ключ. Склонившись, очень натурально вставил его в замочную скважину, видимую только ему одному; и провернул.

Глянув влево-вправо по пустому коридору, Томаш толкнул дверь. Теперь, не включая свет, нужно быстро собираться!

Чех стремительно вошёл в комнату. Фарбаутр шагнул за ним следом. И едва не врезался Гораку в спину.

Ибо тот остолбенел сразу на пороге. В ужасе он вёл взглядом по помещению. Но, вместо идеально чистой квартиры Фарбаутра, видел свою тесную клетушку. И взломанные тайники в стенах!

В следующий миг кто-то схватил его за ворот и с силой дёрнул вглубь комнаты.

Горака словно сорвали с места. Он влетел вовнутрь, протопав сапогами, и накренясь всем телом вперёд.

Фарбаутр почувствовал, как его пронзили мурашки от мысли, что чеха действительно схватило нечто!

От резкого рывка Томаш выронил кружку. Она с глухим ударом бахнулась на пол, выплеснув остатки пива.

Сзади рубанули сапогом по икрам, и Томаш упал на колени. С двух сторон, в полутьме, возникли чёрные фигуры, которые тут же заломили ему руки до хруста в плечах. Томаш взвыл – жалобно, и тонко.

Появился третий крепыш, схватил Томаша за волосы, запрокинув голову вверх, и показал несколько блокнотов:

– Это всё? Или ещё где-то прячешь?

Фарбаутр вбежал в комнату, и склонившись, тщательно всмотрелся в лицо Горака, который залепетал, чуть не плача:

– Я… Я…

По мимике, по бегающим глазам Фарбаутр пытался хотя бы приблизительно понять, что слышит чех, какие вопросы? Его голова задралась ещё выше – Горак со стоном стиснул зубы. Видимо, некто потянул ему волосы сильней. Вскинутые за спиной руки тоже закрутились по спирали.

Фарбаутр едва сдержался, чтоб не потрогать воздух рядом с чехом, стоявшим на коленях. Он знал – это только воображение, призрачный дым. Но, где-то в подкорке робко звучало: а вдруг…?

– Нету больше… – проскулил чех, смежив ресницы от боли. – Нету…

Крепыш брезгливо отцепился, и кому-то кивнул, отойдя.

Прерывисто, испуганно дыша, Томаш повернул голову.

Из темноты к нему вышел ещё один – самый худой, и щуплый из всех четверых, похожий на подростка.

– Карел…? – сдавленно прохрипел Томаш.

Глядя себе под ноги, тот встал напротив.

– Спроси, как узнали? – голос четвёртого прозвучал с какой-то загробной тоской и горечью.

– Карел… Карел… – зачастил Томаш скороговоркой.

– Все офицеры Аненербе у нас под наблюдением. Везде. И в госпитале тоже… – печально сказал мужчина.

– Карел! – чех в отчаянии попытался вскочить с колен. – Не над…!

Крик его захлебнулся. Горак мотнул лицом в сторону, и быстро затряс головой, отплёвываясь, морщась и корёжась.

«Что-то брызнули!» – понял Фарбаутр.

И Горака, похоже, отпустили.

Свалившись на пол, он тут же начал суматошно тереть рукавом щёки и глаза, с надрывным плачем отползая к стене.

– Карел! Я умоляю! Не надо! – выл он в страхе.

Каблуками Горак чертил по полу жирные зигзаги, рыдал и прикрывался ладонью, пятясь всё дальше, пока не забился в угол. Но, и тут он продолжил панически вжиматься в стену, колотя по ней локтями, затылком и спиной.

– Пожалуйста! Карел! Оставь! – чех голосил как ребёнок.

Рука, которой он защищался, резко дёрнулась вперёд, вытянувшись во всю длину. И замерла. Кто-то вцепился в неё стальной хваткой.

– Не забира-ай его, Карел! – взревел чех утробно.

Лицо Горака исказилось параличной гримасой. А глаза с диким ужасом смотрели на запястье вскинутой руки.

Фарбаутр медленно приблизился. И увидел острый кончик указки в рукаве. Тихо подцепив её двумя пальцами в чёрной перчатке, он осторожно потянул палочку наружу.

– Не на-адо-о! – ревел Горак. – Не забирай! Не надо!

По щекам ручьями текли слёзы, смывая последние, еле видные штрихи – остатки анатомического рисунка.

– Не надо! Не надо! Не надо! – молил чех всё тяжелее, по мере извлечения деревянного стержня из рукава.

На полпути рука безвольно упала. Очевидно, некто там – в трактире – вынул палочку быстрее.

Чех, плача, пытался до неё дотянуться, но не смог даже оторваться от стены.

– Не надо! Не надо… – повторял он, как заклинание, и содрогался от спазмов.

Фарбаутр стоял над ним, сжимая обломок указки. И чех неотрывно смотрел на палочку гаснущим взором.

– Не надо… – хрипел Горак всё слабее. – Не надо…

Грудь его тяжко вздымалась, голова клонилась набок.

– Не на… до… – выдавил он еле слышно, и окоченел.

Глаза блеснули, как слюда, и – подёрнулись плёнкой, уставясь на палочку в чёрной руке Фарбаутра.

«Ровно час» – щёлкнуло в уме.

Для сверки Фарбаутр глянул на наручный циферблат – да, верно.

Сделав шаг вперёд, он присел возле чеха, приложил два пальца к его горлу.

– Готов…? – раздался голос фон Зефельда сбоку.

Фарбаутр поднялся. Брат стоял в дверном проёме.

– Кто такой Карел? – спросил Фарбаутр, не глядя на него.

Фон Зефельд напрягся, на краткий миг задумался, потом покачал головой.

– Не знаю… В досье там ведь не…

– Так узнайте! – обернулся к нему Фарбаутр. – Собрать все данные! – жёстко ткнул он указкой на тело чеха – Кто. Откуда. Родители. Приятели. Собутыльники. Всё! Переверните весь трактир! Допросите каждого!

И включив в комнате свет, посмотрел на палочку.

«Почему он говорил отдайте его…? – Фарбаутр нахмурил брови. – А не её… Почему называл в мужском роде…?»

Фон Зефельд так и стоял в дверях. Фарбаутр глянул на брата исподлобья.

– Я понял, понял… – растерянно улыбаясь, сказал фон Зефельд. – Утром сразу передам отцу…

– Сейчас же! – гаркнул Фарбаутр, и велел Бородачу в коридоре: – Отвести на узел связи!

Глава 10: Беглец

Витя отшатнулся, и зацепившись ботинком за корень, едва не упал. В первый момент показалось, что незнакомец возник от взмахов его палочки, из ниоткуда – как в сказках!

Потом, на ум пришло более вероятное объяснение:

– Вы… Вы сбежали?

Привалившись к сосне, незнакомец улыбался совершенно по-ребячески – рот до ушей. В глазах сверкали озорные искры. С легкомысленным видом он беззаботно развёл руками, будто отвечая: «ты же видишь».

– Как?! – воскликнул Витя.

– Ну, как… Ногами – ухмыльнулся тот.

Витя – машинально – глянул на перебинтованное бедро незнакомца. Марля была истрёпанной и грязной, почти чёрной. Бурое, засохшее пятно крови расползлось по всей повязке. По штанине от неё тянулась тёмно-красная полоса.

«И он ещё улыбается?» – Витя недоверчиво посмотрел на беглеца и только теперь отметил его бледность и смертельное изнеможение, чёрные круги под глазами, будто очки.

Незнакомец хоть и бодрился, но стоял едва-едва. Вблизи Витя мог разглядеть беглеца теперь более детально.

Среднего роста, лет тридцати, он словно был соткан из строгих, резких линий. Подбородок – конус, или пика; скулы – края отточенных лезвий, руки – два длинных клинка, острые плечи. Даже взмокшая, изогнутая чёлка на лбу походила на косу – дотронься, и порежешься.

– Вы пришли за этим? – показал Витя палочку. – Вы видели меня там?

Незнакомец протяжно вздохнул.

– Не видел. И не за этим.

Витя уставился на него в полном изумлении. Беглец же легонько кивнул, указав ему за спину:

– Это ближайшая тут деревня. Отлежаться вот надумал, да сил подкопить. Не поможешь?

Ожидавший другого ответа Витя, не сразу вник в его слова. И даже оторопел ненадолго. А затем – осознав – встрепенулся, и просветлел, как солнечный зайчик.

– Да! У нас дома есть погреб! И чердак ещё тоже!

Незнакомец покачал головой:

– Нет, не в самой деревне.

Витя осёкся, с озадаченным видом, и беглец пояснил:

– Если меня там найдут, то будет очень плохо. И ладно если только мне одному. Но, и остальным ведь тоже. Особенно тому, кто спрячет меня в своём доме. Ты понимаешь, рыжик?

«Мгм, веснушки заметил» – хмыкнул Витя, и привычно снял шапку, демонстрируя густую, чёрную шевелюру.

Беглец, конечно, удивился. Но, совсем не так бурно, как реагировали другие. Видимо, на яркие эмоции у него уже не доставало сил, поэтому он ограничился лишь вымученной улыбкой:

– Вот и тем более, не хочется загубить такой феномен. И вообще, чтоб сожгли всю деревню.

Витя почувствовал холодок внутри, пальцы неосознанно скомкали шапку. Незнакомец, увидев это, тут же поспешно добавил:

– Нет, я путал след. Увёл его в другую сторону, за реку. Думаю, меня ловят на том берегу. Но, рано или поздно всё ж прочешут и деревни поближе. Хотя…

Он призадумался на мгновение, глядя в землю.

– Третьи сутки уже пошли… Странно, что до сих пор не обыскивают… Вообще, странного много.

– А что ещё? – с замиранием спросил Витя.

– Немцы меня ждали – констатировал беглец. – Знали, какой дорогой я пойду. И даже последить пытались.

– Вас кто-то значит, предал! – жарко вскинулся Витя.

– В точку, рыжи… – махнул беглец указательным пальцем и запнулся. – Хм. Даже и не знаю, как тебя называть.

Лесную чащу прорезал далёкий женский крик: тревожный, панический, испуганный.

– Ви-и-и-тя!

Незнакомец метнул взгляд на ряды берёз, осин и кустов скрывавших деревню. Витя быстро обернулся.

– Витя, где ты?! – надрывалась женщина.

Витя раздражённо выдохнул.

– Мама? – спросил незнакомец.

– Да… – с напускным безразличием ответил Витя.

– Витя, отзовись! Сейчас же! Ты слышишь?! – в голосе отчётливо сквозили нотки отчаяния.

Незнакомец выжидающе смотрел на Витю.

– Ну, слышу! – нехотя откликнулся тот.

Вдалеке суматошно затрещали ветки. Беглец отступил назад, готовый скрыться за сосновым стволом.

– Мама! – закричал Витя. – Подойдёшь ближе, убегу дальше!

Хруст резко оборвался.

– Витя… – произнесла мама устало. – Вернись домой.

– Зачем?! – выпалил Витя.

– Просто вернись… – мама будто слабела. – Я волнуюсь.

– Оставь его, не дёргай! – раздался голос бабы Сейды, низкий, угрюмый.

И Витя вздрогнул, озираясь – казалось, ведьма стоит где-то рядом.

– Так ведь опять уйдёт же! – воскликнула мама.

– Не уйдёт – хмуро ответила баба Сейда. – Он не малый, и не глупый.

Колдунья говорила спокойно, сурово, но слышно её было лучше и ближе, чем маму.

– Дай одному ему побыть! – продолжала ведьма. – И себе не рви душу.

Мама всхлипнула, невнятно пробормотав что-то.

– Ступай, ступай – велела баба Сейда. – Не бойся.

Вновь послышался треск ветвей, но судя по звуку шагов, мама уходила обратно.

– Соседка – пояснил Витя, наткнувшись на вопросительный взгляд незнакомца. – Колдунья.

И вдруг, оживился, осенённый внезапной догадкой!

– А вы ведь тоже?! – взмахнул он палочкой. – Вы такой же?!

Беглец воззрился на него с искренним удивлением.

– Что… Колдун? – и рассмеялся задорно, и открыто. – Хорошо бы! – тут же скривившись, с тихим стоном поправил грязную повязку на бедре, осторожно переместив вес тела на здоровую ногу. – Нет. Иначе, и горя не знал бы! А ты значит, Виктор. Ну, будем знакомы. Георгий.

И протянул Вите ладонь. Витя чуть помедлил, а затем, натянув шапку на голову, неловко пожал беглецу руку. Было непривычно – взрослые с ним никогда так не знакомились.

– А отчество? – спросил Витя.

– Я такой старый? – весело парировал беглец. – Не надо отчества. Просто Георгий. Ну, если уж так нужно какое-то дополнение, то – Плотников.

– Совин – представился и Витя. – Витя Совин.

Георгий испытующе посмотрел ему в глаза, будто глянул в самую душу. И одобряюще кивнул, вмиг став серьёзным.

– Ну, значит так тогда, Виктор: дела семейные тебе лучше уладить. Чтобы мама не боялась, и не следила за каждым твоим шагом. Да и вообще, нервная обстановка дома может нам с тобой помешать.

– А что мы будем делать? – Витя чувствовал, как его пробирает дрожь, но не от страха, а от предвкушения чего-то нового, захватывающего, увлекательного и таинственного. – Искать убежище? Но, если не в деревне, то где?

– Рядом, естественно – Георгий неопределённо мотнул головой, указав на лесное пространство вокруг. – И боюсь, что не искать, а строить. Так быстрее выйдет. Из лапника можно сделать хорошее гнездо.

Он тронул пышную, хвойную ветвь над своей макушкой.

– Я там дальше набрал уже охапку. Но, сам понимаешь, это только то, что на земле лежало. Оно опрелое, сырое. А по деревьям лазать я сейчас не мастер – нарочито небрежно Георгий скользнул пальцами по окровавленной штанине.

И лицо его при этом передёрнулось волной острой боли.

– Топор, Виктор, нужен. И тот, кто этим топором веток нарубить сумеет – Георгий говорил легко и благодушно, хотя дышал всё тяжелей. – Словом, без помощника никак мне. Надо ведь, чтоб и присмотрел потом за мной, если совсем ослабну. Потому вот и держусь возле деревни.

– Я помогу! – воскликнул Витя. – Топор дома есть!

– И лопату – улыбнулся Георгий. – Выкопаем яму, обложим лапником. Накроем сверху ветвями и землёй побольше. И будут царские покои. С периной и крышей.

Мечтательный тон последних слов на миг заглушил всю его усталость. Которая, видимо, изматывала ещё сильнее от осознания, что полноценный отдых будет нескоро…

– Лопат у нас вообще полно! – радостно расцвёл Витя, и застыл, остолбенел, внезапно озарённый яркой мыслью.

Георгий насторожился, глядя на него.

– Подождите… Не надо ничего копать! – просиял Витя. – Идёмте! Скорее! – махнул он палочкой и кинулся вглубь леса.

– Куда? – удивлённо спросил Георгий.

– Недалеко тут! – Витя захлёбывался от восторга. – Там всё уже для нас готово! Прям, как специально!

– Гм… Ты уверен? – в голосе Георгия сквозило пусть и учтивое, но сомнение.

– Конечно! – вскричал Витя. – Вы сами убедитесь!

Внутри – в груди и животе – словно выстрелила тугая пружина, погнав его вперёд. Витя с хрустом смял чахлый куст на пути, и живо завертел головой по сторонам, прикидывая дальнейшее направление среди сосен и елей.

– Туда! – ткнул он палочкой, задав курс по диагонали через мешанину зелёных и серых колючих ветвей, меж которыми едва виднелись тёмные стволы деревьев.

Витя устремился в чащу, как сорвался с поводка. И тут же сзади, в плечо ему вцепилась хваткая ладонь, накренив всё тело набок. Витя быстро обернулся, оказавшись лицом к лицу с Георгием.

Тот поудобнее перехватился за его плечо, как за опору, а другой рукой смахнул пот со лба, и мягко, деликатно усмехнулся:

– Три вещи нам с тобой, Виктор, на дорожку.

– Какие…? – Витя непонимающе хлопнул глазами.

– Первое – кивнул Георгий. – Идти придётся молча. В лесу голоса, сам знаешь, как слышны бывают.

Витя нервно сглотнул, вспомнив эхом разносившиеся крики полицаев.

– Я… Хорошо. Я понял – приглушённо выдавил он.

– И дирижировать бы тоже поменьше… – скосил Георгий взгляд на палочку у Вити в кулаке.

«А то будет взрыв?!» – едва не ляпнул Витя, чувствуя, что разговор вот-вот коснётся главной темы.

По крайней мере, главной – для него.

– …Всякое такое мельтешение может быть видно издалека – обыденно закончил Георгий, по-дружески сжав Витино плечо.

И – совершенно не глядя более на палочку, отпустил хватку. С видимым усилием распрямился. Морщась, потёр поясницу, шумно переведя дух.

Сбитый с толку Витя подождал пару секунд, глядя, как Георгий оправляет на себе пиджак. Затем, несмело напомнил:

– А третье? Вы говорили, три вещи.

– Да, а третье, давай-ка разговаривать на «ты»! – глаза Георгия лукаво блеснули. – А то, говоришь мне «вы», и оглянуться тянет: вдруг, я не один, и за мной толпа.

Витя опешил. Это было для него совсем уже в новинку. Мать и отец – единственные взрослые, кого он называл на «ты» до сей поры. Такое предстояло крепко осмыслить.

– Ну, двинулись? – ободряюще спросил Георгий.

«Ага! Идёмте!» – так и просилось с языка. А сказать иначе не получалось даже через силу. Поэтому Витя лишь быстро кивнул. И резвым скачком сорвался с места – в переплетение ветвей, стволов, кустарника и молодых побегов клёна, рябины, ели и ольхи.

Лесную гущу пронзали прямые, ровные лучи солнца – как на живописных картинах. И от того немногочисленная зелень – мох и хвоя – выглядела не по-октябрьски сочно. Кора деревьев же, и вовсе, будто покрылась слоем сусального золота, став похожей на сверкающие доспехи.

Чаща вдали тонула в призрачном мареве туманной дымки.

А за ней, казалось – лишь только туда проникни – и увидишь райский мир волшебных лесных существ и духов.

В иные дни Витя верил в это до трепета и мандража. И крался по лесу, стремясь как можно тише подобраться к манящей сиреневой пелене, чтоб не спугнуть возможных эльфов или гномов.

Вероятно, и сейчас следовало передвигаться столь же аккуратно, избегая обширных солнечных пятен меж деревьев. И больше держаться в тени, в прохладном сумраке, где янтарные стволы сосен становятся угольно-чёрными. И с ними так легко будет слиться, если вдруг возникнет опасность.

Нырнув под сень широкой кроны тополя, Витя оглянулся, вполне готовый к тому, что не сразу заметит Георгия. Уж он-то точно идёт осторожно и скрытно, скользя в полутьме.

И увидел его, неспешно хромающего прямо по центру прогалины, залитой солнцем. Впереди, отделённая тонкой, тенистой полоской, начиналась ещё одна такая же травяная площадка, почти лужайка. И Георгий поковылял к ней, на ходу опуская воротник пиджака, очевидно поднятый ранее в попытке хоть как-то согреться.

Он шёл, блаженно жмурясь, подставляя лицо под тёплые лучи. Георгий наслаждался, заслуженно балуя себя после очередной холодной ночи. И наверняка, стремясь напитаться солнцем про запас.

Витя поёжился, сам того не желая. Последнее время даже в избе ночами было зябко. И это под крышей! В кровати, с двойным одеялом! Каково же приходилось Георгию в лесу? В его положении ведь и костра не разведёшь.

Сколько Витя выдержал бы на его месте…? Да и любой другой?

Он вспомнил Трофима. А ведь тот не получал ранений, не терял сознания. За ним не гнались, не стреляли вслед, и в плен его не уводили. Трофим всего лишь страху натерпелся на болоте, да попал под грозу. И всё-равно – трясся потом, дрожал по возвращению. Даже плакал. И к лесу не подходил почти месяц.

Представить Георгия таким Витя не мог при всём живом воображении. Он сильный, смелый, это да. И он – другой. Непохожий ни на кого из знакомых. Ни на маму, ни даже – в памяти – на отца.

Его поведение, манера общения – всё отличалось от того, к чему привык Витя. Нет, он конечно и раньше встречал взрослых, которые говорили с детьми на равных. Дело не в этом.

Витя затруднялся сформулировать свои ощущения более точно – не позволял малый возраст. Георгий просто был для него не такой. Странный. Непонятный. Необычный.

«Непредсказуемый!» – возникло в памяти, слышанное иногда от старших, слово.

Вот! Теперь он ясно понял, что его смущало и держало в недоумении. Георгий, буквально, на каждом шагу, делал и говорил совершенно не то. Действия и поступки Георгия не вписывались ни в какие рамки, и не поддавались Витиной логике, ну просто совсем.

Взять самое очевидное: пригибаясь от ветвей, он посмотрел на палочку в руке. Страшная мощь. А Георгий к ней равнодушен! Безо всякого притворства. Сломай сейчас Витя палочку пополам, он не шевельнёт и бровью – по его виду не приходилось в том и сомневаться.

И это после того, что натворил ею два дня назад!

«Может, просто не узнал?» – мелькнуло предположение.

Да нет, сразу усомнился Витя. Гладкая, полированная – владелец свою вещь не спутает ни с чем. Тем более, такую!

Или у него другая есть? Какая-нибудь, запасная.

«Вряд ли… – отмёл Витя и эту догадку. – Его же обыскали».

А если даже и есть – зачем отказываться от старой? Да ещё так легко! Кто ж оружием бросается, как хламом?

Случалось, кто-нибудь из селян подбирал неважно спрятанные Витей собственные деревяшки, изображавшие в игре винтовку или пулемёт. И попросить их вернуть бывало стыдно. А потерять, лишиться – жалко.

И он крутился, вертелся неподалёку, надеясь уловить момент и стащить драгоценную палку. Которая могла стрелять лишь в его воображении. Не то, что у Георгия!

Так может, и он стесняется сказать напрямую? Боится выглядеть смешно, и нелепо? Взрослый мужчина забирает у мальчишки тонкий штырёк, размером с тростинку – ещё бы!

«Но, нет! – одёрнул себя Витя – Он ведь теперь знает, я был у реки, и видел, на что способна эта палочка! И значит, не стану над ним смеяться».

Он снова оглянулся на скором ходу. Георгий с трудом переступал через трухлявое бревно, мешала негнущаяся нога. Уловив Витин взгляд, он с лёгкой усмешкой пожал плечами, мол, такие дела – быстро не могу, ты извини уж.

И Витя, вдруг, смутившись, отвернулся.

Может, наоборот, это Георгий сейчас смеётся над ним и его дурацким прутом, раздобытым где-то там в лесу?! И про которого он навыдумывал себе невесть знает что?

Да, были взрывы. А если Георгий и правда, разбрасывал бомбы? Хитро, скрытно, исподволь?

«Так осколков не нашли же!» – вспомнил он сразу.

Тогда, возможно, это взрывался динамит, спрятанный по лесу в разных местах. Так часто делают партизаны. Георгий мог ведь привести своих преследователей на заминированный участок!

«А палочка тогда при чём тут? – немедленно возникал следующий вопрос. – Зачем он махал ею?»

Витя осмотрел палочку ещё раз: ровная, простая…

«Он подавал кому-то знаки! – сверкнула новая мысль – Сообщникам, которые дёргали ручку взрывного устройства! Своим друзьям! Партизанам! Сам же говорил, что мельтешение видно издалека! А дядь Георгий точно партизан. Кем ещё он может быть? Потому, его и ловили!»

Ну, ладно, хорошо, а сломанные деревья? А вырванное с корнем? Это как?! Витя нахмурился, плотно сжав губы. Здесь, напрашивался лишь один вариант: на стволах, и под корнями тоже были заложены сверхмощные заряды.

«Почему же друзья тогда не пришли ему на помощь?» – никак не успокаивался червячок сомнений.

Из-за того, что силы оказались неравны!

Это представлялось вполне убедительным. Один или двое сообщников ничем Георгию помочь не могли, лишь себя бы погубили. И наверно, побежали предупреждать партизанский отряд – перебираться далеко в другое место. А то, вдруг, Георгий не выдержит пыток…

Витя чуть замедлил шаг – Георгий огибал спутанную поросль дикого шиповника, слегка задержавшись.

С отчаянием подумалось: ведь если всё действительно так, то он остался тут совсем один! На много сотен лесных километров! Без оружия, припасов, раненый, голодный… До палочки ли ему сейчас?! Кем, в его глазах, выглядит Витя, размахивая ею перед лицом, словно, какой-то ребёнок?

И устыдившись самих своих мыслей, Витя поспешно сунул палочку за пазуху, во внутренний карман. К фотографии отца.

Будет ещё время расспросить обо всём напрямую, решил он. И о том, кто такой Георгий, и как сбежал из плена. Ну, и про палочку между делом…

Впереди показался небольшой просвет. И серебристым переливом зазвенело весёлое журчание. Витя широко и счастливо заулыбался, громким шёпотом крикнул вполоборота:

– Почти пришли! Немного осталось.

Георгий выдохнул, покивал.

– Да, ручеёк меня щедро спасал в эти дни. Вода всегда поможет выжить.

Выйдя к берегу, Витя глянул по сторонам. И как гончая взявшая след, ринулся вдоль кромки – направо.

Ручей заметно обмелел и потускнел, утратив стеклянную прозрачность. Но, его поток бежал всё так же резво. Тёмная, рыжая вода походила на квас.

«Или на суп из сушёных грибов…» – подумал Витя.

Объёмные камни на дне, и мясистые коряги натурально могли сойти за суповую гущу. А утонувшие чёрные лепестки берёзы – за лавровый лист.

Мысли о еде с каждым днём становились навязчивее. И намёки на что-либо съедобное мерещились, буквально, везде. Иногда, Витя даже сам стремился отыскать подобное сходство, в надежде, что от этого хоть как-то станет сытнее. Но лишь злее распалял свой голод…

Впереди показался знакомый изгиб русла. И сердце затрепетало при виде громадного, опрокинутого дерева на том берегу. Его вывороченный корень всё так же устилала густая поросль листвы, травы и плотного мха. Только покров этот был не зелёным, как прежде, а пожухлым, грязно-бурым. Что, впрочем, гораздо надёжнее скрывало лаз в медвежью берлогу.

По ручью от неё тянулась полоса мелководья – похоже, та самая, что Витя видел во сне. Извилистая цепочка мокрых камней, вразброс торчащих из воды, дополняла переправу.

За спиной раздался глухой, землистый хруст. Витя обернулся. Георгий выкорчёвывал засохший ствол низкорослой ёлки, не сумевшей выжить в густой тени скопления гигантских елей.

– Нам туда ведь, Виктор? – кивнул он на другой берег. – Ну, судя по тому, как глаз не сводишь.

И подмигнув ему, принялся обламывать ветки со ствола.

– Да! – с живостью ответил Витя. – Только зачем это? Я помогу перебраться.

Он окинул взглядом ёлку, которую Георгий превращал в походную палку, с треском очищая от сучков.

– Нет, я сам – мотнул Георгий головой. – Уж на это сил хватит.

И вдруг, задорно рассмеялся.

– Дай и мне побыть мальчишкой, поскакать по камням.

Оперевшись на палку, он запустил руку в карман брюк и вынул щепотку – теперь Витя мог разглядеть получше – чего-то бурого, похожего на табак. Быстро сунул эти крошки в рот, растёр их языком, проглотил. И первым двинулся к воде.

Твёрдо и жёстко всадив посох в илистое дно, Георгий одной ногой ступил на гладкий, как каравай, плоский голыш. Мощно оттолкнувшись от него – хоть и с натугой – перескочил на ребристый, острый каменный обломок. И тут же сделал следующий, широченный прыжок, достигнув камня в полуметре дальше.

– Не отставай, Виктор! – весело крикнул он. – Кто кого из нас ведёт-то?

Совершив пружинистый бросок вперёд, Георгий – в коротком полёте – ткнул, как жалом, еловой палкой в корягу, и будто отскочил от неё рикошетом. Миг спустя, его фигурка хлопнулась обеими ногами на булыжник в центре ручья – с тихим плеском разлетелись кристальные брызги.

Воткнув посох рядом, Георгий сделал очередной скачок – на соседний камень. А с него – на другой, на третий, на четвёртый.

Витя изумлённо выпучил глаза – Георгий стал лёгкий, невесомый. Словно пёрышко, или пушинка! Каждый новый его толчок, а за ним и взлёт, были проворнее и выше, как на батуте!

Точно будто в подтверждение, Георгий – едва достигнув мшистого бугорка над водой – чуть коснулся его кончиками носков в прыжке, и тут же мячиком подлетел вверх. И разом перемахнул через три-четыре камня, упруго приземлившись на дальнем берегу.

«Ничего себе! – восхитился в мыслях Витя, и метнул взгляд на обувь Георгия. – У него наверно, какие-то специальные ботинки! Подмётки на упругой резине!»

Но, увидел обыкновенные – хоть и добротные – яловые сапоги, со стандартной, тонкой подошвой.

Значит, это тот бурый порошок из кармана! Снадобье, которое взбодрило!

Сразу вспомнилось, как Георгий увёртывался от полицаев – меж деревьев, веток, валежника и пней. Гибкий и юркий, словно уж. И кто знает – может и тогда успел бы точно так же перепрыгнуть по камням на другой берег! Если бы не был подстрелен…

Сам Витя перебрался через ручей не столь ловко – пару раз соскользнул с камней и черпанул ледяной воды в башмак.

Но оказавшись на берегу, сразу перехватил инициативу, шустро побежав к высоченной глыбе кряжистого корня.

– Вот, сюда! Смотрите! – он торопливо раздвинул в стороны нагромождение гнилой листвы, вперемежку с травой, и открыл взору округлую чёрную нору, похожую на жерло давно потухшей печи.

Из дыры, действительно, пахнуло земляным теплом, и тяжёлым медвежьим духом.

Георгий подошёл – весь в поту, навалившись на еловую палку. Впечатляющий прыжок через ручей отнял у него слишком много сил – Георгий еле волочил ноги, с трудом переводя дыхание.

Витя обеспокоенно двинулся к нему. Показалось, что тонкий шест вот-вот сломается под грузом обмякшего тела, и Георгий рухнет.

– Нет, Виктор – отмахнулся Георгий со слабой, усталой улыбкой. – Надумаю падать, никто не удержит – на ногах-то точно. А я пока не надумал.

Приблизившись к поваленному дереву, он осмотрел дыру.

Провёл рукой по заострённым кольям корней, что нависали над входом в берлогу.

– Тот самый медведь? – спросил он с сожалением. – Мой неожиданный заступник?

– Да… Хозяин леса… – тускло отозвался Витя, лишь теперь осознав, благодаря чему получил в распоряжение столь удачное укрытие.

– Хозяин при жизни, и лесной дух после смерти. Как домовой – Георгий сощурился, силясь хоть что-нибудь увидеть во мраке норы.

– Какой домовой? – не понял Витя.

– В домах, в избах. Не слышал, разве? – беспечно пояснил Георгий. – Они ж не из воздуха берутся. Это люди, первые хозяева жилища. Ну, а когда умирают, становятся домовыми, хранителями очага. Помощниками тем, кто живёт после них. Как наш медведь. Даже и сейчас вон помогает!

Витя очумело уставился на Георгия – на его согнутую спину. Сказанное звучало весьма странно в устах молодого мужчины. Будь он деревенским стариком, ещё куда ни шло.

Скажи такое мама, Витя изумился бы не меньше.

Георгий, меж тем, держась от норы на расстоянии, осторожно постучал палкой по её краям, и резко выдохнул.

– Ладно. Если что со мной там случится: обвал, или другой медведь внутри схватит, не суйся.

– Он один тут жил – возразил Витя.

– И всё же. Ты понял? – Георгий полоснул через плечо предупреждающе-твёрдым взглядом.

После чего – не без труда – опустился, лёг плашмя на землю. И пополз в чёрный проём берлоги, выставив перед собой еловый шест, как копьё.

Едва он скрылся в темноте, Витя вплотную подобрался к дыре, присел на корточки. И – замер, чтоб не пропустить ни звука.

Из недр берлоги доносился прерывистый шум тяжёлого дыхания и грубой, неповоротливой возни. Посыпались струйки земли сверху над входом.

Витя тревожно бросил взгляд по сторонам. Цапнул рядом широкую, веерную ветку – успеть протянуть её Георгию, если и правда начнётся обрушение!

Но, в следующий миг из берлоги шустро вылетела палка. А следом показался и сам Георгий. Его лицо расплывалось в лучистой улыбке.

– Бункер! Натуральный! – выбравшись, крепко хлопнул он Витю по плечу. – Видно, что серьёзный мастер строил, основательный, толковый!

И усевшись под корнем, привалился спиной к земляному бугру, протяжно выдохнув:

– Спасибо вам с медведем, обоим.

«И бабе Сейде…» – подумал Витя.

– Там ещё конечно, тесновато – мотнул Георгий головой

на проход в пещеру. – Так что, в гости пока не приглашаю. Обжиться надо. Углубиться, обкопаться.

– Значит, всё равно нужна лопата? – оживился Витя.

– И еловый лапник для утепления – кивнул Георгий. – А потому, топор тоже не отменяется, Виктор. И пила.

– Тогда, я сейчас быстро! – вскочил Витя. – Чтоб нам успеть до темноты всё сделать!

Крутанувшись как белка, он почти уже рванул обратно к ручью, готовый скакать и прыгать по камням, лететь через лес, сквозь кустарники и дебри.

– И ещё одно, Виктор… – негромко произнёс Георгий, заставив мигом обернуться.

– Никому не говорить про вас? – бойко откликнулся Витя.

– Это я понял!

– Про нас? – Георгий с деланным удивлением оглянулся по сторонам, нарочито ища кого-то рядом, и Витя цыкнул сам на себя.

– Я забыл… – пробормотал он, едва удержавшись, чтоб не добавить «Простите…»

– Нет, оно всё правильно, говорить про нас не нужно – согласился Георгий с добродушной усмешкой. – Но, я хотел про другое… Подлечиться мне надо.

– О… – сконфуженно крякнул Витя.

Ведь тоже позабыл и думать! А меж тем – повязка на бедре Георгия уже совсем свалялась, и скаталась, став похожей на верёвку. И… – Витю продрал лёгкий морозец – на брючине, в ярком свете солнца сверкали свежие, бордовые пятна. Рана открылась!

– У вас же там пуля?! – выдохнул он с тревогой.

– Нет, пуля там не задержалась – Георгий глянул на перекрученный бинт лишь мельком.

– Насквозь прошла? – Витя, напротив, не отводил глаз.

– По касательной – поморщился Георгий. – Но, резанула, как саблей. Теперь вот, ногу дёргает. Горит вся, до самого низу. Гадости там всякой набухло. Почистить надо. Ну, и повязку конечно, сменить. Какие-нибудь тряпки, Виктор, найдутся?

– Есть марля! И много! – с живостью выпалил Витя.

– Отлично – кивнул Георгий. – Ещё нужны спички.

– А свечи? У нас их тоже навалом! – Витю распирало от возможности помогать на каждом шагу, чем угодно.

– Свечи? Это будет совсем хорошо – блаженно молвил Георгий. – И железо прокалить. И свет для работы поставить.

Витя передёрнулся, на миг представив, как раскалённый металл касается раны, с шипением её запекает.

– Ещё ж лекарства какие-то нужны… – сказал он. – Йод, наверно, да?

– Лучше, перекись водорода – сразу отозвался Георгий. – Такая бесцветная водица. Льёшь на порез, она шипит, а не больно. Доводилось испытать? Вместо зелёнки.

– Нет – помотал Витя головой. – Но, в аптечке есть. Я видел.

Георгий с выдохом откинулся назад, упёршись затылком в земляную стену, и протянул:

– Ты, Виктор, для меня, прямо кладезь. Подарок леса, самый ценный.

Витя зарделся, с трудом напустив на себя важный вид, чтоб погасить довольную улыбку.

– Если что ещё надо, то…

– Поймать лягушку – вставил Георгий. – А если не одну,

то было бы чудесно. Самому мне сейчас за ними не угнаться. Пока наклонюсь, а она уже ускачет.

Витя резко раскрыл рот – будто отщёлкнул челюсть – с бестолковым видом уставясь на Георгия.

– Лягушку? Зачем?

– Освежевать, поджарить на огне – легко и просто пояснил тот. – Как шашлычок.

– И… есть потом?! – сдавленно просипел Витя.

– И наслаждаться! – с неподдельным счастьем в голосе, ответил Георгий. – В моём положении, ещё не худший вариант. Будь зима, на выбор остались бы мыши и крысы.

Витю замутило, по внутренностям прокатился спазм. А вместе с ним и волна возмущения.

– Да почему?! – буквально вскинулся он. – Я хлеба могу принести! И молока! Немного. Но лучше, чем лягушка!

Не поднимаясь с места, Георгий повернулся к нему.

– Молока и хлеба? – его вопрос прозвучал с какой-то странной интонацией, смесью укора и насмешки. – И чью порцию располовинишь? Мамы, и свою?

– Свою! – горячо ответил Витя, чувствуя, как начинают пылать щёки.

Ибо Георгий, наверняка, сейчас скажет нечто, вроде, «я не стану объедать ребёнка».

И хотелось доказать, убедительно и толково, что он не дитя! И ему хватает! Он ещё и выдре Торпеде часть отдаёт!

– Нет, Виктор – Георгий неспешно покачал головой. – Ты мне нужен сытый и здоровый. Оба голодные, мы долго не протянем. Ты – мои руки и ноги, мои глаза. Согласен?

– Ну… И уши – помявшись, признал Витя.

– Значит, грамотно распределяй ресурсы! – закончил Георгий, как припечатал вердикт.

Витя засопел, отводя взгляд.

– Хорошо, я у нас на складе могу взять что-нибудь, незаметно. Репы, картошки! Тёть Пелагея за мной не следит, когда я туда в погреб спускаюсь.

– Доверяет, значит? – скорее резюмировал Георгий, чем спросил.

– Да! Я же… – взахлёб начал Витя.

– А ты обокрасть решил – тут же закончил Георгий.

И Витя чуть воздухом не подавился – сколь очевидным и точным было это замечание. Как он сам не сообразил?!

– Нет, я понимаю, ты помочь хочешь – мягко, и с сочувствием сказал Георгий. – Но, склад это не только общее. Это ещё и чужое.

Витя нахмурился, сжал губы, глядя в землю.

– Можно пару яиц у кур забрать. Из гнёзд. Они же там пока не на складе! – осенило его.

– Тогда уж сразу всю курицу, чего там! – подхватил Георгий, и сразу сменил тон. – Только Виктор, почему я этого не сделал за два дня, что бродил вокруг деревни?

Витя опустил плечи.

– Какая разница голодному, откуда у него забрали: с гнезда, или со склада? А у вас, после немцев, с едой и так не густо – со вздохом произнёс Георгий. – Огороды голые, даже ботвы не осталось.

Сидя у корня, он аккуратно взялся двумя руками за раненную ногу, согнутую в колене, и уложил её наземь. Из горла вырвался едва слышный, короткий стон.

– Ладно, а рыба?! – воскликнул Витя. – Она пока в речке, в сетях, она ж ничья?

– Немцы так не считают – усмехнулся Георгий. – Ведь правда? Сколько той рыбы вам самим достаётся, чтоб делиться ещё и со мной?

Витя обессиленно поник, будто сдулся. Идей больше не было, и это почти физически лишало сил.

– Ну, что вам, лук тогда, тащить, что ли… – невнятно пробормотал он.

– Какой лук? Репчатый? – с живостью, однако, тут же спросил Георгий, подавшись вперёд. – У вас его так много?

– По горло – хмыкнул Витя. – Со склада каждому дают по штуке в день, а я не ем. Вот и скопился. Мама повсюду его суёт. Особенно, когда жарит картошку. Ненавижу, когда в жареной картошке лук!

– Я тоже! – звонко рассмеялся Георгий.

– Правда?! – вскинулся Витя, с радостью светясь. – Зато если пожаренный отдельно, такой хрустящий, то…

– Вкуснотища! – тряхнул Георгий головой, будто мальчишка.

И Витя переливчато захохотал вместе с ним, ощущая как спадают напряжение, уныние, скованность и робость. Журчание ручья бойко вторило их смеху, дразня и поддерживая ребяческое веселье.

– Значит, лук! Договорились, Виктор! – отсмеявшись, махнул Георгий ладонью. – Запечённый на огне, или в углях, да с солью, будет знатный ужин.

– Я столько притащу, что и на завтрак с обедом ещё останется! – вскочил Витя.

– Поосторожней, только – напомнил Георгий. – Чтоб мама не хватилась большой недостачи.

– Она его не считает! – Витя кинулся к воде, резво прыгнул на камень.

– И последнее, Виктор… – негромко окликнул Георгий. – Та палочка. У тебя за пазухой.

Витя молниеносно обернулся. Лицо его вытянулось, от неожиданности застыв в нелепую маску растерянности, оторопи и изумления. Георгий смотрел на него в упор, глаза в глаза.

– Не показывай её никому в деревне – тихо произнёс он.

Глава 11: Письмо

Руки в чёрных перчатках – медленно, изучающе – поглаживали пальцами тонкий обломок указки. Фарбаутр с трудом удерживал мысль, что это – обычная палка. Не наделённая силой, о которой говорил Горак. Он сжал указку в кулаке и сцепив руки за спиной, отошёл к окну, полускрытому меж занавесок.

Снаружи, к стеклу липла тьма, превратив его в зеркало. Фарбаутр увидел своё матовое отражение, и полицаев позади. Они, как пауки – пойманную муху, заворачивали тело Горака в чёрную штору, словно в саван.

Из коридора торопливо вошёл встревоженный армейский хирург – брюнет лет 30-ти, в наспех накинутом белом халате. Видно, его подняли с постели, выполняя приказ Фарбаутра о немедленном вызове.

Едва войдя, хирург чуть не споткнулся об лежащую на полу фигуру, замотанную тёмным полотном. И с недоумением вскинул голову – явно, ожидая от Фарбаутра пояснений.

Фарбаутр не обернулся. Лишь бесстрастно перевёл взор на хирурга в зеркальном отражении окна.

– Исследовать кожу на лице! – приказал он. – Сделать соскобы и смывы. Анализы крови. Произвести вскрытие. Результаты утром.

Хирург – теперь со значением – вновь посмотрел на тело, задрапированное в чёрную штору. Деловито осведомился:

– Вам нужно знать причину смерти?

Фарбаутр сомкнул губы, чувствуя, как подступает раздражение, и жёстко рубанул:

– Причину я знаю! Искать чужеродные элементы в его организме! – он не сомневался: частицы препарата, способного отобразить на коже органы и вены, просто обязаны найтись. – Реактивы для исследований нужны? Какие?

– У меня всё есть – сухо ответил хирург, и вынув из-за пазухи скальпель, склонился к телу.

Фарбаутр чуть не поперхнулся: хирург, что – решил работать прямо здесь?!

Тот полоснул лезвием по чёрной ткани, и разорвал материю у чеха на лице.

В тёмном оконном стекле Фарбаутр увидел, как хирург резко склонился, рассматривая что-то у Горака на шее.

– Тут след от инъекции! – воскликнул он.

– Не брать в расчёт! – велел Фарбаутр, сбросив напряжение, на миг возникшее внутри. – Я делал стимуляцию для мозга.

Хирург сдержанно вздохнул, и распрямившись, кивнул полицаям на тело. Без лишних слов те сразу подхватили чёрный кокон, и поволокли в коридор. Медчасть располагалась рядом со школой. В том же помещении, где и медпункт леспромхоза до войны.

Хирург остановился в дверях.

– Раз вам нужны смывы… Вы подозреваете, ему что-то распылили в лицо? – спросил он у Фарбаутра за спиной. – Какой-то медленнодействующий препарат? Жидкость, или газ?

Фарбаутр сильнее стиснул указку в кулаке.

– Я и хочу узнать!

Хирург через оконное отражение упрямо встретился с ним взглядом.

– Когда это могло произойти? Примерно.

Фарбаутр скрипнул зубами, усмиряя желание рявкнуть. Сколь бы сильно он ненавидел давать разъяснения – но, в данном случае понимал: хирург имеет на них право.

– Двое суток назад – бесцветно ответил Фарбаутр.

Хирург тотчас покинул комнату. Извне раздались его быстрые, удаляющиеся шаги. В зеркальном стекле же возник Бородач, угодливо застыв на пороге – в ожидании дальнейших распоряжений.

Фарбаутр круто отвернулся от окна, и стремительно пошёл к двери – Бородач рванул вбок, освободив проход.

Фарбаутр ткнул ему указкой в пол, на жирные, чёрные полосы-зигзаги, оставшиеся от сапог чеха:

– Заменить доски!

И порывисто, как ветер, направился по коридору к лестнице.

В жилой комнате он не держал ничего, кроме бытовых вещей. И потому, спокойно мог оставить её в распоряжении полицаев, пока идёт ремонт. Из-за которого ночевать сегодня предстояло на рабочем месте.

Спустившись вниз, Фарбаутр открыл ключом кабинет.

Тут всё ещё стояли вразброс парты и стулья, имитируя обстановку «Хмельного трактира».

Дубовый стол Фарбаутра был загромождён склянками и пузырьками вокруг деревянного короба. Окно оголено без шторы, на месте карниза – лохмы штукатурки. На полу россыпь фотографий, и осколки разбитого фон Зефельдом флакона. Рядом – серебрился холмик просыпанного оттуда порошка.

В круговерти событий последнего часа Фарбаутр совсем забыл, что служебное помещение тоже нуждается в уборке и ремонте. Но, подумалось об этом как-то отстранённо.

Беспорядок в кабинете не шёл ни в какое сравнение с хаосом в мыслях. После эксперимента с чехом требовалось уложить в голове всё случившееся. И проанализировать, что удалось узнать.

Безупречно стройные же логические цепочки возникали у него лишь во время работы.

Не сводя глаз с порошка на полу, Фарбаутр двинулся по комнате размеренным шагом. Взяв со стола бумажный лист, он опустился на корточки, и – принялся аккуратно собирать и складывать на него осколки пузырька.

Жидкость или газ, что брызнули чеху… имеет ли эта субстанция запах, или испарения? – возник первый вопрос – Нужно ли, применяя её, защищаться самому? Прикрывать нос, рот, глаза…

«Если удастся раздобыть этот препарат – он будет стоять в сейфе отдельно. В особой ёмкости. Прочной. Крепко запечатанной и недоступной» – сказал себе Фарбаутр.

По крайней мере, до тех пор, пока не изучит состав и все его свойства. Как явные, так и скрытые. А в том, что они там есть, Фарбаутр не сомневался.

Он отложил листок с осколками на стоявший поблизости стул. И вынув из нагрудного кармана прямоугольную линзу, медленно повёл ею над полом, осматривая каждый стык, где могла затесаться хрупкая стеклянная игла, или крошка. Не найдя ни крупинки, Фарбаутр встал с корточек. Экономным и быстрым движением сунул линзу обратно в карман. Из другого же достал плоскую упаковку спичек. Отломав одну из них, чиркнул, поджог, и – не глядя бросил на горку серебристо-белого порошка.

Раздался хлопок, кабинет блеснул яркой вспышкой, как молнией. Над полом завис густой молочный клуб дыма, который струйкой потянулся к потолку, истлевая, растворяясь.

Носком сапога Фарбаутр развеял лёгкие остатки пепла от спички. И бережно поднял со стула листок с собранным стеклом. Вся ценность содержимого флакона заключалась именно в этих осколках. Порошок внутри был пустяком – обычный магний. Обман для вора, захвати он каким чудом коллекцию Фарбаутра в резном коробе.

Чтобы получить зелье, следовало разбить сам пузырёк, и расплавить осколки – до густого, прозрачного желе. Затем, добавить в него каплю своей крови. И ровным слоем нанести на любой иностранный текст – английский, французский, русский, итальянский, японский, неважно. Написанное тут же представало перед глазами на понятном языке. Переводу поддавалась даже ранняя клинопись, и древние руны.

Единственное, с чем не мог совладать этот магический вар – шифры разведчиков, их кодовые записи и обозначения. Поэтому, коллеги из абвера и гестапо – ограниченные, тупые солдафоны – относились к данному зелью скептично.

Фарбаутр пересыпал осколки в маленький непроницаемый кожаный мешочек, и стянул горловину крепкой нитью.

После использования, остывающую твердеющую мазь почти все чародеи заливали в форму драгоценного камня. И держали при себе до следующего раза – в перстнях, кулонах, маскируя под алмаз, топаз и иной благородный минерал.

Фарбаутр из этой горячей, бесцветной лавы, похожей на вулканическое стекло, всегда делал только флаконы. И наполнял любым химикатом – магнием, фосфором – который смотрелся таинственно, зловеще, отвлекая на себя внимание.

Теми или иными секретами в коллекции Фарбаутра были защищены все пузырьки, без исключения. Ибо содержали в себе бесценные результаты колдовских достижений многих поколений чернокнижников и ведьм.

Но, Фарбаутр не сомневался, что вещество уничтожившее память чеха, даже среди них займёт особое место.

Он обвёл взглядом нагромождение деревянных секций на столе, где в ячейках стояли флаконы с сургучными, золотыми, серебряными и прочими пробками.

Разумеется, здесь тоже имелись эликсиры и зелья для влияния на психику, сознание. И конечно же – на память.

Содержимое под чёрной, ореховой пробкой позволяло вспомнить события с момента рождения. С самых первых его секунд – тот период жизни, который скрыт абсолютным забвением.

А аромат из зелёного пузырька удерживал в голове сложнейший текст побуквенно, или книгу толстого объёма – на сутки.

Располагал Фарбаутр и средствами для полной амнезии, превращая мозг жертвы в белое пятно. И человек необратимо становился подобен младенцу: мычал беспомощно, и плакал. Другого результата при столь сильном воздействии на разум и быть не могло.

К чеху же применили зелье, явно, гораздо мощнее.

Однако, он – пусть и частично – сохранил свой рассудок. Мог слышать, понимать чужую речь, и говорить. Невзирая на адские метаморфозы с внешностью.

Фарбаутр вспомнил рисунок мозга, серые ручейки вен, и переплетение мышечных канатов на теле.

«Но, почему возникла эта анатомия, если требовалось очистить только головную память?» – Фарбаутр посмотрел на дальнюю парту, за которой недавно сидел чех.

Впрочем, нет – ещё ведь и мышечную память стёрли! А значит, почти наверняка, лишили навыков, умения, опыта и мастерства! И оставили при этом в сознании! Препаратов с подобными возможностями в ящике Фарбаутра не было и близко.

Правда, возникала нелогичность. Без мышечной памяти чех утратил бы и подвижность. Забыл бы как разговаривать, ходить. Но, этого не произошло…

Конечно, давно уже имея дело с колдовскими чарами, удивляться чему-либо было бы странно. И всё же, данный факт противоречил физиологии, природе.

Разве что, таинственная субстанция, впрыснутая чеху, обладала способностью производить изменения выборочно.

Фарбаутра внезапно озарило! Он неправильно поставил вопрос, и оттого чуть не зашёл в тупик! Не нужно спрашивать, почему на коже чеха высветились все органы и капилляры, или по какой причине! Надо спросить – зачем, для чего?

Ответ же – простой и логичный – на поверхности: чтоб видеть происходящие в организме процессы! И контролировать их! А может, и вмешиваться! Корректировать! Регулировать! Направлять в необходимое русло! Удалять одно, и не трогать другое!

В этом случае, по завершению процедуры очищения, человек всё ещё оставался полезен. В качестве рабсилы, например. Что гораздо практичнее, чем безмозглое, мычащее существо.

«А ведь, необязательно и раб!» – воскликнул мысленно Фарбаутр.

В голове вдруг явственно прозвучал фрагмент допроса:

– Имя!

И монотонный, неживой отклик чеха: какое дадите…

Значит, он был готов принять любое? Впитать, как губка? А вместе с именем и новую фамилию? И биографию, наверно, тоже – лишь стоило ему её надиктовать? Или дать прочесть чужое жизнеописание? Досье художника, спортсмена, музыканта… И слепить из грузчика иную персону! Имея возможность влиять на формирование волокон, мускулов, и мышц!

Правда, возникал вопрос: почему его просто не убили? Зачем возиться с изменником? К тому ж – чернорабочим?

Вероятно затем, что в иерархии магического мира чех занимал статус более высокий, чем среди обычных людей. Фарбаутр знал немало случаев, когда под личиной сапожника, кухарки скрывался сильный колдун, или опасная ведьма.

Вот только отступников своих чародеи не щадили, даже будь они из самых верхов.

Горак же умом не блистал. Фарбаутр вспомнил ещё один фрагмент его разговора с агентом, где чех заявлял о желании стать Богом, не меньше. Такие амбиции свойственны обиженным типам самого низшего звена. Считающим себя несправедливо обделёнными. А значит, весьма сомнительно, что в обществе магов Горак являлся хоть сколь-нибудь значимым лицом.

Тогда, как объяснить тот факт, что его оставили в живых?

Ответить на данный вопрос сможет лишь некий Карел. Которому явно помешали закончить начатое – внушить чеху, что отныне он кто-то другой. Либо – что, скорее всего – подправить ему воспоминания, и приказать забыть информацию, которую хотел передать «Аненербе».

Фарбаутр перевёл дух. Если выводы его верны, то этот эликсир – жемчужина волшебной химии! Идеальный препарат для подготовки разведчика к внедрению! Не заставлять учить-оттачивать «легенду», а буквально дать ему иную жизнь! Без опасения, что он где-то ошибётся, заиграется, или случайно сболтнёт лишнего, выдав себя!

Такую находку, безусловно, захотят прибрать и смежные спецслужбы. Теперь-то от их скепсиса не останется и следа.

Фарбаутр сжал губы – на скулах заиграли желваки. Добывать силу и мощь исключительно для германской военной машины – обделяя при этом себя – он давно считал наивной дурью. А уж отдавать кому-то власть магии и тем более не намеревался. Особенно, ради мифического блага нации.

Поэтому, всё, что обнаружит хирург – надлежало засекретить.

Как и деревянную палочку из рукава чеха. И любые сведения о ней. Хоть – в настоящий момент – их почти и не было. Одни лишь домыслы и предположения.

Фарбаутр скатал-стянул чёрные перчатки. Размял запревшие в резине руки. И взял со стола указку, слегка удивившись, что даже не помнит, когда её туда положил.

Он вновь погладил древесину пальцами, на этот раз – чувствительными, живыми. Идеальная без изъянов поверхность, отполированная ладонями до блеска за долгие годы…

Та, настоящая палочка, должна быть по виду такой же.

Она ведь шлифуется с детства: чех говорил, учиться начинают с 7 лет!

Тогда, почему полицаи не нашли её в лесу? Палочка эта – ровная, чистая, наверняка, затёртая до цвета слоновой кости, бросалась бы в глаза издалека, мерцая во мху, и на пожухлых листьях!

Ну, во-первых, потому, что они идиоты – ответил себе Фарбаутр. А во-вторых, тот русский мог успеть и прикопать её. Засунуть под пласт земли, листвы, или куда-нибудь в кротовую дыру.

Но, так или иначе, теперь есть представление, что искать.

Другой вопрос – найдя, удастся ли использовать?

Чех сообщил агенту однозначно – нет. У каждого обладателя – свой собственный такой артефакт. Именной. Личный. А значит, чужаку не поддастся.

Однако таинственного Карела это не остановило, и палочку у Горака он, всё же, забрал. Впрочем… вполне возможно, для того, чтобы сразу и сломать. И выкинуть за ближайшим углом, лишь бы не досталась «Аненербе».

Ведь обнаружив у чеха в рукаве палочку, любую – хоть аккуратную и гладкую, хоть грубую и необтёсанную – её уж обязательно бы изучили. И досконально – каждую трещинку под микроскопом. Особенно, в свете событий, изложенных агентом.

И не сумев установить значение предмета, показали бы палочку колдунам, которых имели в своём распоряжении. Похоже, именно этого Карел с подручными и стремился не допустить. Даже лишённая своей магической силы, палочка не должна была попасть в руки посторонним, непосвящённым в её секрет. Ибо, по-прежнему оставалась оружием! Как автомат без патронов. Нужно лишь понять принцип работы, и зарядить.

Фарбаутр – двумя пальцами – плавно положил обломок указки на подставку, где ремонтировал свой жезл. Пока что, предъявить на опознание можно и саму эту указку – пусть скажут, на что похоже?

«Волшебная палочка…» – насмешливо мелькнуло глупое предположение. Младший брат ухватился бы за эту гипотезу. Фарбаутр лишь презрительно дёрнул щекой. Нет, фольклор и подлинная магия – два разных мира.

Проблема заключалась ещё и в том, что он не мог просто взять и показать палочку чародеям, сотрудничавшим с «Аненербе». Их очень мало – буквально, единицы. Они живут под неусыпной охраной на конспиративных объектах СС. И допуск к ним можно получить только через согласование с десятком инстанций.

Придётся подавать ворох рапортов с указанием причины визита. Да и маги сообщат своим кураторам о теме беседы. А это чревато потерей секретности. В организации сразу узнают, над чем ведёт работу Фарбаутр. Штаб-квартира потребует сведений, отчётов, и конечно, результатов.

И окажись палочка действительно серьёзным оружием – операция по её идентификации и розыску получит статус государственного проекта. И – уйдёт у Фарбаутра из-под контроля. Тут и отец-генерал не поможет.

Но, есть ещё вариант, кого можно расспросить. Хоть и не менее рисковый…

Мысль оборвал вошедший в кабинет фон Зефельд.

– В трактир выехала бригада! – азартно сообщил он. – Отец позвонил в Чески-Крумлов и велел тряхнуть пивную прямо сейчас!

И рассмеялся по ребячески, с задором:

– Ночью самое время. Пока тёплые, в постелях, и не очухались со сна, им сразу врежут в лоб: где Карел?! Кто-нибудь да ляпнет спросонья. А уж кто он такой, узнаем, как поймаем.

Фарбаутр хмуро принялся складывать в короб секции с флаконами – одну на другую.

– Почему заранее, до агентурной встречи, не изучили круг знакомых Горака? – хлестанул он со строгой неприязнью.

Фон Зефельд легкомысленно пожал плечами:

– Не знаю. Не я вёл это дело.

Фарбаутр искоса смерил его взглядом, но промолчал, продолжив уборку со стола. Фон Зефельд проходя мимо, кивнул на раскрытую папку с досье.

– Но, вообще, там, в рапорте отражено. Агент посчитал проверку нецелесообразной. Горак сам ведь шёл на контакт. Да и городок маленький, все друг друга знают. Начни там наши люди справки наводить, могли и засветить его.

Фарбаутр вздохнул, как прошипел. Излишне объяснять профану, что хорошие оперативники, мастера своего дела – сродни призракам: должны работать бесследно и бестелесно. Чтоб через миг о них уже никто не вспомнил. Неважно – в большом ли городе, в провинциальном или в деревне. Так что, аргументы были слабые, хромые. Явно, выдуманные задним числом. По факту же – агент торопился просто сделать вербовку.

Фон Зефельд тем временем, обогнув густо рассеянные по полу фотографии, осматривал кабинет – впервые с момента приезда получив такую возможность.

Он неспешно двинулся вдоль книжной полки на стене, где за стеклом тянулся ряд иностранных разговорников, учебников и словарей. Английские, испанские, французские, русские, польские, болгарские, португальские, венгерские, и многие другие, словно вместилище целого мира.

– Литовский уже закончил? – спросил он читая надписи на корешках. – Какой теперь зубришь? Латышский? Восточные когда начнёшь?

Фарбаутр закрыл короб с флаконами, и обвёл взглядом стол. Колбу с фиолетовой водой, шприц, и стерилизатор нужно отдать утром санитару: пусть помоет, прокипятит.

Остальное – парты, стулья – унесут полицаи. Заодно и соберут бесполезные теперь, снимки «Хмельного трактира», угодливо сложив их стопкой возле папки с досье.

Подняв короб, он обернулся, и увидел фон Зефельда, который от книг перешёл к распахнутому сейфу. Заглянув внутрь, брат беспардонно вынул фотографию девушки в военной форме. И задумчиво уставился на неё, вмиг став серьёзным. Девушка улыбалась ему, солнечно сияя.

– Это она? – произнёс фон Зефельд негромко, и убрав большой палец с уголка, увидел подпись внизу: Элли…

Фарбаутр молча отнял у него фото, поставил короб в сейф, и положил снимок сверху – на резную крышку.

– Комната отдыха на втором этаже. В конце коридора – ровным, безжизненным голосом сказал он. – Готовься к вылету в любой момент. Когда поймают Карела, доставишь сюда лично.

И с железным лязгом закрыв сейф, провернул массивную ручку. Внутри раздался щелчок. Секунду спустя – второй.

– Да уж доставлю – тонко усмехнулся фон Зефельд. – На него сейчас вся надежда с этой палкой… А ты вот русского в лесу поймал! Как потом потерял-то?

«Как и нашёл – загадочно…» – подумал Фарбаутр.

– Я докладывал. В Берлин. Детально – ответил вслух.

– Знаешь, меня в подробности не посвящали – развёл фон Зефельд руками. – Уровень допуска не тот. Да и отец рассказал только в общих чертах.

Фарбаутр направился к дубовому столу, доставая связку ключей из кармана. Отперев нижний ящик, извлёк потрёпанную кипу исписанных листов, и бросил на другой край столешницы, брату.

Фон Зефельд глянул верхнюю страницу: это был рапорт самого Фарбаутра. Дальше следовали рапорты солдат и офицеров полка, тюремной охраны, полицаев, и даже караульных с вышек.

– Ну, почитаем… – вздохнул он, сгребая бумаги со стола.

– Кстати, у меня для тебя тоже кое-что есть.

Шлёпнув листы на диван, он расстегнул свой портфель, и вынул оттуда конверт.

– Держи – протянул его Фарбаутру. – От мамы.

И остро посмотрел глаза в глаза.

Фарбаутр мгновение помедлил, словно размышляя, брать ли? Ведь и так прекрасно знал содержание. И пожалев, что снял перчатки, с непроницаемым лицом и твердо-каменным выражением всё же принял у фон Зефельда письмо.

Брат, кивнув скорее сам себе, сразу уселся на диван с рапортами.

Фарбаутр опустился за стол, взял из канцелярского набора перьевую ручку. И лишь потом сломал печать конверта с оттиском фамильного герба. Его аналог был изображён и на самом конверте в ярком цвете – мощный щит, горизонтально разделённый пополам: верхняя половина синяя, нижняя чёрная. И два меча по диагонали, остриём вниз, как разряды молний.

Пошелестев плотным картоном, Фарбаутр выудил наружу тонкие листки. В глазах зарябило от их идеальной белизны и изящных строчек, написанных изумрудными чернилами. Любимый мамин цвет был зелёный, во всех его проявлениях и оттенках.

Первая же строка – Дорогой мой, милый Густав! – заставила бросить письмо на стол. Сняв с ручки тяжёлый, металлический колпачок, Фарбаутр жирно зачеркнул – почти закрасил – имя «Густав».

Но, оно и далее щедро усеивало текст. Мама, как и ранее в предыдущих посланиях, упорно вписывала его в каждый абзац. А то и предложение.

Год назад, графиня – тихо, деликатно – но твёрдо сообщила, что не примет новое имя сына, невзирая на любые официальные документы. Пусть и за подписью рейсхминистра.

И тем более не смирится с отказом Густава ещё и от фамилии, как таковой, заменив её с именем – на псевдоним в одно слово.

Отречение от титула в пользу младшего брата на этом фоне выглядело совсем уж малым злом. И потому, практически не затрагивалось в письмах, что мама стабильно присылала дважды в месяц. Пока Густав служил в Европе – почтой. В Россию же – с курьером в эшелонах, шедших через Котельский лес, где сын оказался после того, как вместо Густава фон Зефельда, стал зваться – Фарбаутр.

Мама уверяла – это ссылка, наказание. Возможно, так распорядился отец. Или руководство Аненербе – с молчаливого его согласия. Фарбаутр не подтверждал, и не опровергал её убеждение. Ибо, в действительности всё обстояло и проще, и сложнее, одновременно.

После смены имени, на Фарбаутра действительно начали коситься в штаб-квартире. Неодобрительно, даже с опаской. И подчинённые, и начальство, друзья отца – полковники и генералы.

И Фарбаутр подал рапорт о переводе в Польшу. А оттуда переместился с наступающими войсками в Россию.

Мамины письма в первые месяцы войны разрывались от мольбы беречь себя и образумиться. Казалось, сама бумага пульсирует, будто насмерть перепуганное сердце. А имя «Густав» ощущалось в каждой строке, даже если там и не фигурировало.

К осени, когда выяснилось, что Густав сидит в лесных дебрях далеко от фронта – истошная тревога поутихла.

Заклинания быть аккуратнее, правда, никуда не делись. А вот вместо воззваний к разуму, мама начала обильно сыпать новостями об однокурсниках Густава, делавших карьеру при штабах. В Берлине, Вене, Копенгагене, или в Париже.

Фарбаутр понимал мамины намёки. И они – эти рассказы о блестящих перспективах ровесников – единственное, что по-настоящему приводило его в ярость. А отнюдь не упоминание бывшего имени по двадцать раз на страницу.

Стальное перо раздражённо замазало чернилами второго «Густава» в письме. За ним и третьего, строкой ниже.

Внутри – в душе кипело всё и клокотало. Карьера!

Положение в обществе, престиж, привилегии, жирные оклады! Любая мать, всегда, конечно, будет беспокоиться и печься о материальном благе своих детей.

Но – однокурсники?! Разве Аненербе создавался, как штабной питомник?! Для банальной добычи высоких званий в тиши и уюте столичных кабинетов? Ради борьбы за должностные чиновничьи портфели, и внушительные спецпайки, которые к ним прилагаются? Такой они видят свою службу? Забыв, или наплевав на истинное предназначение организации – постигать сокровенные магические тайны мира?! А их невозможно открывать, сидя в кабинетах! Тем более, если конечной целью является могущество и власть, каковую дают эти мистические знания.

И ради обладания ими Фарбаутр готов был грызть толщу арктических льдов, и карабкаться на вершины Тибета. А если нужно – то и пасть на дно самой Преисподней.

Он перевернул листок, усеянный чёрными кирпичиками закрашенных слов. Взгляд тут же выхватил на обороте новую россыпь своего бывшего имени шахматным каскадом по строчкам. Рука, сразу же – автоматически – вымарала очередного «Густава» сверкающим металлическим пером.

Даже будь пребывание в здешнем лесу и действительно ссылкой, её стоило расценивать, как подарок. Попади он сюда сразу, приказом из столицы – сэкономил бы уйму времени, потраченного на бесплодную охоту за колдунами по Европе.

В Германии их не было уже давно. С тех пор, как Аненербе начал выявлять магов, и склонять к сотрудничеству.

Желающих набралось едва ли с десяток. Половину сберечь не удалось, их ликвидировали собственные собратья. Жестоко, беспощадно, словно напоказ, и другим в назидание.

Остальные перебрались через границу. И рассеялись по сопредельным странам – под защиту польских, чехословацких, венгерских, румынских и прочих магических сообществ. Которые, конечно, тоже представляли интерес для Аненербе.

Наибольшая концентрация ведьм и колдунов оказалась в Польше. И Фарбаутр, прибыв туда следом, понял почему. Здесь был идеальный плацдарм для дальнейшей миграции – в Россию. Где, даже в случае немецкого вторжения, можно затеряться на бескрайних просторах гигантской территории. В гуще диких, непроходимых лесов, и разбросанных там деревень. Что, маги, собственно, и делали, искусно ускользая от Фарбаутра и его коллег, буквально, из-под носа.

Варшавскому отделению Аненербе вскоре стало известно, что основной поток европейских беженцев-магов, достигнув России, устремился в Котельский лесной массив. Фарбаутру не пришлось прилагать усилий, чтобы получить туда назначение. Коллеги только и ждали добровольца, не желая ехать в столь далёкую глухомань даже по приказу, и обкладываясь важными делами в Польше.

В начале августа Фарбаутр прибыл на базу бывшего леспромхоза Котельский, где теперь разместился полк охраны железнодорожного пути. Других частей и соединений Вермахта в Котельском лесу не было. А сам лес поражал чудовищными размерами, являя собой необъятную Вселенную деревьев.

Согласно картам, массив включал в себя с полсотни деревень и хуторов различной степени удалённости друг от друга. Леспромхоз же ютился на самой его кромке, позволяя Фарбаутру дотянуться лишь до пары-тройки поселений в радиусе 20-30 километров.

Об экспедициях в отдалённые лесные районы не стояло и речи – Фарбаутр не располагал для этого людьми. В своём распоряжении он имел одну роту СС, которую к тому же приходилось делить с гестапо, и взвод полицаев. Да и тех часто забирала по службе комендатура. Армейские же подразделения Фарбаутр мог привлечь только в самом крайнем случае. И уж никак не уводить их в долгие походы – солдат в полку и без того едва хватало для охраны ж\д-магистрали.

Фарбаутр переполнялся ледяным бешенством, но упорно работал с тем, что есть. В пределах его досягаемости жили четыре представителя магического мира: две ведьмы-одиночки по соседним деревням, и супружеская пара.

Он решил не трогать этих магов, а попытаться вскрыть их контакты с другими колдунами. Теми, кто населял тёмные пучины Котельского леса, недоступные Фарбаутру.

За всеми четверыми он установил надзор – через продажных, или запуганных соседей.

Ежедневно, во время сбора продовольственной дани, те тайком предоставляли полицаям устные сведения, если таковые имелись.

Фарбаутра интересовал конкретный ряд вопросов. Не раздавались ли в домах ведунов странные звуки? Не мерцал ли в окнах необычный свет по ночам? Всё это могло означать попытку общения с дальними собратьями посредством магии.

Отлучались ли ведьмы и колдун из деревни, и надолго? И самое главное – не посещал ли чародеев кто-либо иной, из чёрных, лесных недр?

Бородач исправно дублировал полученную информацию Фарбаутру.

Большей частью донесения были пустыми. Ведьмовские избы хранили мрак и тишину. А их хозяева если и уходили в лесную чащу, то ненадолго, возвращаясь с грибами, травами или съедобными клубнями и корешками. Они не поддерживали контактов даже между собой.

Но, Фарбаутр верил – это безразличие показное. Волшебный мир не пережил бы сотни лет гонений и притеснений, оставайся в нём каждый маг сам по себе.

В годы войн же, как сообщали инквизиторские трактаты, сплочение колдунов всегда укреплялось многократно.

К тому ж, Фарбаутр не сомневался, что эти четверо тоже наблюдают за действиями немцев. А возможно – и скорее всего – даже персонально за ним. И подозрения его полностью подтвердились, когда в руки попало сообщение о том русском незнакомце из леса…

Фарбаутр исподлобья посмотрел на брата. Фон Зефельд увлечённо читал рапорты. Их копии Фарбаутр предоставил в Берлин – в штаб-квартиру – вместе со своим отчётом. Где максимально подробно изложил, описал и даже проанализировал всё происшедшее в лесу и на базе леспромхоза.

Но, пару моментов он предпочёл утаить. И в первую очередь то, каким образом к нему поступила информация о русском. В служебных документах Фарбаутр отметил стандартно: из оперативных источников.

Узнай столичное руководство, как всё происходило на самом деле – вполне могли решить, что их сотрудник тронулся умом. Характерное мышление тыловых бюрократов. Пусть даже из Аненербе…

Началась эта история за двое суток до появления русского.

Октябрьское утро в тот день сияло солнечным светом – подарок для середины осени в здешних краях. Фарбаутр велел установить на школьной террасе стол и стул. И сразу после завтрака сел за работу – изучать рукопись с двойным дном.

Он обнаружил её весной, в Польше – в доме у колдуна, успевшего сбежать. Сам текст не сообщал Фарбаутру ничего, сколь-нибудь нового. В нём описывались давно известные ему способы использования хрустального песка – из горного хрусталя.

Фарбаутр забрал рукопись в числе прочих найденных магических рецептов – просто для передачи в архив Аненербе. И готовился уже отправить её в Берлин с ближайшим курьером.

Он как раз составлял в Варшаве краткую опись всего изъятого, когда вдруг, открылся секрет этого листа.

Рукопись, и остальные свитки лежали тогда перед ним в кабинете, ожидая присвоения инвентарных номеров.

Снаружи, за окном, тем временем, выглянуло солнце. Яркий его луч, пройдя сквозь стекло, озарил рукопись. И бумага засияла мягким, золотистым светом с мириадами искр. А поверх написанного текста проступили неведомые знаки сочного, янтарного цвета.

Отдалённо они походили на древнюю клинопись – масса мелких чёрточек, вертикальных палочек, галочек и точек.

В верхнем же углу страницы и в нижнем образовались объёмные квадраты, словно в них были рисунки. Однако, вместо изображений там растеклись и застыли бесформенные пятна, навроде клякс из тестов Роршаха.

Фарбаутр немедленно просветил на солнце остальные бумаги польского колдуна. Но – нигде ничего подобного больше не вскрылось.

Следующим этапом Фарбаутр разбил флакон с магнием, и расплавив осколки, покрыл густой мазью янтарные символы. Это тоже не дало результатов – клинопись не превратилась в понятный и читаемый текст. Исходя из чего, Фарбаутр понял, что имеет дело не с таинственным языком, а с шифром.

На обратной стороне листа так же – под воздействием солнца – проявлялись сверкающие золотые знаки и кляксы. И исчезали вне солнечных лучей.

Фарбаутр задержал отправку бумаг колдуна в Берлин. В тот же день он занялся изучением всех его записей, надеясь отыскать ключ к магическому коду.

Он прокорпел над пожелтевшими бумагами и иссохшими свитками всю ночь. И почти пришёл к выводу, что – второй слой текста тоже является рецептом использования хрусталя, но, сокрытым от чужих глаз.

А утром – когда опять взошло солнце – на листе проступили совсем другие янтарные шифры. Теперь это были руны. Точнее, бессистемная их мешанина, где бок о бок теснились и древние тюркские, и этрусские, и даже шведские, ещё недавно бывшие в ходу. Вчерашних квадратов с кляксами не появилось.

Мазь из разбитого флакона по-прежнему показывала, что это кодограмма, а не язык.

Текущая неделя после того выдалась пасмурной. И метаморфоз с листком не происходило. Фарбаутр потратил это время на обследование бумаги, изучение под микроскопом. А так же выложил её под лунный свет – и всё бесполезно.

Ну, а когда вновь вышло солнце – рукопись заполонили ряды крошечных золотых квадратиков, кружочков, ромбиков и треугольничков – перевёрнутых кое-где по странице.

Фарбаутр сфотографировал их, чтобы иметь магический шифр перед глазами для дальнейшей работы. Однако на фото оказался лишь текст рукописи, без солнечных знаков.

Назавтра же, поверх рецепта вообще всплыли янтарные линии. Прямые и змеистые, изломанные и волнообразные, штрихами и пунктиром, словно аккуратно проведённые золотой краской на кончике кисти. Это было очередное – кардинально новое послание.

Определённо, через волшебный листок кто-то слал сообщения его бывшему владельцу – польскому чародею. Явно не подозревая, что рукопись уже в других руках.

Видимо, беглый колдун ещё не успел оповестить того человека по причине отсутствия с ним иных способов связи. Особенно, если отправитель жил на другом конце мира. В Австралии, Канаде или США, откуда и передавал свои письма посредством солнечных лучей. А значит – Фарбаутра поджимали сроки расшифровки. Неделя, две, пока весть не достигнет адресата, и послания прекратятся.

Каждый день, выдававшийся ясным, Фарбаутр вручную переписывал знаки, возникавшие под светом солнца.

И ежевечерне, по многу часов анализировал, сверяя группы и каскады сотен символов, пытаясь понять систему шифрования.

И не находил никакого порядка, схемы или логического смысла. Чёрточки, галочки, линии и кружочки размещались хаотично и случайно. Да просто наобум! Бездумно! Словно их горстью бросал годовалый ребёнок.

Прочтение через зеркало, просмотр под инфракрасным излучением, и сочетание разных фрагментов текстов друг с другом тоже ни к чему не привели.

В ледяном, яростном бессилии Фарбаутр принял решение подключить к работе дешифровальщиков абвера и гестапо. Как вдруг, поймал себя на мысли, что время идёт – миновало лето, пришла осень – а неведомые сообщения по-прежнему свободно поступают, будто ничего и не случилось.

Это озадачило его не меньше чем сам солнечный шифр.

Даже если допустить, что польский маг забыл о своей рукописи, либо же вообще погиб, не успев выйти на связь с отправителем – разве тот не должен был сам насторожиться? От отсутствия ответов на свои письма.

Вот только вопрос: а точно ли послания пишет человек?

Спустя три месяца, Фарбаутр засомневался, что имеет дело с перепиской. Возможно, листок является автономным, и самодостаточным артефактом. И все загадочные знаки просто скрыты внутри него, в недрах многослойной структуры бумаги, хоть и не видной под микроскопом.

Это может быть какой-то солнечный календарь. Или – живой гороскоп, реагирующий на свет и тепло, как термометр. Словом, безделица, которую и бросить не жалко.

Но дабы убедиться в своих выводах, либо опровергнуть их, следовало решить эту головоломку. Расшифровать хотя бы маленький отрывок текста.

Последние недели – когда азарт уже остыл – Фарбаутр занимался дешифровкой скорее из спортивного интереса.

Тем ясным утром, на школьной террасе он копировал свежие – первые в этом месяце – золотые символы, возникшие поверх рукописных строк. Записывать приходилось тщательно и аккуратно: сегодняшний код состоял из конфигураций точек, как на игральных костяшках, или в шрифте Брайля. Да ещё и нужно было торопиться – к солнцу подбиралась обширная, серая туча.

Фарбаутр мельком глянул в небо. И мимолётно полоснув глазами по ближней берёзе, увидел белую птицу в ветвях.

Подавшись вперёд, Фарбаутр присмотрелся – голубь. Совершенно белый, точно холмик снега. Идеальный альбинос! Прямо как с рождественских открыток!

Но, удивило его другое – он впервые лицезрел голубя на дереве! Не на заборе, проводах, или шагающим по земле, а на ветке! Непривычная для горожанина картина. Впрочем, ведь и голубь не городской, а дикий, лесной – вяхирь.

Странно лишь, как при таком окрасе он до сих пор не стал добычей коршунов, ворон, или своих же собратьев…

Солнце, меж тем, заволоклось громадной тучей, сияние листка померкло, и золотые точки исчезли. Фарбаутр в мыслях чертыхнулся, не успев скопировать примерно четверть текста.

Прояснений – судя по облачному фронту – ждать не приходилось. И Фарбаутр, собрав записи, покинул террасу.

Тем же днём – после обеда – он неспешно прогуливался по улице. Кулак в чёрной перчатке сжимал открытый флакон с мёртвой водой – вязкой жидкостью, заживлявшей любые раны, и даже сращивавшей кости.

Единственным условием было дважды в неделю насыщать колдовское зелье свежим воздухом, пока оно не потемнеет. Стоило пропустить хотя бы раз, и препарат навсегда терял волшебное свойство.

Фарбаутр шёл привычным маршрутом меж хозяйственных построек, цехов и бараков. Под сапогами шуршал мелкий гравийный щебень. Погода стремительно ухудшалась. По ту сторону циклопической ограды далеко в лесу шумел ветер, словно там бесился великан. Над зданиями сумасшедше трепетали красные, со свастикой, флаги.

И вдруг, взгляд зафиксировал непривычную деталь в общем пейзаже. Справа, по ходу движения, на коньке длинной крыши амбара замерло какое-то фигурное изваяние. Фарбаутр подошёл ближе, и на миг оторопел – снежный голубь! Тот самый!

Свирепый ураган заставил быстро вскинуть руку – Фарбаутр придержал фуражку. Над головой с мощным ударом захлопнулось окно.

Белый голубь же, сидевший, буквально, как флюгер на Розе ветров, даже не шелохнулся. Его фигура сохраняла благородный, породистый стан. Казалось – это и правда, мастерски вырезанная статуэтка, окрашенная белой эмалью.

«Всё-таки домашний – подумал Фарбаутр. – Разводил, наверно, кто-то из местных».

Тогда, и тем более, жить ему не долго. Остальных, видимо, уже переловили хищные птицы. Этот – последний.

Фарбаутр двинулся дальше. И голубь тотчас перелетел на крышу следующего дома впереди!

А когда Фарбаутр прошёл мимо – взмыл в ветреный поток, и спланировал на конёк барака по-соседству. Едва же Фарбаутр миновал и его, голубь перенёсся к очередному строению по улице – гаражу, и сел над воротами, на козырёк.

Фарбаутр, поддавшись сиюминутному порыву, свернул с привычного пути. И в том же неспешном темпе прошагал вдоль вытянутого блока столовой. Вверху, сквозь ветер он услышал характерное хлопанье крыльев с воздушным посвистом.

Голубь стремительно мелькнул в вышине и с царапающим стуком когтей увенчал собой крышу беседки, к которой как раз и направлялся Фарбаутр.

Фарбаутр замер. И сразу оглянулся – не увидел ли кто его внезапную, короткую заминку? Ведь смешно же! Принимать происходящее всерьёз, считая, что за тобой наблюдает голубь!

Другой не обратил бы и внимания.

Однако другие и не ведали тех вещей, о которых знал сотрудник «Аненербе» по самой своей службе…

В то же время всё могло оказаться банальнее, и проще.

Пернатого альбиноса – быть может – прикормил кто-то из офицеров. И он теперь порхает за знакомым силуэтом.

Раздражённо скрипнув зубами, Фарбаутр бросил взгляд на флакон в кулаке – жидкость внутри потемнела. Фарбаутр защёлкнул крышку большим пальцем, и не обращая внимания на голубя, по кратчайшей траектории ринулся обратно в штаб.

Больше в тот день он голубя не видел, и не вспоминал. А наутро вообще стало не до него. О себе заявила иная – давно назревшая, гораздо более актуальная проблема.

Вернувшийся со сбора деревенской дани Бородач, как всегда доложил, что новостей от соглядатаев за чародеями нет. Всё идёт по-прежнему, никаких изменений.

И Фарбаутр решил: хватит! Пора форсировать события! Заставить магов шевелиться!

А для этого создать им опасность. Сгустить атмосферу.

Пусть всполошатся. Забегают, засуетятся. И кинутся искать защиты у своих.

Или, по крайней мере, попросят у них помощи. Словом, так или иначе, но – обнаружат, вскроют контакты.

Фарбаутр тотчас заперся в кабинете, и приступил к разработке плана. Необходимо было тонко донести до ведьм и колдуна информацию о грядущих арестах. Через кого-то, кому они поверят, и не заподозрят ловушку.

Завербованные односельчане сразу отпадали. Откуда бы им знать о планах Аненербе? От полицаев, по секрету? А тем какой резон болтать?

Другое дело, если полицаи сами предупредят четвёрку магов. Напрямую. В благодарность за что-то.

А может даже кто из немецких солдат…

Фарбаутр разложил на столе пухлые записи: сведения о ведьмах и колдуне, местные слухи, рассказы.

Супружеская пара, к примеру, занималась врачеванием, целительством, знахарством. И весьма успешно, как говорили.

Это веская причина для суеверных полицаев и солдат – тех, что из крестьян – тоже пойти к ведунам. Залечить язву, или унять мигрень, зубную боль.

А там и втереться в доверие следом. Стать своим в их доме.

Вынув чистый лист, Фарбаутр сделал первые наброски по внедрению своего человека к колдунам. А ведь ему и в самом деле можно внушить идею о посещении чародеев.

И использовать потом втёмную, не посвящая. Пускай, узнав об охоте на ведьм, искренне кинется спасать их. Даже рискуя своей жизнью. Героически. Правдиво. Тогда уж точно поверят!

Конечно, на столь хрупкую, и скрупулёзно выстроенную операцию уйдёт не один месяц. Знакомство, и постепенное сближение – процесс деликатный и осторожный.

Но, результат – обнаружение колонии магов! Сотен, а может и тысяч укрывшихся в лесном массиве колдунов! Такой улов стоил любого времени и ожидания. И, разумеется, жертв.

Фарбаутр принялся записывать в колонку имена-фамилии кандидатур – русских и немецких. Тех, кто подойдёт на роль подставной фигуры. И станет ею, сам того не понимая…

Работа мысли закипела! И тут же прервалась.

Фарбаутр услышал непонятный шорох за окном, будто кто-то там царапался и скрёбся.

Резко встав, он отдёрнул чёрную штору. И отпрянул, зажмурился – в глаза брызнул ослепительно яркий свет. Не то дневной, после кабинетных ламп с непривычки… Не то – от оперения птицы.

Снаружи за стеклом, на подоконнике примостился белый голубь.

Фарбаутр, сам не сознавая, сделал порывистый шаг вперёд – инстинктивно, машинально.

Голубь-альбинос не встрепенулся. Даже напротив – бесстрашно, с непередаваемым птичьим любопытством смотрел на Фарбаутра, мелкими рывками вращая головой, дёргано склоняя её влево-вправо, под любым углом.

Отодвинув штору шире, Фарбаутр медленно подошёл к окну вплотную. И изумился сильнее. Голубь – стой он неподвижно – казался бы игрушкой, отлитой из фарфора! Его обтекаемое, совершенно гладкое тельце лоснилось, словно покрытое лаком.

Фарбаутр склонился, чуть не ткнувшись лбом в стекло.

Но, не сумел разглядеть ни единого пёрышка и пушинки на рельефных белых крыльях, упругой спине или выпуклой грудке.

Будто голубь был одет в скорлупу, как в глянцевый панцирь.

Белизной сиял и гладкий полированный клюв, похожий на тончайшую ручку от китайской сервизной чашки.

Белые фарфоровые лапки с отшлифованными коготками белой же глазури, плавной линией сливались… с телом? С корпусом? Внутри которого – возможно – спрятан часовой механизм!

И Фарбаутр бы не исключал столь фантастического варианта. Не будь у этой птицы пугающе подвижных карих глаз с чёрными крапинками-зрачками.

Тончайшие веки, как плёнки, смыкались и раскрывались в долю секунды, беспрестанно. Глаза влажно блестели чисто вымытым стеклом.

Вряд ли подобное мог создать гениальный мастер, или одарённый Богом ювелир. Голубь, явно, имел нерукотворную, мистическую природу.

Не разгибаясь, Фарбаутр тихо потянулся за линзой в нагрудном кармане. Голубь тотчас сделал шаг назад вдоль подоконника. Его зрачки сузились, превратившись в пылинку и схлопнулись, исчезли. А тёмные, карие хрусталики растаяли, утонув в дымчатом белке. Глаза стали прозрачными и светлыми, точно ручей.

Голубь попятился по подоконнику дальше – мелкими шажками, и скрылся из виду за деревянной рамой. Через миг оттуда раздался скользящий скрежет и хлопанье крыльев, в два-три взмаха растворившись в пространстве.

Фарбаутр простоял возле окна ещё с минуту. Сомнения отпали. Колдуны – нет, за ним не следили. Они открыто демонстрировали ему свою силу и сверхъестественную мощь.

Но, для чего? Желая запугать? Смешно.

Или – тоже подтолкнуть к неким действиям? Подобно его собственным замыслам? И каких же ответных мер ожидают колдуны от офицера «Аненербе»?

Импульсивные глупцы, вроде младшего брата, решили бы первым делом подстрелить голубя. А убив – чесали бы затылки, не зная, что делать теперь дальше.

Фарбаутр – появись голубь снова – намеревался отдать приказ Бородачу: поймать его. Сетью, силками, как угодно, главное, чтоб невредимого, и живого. Для скрупулёзного изучения. Чего ни голубь, ни его хозяин, определённо не желали. Возможно, меж ними есть магическая связь, судя по тому, сколь мгновенно изменились глаза птицы. А через эту связь есть шанс выйти и на самого владельца – «Птичника» – как окрестил его Фарбаутр сразу для себя.

Остаток того дня он целенаправленно теперь высматривал загадочного альбиноса. Однако, после полудня грянул ливень стеной. И на улице не стало даже ворон и воробьёв.

А следующим утром, когда Фарбаутр в своей комнате едва облачился в форму, и наводил перед зеркалом строгий лоск – раздался негромкий, но настойчивый стук в окно. На втором этаже.

Распахивая штору, Фарбаутр знал, кого увидит. Белый голубь жался к стеклу, постукивая по нему клювом. А через миг и сам Фарбаутр прильнул к окну: к фарфоровой птичьей лапке крепилась ниткой бумажная трубочка – записка!

Фарбаутр, грохоча сапогами, бросился из комнаты.

Сбежав по ступеням в коридор, на первый этаж, промчался мимо дежурного, вскочившего из-за стола. И едва не выбив дверь, ворвался на террасу, задрал голову вверх.

Голубь расправил крылья, и как ангел, величественно спустился на перила ограждения. Ухватив записку на ножке клювом, дёрнул миниатюрной головкой пару-тройку раз.

Бумажка выскочила из опоясывавшей её нитки, и упала на дощатый пол. Голубь окинул Фарбаутра косым взглядом, и тут же взмыл ввысь – вдоль стены и ската крыши, перелетев через конёк, где исчез из виду.

Фарбаутр подхватил бумажную трубочку, и развернул её дрожащими от нетерпения пальцами.

Глазам предстали две строки, написанные тёмно-синими чернилами по-русски:

«В течение двух часов, в лесу – в районе между Караваево, Скалбой и Рядью – пройдёт курьер из «Фемады».

Фарбаутр машинально глянул вслед улетевшему голубю. А затем впился глазами в текст – в последнее его слово. Мелькнула вспышкой лихорадочная мысль: неужели…?!

С этим названием он сталкивался второй раз. И в первый – не принял всерьёз.

А сейчас, держал записку – по сути оперативный документ – извещавший, что оттуда должен явиться посланник!

В трёх указанных деревнях жили маги, которых Фарбаутр держал под наблюдением. Получается – курьер идёт к кому-то из них. А может, и ко всем четверым поочерёдно.

Фарбаутр посмотрел на часы – почти семь утра. Затем, на пространство вокруг: территория утопала в густом тумане.

Значит, и лес затянут беспросветно белой пеленой. Отличное прикрытие для курьера.

Или, для западни ему – Фарбаутру? С последующим захватом в плен, а то и сразу бойней…

Фарбаутр снова бросил взгляд на записку, подспудно ожидая уловить в ней какие-нибудь скрытые штрихи, детали, давшие бы намёк на истинные цели отправителя, и застыл.

В тексте явственно происходили изменения. Он ожил.

Шрифт его стал крупнее, и жирнее. А слова продолжали набухать, будто зрели, наполняясь соком. Распираемые буквы прижимались друг к другу столь плотно и тесно, что начали сливаться, терять форму. За ними лишались очертаний и сами слова, расползаясь, растекаясь по бумажке в обширное пятно, покрывая сплошным слоем чернил весь крохотный листик. С неровных рваных краёв его просочились и полились тёмно-синие капли. Отяжелевшая от влаги записка развалилась у Фарбаутра в руках.

Он поспешно стряхнул с пальцев склизкие, дряблые ошмётки, и они звучно шлёпнулись мокрой кашицей на пол.

Фарбаутр раздражённо выдохнул сквозь зубы. Текст он, конечно, запомнил, но намеревался исследовать почерк автора, Птичника. Наклон письма, направление строк, нажим пера и многое другое, что позволило бы понять, с кем имеешь дело. Птичник, очевидно, это всё предусмотрел. Или же – просто решил не оставлять против себя улик. Следов своего предательства.

А раз так, то ловушки в лесу, видимо, можно было не опасаться. И послание представляло из себя именно то, чем являлось. Голубь, которого Фарбаутр хотел поймать, словно бы предлагал взамен другую жертву.

Мелькнула мысль, собрать остатки записки – установить состав чернил. Но – каждая новая секунда уменьшала два отпущенных часа.

Фарбаутр кинулся обратно внутрь школы. На ходу велел дежурному вызывать командира роты СС, начальника штаба полка, и Бородача. Чтоб через 10 минут все трое были в комнате, соседней с его кабинетом. Там, на стене, висела огромная карта Котельского леса. Едва влетев в помещение, Фарбаутр очертил на ней большой овал вокруг деревень, отмеченных в записке.

Этот сектор он давно изучил вдоль и поперёк. Поэтому быстро расставлял по памяти карандашом точки и крестики с флажками – как вдоль периметра, так и внутри него.

Вызванные Фарбаутром два офицера и Бородач вошли в комнату одновременно. Оберштурмфюрер СС, и начальник штаба – оберст-лейтенант – изумлённо смотрели на командира полицаев, впервые присутствовавшего на подобном совете. Но, Фарбаутру было не до этики и иерархических субординаций. Время работало против него.

Отмечая указкой свои обозначения на карте, Фарбаутр произвёл расстановку сил. Подразделения вермахта – двумя батальонами – должны оцепить территорию вокруг деревень. Солдат необходимо выстроить в лесу живой цепью – на расстоянии прямой видимости – чтобы иметь возможность подавать друг другу жесты и знаки.

Рота СС и полицаи будут действовать внутри овала. Их местоположение отмечено флажками. Принцип всё тот же: быть в видимом контакте, наблюдать за местностью. И оповестить визуальным сигналом, когда в поле зрения появится курьер.

– Выдвигаться на позиции сейчас же! – подытожил Фарбаутр. – В режиме марш-броска!

И ринулся было к двери, не тратя слов на завершение совещания. Но тут взвился на дыбы начальник штаба: поднять два батальона ради поимки одного человека?!

Фарбаутр резко обернулся.

– Мне не нужно его ловить – с ледяным спокойствием ответил он.

«Уже хотя бы потому, что этого ждёт Птичник. Который предоставил информацию сразу, без всяких условий» – добавил себе в мыслях.

Что ясно говорило: Птичник ведёт свою игру.

Да только вот играть в неё Фарбаутр не собирался. И едва прочитав записку, сходу решил: установить за курьером лишь слежку. Выяснить, кого он посетит, и – самое важное – куда пойдёт потом дальше.

Оберст-лейтенант упорствовал: если конечная цель курьера более-менее известна, то почему не разместить наблюдателей у этих трёх деревень?

Фарбаутр терял терпение. Во-первых – не факт, что курьер направляется для личной встречи к означенным магам! Возможно, он идёт, чтоб заложить для них груз в лесу – в тайнике, в условленном месте! Само его появление здесь утром, а не ночью, намекает на подобный вариант. Зачем ему соваться в населённый пункт при свете дня? Это – во-вторых!

Процедив контраргументы, он глянул на начальника штаба – жёстко, исподлобья, чтобы уже заткнуть – время уходило.

Но, оберст-лейтенант – тёртый, битый, прошедший Первую мировую войну – не отступил от волчьего взгляда. У него была своя правда. Два батальона, которые требовал Фарбаутр, он мог выделить только из числа отдыхавших после дежурства бойцов. Сменившихся с суточной охраны ж\д-полотна.

Сдавив металлический жезл в опущенной руке, Фарбаутр проскрежетал начальнику штаба, что его солдаты вольны покинуть лес тотчас, как курьер будет замечен.

Итогом этих препирательств стала потеря семи минут.

Из-за того что он – офицер Аненербе, добывающий магическую мощь для военных нужд – сам не имел абсолютной власти! Не мог безраздельно повелевать в силу невысокого звания. Армейская система не наделяла его особым статусом. Она признавала лишь старшинство погон, петлиц и нашивок. С чем приходилось мириться, до треска стиснув зубы. Во всяком случае – пока.

Бросая взгляд на часы, Фарбаутр ураганом влетел в свою комнату. На выдвижение всех подразделений в лес он дал 15 минут, и сам сейчас едва успевал экипироваться.

Выдернув из шкафа тонкую камуфляжную накидку-блузу, Фарбаутр натянул её поверх формы. Здесь же, в нижнем ящике всегда стоял наготове набор сухого пайка. Фарбаутр схватил три комплекта – примерно на десять-двенадцать суток – быстро побросал в ранец. Как бы ни пошли события дальше, он намеревался следовать за курьером до конца. Хоть даже и в одиночку. Человек из «Фемады» стоил любых рисков.

Два батальона в течение полутора часов замкнули в тумане кольцо вокруг деревень, где жили маги.

Фарбаутр устроил командный пункт у нагромождения валунов, покрытых зелёным мшистым ворсом. Ординарец – юный солдат – маячил с его ранцем позади.

Здесь же расположились и командиры батальонов – два майора. Можно было догадываться, какой инструктаж провёл им начальник штаба – офицеры контактировали с Фарбаутром строго по необходимости, выпячивая разницу в чинах. Словно, звания наделяли их какой-то силой сами по себе.

Будь воля Фарбаутра, он давно бы отказался от мундира, как от имени и титула ранее. Но – действительность была такова, что в условиях войны офицерский чин всё же давал невеликую толику власти. Столь необходимую для поиска и обретения подлинного сверхъестественного могущества. После чего, все эти условные регалии и статусы окончательно потеряют для него всякую ценность. А напыщенные майоры, полковники и генералы с фельдмаршалами будут обращаться к нему ровно так же как сегодня подчинённые солдаты и полицаи: господин Фарбаутр!

К исходу второго часа один из майоров принял сигнал о появлении курьера. И с издевательской вежливостью спросил, обернувшись к Фарбаутру:

– Мы можем снимать оцепление, герр гауптшурмфюрер?

– Тем более, туман почти рассеялся. Надеюсь, ваши люди дальше справятся сами? – иронично добавил второй.

Фарбаутр смерил обоих взглядом, прогнав по скулам желваки. И того и другого ситуация явно забавляла. Об этом говорили их смеющиеся глаза.

– Действуйте, согласно полученным предписаниям! – жёстко рубанул он, пройдя мимо, и двинулся в чащобу.

И сразу же забыл об этих остолопах, едва они остались за спиной.

А впереди – метров через триста – у сосны возникла фигура первого солдата из роты СС. Знаками он указал Фарбаутру, что курьер движется на юго-запад. Его конечная цель по заданному направлению была пока непонятна.

Жестом велев бойцу оставаться на месте, Фарбаутр бесшумно заскользил меж деревьев дальше – к следующему по курсу наблюдателю. А от него – к третьему, четвёртому, углубляясь в лес, чтоб подобраться максимально близко к курьеру. И оказавшись с ним один на один, повести самостоятельную слежку. В крайнем случае, взять с собой ординарца. Тихий, почти невесомый, благодаря щуплому росту, он неотступно крался с ранцем позади.

К сожалению, среди полицаев таковых не оказалось. Кто-то неуклюже хрустнул ветвями, или раньше времени высунулся из куста, и операция пошла прахом. Лес огласился рёвом, топотом и криками. А затем – стрельбой.

Фарбаутр гаркнул ближнему солдату передать приказ по цепочке: курьера брать живым! И с холодной яростью рванул камуфляжную накидку, разодрав её пополам одним махом. Не глядя швырнул как тряпку, ординарцу под ноги. И оказавшись вновь в привычной форме, отщёлкнул чёрный жезл от кобуры.

– Гнать его ко мне! В мою сторону! – крикнул он в лесное пространство.

С сотни метров Фарбаутр надеялся свалить курьера электрическим разрядом.

Ближайший солдат СС кивнул, и передал распоряжение дальше по цепи. Через минуту оно дошло до Бородача.

Но, по неуклюжим действиям полицаев, беглец очевидно понял, что его гонят в ловушку. И стал всеми силами прорываться к реке.

Выстрелы захлопали почти бесперебойно. Не зная иных способов отсечь курьеру пути, полицаи пытались пулями сменить ему направление.

А затем, грохнул взрыв.

Фарбаутр замер: у полицаев не было гранат. А солдаты СС держались вдалеке от погони. Да и не стали бы работать так грубо и опасно. Неужели курьер подорвал сам себя?

Миг спустя раздался новый взрыв. Лес огласился дикими истошными воплями по-русски. Фарбаутр облегчённо выдохнул. Стоило предвидеть что курьер – а тем более из «Фемады» – будет хорошо вооружён.

– Передать приказ ещё раз! – велел он командиру роты СС. – Брать русского только живым!

Оберштурмфюрер продублировал его слова унтер-офицеру. Тот нырнул в лесную гущу. И там сразу же началась какая-то адская чертовщина. Весь её удар приняли на себя полицаи.

Рота СС благоразумно стояла в тылу.

Сначала на полицаев с треском обрушились деревья. Одно из них неведомая, чудовищная сила швырнула в реку. Потом, вновь загремели взрывы – и с такой частотой, словно лес обстреливали десятки миномётов. Простой смертный был неспособен так быстро разбрасывать гранаты.

И тем не менее, как мельком издали увидел Фарбаутр – крушил, громил, рвал, метал, и сеял хаос именно беглец – резким взмахом руки. В которой сжимал непонятное нечто.

Разглядеть предмет Фарбаутр не успел – Бородач подстрелил курьера.

И тот, напоследок, взметнул настоящий смерч, торнадо.

Гигантскую стену пыли и земли, поглотившую ближайшие сосны и ели! Завесу, чтобы попробовать скрыться – как в тот момент подумал Фарбаутр. Уже много позже, во время обыска он понял: нет, чтобы спрятать своё загадочное оружие.

Фарбаутр, ледяной снаружи, кипел весь внутри. Первым его порывом было – выбить у русского ответ прямо здесь. И неважно – током, или зубодробительной силой – но узнать, а лучше найти и получить ту мощь, которой он разворотил огромный кусок леса и покалечил полтора десятка полицаев.

Однако русский сразу дал понять, что говорить не станет. И Фарбаутр, глядя на его блаженную улыбку, поверил. Он будет дурачиться сквозь боль и кровь, насмешничать и плести откровенную чушь, а секрет не выдаст. И холодная ярость Фарбаутра лишь сильнее подхлестнёт беглеца.

Протяжно выдохнув, Фарбаутр взял себя в руки, и постарался унять нетерпение, остыть, начать мыслить трезво.

Не ко времени разрядившийся жезл окончательно привёл его в чувство. А голос разума удержал от замены батареи прямо здесь, на месте, укорив: завёлся, как мальчишка! Где подход профессионала?!

Скрипнув зубами, Фарбаутр велел доставить пленника в штаб. И поспешил на лесную дорогу, к машине.

Весь обратный путь он размышлял о мотивах Птичника, чей план-таки удался, и курьер оказался схвачен. Но, зачем это Птичнику? Ведь он же точно знал, кто такой Фарбаутр. Не зря наблюдал через голубя двое суток. И должен был понимать – офицер Аненербе использует любые методы, чтобы вытянуть у пленника информацию. Особенно, когда в руки попал человек из «Фемады». Неужели Птичника не пугает разглашение тайн и секретов?

«Или же… – Фарбаутр подозрительно сузил глаза – Или же это способ передачи дезинформации…»

Пленник вполне может быть напичкан ложными сведениями, дабы направить Аненербе в нужную магам сторону. Заставить Фарбаутра действовать, как им выгодно.

«Вот только здесь их ждёт прокол…» – спокойно отметил Фарбаутр в мыслях.

В полчаса он домчался до расположения полка, и войдя в свой кабинет, сразу кинулся к сейфу. Набрав комбинацию и дождавшись двух щелчков, открыл. Извлёк деревянный короб, сняв с крышки фотографию Элли.

Нужный Фарбаутру препарат хранился в верхней секции, в жестяном пузырьке с чёрной, каучуковой пробкой. Внутри бултыхнулась лёгкая жидкость.

Из ниши в стене – за квадратной панелью – Фарбаутр достал штатив и мерный стаканчик.

Вынув пробку из флакона, он сжал её двумя пальцами. И выдавил из резины, как косточку из вишни, другую пробку, древесную, поймав на ладонь. Снова заткнув ею пузырёк, Фарбаутр встроил его в держатель на штативе. Перевернул флакон закупоренным горлышком вниз. И подставил стаканчик.

Флакон содержал в себе экстракт корня скополии – мутноватой водицы. Но, пройдя сквозь пробку из дерева заккум, она превращалась в зелье кристальной прозрачности, именуемое – анакрис.

Введённый человеку в кровь, этот препарат заставлял правдиво отвечать на любой вопрос. Если курьеру из «Фемады» есть что скрывать, анакрис в одну секунду выведет на чистую воду.

Однако, поддавался ему лишь ослабленный организм, уставший. Ещё лучше раненый. Или подвергшийся эмоциональной встряске.

Сквозь древесину пробки просочилась первая чистая росинка, капнув в стакан. Фарбаутр глянул время. Курьера должны привести через два, два с половиной часа. Порядком измотанного до нужного состояния для допроса через анакрис. К тому моменту его как раз наберётся нужное количество – 5 миллилитров.

Фарбаутр сел за стол. И – задумчиво глядя, как из пробки набухает вторая алмазная капля, принялся свинчивать рукоять-аккумулятор у металлического жезла. Пальцы словно работали сами по себе – не отвлекая от размышлений о курьере…

Даже если «Фемада» использовала его втёмную… Даже если он сам не знает, что является носителем ложной информации, то в одном будет точно полезен – с помощью анакриса выдаст своё загадочное оружие. А это уже немало.

Руки – так же споро и привычно – прикрутили к жезлу новую батарею.

Пленника доставили гораздо раньше – через час с лишним. Оберштурмфюрер доложил, что русский потерял сознание, и его пришлось везти в телеге, а не гнать пешком, как приказывал Фарбаутр. Беглец вот только сейчас и очнулся.

Фарбаутр вышел в вестибюль – посмотреть через окно, в достаточном ли состоянии пленник для воздействия анакриса?

Полицаи уже сняли ремни с рук и ног курьера, и тот растирал запястья, с интересом осматривая территорию вокруг.

– А обед у вас когда? – жизнерадостно спросил он.

Полицаи в недоумении переглянулись. Бородач хмыкнул:

– У нас: уже. А когда у тебя, и будет ли вообще… – с иронией пожал плечами.

Фарбаутр ринулся обратно в кабинет. Глянул на стакан – анакриса набралось едва-едва, чтоб покрыть донышко. Но, дольше ждать он не мог. Организм русского, определённо, приходил в норму, и скоро зелье вообще не окажет на него воздействия. Не говоря уж о том, что и сам анакрис через короткое время перебродит, превратившись в огненную кислоту.

Фарбаутр снял трубку и велел дежурному:

– Санитара сюда!

И когда тот буквально вбежал в кабинет с медицинским чемоданчиком, резко придвинул ему через стол мерный стакан, закрытый крышкой. А сам порывисто встал, и надевая чёрные перчатки, двинулся к двери, бросив на ходу:

– За мной!

Он стремительно прошёл по коридору, и спустился в тюремный подвал. Санитар семенил позади, сжимая чемоданчик и стакан, на дне которого искрилась кристальная жидкость, словно частица ручья.

Охранник при появлении Фарбаутра вытянулся во фрунт, щёлкнув каблуками. Начальник караула сообщил:

– Поместили в третью камеру, господин Фарбаутр!

Фарбаутр повернулся к санитару.

– Обработать его рану вот этим! – подбородком указал он на анакрис. – И больше ничем!

Санитар с опаской посмотрел на дно стакана, и тихо кивнув, направился к третьей двери. И теперь уже Фарбаутр пошёл за ним следом, собираясь подождать в соседней камере.

Пленник, конечно, расслабится, увидя санитара. И уж никак не заподозрит, что под видом медицинской помощи ему дают колдовское зелье. Если только санитар не ввалится в камеру прямо со стаканом в руке.

– Стоять! – тихо рявкнул Фарбаутр ему в спину, и тот испуганно замер. – Убрать стакан в кейс!

Санитар неловко затоптался, видимо, соображая как это сделать с обеими занятыми руками. Наконец, догадался поставить чемодан на пол, и опуститься на корточки.

Конвоир возле камеры тонко усмехнулся манипуляциям санитара. И – по отработанной привычке открыл глазок двери, заглянув внутрь.

Фон Зефельд как раз сейчас добрался до его рапорта, словно переместившись в следующее тело.

Откинув крышку глазка, конвоир увидел пленника, который – хитро ему подмигнув – достал из кармана щепотку чего-то бурого, похожего на табак. И мигом сунул её в рот.

Конвоир отшатнулся, суматошно вскричал:

– Чёрт! Он принял яд! – и сдёрнув с ремня связку ключей, воткнул один из них в замок, рывком провернул, но открыть не успел.

Дверь вышиблась мощным ударом изнутри, отшвырнув конвоира, как куклу. Фарбаутр инстинктивно метнулся в сторону, чуть не упав от ураганной воздушной волны.

Из камеры стремительным броском вырвалась тёмная, тонкая гибкая тень – пленник. Казалось, он сейчас врежется в стену. Но, русский оттолкнулся от неё ногой, и – подлетел вверх, как мячик. Широким прыжком он перемахнул через санитара, и едва коснувшись пола, вновь взмыл к потолку. И буквально побежал по воздуху, не касаясь земли, отскакивая влево–вправо от стен и дверей камер – к выходу из подвала.

Фарбаутр, опомнившись, бросился следом, отщёлкнув на бегу жезл от кобуры. С грохотом сбил-разбил подвернувшийся чемоданчик санитара – под сапогами треснули десятки ампул, блистеров, и стакан с анакрисом, плеснув лужицу на пол.

Беглец огромными скачками уже достиг конца коридора – решётки перед лестницей тогда ещё не стояло. Ошарашенный охранник, дико выпучив глаза, схватился за автомат. Начальник караула судорожно дёрнул затвор пистолета.

– Не стрелять! – заорал Фарбаутр.

Беглец на лету врезал охраннику в лоб каблуком. Другой ногой саданул начальника караула в грудь. Их фигурки разметались в стороны, как кегли. Беглец же вспрыгнул сразу на третью ступеньку и рванул ракетой вверх, исчезнув из виду.

Фон Зефельд отбросил рапорты охранника и начальника караула, и схватил доклад дежурного в вестибюле.

Услышав в подвале грохот и крики, дежурный выскочил из-за стола, и побежал к тюремной лестнице. Оттуда – снизу, взлетела чёрная тень, мелькнув перед глазами, как стрела дальше ввысь, к потолку. Дежурный вскинул голову, в долю секунды узрев беглеца, который – там, в высоте – шарахнул стопой по стеклянному плафону.

Светильник взорвался фейерверком осколков. Дежурный едва успел пригнуться, укрывшись руками. На спину, плечи и затылок обрушился звенящий, острый, режущий дождь. Сквозь хрустальный звон донёсся звук удара по входной двери вдали.

Вынырнув из подвала, Фарбаутр уловил лишь краткий миг, когда русский скрылся за дверной створкой. Яростно отпихнув дежурного – тот упал ладонями на битое стекло – Фарбаутр помчался за беглецом на улицу.

Распахнув дверь, он увидел с крыльца, что русский уже в центре школьного двора. От ворот и калитки к нему бежали два постовых солдата, срывая с плеч автоматы.

– Схватить его! – что есть сил, крикнул им Фарбаутр. – Живым!

Боец слева замахнулся автоматом, как дубиной. Но, русский сделал быстрый кувырок, увернувшись от удара, и попутно сгрёб обеими руками по горсти песка. Вскочив снова на ноги, он подлетел над головами солдат, резко раскинул руки в стороны и метнул каждому в лицо россыпь песчаной пыли. И тот и другой схватились за глаза. Один взвыл, выгибаясь. Второй завопил, рухнув на колени.

Беглец же, оттолкнувшись от земли носками, с места перемахнул через двухметровый сетчатый забор.

Фарбаутр вскинул жезл на русского, как указку. Но, сообразил, что весь электроразряд уйдёт в сетку рабицу, и ринулся с крыльца, устремившись к калитке.

Русский вновь совершил толчок вверх – метра на три, не меньше. Пролетев по дуге, спрыгнул на кабину армейского грузовика, с жестяным громыханием. Оттуда подскочил опять, ещё выше, и твёрдо врубился ногами в бетонную площадку перед железнодорожным полотном. Оглянувшись на бегущего к нему Фарбаутра, он дёрнулся телом вперёд – для короткого разбега. Но, наконец, сказалась его рана. Русский отчаянно захромал, пересекая рельсы. Споткнулся, подломив колено, и едва не упал на другой стороне, ткнувшись ладонью в грунт. Однако, тут же, быстро обернулся, и не разгибаясь пульнул в Фарбаутра камнем.

Фарбаутр отбил его жезлом – с металлическим звоном брызнули искры. Машинально зафиксировал вмятину на чёрном корпусе – придётся менять! И наверняка, не обошлось без повреждений внутри!

Беглец, воспользовавшись секундным замешательством, вновь подпрыгнул – прямо с колена в неестественную высь. Через десяток метров – прямой как штык – спикировал ногами на штабель ящиков. Пружинно оттолкнулся от самого верхнего, взвившись в небо. И – перескочил на гору щебня, с шумом съехав по осыпавшемуся склону. Впереди грозно чернела гигантская крепостная стена с вышками до облаков. Беглец петляюще понёсся к ней воздушными скачками.

Фарбаутр лихорадочно огляделся на бегу – территория пустовала.

«Обеденное время! Вот к чему он задавал вопрос!» – запоздалой вспышкой озарила догадка.

Оживление было лишь у подножья стены, и наверху – в проходах меж башен, откуда, конечно, прекрасно видели беглеца.

Но – русский, не сбавляя темпа упругих прыжков, по прежнему летел на циклопическую преграду: уверенно, упорно. Словно намеревался и её перескочить одним махом, как через школьный забор.

Он и правда рванул в вышину изо всех сил, с шумом и ветром пронёсшись над кучкой спешивших к нему караульных. Те изумлённо вскинули головы, следя за траекторией его полёта. Беглец вонзился в стену руками и ногами, словно когтями, на высоте метров двадцать от земли.

Фарбаутру на миг показалось, что русский сейчас как ящерица заскользит по вертикали.

Но, беглец неуловимо весь поджался. И снова прыгнул вверх по стене, где ухватился пальцами за щели меж досок, сколоченных внахлёст. Тут же в одно мгновение его тело опять легко и невесомо взлетело ещё на несколько метров выше. А оттуда тотчас последовал очередной мощный прыжок – к зубчатой крепостной вершине.

Караульные у подножья наперебой защёлкали затворами, разом вздёрнув автоматные стволы.

– Отставить! Опустить! – прокричал Фарбаутр, кидаясь к лестнице ближайшей башни.

– Мы направим его пулями прямо на них! – один из караульных указал пальцем ввысь, на солдат, с обеих сторон бежавших по проходу от башен.

– Опустить!!! – в бешенном исступлении, оглушительно взорвался яростным рёвом Фарбаутр, заставив караульных в испуге отшатнуться.

И не мешкая, помчался по дубовым ступеням вверх.

Даже если стрелки и не заденут русского, велик был риск, что он сорвётся от вибрации пулевых ударов по доскам. А падение с высоты 60 метров – гарантированно смерть.

И воскрешать его призрачным дымом будет бесполезно.

Русский лишь повторит прыжки и кульбиты своего последнего, предсмертного часа.

Задыхаясь, Фарбаутр скакал по дощатым пролётам.

Оставался шанс настичь беглеца в верхней части стены, в проходе меж башен. И стреножить током, когда схлестнется с часовыми, пусть даже из-за этого под молнию попадёт кто-то из своих.

Фон Зефельд добрался до последних рапортов – солдат с вершины крепостного сооружения. Беглец взмыл перед ними, как огромный нетопырь. Ближний пехотинец рывком схватил его за корпус. Но, русский тоже вцепился в солдата руками, и – вместе со своей жертвой сиганул через бруствер, за пределы цитадели.

Часовые кинулись к ограждению, глянув разом вниз.

Беглец – едва перевалившись – сразу отпустил солдата. Тот с истошным криком пролетел вдоль отвесной стены, и ударился об затвердевшую насыпь.

А русский, оставшись без груза, сам собой повис в воздухе. И медленно, будто на парашюте, спланировал наземь.

Фарбаутр с тяжёлым топотом выскочил наверх. Перед ним – по ту сторону крепости, далеко, сколь хватало глаз, раскинулась вырубка – долина сотен круглых, плоских пней – на полкилометра, до самой границы ещё нетронутого леса. Словно, гигантский пульт с мириадами внушительных кнопок.

Беглец – неестественно широкими бросками – пересекал это мёртвое поле, устремившись к лесной опушке.

Солдаты, замерев, молча смотрели на бегущую фигурку беглеца. Никто не порывался стрелять ему вслед. Это не имело смысла. У Фарбаутра опустились руки – пространство лесной вырубки было плотно заминировано. Проходы знали лишь сапёры, да и то, каждый взвод – только строго свой участок. Солдаты завороженно, как под гипнозом, ждали неминуемого взрыва. Вот-вот, ещё толчок, прыжок – и должно бахнуть!

Фарбаутр не отрываясь, следил за беглецом вместе со всеми. Кулак в бессильном бешенстве сжимал железную ручку чёрного жезла.

Позади раздался грохот сапог, но никто не обернулся. За спиной Фарбаутра возник запыхавшийся командир роты СС. И тоже застыл, увидя русского вдали.

Беглец играючи порхал с пня на пень, легко достигнув середины смертоносной полосы. Солдаты в полном изумлении, недоверчиво переглядывались друг с другом. Один вдруг резко ткнул пальцем в фигурку беглеца, летевшего к очередному пню:

– Там мина! Внутри! Я знаю!

Но, русский, едва коснувшись пня носком сапога, снова подскочил плавно ввысь. Солдат поперхнулся, вылупив глаза.

– Там же точно мина… – пролепетал он.

– Там везде мины – отозвался другой караульный.

Беглец же в два-три упругих прыжка преодолел остаток поля и юркнул меж сосновых стволов в лес…

Фон Зефельд сложил прочитанные рапорты в пачку.

– Это тот бурый порошок прыгуном его сделал! – констатировал он. – Наверно, что-то тонизирующее, бодрящее. Дающее силы.

«И позволяющее, когда надо, держаться в воздухе, как на воде – добавил мысленно Фарбаутр – Потому и не сработали мины…»

Фон Зефельд мотнул головой с усмешкой:

– Хм… щепотка в кармане… Плохо обыскали, значит! Как он в лесу-то от вас ещё не ускакал?

«Потому, что лес и помешал – мрачно понял Фарбаутр ещё там, на стене – Скученность деревьев не позволяла прыгать вдаль. А паутина веток – ввысь! Использовать этот порошок в лесу, видимо, было всё-равно, что гнать в спортивной машине по дремучим дебрям».

Но, ускакать он намеревался… Фарбаутр вспомнил беглеца, рвавшегося к реке – явно перепрыгнуть. И пожалуй, удалось бы. Если б не подстрелили.

А доставив в подвал – расслабились. Да ещё и отдохнуть позволили в дороге! Дали осмотреться, и прикинуть шансы. А он только и ждал, когда развяжут руки-ноги… Ну, а дальше – дерзость, внезапность и магическая сила – идеальная тройка-упряжка коней для побега.

«Чёрт бы с ней, с этой «Фемадой», надо было убить его прямо там, у реки! – ожесточённо подумал Фарбаутр, стоя на крепостной стене. – И применить «Последний час разума». Чтоб показал, куда спрятал оружие».

Фарбаутра, вдруг, словно прострелило: а ведь русский сейчас в лесу и должен побежать обратно – к реке!

Он порывисто обернулся к командиру роты СС.

– Пять человек из взвода разведки! Отправить к месту захвата! Сейчас же! Опередить русского! Залечь там и ждать! Брать, когда найдёт своё вооружение!

Оберштурмфюрер кивнул и бросился вниз. Как быстро бы русский не передвигался – усталость, ранение, и плотный частокол деревьев всё же замедлят его темп. И разведчики на машине должны успеть прибыть в заданный сектор раньше.

Фарбаутр хмуро посмотрел на тёмную чащу вдали. Быть может, русский ещё нарвётся на сигнальную растяжку, и взлетевшая ракета укажет его местоположение. Тогда беглеца смогут поймать лесные патрули. Но это вряд ли. Скорее всего, русский будет следовать поверху – по древесным кронам – до самой реки, минуя все наземные ловушки.

Фарбаутр яростным хлопком прищёлкнул жезл к кобуре.

Спустившись снова в тюремный подвал, он исследовал линзой бетонный пол камеры, где держали беглеца. Дюйм за дюймом, вплоть до углов, затянутых паутиной. Но – не нашёл ни крупинки бурого вещества, похожего на табак.

Санитар в коридоре обрабатывал ушибы конвоирам.

Начальник караула, откровенно мандражируя перед Фарбаутром, коряво пытался оправдаться. Фарбаутр оборвал его взглядом исподлобья, и ткнул пальцем на пост охраны у ступеней:

– Установить решётку! Срок – сутки!

И с резиновым хлопком сдирая с рук чёрные перчатки, стремительно покинул тюремный блок. Ибо, на подходе были новые проблемы.

По полку уже ползли едкие насмешки: СС упустили «языка»! Прямо из-под стражи!

Скрыть столь позорный провал от штаб-квартиры – даже находясь в глухом лесу – не получалось. Все смежные службы полка, а армейское руководство подавно, немедленно доложат о происшествии выше, в штабы – каждый своему начальству. И «Аненербе», по цепочке, тоже узнает о ЧП.

Приходилось действовать на максимальное опережение.

Фарбаутр велел всем свидетелям побега написать рапорты в двух экземплярах. Сам же, экстренно связался с отцом.

Бригадефюрер Герхард фон Зефельд говорил устало, но сухо. Как и всегда в последнее время.

– Что это был за прыгун? – спросил он сразу после приветствия, и Фарбаутр раздражённо выдохнул, едва не сломав телефонную трубку в кулаке: в штаб-квартире уже всё знали!

Как следовало из краткого пояснения отца, командир полка телеграфировал в Берлин почти тотчас, стремясь упредить обвинения в своей адрес. Ведь русского упустили в том числе, и военные – караульная служба на стене.

Полковник уверял, что этого бы не произошло, если б Фарбаутр не мешал поимке, запрещая открывать огонь. А кроме того ни охрана, ни командование не были предупреждены о том, что офицер Аненербе доставил на территорию части объект со сверхъестественными способностями! Что – в свою очередь – несомненно, создало угрозу для всего полка! Поэтому, впредь, полковник просит, настаивает, даже требует, чтобы Фарбаутр держал его в курсе своих операций, и…

– …И так далее… – сумрачно закончил отец, и снова повторил: – Кто это был такой?

Фарбаутр на миг замер. И в следующее мгновение решил: не говорить про «Фемаду». Даже отцу. А в рапорте Аненербе и тем более. Не хватало, чтоб для дальнейшей разработки из Берлина прислали целую оперативную бригаду. Которой и достанутся все лавры.

Если «Фемада» действительно существует – заполучить её секреты должен только он! Напавший на след.

– Это был один из магов – ответил Фарбаутр отцу. – С неизвестным нам оружием большой убойной силы.

Умолчать о взрывах и вырванных деревьях он не мог, поскольку об этом обязаны были доложить в Управление имперской безопасности офицеры из роты СС. И – скорее всего – уже доложили. Да и полицаи, наверняка, отчитались в комендатуре и гестапо.

Фарбаутр сжато пересказал отцу о лесном происшествии, стараясь, сколь возможно, занизить важность случившегося. Да, незнакомец фигура загадочная, так Аненербе и создано для изучения магических тайн. Поэтому, инцидент с побегом хоть и досадный, но отнюдь не катастрофа. Меры для поимки русского уже приняты, ситуация полностью под контролем.

Отец дал в ответ пару стандартных наставлений: во всём внимательно разобраться; учесть ошибки и просчёты; и главное – не конфликтовать с командованием полка. На том их холодный, отчуждённый разговор и завершился.

В душе Фарбаутра ничто не шевельнулось. Хочет отец обижаться, пускай. Главное, чтоб прикрыл перед руководством.

А вечером с узла связи прибежал радист: отец сам вызывал Фарбаутра, срочно!

Едва Фарбаутр взял трубку, отец велел ещё раз, и – подробно, описать бойню в лесу. Голос его был тревожным, беспокойным.

Днём он обсуждал проблему Фарбаутра с начальником отдела Аненербе – Зондеркоманда «h». И тот, услышав о десятках взрывов без осколков; о переломленных пополам стволах сосен; о дереве, с полсотни метров заброшенном в реку – показал бригадефюреру папку: донесение из Чехословакии.

– Неделю назад похожее случилось в Чески-Крумлове! – говорил теперь Фарбаутру отец. – Напали на наш конвой, который вёз захваченную ведьму. Тоже были вырваны деревья с корнями. И гремели взрывы как от гранат! И никаких осколков, и следов от взрывчатки! А вчера там на контакт вышел маг, пообещавший передать нам это оружие.

И прозвучало имя – Томаш Горак.

У Фарбаутра бешено заколотилось сердце – значит, Аненербе его опередило, получив тот таинственный, мощный артефакт?

Но, через минуту сердцебиение пошло ровнее. Ибо, отец сообщил, что маг-перебежчик оказался бесполезен ввиду произошедшего на него покушения. Видимо, собратья-колдуны пытались ликвидировать отступника, как и ранее других.

– Пытались? – уцепился Фарбаутр за слово. – То есть, он ещё живой?!

– Живой… – глухо ответил отец. – Но, ничего не помнит, и не соображает.

– Скрой его от всех! – перебил Фарбаутр. – Убери даже фотографии из агентурного дела! Наложи секретность! Высшую степень! И пришли ко мне! Транспорт я обеспечу!

Отец на том конце провода умолк ненадолго, а затем, с осторожностью спросил, понизив голос:

– Сын… ты что-то знаешь?

– Узнаю! – рубанул Фарбаутр и оглянувшись по пустому помещению узла связи, тоже тихо добавил. – Это нужно для нашего ближнего круга.

В трубке раздался прерывистый выдох. Видимо отец там, в Берлине, тоже кинул взгляд по сторонам.

– Чеха привезёт твой брат – придушенно сказал он.

Не теряя времени, Фарбаутр нанёс визит начальнику отделения гестапо. И поставив на стол пузырёк мёртвой воды, договорился надавить на командира полка – дабы тот выделил транспортный самолёт в распоряжение СС.

Ещё через час с полевого аэродрома взлетел «Юнкерс», взяв курс на Берлин. Вместе с ним Фарбаутр отправил в штаб-квартиру Аненербе копии рапортов и свой отчёт о событиях сегодняшнего, сумасшедше длинного дня. Полным завершением которого стал доклад командира роты СС: беглец к реке не возвращался! Во всяком случае, разведчики не обнаружили свежих следов. Но, заняв позиции, остались на месте. Может, русский задумал наведаться, когда стемнеет. А сейчас – отлёживается где-то в гуще Котельского леса.

Либо, раненый, обратился за помощью к кому-то из тех четверых магов в деревнях! Возможно, имеет смысл провести там обыски. Но, Фарбаутр сразу же отмёл эту идею. Беглец в первую очередь должен предусмотреть такой вариант, и вряд ли сидит в чьём-то подвале.

В крайнем случае, колдуны могут спрятать его у соседей, или поблизости в лесу.

А если и так, то нужно точно знать, в какую деревню ехать. Или, нагрянуть ко всем четверым магам сразу. Если проверять поочерёдно, они успеют предупредить друг друга и перепрячут курьера. У Фарбаутра же нет возможности накрыть и обыскать все три селения разом, включая окружающий их лес. Начальник штаба второй раз навстречу не пойдёт, не выделит людей – ни батальон, ни роту.

Конечно, через Бородача Фарбаутр приказал деревенским осведомителям наблюдать за ведьмами и колдуном. Но не особо надеялся на результат – беглец, всё же, крепкий орешек, чтоб попасться так просто.

Полночи Фарбаутр осматривал его сброшенную в лесу телогрейку, распотрошив вдоль и поперёк, прощупав все швы, перебрав ватный наполнитель. И ничего не нашёл – хоть, в общем-то, того и ожидая. Будь в ней что ценное, русский вряд ли бы её скинул.

Да впрочем, у курьера не оказалось и вещей, совсем уж обязательных для выхода на задание. Тем более – в лес. Ни ножа, ни часов. Как он ориентировался во времени? Особенно, если назначал кому-то встречи в чащобе.

С другой стороны, часы способны многое рассказать о своём владельце. Поэтому, не исключено, что русский швырнул их в ручей – там, где снял телогрейку…

Утром от отца пришло сообщение: самолёт прибыл в Берлин, и брат вылетел на нём в район Чески-Крумлова.

Русский же у реки так и не появился. Ни за эти, ни за следующие сутки.

Однако, Фарбаутр продолжал держать засаду, допуская, что беглец мог разгадать ход его мыслей. И вполне вероятно, сейчас просто берёт на измор. Ждёт, когда наблюдение рано или поздно, всё же снимут.

Но, Фарбаутра устраивала эта тактика. Нужно было, чтоб русский не обшарил берег до того, как привезут чеха. У которого Фарбаутр намеревался любым способом вытянуть сведения о таинственном оружии.

Он перевёл взгляд на подставку для жезла, где лежал тонкий обломок указки. Теперь, когда план удался, можно ехать к реке. И проводить там обыск со знанием дела.

Фон Зефельд поднялся с дивана, плюхнул стопку рапортов ему на стол, кивнул на верхний лист – отчёт самого Фарбаутра о деле:

– А этот твой оперативный источник не может сообщить про русского ещё раз? Или, хотя бы дать наводку.

У Фарбаутра перед глазами – на миг – возникла записка, превратившаяся в чернильную кашу. И раздражённый выдох прорвался сам собой. Фон Зефельд иронично кивнул.

– Ясно, понятно. Информатор анонимный, и у тебя с ним односторонняя связь.

Фарбаутр сгрёб рапорты, и жирно зачеркнув последнего «Густава», протянул брату мамино письмо.

– Отдашь обратно.

Фон Зефельд взял листки, обильно усеянные чёрными кирпичиками закрашенных слов.

– Твой обычный ответ?

Игнорируя укоризненный взгляд фон Зефельда, Фарбаутр снял телефонную трубку – прямая линия с дежурным – кратко бросив:

– Ко мне!

Фон Зефельд плавно помахал в воздухе письмом, чтоб подсохли чернильные прямоугольники среди текста.

– Мама всё равно не станет звать тебя иначе. Ты её знаешь – заметил он.

«Значит, и мои ответы будут неизменны!» – в мыслях припечатал Фарбаутр.

Вошёл дежурный, замерев в проходе.

– Оповестить оберштурмфюрера Шенка и русских! Завтра поисковая операция в лесу! Выезд в семь часов утра! – распорядился Фарбаутр.

Дежурный кивнул – быстро и чётко. Фарбаутр мотнул головой на фон Зефельда.

– Разместить унтерштурмфюрера на отдых. Подать ему ужин.

– Будет сделано, господин Фарбаутр! – отрапортовал дежурный, и оживившись, повернулся к фон Зефельду: – Есть медвежатина! Хотите попробовать?

– Отведать в России русского медведя?! – воскликнул тот. – Конечно!

И посмотрел на Фарбаутра.

– А ты? Так по-прежнему на ночь ничего и не ешь?

Фарбаутр, не удостоив его взглядом, перебирал бумаги

на столе – сортировал рапорты, сложенные фон Зефельдом в стопке как попало.

– Господин унтерштурмфюрер! – дежурный распахнул дверь, приглашая фон Зефельда следовать за ним.

И слегка отшатнулся – на пороге стоял связист.

– Господин Фарбаутр! Сообщение из Чески-Крумлова! – доложил он.

Фарбаутр за столом резко подался вперёд. Фон Зефельд тоже весь подобрался. Связист оглянулся на дежурного, и тот по знаку Фарбаутра покинул кабинет.

– В трактире пусто – процитировал связист. – Хозяева и прислуга скрылись за полчаса до приезда бригады.

– Как?! – вскочил Фарбаутр, опрокинув стул.

– Я не знаю… Всё, что передали… Я записал… – связист протянул ему клочок бумажки. – Там неразборчиво, мой почерк…

Фон Зефельд выхватил у него листок, пробежал глазами.

– Это что ж… Три дня сидели спокойно, а тут – вдруг? Перед самым нашим носом…? – пролепетал он в недоумении.

Фарбаутр яростно стиснул зубы, по скулам прокатились рельефные желваки, грозя лопнуть. Ведь получается, хозяева трактира и обслуга – тоже колдуны, маги, как Горак! И вот – их так бездарно, нелепо, по-дурацки упустили! А возможно, что и Карел был в числе работников пивоварни!

– Кому ты говорил про трактир? – рыкнул он брату. – Кто ещё был с тобой при передаче сообщения?!

И не дожидаясь ответа, жёстко посмотрел на связиста. Тот попятился, испуганно мотая головой.

– Господин унтерштурмфюрер велел мне выйти!

– Я был в комнате один! – подтвердил фон Зефельд.

– Я даже не знаю, о каком трактире речь! – дрожащим голосом добавил связист, чуть не плача.

«Верно…» – вспомнил Фарбаутр. Про «Хмельной трактир» и Чески-Крумлов во всём полку было известно лишь двоим: ему – Фарбаутру, и брату.

Даже будь у колдунов повсюду уши – через животных и птиц, как говорил агенту чех – название города и трактира меж собой Фарбаутр и фон Зефельд вслух не произносили.

– Но, если кто и узнал! Как он успел бы так быстро передать в Чески-Крумлов?! – фон Зефельд нервно скомкал бумажку с текстом в кулаке. – По рации если только…

– Мы бы запеленговали её выход в эфир! – тут же возразил связист.

«У магов есть и другие способы!» – с тяжёлой злобой подумал Фарбаутр, вспомнив фарфорового голубя.

Хотя, птица, конечно, тоже не смогла бы так быстро долететь – буквально, за несколько часов! Но, колдуны, наверняка, располагают и иными каналами связи. В том числе и сверхъестественными, магическими…

Другое дело, что деталей и подробностей они знать не могли. А значит, утечка информации из этого кабинета – маловероятна.

– Кто принял у тебя сообщение в штаб-квартире? – резко перевёл Фарбаутр взгляд на фон Зефельда.

– Отец, лично – удивлённо ответил тот. – Только, он ведь передал потом кому-то дальше. Когда планировал обыск в трактире.

Фарбаутр, будто сдувшись, заторможено поставил стул, и сел, уставясь на ворох бумаг перед собой.

– Ты думаешь, у колдунов в Берлине шпион? – тихо произнёс фон Зефельд, шагнув к столу.

Фарбаутр сделал знак рукой, велев связисту выйти.

Связист тотчас скрылся за дверью. Фон Зефельд же подошёл ещё ближе, тревожно глядя Фарбаутру в лицо.

– Прямо у нас в штаб-квартире?! – прохрипел он.

Фарбаутр поднял на него глаза – холодные, стальные.

– Передай в Чески-Крумлов: осмотреть в трактире каждую бумажку! Каждый кирпич! Всё их пиво на экспертизу! У всех солдат, которые там пили, взять анализы крови!

Фон Зефельд беззащитно заморгал, как ребёнок.

– Иди! – глухо рявкнул Фарбаутр с нажимом.

Помявшись секунду, брат – неловко, деревянно – развернулся, и покинул кабинет, забрав портфель с дивана.

«Вряд ли там конечно, найдут что-то серьёзное – устало размышлял Фарбаутр. – А информатор вообще может быть где угодно. Как в самом сердце Аненербе, на вилле Вурмбах, так и в её чешском отделении…»

Открыв ящик стола, он сбросил туда стопку рапортов.

Пускай шпиона выявляют на месте – в Берлине, или в Праге. Это их упущение, им и разгребать проблему.

Фарбаутру же целесообразнее будет заняться созданием своего собственного оперативного отряда. С полномочиями выезжать в любую точку света, не ставя штаб-квартиру в известность. По-другому провалов, подобных сегодняшнему, не избежать…

Утро выдалось свинцово-мрачным и холодным. Десятки человек – рота СС и полицаи – загружались в три тентовых грузовика на плацу, бряцая оружием, и выпуская морозный пар. Машины бодро урчали в предвкушении дороги. Напротив грузовиков, как командир перед подчинёнными, стоял холёный, породистый «Вандерер».

Фарбаутр стремительно шагал к автомобилю-красавцу, натягивая чёрные перчатки, когда сбоку появился хирург. В белом халате, с кровавыми пятнами на рукавах.

– Я закончил исследование тела – доложил он. – Всё чисто.

Фарбаутр остановился, повернувшись к нему.

– Ни в крови, ни в тканях нет следов какого бы то ни было препарата – сказал хирург. – Там вообще ничего нет, кроме последствий хронического пивного пьянства.

– Кожа на лице? – напористо спросил Фарбаутр.

– Кожа на лице, дыхательные пути – без изменений. Без признаков воздействия чего-либо извне! – чётко и уверенно ответил хирург.

Фарбаутр жёстко сомкнул губы, с резиновым хлопком надев вторую перчатку. Хирург смотрел на него с каким-то странным выражением, смесью брезгливости и осуждения.

– А вот ваша инъекция ему в шею… – покачал он головой. – У него выжжен мозг. Обуглен, как запечённая в золе картошка!

Фарбаутр отвернулся, и последовал дальше, оставив хирурга позади.

Возле «Вандерера» стоял фон Зефельд в чёрном плаще нараспашку. Тень от козырька его фуражки скрывала верхнюю часть лица тёмным провалом, как вуалью.

– Я тоже с вами! – заявил он со звонким азартом.

Через сорок минут машины прибыли на место – изрытый, истерзанный взрывными воронками, лесной берег реки.

За минувшие трое суток, однако, природа постаралась скрыть варварство бойни. Почву густо усеивала золотая листва клёна, берёзы и липы. Сотни ярко-жёлтых чешуек трепетали и на чёрных ветвях, беспрестанно осыпаясь крупным, шелестящим дождём, словно банкноты из щедрого кошелька. Толстые стволы ясеня казались колоннами, поддерживавшими свод гигантской сокровищницы. У их подножья сияли груды золота, ослепляя взор.

На миг возникло ощущение, что сейчас, во мраке дальних сосен вспыхнут рубиновые глаза дракона, охраняющего всю эту сказочную роскошь.

Фон Зефельд вертел головой, осматривая местность.

Солдаты и полицаи, откинув борта грузовиков, спрыгивали наземь. Пока они строились в два ряда, Фарбаутр принял краткий доклад разведчиков: русский не объявлялся.

«Хорошо!» – отметил он в мыслях, и повернувшись к длинной шеренге роты СС и полицаев, воздел в руке тонкий штырь – обломок указки.

– Искать похожее! – Фарбаутр двинулся вдоль строя, чтобы палочку увидел каждый. – Поднимать пласты земли и мха! Раскапывать муравейники и кротовые норы! Смотреть в дуплах, под корнями, и на ветвях! Любой предмет, идентичный этому хоть минимально, немедленно предоставить мне! Выполняйте!

Командир роты СС разбил участок поисков на сектора.

Солдаты и полицаи, с малыми пехотными лопатками, врассыпную разошлись по всем сторонам. Лесное пространство наполнилось шорохом листьев, треском хвороста, и гулким гомоном озадаченных голосов.

Золотой слой лимонных лепестков через полчаса стал вывернутым наизнанку, безобразно грязно-бурым. Вперемежку с разбросанной чёрной землёй и гнилыми сучьями. Среди каковых, однако, не попадалось ничего и близко напоминающего гладкую палочку, или сломанные её половинки.

Оберштурмфюрер Шенк увеличил поисковый круг. Полицаи, в излишнем рвении, и вовсе попёрлись вглубь леса.

Фон Зефельд, поначалу активно включившийся в процесс, очень скоро потерял к нему интерес. И как мальчишка, теперь лазил по взрывным воронкам.

Фарбаутр же, всё чаще посматривал на реку. Неужели русский швырнул своё оружие туда, в поток и омут? Выкинул, словно, обычную палку – насовсем?

Такое не укладывалось в голове. Фарбаутр скосил взгляд на жезл, пристёгнутый к кобуре. Взять его – этот артефакт не может взрывать. И швырять деревья. А ресурс и сила в нём ограничены зарядом батареи. В сущности, он вообще легко заменим, являясь пусть и тонким, но всё же конструкторским механизмом.

Однако бросить жезл в воду было б равнозначно, что утопить самого себя!

Он неосознанно провёл пальцем, точно погладил, по тонкому полированному корпусу чёрного металла. Неужели та убойная палочка имеет гораздо меньшую ценность, что русский так легко пожертвовал ею…?

Со стороны реки раздался лёгкий всплеск – словно бултыхнулась рыба. И одновременно с ним, позади Фарбаутра прозвучал весёлый возглас брата:

– Ух ты! Это кто? Ондатра?!

Фарбаутр обернулся. Из воды, почти у берега, торчала гладкая, сверкающе мокрая голова выдры. Восторженный фон Зефельд торопливо подошёл ближе, встав рядом.

Зверёк чуть вздрогнул, но не исчез – остался, глядя живыми глазками-угольками на братьев. И кажется даже слегка удивлялся, какие они одинаково стройные, высокие, в красиво ушитой форме, с маленькими серебряными черепами в фуражках.

Перед взором Фарбаутра же, возникло видение длинного, прямоугольного пруда на фоне темнеющего замка в туманной дымке. В воде шумно барахтался – грёб к берегу – смоляной ризеншнауцер, со старым потрёпанным ботинком в зубах.

– На нашу Хильду похожа… – произнёс фон Зефельд. – Как мы учили её команде апорт в пруду, помнишь?

И Фарбаутр понял, что брат думает о том же.

– С Хильдой занимался только я! – жёстко сказал он. – Ты в ней видел лишь игрушку!

И рывком развернувшись, направился обратно в лес.

Фон Зефельд легкомысленно пожал плечами с насмешкой. И не сводя с выдры глаз, тихо потянулся к кобуре, отодвигая полу плаща. Но, едва он отщёлкнул застёжку, зверёк юркнул под воду.

– Ах ты ж! – вскрикнул фон Зефельд, быстро выхватив пистолет, и кинулся к речной кромке.

Фарбаутр мельком оглянулся, услышав топот и плещущее чавканье под сапогами – фон Зефельд, влетев по щиколотку в прибрежную грязь, крутил головой влево-вправо.

– Куда делась…? – выдохнул он в охотничьем запале, и побежал по течению, вломившись в папортниковую поросль.

К Фарбаутру, меж тем, уже шёл оберштурмфюрер Шенк, с безнадёжным, убитым видом. Бойцы СС – по одному, по двое – сходились в общую группу поодаль, за его спиной.

«Значит, палка потеряна безвозвратно… – резюмировал Фарбаутр. – Придётся работать с обломком указки. Показывать колдунам. Четверым, что есть в распоряжении. Вырывать у них ответы. И принимать меры личной безопасности, помня судьбу чеха из пивного трактира. А так же, подготовить ловушки, если кто-то явится с тем зельем, стирать мне память…»

И в этот момент – со стороны реки – звеняще громко прокричал фон Зефельд:

– Опа!

Фарбаутр крутанулся на месте. Брат стоял в хвощовых зарослях по пояс, и тыкал пистолетом на нечто у своих ног.

– Господин Фарбаутр, смотри-ка! Иди сюда!

Фарбаутра будто передёрнуло током. Сделав всем знак стоять на месте, сам ринулся к фон Зефельду, свирепо исказившись. Намереваясь жёстко одёрнуть – дабы впредь не смел глумиться при людях.

Но, едва он ворвался в гущу папоротника, фон Зефельд вскинул ладонь, веля не двигаться дальше.

Среди сплошной и плотной широкой листвы зияло пятно смятых и сломанных стеблей. Фон Зефельд стоял на самом его краю.

– Кто-то лежал тут! – кивнул он на зелёную проплешь в высоких кущах. – И совсем недавно!

Фарбаутр опустился на корточки, поднял продолговатый, веерный как пальма, пожухлый лист. Если судить по степени увядания – он был поврежден как раз, примерно, трое суток назад!

Фарбаутр вскочил на ноги. Значит – русский шёл встречаться с кем-то вне деревни! Сюда, в условленное место!

И этому же человеку перекинул своё оружие! За миг до того, как попасть в плен!

Рука в перчатке с резиновым хрустом сжалась в кулак.

Всего-то и требовалось обыскать тогда берег! И получился бы двойной улов!

А теперь, выходит, и засада тут торчала совершенно напрасно! Русский, едва сбежав, наверняка, сразу встретился с тем своим контактом, забрал оружие, и сейчас уже далеко.

«Но, тот, кто его тут ждал, скорее всего, наоборот, живёт очень близко! – тут же возразил себе Фарбаутр. – Зачем бы двум абсолютным чужакам встречаться именно здесь, возле населённых пунктов? А значит, лежавший в кустах – это, явно, кто-то из местных!»

Он лихорадочно осмотрел лежбище, надеясь найти хоть нитку, а ещё лучше оборванную пуговицу. Да и вообще любую деталь, которая поможет вычислить подозреваемого среди жителей ближайших деревень.

Из леса донёсся задыхающийся оклик по-русски:

– Господин Фарбаутр! Нашли зарубку на стволе!

Фарбаутр быстро повернул голову – к реке торопливо семенил Бородач, и с ним пара щуплых полицаев. Один, рябой, махал рукой назад, в дремучую чащу:

– Я, на сосне, гляжу, издалека, светлеет что-то! Ну, подбежал, а там и затесь! Недавняя совсем!

Фарбаутр исподлобья глянул в сторону разведчиков СС.

– Им был приказ ждать в засаде тут, на берегу! – вступился оберштурмфюрер Шенк за подчинённых. – Поэтому, так глубоко они не забирались.

Фарбаутр молча устремился к полицаям. А те суетливо кинулись обратно, указывая дорогу. Фон Зефельд и солдаты толпой двинулись за Фарбаутром следом.

Сосна, крупная и основательная, как монумент, росла метрах в десяти от реки, распластавшись толстыми корнями по земле. Небольшой древесный скол белел на ней будто вскрытая под кожей гигантская кость.

Фарбаутр посмотрел на дальние деревья. Тут и там, вразброс – через два ствола на третьем мерцали такие же мелкие белые пятна, выстраиваясь в неровную цепочку. Словно путеводные звёздочки, прокладывавшие курс в недра лесной чащи.

Меж сосен и елей смутно мелькали другие полицаи. Эхом доносились их голоса:

– Вот ещё одна зарубка!

– И у меня тут тоже!

Рябой полицай хлопнул ладошкой по сосновому стволу.

– Кто-то помечал себе дорогу. Чтоб не заблудиться. Аккурат, небось, от самой деревни.

– А какая там у нас деревня? – спросил у него другой полицай.

– Так Караваево! – прикинул рябой по зарубкам. – Где ведьма та живёт, что Шнурка прокляла.

«Сейда Лопарёва – моментально зарегистрировал в уме Фарбаутр. – Одна из четверых!»

Но, вряд ли она бы оставляла зарубки – маги отлично знают свой лес. Да и маловероятно, что приземистая, грузная старуха лежала в папоротниковых зарослях. Фарбаутр видел её, как и остальных, посетив каждую деревню.

Зато, могла послать на встречу кого-то вместо себя. Любого деревенского – помощника ли, должника. А уж тот, отправляясь в незнакомый для себя лесной район, логично делал на стволах пометки для возврата домой. Куда и унёс оружие беглеца.

В тот же миг, в чащобе раздался радостный крик полицая:

– Глядите!!!

Фарбаутр и остальные разом обернулись. Меж густых елей и сосен чуть не вприпрыжку мчался совсем молодой парнишка с винтовкой за плечом. В одной руке он тащил две здоровенные корзины. В другой – не менее увесистый грубый нож.

– Кто-то бросил! Когда удирал, наверно! И грибы там рассыпаны кучей! – подбежав, мотнул он головой назад, и в восторженном возбуждении рывком протянул Фарбаутру нож.

Бородач отбил его руку в сторону.

– Ну, куда ты суёшь-то?!

Фарбаутр нож не взял, но накрыл его цепким взглядом.

Примитивная крестьянская поделка: заточенный кусок толстого железа с чёрной резиновой обмоткой вместо рукояти. Фон Зефельд забрал его у полицая, и с тяжёлым свистом рассёк воздух, как мечом.

Столь же неказистыми были и плетёнки, сотканные, будто из толстых канатов и узлов.

Но, теперь всё точно вставало на свои места. Посланник ведьмы заодно грибов решил набрать. Увидя же, что курьер из «Фемады» схвачен – естественно, кинулся в деревню сообщать, бросив нож и корзины. По которым его гарантированно можно найти. И заставить говорить, если ведьма будет упорствовать. Кто знает, может, и раненый беглец ещё прячется там же.

Фарбаутр выдохнул резко, шумно, и обернулся к роте СС.

– Выдвигаемся в Караваево!

Глава 12: Мужчина

Витя, вздрогнув, судорожно схватился ладошкой за грудь – и пальцы сразу ощутили палочку во внутреннем кармане.

«Значит, она и правда умеет взрывать?!» – искрой сверкнула мысль. И виденное им у реки – было настоящим?!

А секундой позже пришло осознание сказанных Георгием слов: не показывать в деревне палочку! Никому! И Витя почувствовал, как по спине скользнула ледяная змейка.

Он вспомнил, что когда проснулся утром, палочка лежала на столе, возле фотографии отца. А это значит – мама её видела, и даже брала в руки!

Кроме того, ночью к ним приходил староста с дровами! А возможно, и его жена – тётя Пелагея – пока Витя метался в постели в бреду. И вероятно, кто-нибудь ещё из деревенских – проведать: как, да что – и сколько их могло перебывать в доме за прошедшее время, чувствуя вину за собой!

Да – вряд ли старики, конечно, придали значение обычной короткой палке. А может, и не заметили её вообще.

Но, если тот офицер с чёрным жезлом – Фарбаутр, начнёт давить вопросами, или пытать, кто знает – что они вспомнят с перепугу? Какие детали, виденные мельком, вдруг, всплывут в уме?

Витю окатило холодной ветреной волной. Пространство вокруг потемнело, сгустившись огромной сумрачной тенью.

– Смотри-ка, даже природа нам помогает! – услышал он натянуто-бодрый возглас Георгия. – До последнего удерживала дождь, пока мы убежище не отыскали!

Вскинув голову, Витя увидел, что солнце действительно померкло. Голубое небо заволакивал однотонный серый слой перистых облаков. Лесной воздух набухал тяжёлой влагой.

– Поспеши, Виктор, чтоб самому не намокнуть – сказал Георгий. – И пока будет лить, сиди дома, не нервируй маму.

Витя в растерянности посмотрел на него:

– А если будет лить до утра?

– Значит, жди до утра! – твёрдо ответил Георгий. – Я потерплю, сил ещё хватает.

И улыбнулся ободряюще-тепло – на дорожку.

Но, Витя никак не мог заставить себя сдвинуться с места, весь переполненный массой кричащих вопросов.

Сказать ли Георгию про маму, старосту и – возможных остальных? А может и палочку, тогда, отдать? Вот только почему он сам её не забирает, оставшись безоружным? Или уверен, что здесь ему ничто не угрожает?

«Ну, конечно! – мысленно воскликнул Витя. – Если уж медведя тут не нашли, то чего опасаться человеку? Георгий, наверняка, это понимает! А палочку вернуть не просит потому, что доверяет, обижать не хочет! Использовать её я всё равно не смогу, не знаю как. Но, он ведь покажет?! Потом!»

– Беги, Виктор. Будет у нас ещё время на разговоры, много часов – словно угадал Георгий его мысли. – Если сейчас почём зря не растратим секунды.

Витя сглотнул; кивнул, как клюнул, и не найдя нужных слов напоследок, молча бросился к ручью. Но, на полпути, не утерпев, обернулся.

– А если у меня уже видели эту палочку в деревне? – замирая, с дрожью в голосе, крикнул он. – Ну… случайно!

Георгий задумался на пару мгновений, глядя в землю. И легко пожал плечами, усмехнувшись.

– Значит, не повтори этот случай.

И у Вити тотчас отлегло от сердца. Невольно подражая Георгию, он резво поскакал по мокрым камням через ручей. На середине вновь провалился в воду всё тем же ботинком. Но, только с досадой крякнул, и мгновенно вернулся к своим мыслям. Палочка! Оружие!

Продравшись сквозь кустарник в гущу леса, он оглянулся: тот берег и берлога пропали из виду за плотным скоплением сосновых и еловых стволов. Раздёрнув пуговицы полупальто, Витя выхватил на бегу палочку из-за пазухи. Перед глазами сразу же мелькнула джутовая нить на рукоятке. Витя едва сдержался, чтобы не треснуть кулаком себя по лбу: за слепоту, за тупость!

Не увидеть, не заметить явного – оборванной петли! И додуматься самовнушением, что эта палочка служила Георгию лишь для подачи знаков!

А зачем тогда цеплять её к руке, как нечто ценное и дорогое? Не всё ли равно, чем сигналить? Любой деревяшкой – вон, сколько их валяется вокруг, корявых и грязных!

Эта же – полированная, гладкая, холёная, лощёная! Ну, вот где были его глаза и мозги час назад?! Витя фыркнул сердито, и смахнул со щеки первые дождевые крапинки, глянув вверх. Сквозь листву и ветви прорывались мириады капель – лес наполнялся шелестящим шумом.

Витя прибавил ходу, петляя меж кустов и деревьев. И сунув палочку обратно во внутренний карман, принял твёрдое, непреклонное решение: отныне и всегда искать ответы, а не выдумывать их! Размышлять – пускай мучительно и сложно, заходя в тупик – но, никогда не заниматься самообманом! И конечно же – верить своим глазам! Не подвергать сомнению увиденное, сколь фантастическим бы это зрелище не казалось!

Сейчас Витя недоумевал: как у него вообще получилось убедить себя, будто волшебная сила палочки ему померещилась – после алатырь-камня?! После тех чудес, которые он творил, сжимая колдовской янтарь в собственных руках?! Можно ли, единожды уже видев магию – уверять свой разум, что её не существует?! Да ещё и упорно искать очевидному какие-то успокоительные объяснения!

«Но, стоп! – запнулся Витя. – Кто же тогда Георгий? Маг? Однако, он сказал, что нет… Соврал? А палочку зачем раскрыл? Молчал бы и дальше, не подавая виду…»

Витя нахмурился, не понимая, как сложить два эти факта воедино. Не маг – с волшебной вещью… И вдруг, его осенило! Ведь у самого же – дома, под подушкой – лежит магический камень, подаренный бабой Сейдой! Разве это делает Витю колдуном? Собственно, как и палочка за пазухой!

«Значит… значит – размышлял он на бегу, не реагируя на дождь и ручейки за ворот. – Значит, палочку Георгий мог тоже получить в подарок от мага! Или заслужить, заработать!»

Следом же прошибла фейерверком догадка: а сам Георгий решил передать её теперь мне – за мою помощь! Потому, и оставил! И научит, что с ней делать! Как обращаться!

«И я смогу взрывать! Валить деревья! Швырять их, как спички, и наверно, многое другое! Будто, сказочный герой!» – счастливым мотыльком трепыхалась радость в голове.

А прибавить к этой палочке ещё алатырь-камень, то Витя станет пусть и не волшебником, то – во всяком случае, очень похожим на такового! Среди обычных людей уж точно!

Но, восторженный подъём вновь сменился загвоздкой: если Георгий связан с колдунами, то почему за эти три дня не обратился к бабе Сейде? Не представился ей и не попросил помощи. Не знал, кто она такая?

Да на бабу Сейду достаточно бросить один взгляд! Витя, по приезду в деревню, сразу понял – это ведьма! Мама тоже, едва увидев соседку, поёжилась и шепнула папе:

– Лучше не ссориться. А то, чего доброго и проклянёт…

Тогда возможно, и Георгий решил, что она злая старуха. Немудрено, при её-то виде.

Остальные жители деревни, наверно, и тем более надежды ему не внушили. Усталые измученные старики, которым и самим нужна помощь. Да и в лес они почти не ходят. А пробраться к чьей-либо избе, пусть даже ночью, Георгий не рискнул. Ибо, тотчас залаяли бы собаки, переполошив, подняв на ноги десятки незнакомых Георгию людей, от которых ещё и неизвестно чего ждать.

«Особенно, от угрюмой бабы Сейды! – усмехнулся Витя. – Надо будет рассказать Георгию о ней подробно. Она ему точно поможет! Тем более, когда узнает, что он побил полицаев!»

Ведьмино жилище как раз и показалось первым, на краю леса вдалеке. А за ним и другие караваевские избы.

Дождь пошёл сильнее, деревня будто вымерла, совершенно обезлюдев. Упругие, косые штрихи бесперебойно, дротиками молотили по скатам крыш – вода потоками скользила вниз, стекая в жестяные желоба. А оттуда водопадом извергалась на землю. И ручьями мчалась к заборам, где прорывалась меж штакетин, убегая дальше – по деревне, на свободу. Заливая тропинки, пополняя лужи, и гоняя мелкую сель по канавам.

Витя прислонился к сосне, укрывшись под её ароматной кроной. И быстро обшарил взглядом собственный, затопленный двор. Мама, разумеется, тоже дома. И в ближайшее время, конечно, никуда не уйдёт – в такой-то ливень.

На горизонте слабо, едва слышно громыхнуло – не иначе надвигалась гроза, усугубляя положение! Дождь действительно мог зарядить до утра. А столько ждать было смерти подобно, безо всякого преувеличения. Хоть Георгий и крепился, но не прочищенная рана обернётся ночью лихорадкой. И сбить потом жар в одиночку Вите вряд ли удастся.

А если и сумеет, то – дальше дело может обернуться ампутацией ноги!

Вот только как собрать лекарства, марлю, свечи, еду и остальное, чтоб не увидела мама? Тайком? Но, вся изба – две комнаты и кухня – от маминых глаз не укрыться. Особенно теперь, когда Витя вернётся после недавней ссоры.

Мама и сейчас, поди, плачет. Может даже не одна, а в кругу сердобольных соседей – тёти Пелагеи, бабы Авдотьи и других селян.

«Впрочем, нет… – вспомнил Витя. – Она ж переругалась со всеми…»

Значит, наверно, мечется по дому, смотрит по окнам. И вот-вот бросится на поиски – в лес.

Щелчком возникла идея: дождаться маминого ухода и быстро похватав необходимое, бежать опять к берлоге!

Но, гром в небесах пророкотал, как рычание – ближе, ниже, тяжелее, и Витя словно очнулся: ведь это будет свинство. А Георгий скажет – подлость! Причём, мерзкая! Особенно, если мама простудится под дождём, и сляжет.

Да и вообще, он велел навести в семье порядок! Чтоб дома был покой и мир.

Витя тряхнул головой. Тогда, придётся войти в избу с понурым видом. Раскаяться, повиниться. Безропотно выслушать маму. Не спорить, и не возражать.

«И согласиться с тем, что я ребёнок?! – сразу мысленно взвился он на дыбы.

Да, если так нужно для дела… – прозвучал в уме заметно повзрослевший, собственный голос – И вытерпеть все мамины объятия, и десятки поцелуев по щекам, глазам, лбу и носу.

«И ещё её слезы, рыдания!» – передёрнувшись, скривился Витя. Вот это будет каторга, мучение! Успокаивать битый час и раздражаться, стараясь не показывать виду. Деревянными руками гладить по трясущимся плечам; укутывать кофтой, или шалью; совать кружку с холодной водой. А главное – что дальше?

А дальше… – напрягся Витя – А дальше, наплакавшись, мама заснёт… Она всегда так возвращается в норму.

В острой форме это проявилось, когда пришла похоронка на отца… Именно тяжёлая дрёма после истошных рыданий не лишала маму сил в те дни. И не дала иссохнуть, позволила выжить…

Витя задумчиво замер.

И вдруг понял, что кажется, вот оно, решение проблемы!

Дать маме выплеснуть свои эмоции и чувства! Лучше всего – через край! Ну, ещё помочь валерьянкой, и уложить в кровать.

И со всех сторон будет польза! Мама выговорится, наступит примирение. А тех нескольких часов, проведённых ею во сне, вполне хватит, чтобы собрать всё нужное, отнести Георгию, и успеть вернуться!

Витя кивнул себе с довольным видом.

В хмуром, пасмурном небе по-прежнему громыхало – гроза приближалась, но – как-то не так, необычно. Витя только сейчас сообразил, что грохот звучит совершенно непрерывно, перерастая в чудовищный гул, от которого дрожит земля, и тихонько дребезжат стёкла в окнах.

«Это не гром!» – внезапно осознал он.

Из серых туч и дождевой завесы вырвался огромный немецкий самолёт – Витя увидел чёрные кресты на хвосте и крыльях снизу. Будто Змей Горыныч – длинный и мощный – он с рёвом пронёсся над ветхими избами тёмной громадой. Винты кромсали в клочья пелену облаков, хвост оставлял за собой глубокую борозду в колышущейся хмари.

Миновав деревню, самолёт помчался дальше, в бреющем полёте над лесом – очевидно, к полю на той стороне, где немцы оборудовали аэродром.

«Значит, грозы не будет!» – восторженно отметил Витя, глядя ему вслед.

Да и дождь пошёл на убыль, словно самолёт поволок его за собой. Нахохлившись, Витя вынырнул из-под сосны, и помчался пулей к дому.

Пересекая двор, метнул взгляд на окна, выходящие к лесу, но мамы нигде не увидел. И скользнул в чёрный проём дощатого сарая, примыкавшего к избе с тыла. Под ногами сразу чавкнула вода. Витя сперва решил, что это в ботинке, которым он черпанул из ручья. И тут же увидел на земляном полу лужу, накапавшую с прохудившейся крыши. Чуть дальше блеснула ещё одна, побольше. Огибая её, Витя направился к открытой двери, обратившись в слух, ожидая уловить мамины всхлипы из комнат. Однако, в избе было тихо.

Может, она сама уже уснула? – подумалось с надеждой – Это хорошо бы…

«Нет! – возразил себе Витя. – Мама никогда не успокаивалась, если меня нет дома!»

Он просочился через ведущую из сарая в избу открытую дверь. Машинально потянул её за собой, чтоб затворить – но, не смог сдвинуть с места. Дверь намертво застряла. Витя оглянулся: нижний край двери притёрся к полу – видимо, просели петли. Он дёрнул дверную ручку раз, другой – всё бесполезно. Толкнул назад, но дверь и тут не стронулась с места.

Витя размахнулся ногой, пнуть по двери со всей силы, и застыл. Насторожился, не понимая почему. Что случилось, что смутило? Нечто странное, неосязаемое, но вселившее тревогу…

Он медленно поворотился к дому, и вновь резко замер, едва вдохнув. И глаза его – помимо воли – расширились от страха. Оцепенелой судорогой сковались мышцы.

Ибо, в воздухе витал ужас. Он сочился из дома, вместе с запахом, который – Витя был уверен – он будет помнить всю оставшуюся жизнь! Дух сырого леса, сухих нор, грубой шерсти, свежей плоти и горячей крови. Волчий запах!

Как взрыв, мелькнула мысль: те самые! Проникли через незапертую дверь!

Старики в последнее время часто говорили, что грядущая зима будет голодной для всех. Немцы ведь не только урожай забрали, но и истребили живность в лесу. А значит, жди волков в деревне – их брюху тоже станет туго. Да только ни поросят, ни овец им на добычу теперь здесь нет. Одни тощие собаки, да измождённые люди…

– Мама…! – прохрипел сдавленно Витя, и рванул в избу.

Он влетел на кухню, готовый ко всему, чему угодно. Но, мама – невредимая – спокойно стояла к нему спиной, перед столом у окна, и что-то замешивала в большом тазу.

«Тесто, что ли…? – оторопело подумал Витя. – Так муки же нету… А хлеб для деревни всегда печёт тёть Пелагея…»

Взгляд беспокойно заметался во все стороны. И запнулся за нечто белое, распластанное в углу. Какая-то высокая, широкая фигура, накрытая старой простынёй – из-за чего казалось, будто там стоит большое привидение.

«Чёрный волк на крестовине! – чуть не крикнул Витя. – Вот откуда запах! Как же я забыл-то?!»

Мама явно не решилась прикоснуться к Витиному трофею, лишь боязливо его укрыла.

Витя обречённо сник: ну, сейчас начнутся причитания. В том числе и из-за шкуры, которой провонял весь дом.

Однако, мама не оставила своё занятие, по-прежнему продолжая месить – напористо, жёстко и сильно. Будто ничего и не случилось. Лишь глухо бросила Вите вполоборота:

– Закрой дверь в сарае. Дует.

Витя глянул назад, машинально ответив:

– Её заклинило там.

– Да? – мамин голос прозвучал, вдруг как-то непривычно едко. – А мужчина в доме зачем? Чтоб дверью только хлопать?

Витя вздрогнул, глядя на худую мамину фигуру, и ощутил, как полыхнули щёки.

«Ведь действительно! Отец бы это так не оставил… – словно обухом огрела мысль. – А я и не подумал даже…»

Внезапный стыд горячей краской залил теперь всё лицо, и растёкся дальше – по затылку, огнём охватывая уши. Мама деловито работала: мяла и толкла непонятное месиво в тазу.

– Я… я починю… – услышал Витя своё бормотание.

– И крыльцо! – сразу отозвалась мама. – На нём ногу сломать уже можно! А разделительный забор? Будем ждать, когда упадёт? Или, что его баба Сейда укрепит?

Витя заморгал, не зная куда деваться. Чувствуя себя растерянно и глупо, будто схваченный за шкирку. Нет, мама говорила справедливые и правильные вещи, строго всё по делу. Но, как неожиданно! Ломая Витину стратегию, расчёты, да и планы в целом! И ведь не возразишь! Да и нельзя!

В голове металось – что ответить? Будто были варианты, кроме как вновь пролепетать:

– Я всё отремонтирую… Я понял…

Мама тотчас обернулась, и посмотрела на него в упор.

– Хотелось бы верить. Что понял.

Взгляд её, буквально, пронзал насквозь и Витя быстро опустил глаза. Он не узнавал сейчас маму – всегда такую тихую, печальную после гибели папы. Теперь же, перед ним стояла дама: строгая, уверенная в себе. Которая вовсе не собиралась плакать.

«Как графиня…» – Вите вспомнился рисунок из старинной книги, изображавший суровую леди в тёмном платье до горла, и в тонких перчатках.

Удивительно – но у мамы на руках они тоже были! Вот только облепленные какой-то мерзкой, склизкой грязью с комьями и – то ли перьями, то ли волосами вперемежку! Витя выпучил глаза.

– Мам, что это?!

Мама лишь мельком бросила взгляд на свои руки.

– Замазка из глины и пакли. Нужно щели конопатить в окнах и стенах. Кстати, тоже мужская работа!

И повернулась к тазу на столе, погрузив в него ладони, надавив на месиво всем телом.

– Сам же чувствуешь, как холодно дома! – работая, с натугой, добавила она. – Особенно, под утро. А впереди зима.

«Дрова ещё нужно готовить…» – продолжил Витя в мыслях, со вздохом.

Да и без них, если развивать тему, мужских обязанностей по хозяйству наберётся – месяц со двора не выйдешь…

– А ты думал, мужчина делает лишь то, что хочет, и когда захочет? – сухо сказала мама, услышав его вздох. – Да ещё и сам себя назначает мужчиной? Потому, что нос по возрасту дорос?

Встряхнув руками, мама сбросила глину в таз, и снова развернулась к Вите.

– Или просто решив в один прекрасный день, что теперь он мужчина? – словно припечатал вердикт её звонкий голос. – Что достаточно об этом только заявить?

Витю обожгло изнутри, он резко вскинул голову. И даже почувствовал, как сверкнули его глаза. Детский ум – пусть и не мог сформулировать точно – но ясно понял: мама перегнула палку!

Да, Витя считал себя отныне мужчиной. Так ведь не на пустом же месте! Хотелось крикнуть про грибы, волков! Но… Разве это будет по-мужски?

Витя плотно сомкнул губы, и весь сжался, подтянулся, загоняя возмущение вглубь.

– Я всё буду делать по дому – негромко, но твёрдо сказал он. – Всё, что должен. Отремонтирую крыльцо. Поправлю дверь. Поставлю забор. Залатаю крышу в сарае… – вспомнил про лужи в пристройке – И вообще, всю тяжёлую работу. Всегда. Без напоминаний.

Мама смотрела на него молча несколько секунд – пытливо, словно оценивая на прочность и самого, и данное им обещание.

Витя не отвёл взгляд. Он искренне сказал свои слова.

Однако, в голове, в висках, тревожно застучали молоточками мысли: ведь я загнал себя в ловушку! Как уходить теперь в лес? А собирать лекарства и продукты? И не только сейчас, но и завтра! И послезавтра! Может, по ночам? Или утром, очень рано?

Одна отрада, что мама осталась довольна, таки победив.

Явно понимая это, она кивнула, и снисходительно оборонила, вновь принимаясь за глину:

– Ладно, на крышу не лезь только.

И Витя дёрнулся, как от удара, покоробленный её тоном.

– Почему? – сразу ощетинился он. – Потому, что думаешь не справлюсь? Или упаду? Потому, что тут я снова ребёнок?

Мама вздохнула, привычно-скучливо:

– На крыше доски гнилые.

– Там не высоко! – с горячностью воскликнул Витя. – А упаду, так снова встану!

– Витя, я запрещаю! – мама раздражённо обернулась.

И Витя вдруг, остыл в один миг.

– А папа стал бы слушать? – спросил он спокойно.

Мама вспылила, хотев столь же горячо возразить, но – будто поперхнувшись, сбилась, замешкалась. Смутилась, не найдя сходу ответа.

– Папа поступил бы, как нужно – продолжил Витя. – Не дожидаясь разрешений. И тем более, не спрашивая их.

Мама смотрела на испачканные перчатки – отстранённо пошевелила пальцами, сжала-разжала кулачки.

– Отец и не повышал бы на меня голос… – произнесла она тихо. – А если бы и крикнул, то нашёл бы силы извиниться. Как и подобает мужчине.

Витя отвёл взгляд – это был явный намёк на утреннюю ссору. Мама била по больному в самый неожиданный момент – случайно, или нарочно, но однозначно, точно в цель. Витя переступил с ноги на ногу, собираясь с духом – ведь даже не успел подыскать соответствующих фраз, и выражений. А уж боязнь показаться слабым – и вовсе главный враг извинений.

С трудом расцепив зубы, Витя глухо произнёс:

– Прости, мама… Мне стыдно…

На удивление, получилось не вымученно, и не притворно.

Слова шли, как и должно при истинном, честном раскаянии от души – просто и весомо:

– Я думал тогда только о себе… Но, и ты тоже должна извиниться.

Мама ошарашенно уставилась на него.

– Это за что?! – грянула она в изумлённом возмущении.

– Не передо мной. Перед дядь Трофимом, и старостой, на которых ты накричала – принялся монотонно перечислять Витя. – На тёть Пелагею, наверно, тоже. И на бабу Матрёну, бабу Авдотью, и остальных.

Мамины глаза ширились и округлялись.

– За то, что заперли позавчера в сарае – добавил Витя. – А ведь они тебя спасали. И спасли. Для меня.

И мама сникла, опустив плечи, как крылья, конечно, всё прекрасно понимая. Наверняка жалея, мучаясь, и укоряя себя, но, не решаясь сделать шаг навстречу. Терзаясь тем же опасением показать свою слабость, что и Витя минуту назад.

– Я завтра поговорю… – пробормотала она, пряча взгляд.

– Извинюсь перед ними…

– Мама, лучше сегодня – веско сказал Витя. – Сейчас, когда все на складе, получают на ужин. Иначе, всю ночь будешь готовиться, и волноваться, и не заснёшь так.

Мама протяжно вздохнула, всё ещё не глядя на сына.

– Замазка засохнет… – произнесла в пустоту.

Витя прошёл к столу, взял стоявший рядом с тазом кувшин, и вылил из него всю воду на глину.

– А я пока схожу в лес. Дров нам на ночь приготовлю – посмотрел он в окно, дождь кончался. – Вернусь, и всё законопатим.

Мама вздохнула ещё длиннее, смиряясь.

– Только, в этот раз не долго – отпустила всё же наставление, но Витя решил не заостряться.

– Я только пару охапок, и назад! – пообещал он, дело оборачивалось куда как отлично.

Мама кивнула, снимая перчатки, вся погружённая в свои мысли. И взяв матерчатую торбу, с которой Совины ходили за продуктами, двинулась к двери. Но, остановилась.

– Витя… – начала она с неловкостью, тут же замявшись.

– Унеси из дома шкуру. Я понимаю, это хорошее одеяло, и зимой пригодится. Вот только этот запах… Выветри её хотя бы. И не во дворе, а в лесу. Подальше. Чтоб в деревню не пришли другие.

Мама робко покосилась в угол – на распятого чёрного волка под белой простынёй. Витя мимолётом тоже глянул на него и ухмыльнулся:

– Придут, прогоним.

Мама укоризненно поджала губы. Витя шагнул к ней.

– Я глубоко шкуру спрячу. Ну… глубоко в лесу – поспешил добавить, видя удивление мамы. – Ты, главное, успокойся.

И – погладив её по плечу – поцеловал в щёку. Мама вымученно улыбнулась, потопталась, мусоля торбу, крепясь и решаясь, и наконец, пошла. На пороге обернулась:

– Поешь – кивнула в сторону печного устья, где на фоне красных углей стоял чугунок. – Свежее. Только сварилось.

И шагнула в темноту сеней.

Едва за ней закрылась дверь, Витя чуть не рухнул – его колени резко подогнулись, по телу пробежала дрожь. В глазах всё поплыло, поехало, словно он долго кружился на месте, и вот сейчас остановился. На организм действительно, со всей яростью обрушился голод, распалённый недоеденным завтраком и долгими переходами по лесу.

Витя ринулся к серванту, досадуя, что теряет время. Но, потерять силы на полпути, будет не лучше.

На полке за стеклом стояла стопка тарелок. Витя вынул глубокую, и повернулся к печи. В чугунке аппетитно парил свекольник. Поварёшка с деревянной ручкой лежала рядом. Витя налил в тарелку два черпачка с гущей, сел за стол. Пальцы едва удерживали ложку – тряслись от нетерпения.

Глаза сами собой порыскали по кухне, увидели на подоконнике блюдце, накрытое ситцевой тряпицей. Под ней лежали два угольно-чёрных куска ржаного хлеба, а так же очищенное яйцо. Ну, и луковица, конечно. Рядом – кружка недопитого утром молока.

Витя сходу, как ястреб, первым делом цапнул лук, сунул в карман. Но, через миг, вытащил обратно. Для конспирации его лучше оставить, чтоб мама увидела привычную картину. А Георгию набрать из коробки – в нижней тумбе посудного шкафа.

Рука, меж тем, уже гребла ложкой свекольник. Горячий бордовый бульон живительной силой тёк в желудок. Витя жадно глотал суп, заедая хлебом. Отпил молока. Откусил пол-яйца.

С кружкой в руке, помчался в мамину комнату. Аптечка стояла у изголовья её кровати – из-за успокоительного, чтоб можно было сразу дотянуться. Хватило пары минут набрать всё необходимое, и рассовать по карманам.

Пласты марли лежали здесь же, в выдвижном ящике комода.

Витя взял один – мягкий, толстый – скрутив его рулоном.

Свечи хранились в кладовке, целый штабель. Отец их заготовил пару сотен.

– В деревнях со светом часто перебои – говорил он.

И точно – будто чувствовал. Караваево, как и соседние сёла, лишилось электричества почти тотчас с приходом немцев.

Говорили, линию обесточили партизаны. Немцы от этого, правда, мало пострадали, установив генераторы там у себя в цитадели. А вот селения погрузились во тьму. Только свечи и спасали – керосин был роскошью наравне с мукой и мясом. Витя извлек пять штук, прикинув, что Георгию должно хватить на месяц. А дольше он вряд ли станет тут пережидать…

Одним махом допив молоко, проглотил вторую половину яйца. Выхватил ложкой из тарелки куски свёклы и моркови, покидал на газету, завернул в кулёк, пихнул в боковой карман полупальто. Следом туда же свёрточек с солью. И посмотрелся в зеркало, оставшись довольным: весь упакован, чем нужно, а руки свободны!

Теперь, проблема со шкурой. Витя прошёл к углу, окинул взглядом растянутую белую фигуру. Простыня, конечно, никуда уже не годится – дома ей делать нечего. Да и во дворе не бросишь – могут, действительно, волки сбежаться на запах.

Но, тащить шкуру как есть – в простыне – значит, быть видным за много сот метров.

Решение созрело миг спустя. Витя кинулся опять к печи, лязгнул заслонкой, подхватил с пола железный совок. И принялся вычерпывать золу, ссыпая её в ведро, стоявшее рядом. Когда набралось до краёв, огляделся ещё раз по дому – вроде, ничего не забыл тут. И вытащив из угла свой трофей, схватив ведро в другую руку, заторопился наружу – всё через тот же сарай.

На улице, не разворачивая шкуру, поставил крестовину у столба под навесом. И щедро осыпал простыню пеплом со всех сторон. Белая материя стала чёрно-серой, свинцовой, в цвет нынешнего неба.

– То, что надо… – переводя дыхание, кивнул Витя.

И юркнул обратно в сарай, почти сразу вернувшись с топором и штыковой лопатой. Мелькнула мысль, привязать её для удобства к крестовине, но – время… Время уходило. Поэтому, он разом сгрёб лопату, шкуру и топор, прижал к груди. Глянул в сторону избы бабы Сейды – во дворе, и в окнах было пусто. И с неудобной своей ношей наперевес, потрусил к лесу, ускоряя бег, и ворвавшись в чащу, как в атаку.

Первые метров пятьдесят, ему, действительно, пришлось сражаться с ветвями, сучьями и заграждениями цепких колючих кустов. Потом, приноровившись к размерам своего груза, он заскользил меж деревьев гибче, тише, почти виртуозно огибая пни, стволы, и ощерившийся кольями валежник.

Глаза инстинктивно рыскали по сторонам – не возник ли кто, вдруг, вдали – меж деревьев? Не крадётся ли следом?

Заодно ещё присматривал, где каких дров набрать, нарубить, возвращаясь домой.

К ручью его вынесло, казалось, быстрее, чем прежде.

Витя и сам не заметил, как прыгал уже по камням, таки опять оступившись, но хотя бы не сильно.

Георгий – должно быть – услышал плеск воды, осторожно выглянув из тёмного жерла берлоги. А затем – с усилием, выполз – бледный, чуть не прозрачный.

«К утру ему точно было бы худо…» – уверился Витя.

Взгляд Георгия, естественно, упёрся сразу в странное сооружение под простынёй, которое приволок Витя. Лицо приобрело недоуменный вид, даже рот сам собой открылся.

– Это что… воздушный змей? – проговорил Георгий.

Витя бросил наземь топор и лопату, рванул простыню.

– Одеяло! – открыл он на обзор чёрную, дегтярную шкуру.

Георгий выпучил глаза. Затем, оторопело посмотрел на Витю – с явственной тревогой.

– Никто не видел, как я пронёс! – успокоил Витя.

Поднатужившись, Георгий встал на ноги, не отрывая взор от оскаленной волчьей пасти. Завороженно вытянул руку, коснувшись смоляного меха. Провёл – погладил кончиками пальцев – по ворсу.

Витя сделал шаг вперёд, и передал крестовину со шкурой Георгию, как знамя.

– Сейчас один лапник уже не согреет – сказал он. – А мама рада, что я унёс это из дома.

– Уж представляю… – отозвался Георгий, поглощённый созерцанием распятого волка. – Надеюсь, это не в подарок? Ведь не приму. Слишком царский. Беру с возвратом. Ух, какой душистый!

Он погрузился лицом в мех, вдохнул всей грудью, и зажмурился в блаженстве.

– Лишь бы его сородичи не пришли на запах – заметил Витя.

– Нет, медвежий дух сильнее будет – Георгий потрепал иссиня-чёрную полосу на холке шкуры. – Отец добыл?

И Витя сразу помрачнел, едва нахлынуло воспоминание.

– Я сам… – буркнул угрюмо, перехватив изумлённый взгляд Георгия, похлеще всех предыдущих.

И полез по карманам, желая сменить тему. Уж слишком сомнительным и маловероятным получался рассказ про схватку с волком. А ведь ещё и мама вечером с расспросами насядет!

– Вот… – один за другим, Витя вынимал и протягивал Георгию свечи, марлю, спички.

Через миг, у Георгия в руках уже была целая охапка, куда Витя добавил ещё и груду медикаментов.

– Я там набрал из аптечки разного – пояснил он. – Вдруг, что пригодится.

Георгий шарил глазами по упаковкам таблеток, пузырькам с мазями, едва удерживая этот ворох в ладонях.

– Аспирин… пирамидон… мазь Вишневского… Виктор! – он в восхищении покачал головой, совершенно сражённый. – В тебя вселился мой ангел-хранитель!

Сверху Витя положил на общую кучу несколько луковиц, пакетик с солью, и – полуразвёрнутый кулёк. Меж бумагой темнел ржаной хлеб, и свекольные кусочки.

Взгляд Георгия тут же изменился, став строгим, суровым. Сквозь зубы прорвался сдержанный выдох.

– Так! Мне казалось, я дал инструкции по-русски, и мы поняли с тобой друг друга! Забери свою порцию! – указал он подбородком на свёрток с едой.

Витя, медленно, но упрямо поднял на него глаза.

– Я свою уже съел – ответил он как можно твёрже. – И у меня ещё ужин будет. А вы сегодня одним луком не наедитесь. И лягушку приготовить тоже сил не хватит.

Кивнул Георгию на бедро, на кроваво-грязную рану.

– А я не сумею… – прибавил Витя смущённо, отвернувшись.

Георгий в задумчивости пожевал губами, глядя на хлеб со свёклой. Нахмурился, взвешивая все озвученные аргументы, и признавая – пусть с трудом – их правоту. Однако же, и решение принимая через силу, совсем как мама.

– Что ж, логично – наконец, согласился он. – Сделаем сегодня исключение. Но, мы договаривались ещё кое о чём! К друг другу быть на «ты»!

– Я помню… – глухо ответил Витя. – Но, не могу. Вы старше.

– Я всегда буду старше! – констатировал Георгий. – Для тебя причина только в этом? Равенство не всегда зависит от количества лет. Иначе, весь мир разделился бы по возрастам на касты.

Витя шмыгнул носом, глядя в землю, пробубнил ещё тише:

– Мне непривычно.

– Мне тоже! – пожал Георгий плечами. – Что из всех моих знакомых, один обращается ко мне, как к толпе народа!

Витя искоса глянул на него.

– Так может, и хорошо? Буду выделяться.

– Кхм… – поднял брови «домиком» Георгий, разглядывая Витю, словно впервые. – Оно конечно, интересно… Вот только, боюсь, выделяться стану как раз-таки я. У нас принято общаться по простому.

И Витя разом тут же встрепенулся, оживившись, готовясь выстрелить вопросом: у вас – это где?! Но, Георгий выдохнул протяжно, с сожалением:

– Ладно, дистанции для того и существуют, чтобы их сокращать. В конце-концов, действительно, всему своё время. А мне сейчас, время подлататься… – и принялся распихивать по карманам еду и лекарства.

– Вот, ещё – Витя вынул из-за пазухи и протянул ему перочинный нож. – Чтоб прочистить рану и прижечь.

Георгий коротко глянул, улыбнулся:

– Да, вещь нужная! Поэтому, у меня всегда с собой – и сморщившись, согнул подстреленную ногу, отщёлкнул каблук, из корпуса которого выскочило обоюдоострое лезвие. – Нож в лесу дороже спичек!

Витя восторженно смотрел то на клинок, то на сапог.

Георгий меж тем, осторожно начал опускаться наземь, готовясь лезть в берлогу.

– Я помогу! – поспешил к нему Витя.

– Помоги – кивнул Георгий. – Волку слезть с креста. Хватит ему греть эти палки.

Витя, бросившийся было к шкуре, на полпути замер.

– Но… А как же это? – указал он на пулевой разрез, пропоровший Георгию штанину. – Я могу держать вам свет, и подавать инструменты!

Георгий покачал головой:

– Нет, Виктор, не надо тебе это видеть.

Витя, сжав губы, смотрел на него исподлобья. И Георгий, вдруг, хрипло захохотал.

– Да и не поместимся вдвоём в норе! – оглянулся он на берлогу.

Витя огорчённо вздохнул, и взялся за шкуру, растянутую настолько туго, что волк походил на чудовищного нетопыря.

– Тогда, я лапник нарублю вам – сказал уже Георгию в спину. – И дров приготовлю на ночь.

Георгий с кряхтением влезал обратно в берлогу, ногами вперёд. И снова помотал головой.

– Не нужно, Виктор. Шкуры на сегодня хватит. А дрова и ветки придётся складывать снаружи. Не ровен час, кто-нибудь увидит эту кучу. Решит проверить, подойти.

Витя в мыслях чертыхнул себя: опять не догадался об элементарном!

– Тогда, я просто рядом тут побуду! – свернув шкуру, Витя просунул её в проём. – Спущусь на помощь, если что.

– Договорились – кивнул тот. – Ещё можешь ямок накопать у воды. К утру улов лягушек будет.

– Так и сделаю! – схватил Витя лопату, и вскочил с колен. – А вы меня, чуть что, зовите сразу! Не стесняйтесь!

Георгий усмехнулся:

– Уже зову. Последняя просьба.

Витя с готовностью подался к нему, резво склонившись.

– Дай-ка мне ту палочку… Она с тобой ведь? – вздохнул Георгий с лёгкой грустью. – Пусть ещё разок сослужит.

Витя, вздрогнув, отпрянул: столь неожиданной оказалась просьба. А затем, видя, что Георгий ждёт – засуетился.

– Да! Сейчас… Сейчас… – он торопливо расстегнул, едва не оборвав, верхние пуговицы полупальто, выдрал палочку из-за пазухи и благоговейно, почтительно протянул её владельцу.

– Спасибо, Виктор! – Георгий принял палочку, и тут же, по простецки сунул в зубы, как пиратский нож.

Затем, сграбастал в обе руки свёрнутую шкуру и порванную простыню, и полез с ними далее вглубь подземелья, через миг исчезнув во мраке.

Витя осоловело смотрел ему вслед. В голове крутилась мысль: значит, палочка не только взрывать умеет? А что ещё? Чем она Георгию поможет? Что он с ней сейчас будет делать?

Глядя в непроницаемую душу берлоги, Витя обратился в слух. И вроде бы даже различил глухой шорох – но, оно и понятно: Георгий обустраивается, оборудует место, готовясь к болезненной, адской процедуре.

Вскоре, затихли и эти слабые звуки – в берлоге настала полная тишина. Снаружи ветер шумел в кронах сосен и елей, переливчато журчал ручей.

Витя просидел у входа минут двадцать – сам не зная, чего ждёт. Какого-то чуда? Волшебства? Взмахов палочки с серебристым перезвоном колоколец? И исцеления раны прямо на глазах? Где вздувшийся, кровавый рубец в один момент затянется, явив взору чистую, белую кожу?

«Ведь и правда, как ребёнок!» – раздражённо встал он, вспомнив про задание, работу.

В течение следующего получаса Витя накопал с десяток ям вдоль берега. Заодно, исследовал и сам ручей, пытаясь высмотреть в нём рыбу – но в мутной рыжей воде темнели лишь коряги с камнями.

И нет-нет, да озирался в сторону поваленного корневища. Подспудно надеясь увидеть магическое свечение из подземелья: рубиновое, зеленоватое, или голубое.

Но, берлога оставалась нема и черна, словно могила.

Поэтому, когда оттуда донёсся приглушённый стон, Витя даже обрадовался, бросив всё, и кинувшись к овальному проёму. В глубине, в утробной тьме мерцали отблески свечи, копошилась огромная человеческая тень на земляных стенах – судя по движениям рук, втирала в рану мазь.

Прошло ещё солидное количество времени, прежде чем Витя, наконец, услышал обессиленный голос Георгия из берлоги:

– Виктор… Ты на посту?

– Я здесь! – живо откликнулся Витя. – Вы залечились?

– Насколько возможно… – ответил Георгий и усмехнулся. – Всё, без мёртвой воды больше никуда и никогда!

– Без какой? – опешил Витя – Без мёртвой?

– Да, любые раны заживляет – буднично пояснил Георгий. – Не надо ни чистить, ни зашивать. Всё лишнее разве что вынуть. Пулю там, или осколок.

«У бабы Сейды есть, наверно… – машинально подумал Витя. – Вот только, надо сперва рассказать про саму бабу Сейду…»

Георгию же, сейчас, было явно не до разговоров. Что он сразу и подтвердил устало:

– Виктор… Я, пожалуй, до утра уже не выползу отсюда. В спячку впадаю…

– Конечно! Отдыхайте! – воскликнул Витя.

– Нам обоим отдых нужен… – произнёс Георгий, тяжело дыша. – Ты сегодня много сделал. Не знаю, как и наградить.

«Научить, что с палочкой делать!» – чуть не вырвалось у Вити. И опять Георгий будто прочёл его мысли:

– Но, чую, сколько у тебя вопросов. Давай отвечу на всё завтра. А сейчас, домой, Виктор… Скоро стемнеет…

Голос Георгия сонно слабел, погружаясь в дрёму. Витя услышал, как он дунул выдохом легонько, и погасла свеча.

– Спокойной ночи… – сказал Витя в сумрак.

– И сам Виктор выспись! – отозвался Георгий. – Вдосталь, крепко, и тепло.

Витя распрямился, повёл вокруг взглядом – сгущались сумерки. Ночь, будто, зарождалась прямо здесь, в чащобе, медленно поднимаясь с чёрной земли, цепляясь за древесные стволы, и взбираясь выше по корявым ветвям – в небо.

Спрятав лопату в кустарнике, Витя перешёл ручей, и побрёл к дому. Размышлять совершенно не хотелось. Какой резон ломать голову, если ответы и так скоро будут?

На подступах к деревне он механически набрал большую охапку хвороста. Но сразу же и бросил. Лесная эта солома, как и лапник, в октябрьские ночи тоже не согреет.

Пришлось рисковать – махать топором в полумгле, срубая с поваленных брёвен наиболее толстый сучкарь. Тепла от его перегоревших, тлеющих головешек должно хватить до утра. А назавтра можно распилить и сами брёвна, наколоть поленьев.

Домой Витя пришёл уже в полную темень. Изба благоухала ароматом печёной картошки. Раньше мама её варила, в мундире, конечно – чистить такую мелкую было не только мучением, но и расточительством. Каждый миллиграмм еды шёл на вес золота, а сколько их терялось, даже с ювелирно тонко снятой шелухой?

По той же причине картофель затем, стали запекать в печной золе, что позволяло так же есть и кожуру.

Витя свалил дрова у очага. Неодобрительно покосился на пустой чистый таз из-под глины на табурете у окна.

– Я ж сказал, законопатим вместе… – пробурчал он в направлении маминой комнаты, откуда слышался шелест книжных страниц.

Мама захлопнула томик. Раздался скрип пружин – встала с кровати, и вышла на кухню.

– Будет тебе ещё конопатить, мне едва хватило на одно окно – кивнула она в сторону таза. – И потом, сам виноват, говорил, что быстро вернёшься.

Голос её вновь стал прежним – тёплым, и домашним. И облик более не напоминал сухую домоправительницу. Мама куталась в пуховую шаль, но не зябко, а уютно и спокойно. Лучась искорками в глубине карих глаз.

«Значит, разговор с деревенскими прошёл нормально!» – понял Витя.

Мама – и правда – выглядела лёгкой, посвежевшей, будто омолодилась, сбросив с души тяжкую накипь.

– Я шкуру прятал получше – Витя открыл печную заслонку, и принялся запихивать туда принесённые дрова.

– Витя, откуда вообще этот ужас взялся? – поёжилась мама, проходя к накрытому столу. – Что там в лесу случилось?

«Ну, вот…» – Витя подбирал слова, чтоб рассказать помягче; да не увлечься, не сболтнуть лишнего – про Георгия, про палочку. И вдруг – нашёлся:

– Ты хочешь это на ночь услышать? Сама же жаловаться потом будешь. И мне ещё кошмары приснятся… – схитрил он для надёжности, увидев, как мелькнул страх на мамином лице.

После чего, сразу ринулся в сарай – чинить дверь. И разговор отложился на завтра. К тому времени Витя надеялся придумать и отрепетировать более-менее стройную историю, которая, конечно, потом разойдётся по всей деревне.

Мама перед сном действительно старалась не накручивать себя. И всегда читала вслух какую-нибудь волшебную сказку.

Витя – как ни стыдно было в том признаться – хорошо под неё засыпал. А мама стремилась ненадолго – хотя бы до утра – раствориться в добром, светлом, вымышленном мире.

Сегодня это была «Марья Моревна». Но, Витя – лёжа в постели, и глядя в бревенчатый потолок – слушал вполуха. Ведь у него появился шанс увидеть настоящий неведомый мир, откуда пришёл Георгий. Сильно ли он похож на сказочный? Что ещё там есть, помимо палочки с могущественной убойной силой; порошка, позволяющего высоко прыгать; мёртвой воды…

«…грибной крупы и алатырь-камня…?» – рука инстинктивно нащупала янтарь под подушкой.

Впервые, отчётливо, он вдруг, осознал, что ведь и баба Сейда с её посохом – тоже часть чего-то большего и тайного. А вовсе не угрюмая одиночка с набором колдовских диковин.

Другое дело – почему она предпочитает жить отшельницей – во всех смыслах – как среди своих, так и среди обычных смертных? У них так принято?

Или, всё-таки, баба Сейда – исключение, а у магов есть свои деревни? А то, и города? В которых все на «ты» друг с другом, просты в общении, веселы и дружелюбны. Где нет, да и быть не может, голода и холода. А есть много магии! Как грандиозной, от которой захватывает дух, так и симпатичной, почти что – карманной – помогающей в быту. Ну, и конечно, детской, озорной – шумной, быстрой, громкой! Наверно, чуточку и вредной! Куда ж без розыгрышей, шалостей и забавных чудес?

Попасть бы как-нибудь туда… И остаться жить, вместе с мамой. Можно в небольшом селе, в такой же вот избе, возле волшебного леса. Среди густых садов соседей-чародеев. Где край деревни омывает, вьётся синей лентой речка, и горбатый мостик – изящный, как игрушка – соединяет берега. Там летом солнечно всегда, а зимой по-новогоднему красиво. И небо чистое ночами, ярко-звёздное, с пыльной россыпью Млечного пути круглый год.

Воображение Витино настолько разыгралось, что закрыв глаза, он увидел необъятные зелёные просторы под лазурным небосводом. Золотое солнце озаряло тёплым светом пряничные домики вдоль песчаной дороги.

За пределами деревни тянулись картофельные поля с густой ботвой. А ещё чуть дальше – целые плантации клубники! Крупные, похожие на самоцветы, капли ягод аппетитно мерцали в океане изумрудных листьев.

Извилистая жёлтая дорога же, тянулась к горизонту, где темнела огромная ветряная мельница. Старая, но основательная, крепкая, она походила на живого стража-великана. Неспешное вращение её лопастей внушало спокойствие и абсолютную уверенность в древней, мощной магической защите. Ощущалось подсознательно – однако твёрдо: пока мельница работает – деревне и щедрому мирку под её сенью ничто не угрожает.

«Вот настоящая сказка!» – задохнулся Витя счастьем, и раскрыл глаза. И сразу же протёр их в изумлении: за окном серело утро. Ну, конечно…

Стенные ходики показывали начало десятого. Захотелось тут же вскочить, и бежать в лес – к Георгию. Но, Витя удержался. Он, наверняка, ещё спит, впервые-то за столько дней заночевав не под открытым небом! В сухости, да тепле.

Впрочем, не так уж и тепло… Витя откинул два ватных одеяла, и словно нырнул в замороженный воздух. Головешек на всю ночь не хватило. Или не справились с заметно окрепшими холодами: в окне Витя увидел бабу Матрёну, она с вёдрами шла к колодцу. Изо рта её клубился пар.

А в берлоге-то, поди, сейчас вообще, как в леднике – заиндевевшая земля остыла насквозь! Медведь бы грелся своим жиром, а Георгию и волчья шкура не поможет. И огня внутри не разведёшь – слишком мало там места. Предстоит копать, углублять берлогу, расширять пространство.

Витя глянул в мамину комнату – постель уже была пуста.

Значит, мама пошла к старосте, за продуктами на завтрак. До её возвращения нужно успеть отнести к берлоге подменную одежду, в чём рыть землю. Потом вернувшись, отремонтировать крыльцо, и с чистой совестью, под видом сбора дров, уйти обратно в лес!

Из груды тряпья в кладовке Витя выдернул старые брюки и пожёванную телогрейку. Сунул и то и другое в картофельный мешок. Подумал, что нужны дополнительные свечи для работы в подземелье. Или, Георгий сделает факел?

«Подожди-ка…!» – одёрнул сам себя и подбежав к кровати, вынул из-под подушки алатырь-камень. Может, получится через него протянуть в берлогу солнечный луч! Как тогда, в дупло к пчёлам! Или усилить огонь свечи, если солнца не будет.

Витя пихнул янтарь за пазуху полупальто, и осмотрелся на кухне. Неплохо бы и на сегодня захватить Георгию еды – лягушки с луком много сил не дадут. Но, какой еды? Теперь-то уж он точно ничего не примет. Категорически.

«В лесу бы что-нибудь добыть… – подумал Витя. – Хоть в том же ручье!» Ведь если он и не увидел в нём рыбу, это ещё не значит, что её там нет. Удочки дома имелись. Но, будет ли им с Георгием сейчас до рыбалки?

«Полдня копать. Потом крепить стены, утеплять, таскать лапник… – прикинул Витя. – А удить кому и когда…? Не раньше, как только завтра. Выходит, Георгию предстоят ещё сутки на скудном пайке…»

Но, можно сделать рыбную ловушку! – осенило его. Отец учил!

Порывшись в сарае, он нашёл металлическую сетку. Папа показывал, как её закручивать, превратив в лабиринт-улитку.

Мелкая рыбёшка выскользнет, конечно. Так она и не нужна! А вот средняя и крупнее – выбраться не сможет.

Здесь же, в свалке разнообразного хлама Витя откопал и кастрюлю – грязную, мятую, без ручек. Но, вполне пригодную для ухи. Лишь бы не было дырок.

На улице он осмотрел её дно – целое, вроде. Собираясь бросить кастрюлю в мешок к одежде, Витя глянул в сторону двора и калитки – не идёт ли мама?

И вдруг, услышал лай собак – одной, другой, третьей и далее по всем дворам. А миг спустя, различил новый – чужой звук! Рокот автомобильных моторов. Витя замер, напрягся – нет, не показалось… Рёв двигателей, натужный, упорный – приближался.

Ноги, будто сами, понесли Витю к забору. И уже издали он увидел, что в Караваево – из леса – въезжают колонной три армейских тентовых грузовика. Между первым и вторым следовала чёрная, сияющая легковая машина.

Все четыре автомобиля разом встали на окраине деревни, под лаянье десятка псов. Из грузовиков гурьбой посыпались немецкие солдаты и полицаи вперемежку – в толпе мелькнул Бородач.

«Приехали за утренней данью…?» – трепыхнулась птичкой растерянная мысль. Не похоже. Молоко и яйца всегда забирали два-три полицая и приёмщик-немец на телеге… Сейчас же – явно, назревало что-то более серьёзное. Нехорошее. Опасное и злое.

Меж тем, открылась задняя дверца чёрной машины. И Витя выронил кастрюлю – она звякнула где-то под ногами: из автомобиля вышел Фарбаутр.

Глава 13: Медведь

Фарбаутр стремительно двинулся по сельской дороге, вдоль убогих заборов. Позади дробился топот множества сапог. Прозвучала зычная команда оберштурмфюрера Шенка:

– Первый взвод, оцепить деревню!

– Осмотреть дома! – не оборачиваясь, велел Фарбаутр, и продублировал приказ по русски, для полицаев.

За спиной возник фон Зефельд. Поспешая следом, он с восторгом ребёнка вертел головой по сторонам. Заглядывал чуть не в каждый двор, где бесновались собаки, гремя цепями возле будок.

– Дома?! – искренне удивляясь, рассмеялся младший брат при виде корявых, просевших изб. – Они, что, правда, живут в этих загонах?!

Не обращая на него внимания, Фарбаутр – на ходу – продолжил инструктаж, по русски и немецки, попеременно:

– Искать следы пребывания раненого! Отдельное место! В глухих углах! Далеко от окон! С засохшей кровью на полу, матрасе, соломе!

– Это скорее всего, на сеновалах! – отозвался командир роты СС.

– Если будет найден он сам, подать сигнал! – ещё громче крикнул Фарбаутр. – Окружить! В бой не вступать!

Витя нервно комкал картофельный мешок, глядя на лавину немцев и полицаев, заполнявшую проход меж заборов. Инстинкт, как и три дня назад, у реки, требовал бежать, сломя голову. Разум же, удерживал на месте.

Во-первых, побег не удастся – вдоль окраины уже вытягивалась цепь пехотинцев, отсекая деревню от леса.

А во-вторых, все караваевцы у немцев ведь в списках. Пропажу Вити сразу вскроют. И накажут маму, да и остальных.

Вооружённая орда неумолимо пёрла по дороге. Глядя на её приближение, Витя чувствовал, как костенеют мышцы. Впереди шёл Фарбаутр – прямой, напористый и жёсткий, в неизменных чёрных перчатках. Его сопровождал ещё один офицер, в распахнутом чёрном плаще, с фуражкой на самые глаза. Тень от козырька скрывала верхнюю часть лица, будто там зияла тёмная бездна.

Вите казалось, Фарбаутр целенаправленно идёт прямо к нему! Взгляд машинально выхватил чёрный жезл на его кобуре.

В тот же миг, людской поток позади Фарбаутра стал словно растекаться ручейками. Солдаты и полицаи, по два-три человека, отделялись влево-вправо, и кидались во дворы – к избам, сходу вышибали двери и вламывались внутрь.

«Повальный обыск в деревнях! Георгий говорил, что это будет…» – вспомнил Витя и осторожно перевёл дух. Может, всё не так и страшно. Нужно лишь перетерпеть очередной погром, да выслушать привычные угрозы.

Фарбаутр и редеющая толпа за ним уже достигли середины деревни. Из дома старосты, встревоженные, хлынули селяне, будто разворошенный рой. Витя увидел маму среди прочих.

Фарбаутр прошёл мимо, не повернув и головы. Старики же – баба Лукерья, дед Степан, и многие другие – кто охнул, кто всплеснул руками, и побежали со двора. Каждый к своей избе, откуда доносился треск и грохот ураганного обыска.

Наперерез им бросилась четвёрка полицаев.

– Куда? Куда попёрлись, ну?! – вскинув винтовки, они загородили проход, и отпихнули стариков обратно. – Приказ, стоять всем тут!

– У меня сын один в доме остался! – воскликнула мама в отчаянии, пытаясь прорваться сквозь кордон.

– Смотри, чтоб ты без сына не осталась – прошипел ей чернявый, усатый, похожий на цыгана, полицай.

И мама, побледнев, невольно отступила. Рывком мотнула головой, отыскивая взглядом свою избу, глазами впилась в худую, щуплую фигурку Вити у забора.

Витя отпустил мешок, в волнении поднявшись на цыпочки. Всего один миг, и маму заслонили спины полицаев. Селян тычками и толчками погнали в дальний угол двора, где бешено лаял, и рвался в бой старый, вислоухий пёс Буян.

Цыган-полицай, и ещё один – коротышка – сразу ринулись в дом старосты. Двое других остались сдерживать деревенских.

Фарбаутр с вооружённой свитой был уже совсем рядом – на расстоянии пары изб от Вити.

– Игнатов! – крикнул он в пространство, и сбоку тут же возник Бородач, угодливо согнувшись. – К ведьме!

Бородач поспешно кивнул, и скомандовал через плечо:

– Все за мной давайте!

Из сплошной солдатской массы позади Фарбаутра, один за другим, начали выскользать фигурки последних оставшихся полицаев, будто пиявки. Витя насчитал их восемь человек. Обогнав немецкий отряд, они несмелой трусцой устремились за Бородачом к дому бабы Сейды.

Пара из них – один рябой, другой, напротив, какой-то невзрачный – с опаской озираясь на ведьмину избу, поспешно пробежали мимо, и нырнули в калитку к Совиным.

– Эй, малец, есть ещё внутри кто? – мотнул рябой Вите головой в сторону его дома.

– Никого больше – ответил Витя, и оба полицая, чуть не отпихивая друг друга, вскочили на крыльцо.

Под их ногами треснули доски. Рябой чертыхнулся, чуть не провалившись, распахнул дверь, и глянув на Бородача вдалеке, юркнул внутрь. А за ним и невзрачный.

Остальные шестеро вошли во двор к бабе Сейде. И сразу убавили шаг – чем ближе к порогу, тем тише, пока и вовсе не замерли россыпью кто где, будто игральные шашки на клетках.

Бородач, подойдя к ступеням, обернулся:

– Чего встали? Идёмте!

Никто не стронулся с места, полицаи отводили глаза.

– Захар со Шнурком уже вот так заходили… – пробормотал кто-то. – Так Шнурка медведь поломал, а Захар теперь дурнем всю жизнь после контузии будет.

Бородач в недоумении уставился на них. Затем насупился, и грозно рявкнул:

– Макар! Пётр! Фёдор! Вы что, малые дети?!

Но, полицаи даже не вздрогнули от его рыка. В полном оцепенении они смотрели на окно. Там – за грязным стеклом – в глубине дома темнел плотный, приземистый, безликий силуэт ведьмы, вселяя ужас своей чернотой и неподвижностью.

Двое-трое полицаев откровенно затряслись в ознобе. И вряд ли от того, что на улице ещё сильней похолодало.

Опущенные руки Бородача медленно сжались в кулаки. С перекошенным лицом он зло двинулся на подчинённых. Самые ближние отскочили назад. Бородач же, вдруг, остановился – к забору подходил Фарбаутр и пятнадцать-двадцать солдат с ним.

Витя невольно попятился. Но, Фарбаутр лишь мимоходом скользнул по нему пустым взглядом – столь же безразличным, что и взгляд «Мёртвой головы» в его фуражке.

Второй офицер, в чёрном плаще, и тоже с черепом над козырьком, напротив – посмотрел на Витю с весёлым любопытством. Как на забавную зверушку. И уже через секунду забыл о нём, переключившись на дом бабы Сейды – мрачный и зловещий.

Фарбаутр встал посреди двора, сцепив руки за спиной, в упор глядя на тёмную фигуру ведьмы за окном.

– Сюда её – велел он по-русски.

Кто-то из полицаев сдавленно охнул. Кто-то вздрогнул. Все разом съёжились – будто захотели провалиться, или исчезнуть. И не имея на это возможности, в конце концов, обречённо поникли. Жалобно – а иные и плаксиво – озираясь то на Фарбаутра, то на Бородача. Не ожидая для себя совсем уж ничего хорошего.

Фарбаутр хрустнул пальцами в чёрных перчатках, по его скулам прокатились желваки. Солдаты позади, откровенно посмеивались над полицаями. Фон Зефельд тоже ухмыльнулся.

Бородач со вздохом качнул головой, и взбежал по ступеням. Толкнув дверь, шагнул в проём, скрывшись в сенях.

«Значит, Фарбаутр тоже решил, что Георгий обратится к колдунье… – подумал Витя. – Так может, потому он к ней и не пошёл!»

Бородач мелькнул в одном-другом окне быстрой тенью. Деловито пролетел мимо ведьмы позади, очевидно, заглянув в соседнюю комнату, да и вообще, во все углы. Чёрный силуэт бабы Сейды при этом, даже не шелохнулся. Спустя мгновение, рядом с ведьмой возник Бородач, и схватив за плечо, потащил её за собой. Оба исчезли из виду.

А через минуту скрипнула входная дверь, и Бородач вывел бабу Сейду на крыльцо, цепко придерживая под локоть. Другой рукой колдунья опиралась на посох. Хмурая, насупленная, она тяжёлым взглядом накрыла сразу всех, кто стоял во дворе. И словно притянула к себе их взоры. Даже Витя не смог отвести глаза.

Солдаты и полицаи неотрывно смотрели на ведьму, пока Бородач помогал ей сойти по ступеням. И потому, абсолютно никто – ни один – не увидел, как из печной трубы вырвалась упругой пулей маленькая летучая мышь. Вспорхнув ввысь, она затрепыхалась перепончатыми крылами, и прилепилась к стволу ближайшей сосны, вниз головой. И застыла крошечным бугорком, точно древесный нарост.

Бородач подвёл бабу Сейду к Фарбаутру.

– В доме вроде, только она одна была, господин Фарбаутр! – доложил преувеличенно бодро.

– Проверить! – распорядился Фарбаутр на двух языках. – Чердак и подвал. Все пристройки.

Полицаи скопом кинулись к сараю в конце двора. Солдаты загоготали им вслед. Один кивнул другому:

– Пойдём, Вилли! – и направился к дому. – Может, сапоги-скороходы найдём там!

И спохватился – явно испугавшись своей вольности – оглянулся на Фарбаутра с опаской. Тот, не мигая, смотрел на ведьму, будто в мыслях находясь не здесь.

– Лучше, волшебный кошелёк! – подхватил Вилли. – Чтоб всегда был полный.

– Я тебе его сразу отдам! – рассмеялся первый солдат, расценив молчание Фарбаутра, как одобрение. – В нём же будут только русские деньги!

Грянул дружный хохот. Вилли, и ещё четверо бойцов, перекинув автоматы за спину, затопали по крыльцу. Фон Зефельд тоже весело ринулся за ними. Фарбаутр по-прежнему стоял как камень, но глаза его сверкнули напряжённой искрой.

– Назад – процедил он фон Зефельду достаточно тихо, чтоб не услышали солдаты, и в полной мере жёстко, твёрдо, чтобы удержать.

Дом, почти наверняка – под защитой разных колдовских ловушек, запечатанных проклятий. Которые могут вскрыться от неосторожного прикосновения. А то и взгляда. И потому, не стоило соваться туда первым. Ни самому, ни брату.

Эти мысли, должно быть, ясно отразились у Фарбаутра на лице. Потому, что обернувшийся фон Зефельд, едва открыв рот, тут же и умолк, в кои-то веки, поняв всё без слов.

Фарбаутр перевёл взор на колдунью.

– Где он? – прозвучал его металлический голос.

Ведьма посмотрела исподлобья, и ответила вибрирующе низким тоном:

– Кто?

– Курьер – Фарбаутр вынул руки из-за спины.

И Витя увидел, как пальцы в чёрной перчатке плавно извлекли из рукава тонкую деревянную палочку! Он резко подался вперёд. Неужели, всё – конец?! Фарбаутр нашёл берлогу?! Но, где тогда Георгий? Снова успел скрыться?

«Нет… – разглядел он палочку получше. – Обознался. Это вообще какой-то обломок указки».

Фарбаутр наблюдал за выражением лица ведьмы. Старуха никак не среагировала на деревяшку – лишь зацепила краем глаза, будто пролетевшую муху. Определённо, предмет этот ей ничего не напомнил. И никаких ассоциаций не породил.

Либо, ведьма хорошо притворялась…

– Ко мне курьеры не ходят – произнесла она угрюмо. – Я почты ни от кого не получаю.

«Ещё один крепкий орешек» – констатировал Фарбаутр. Или колдунов подпитывает их врождённая магическая сила?

В облике ведьмы сквозила отречённость, равнодушие. И явственно, почти физически, ощущалась броня – пожалуй, прочнее даже, чем у смешливого курьера. И проломить её не удастся ни кулаком, ни электрическим разрядом.

Предстояла долгая, и кропотливая работа через анакрис, в допросной камере, в подвале. Здесь, на месте – ответов у старухи не вырвать. Чего не скажешь про других…

– Построить вместе с остальными – скомандовал Фарбаутр Бородачу, тут же повторил для Шенка по-немецки.

И круто развернувшись, пошёл со двора.

Фон Зефельд заторопился следом, оглядываясь то на избу колдуньи, то на брата. Очевидно, желая спросить: а как же обыск? Фарбаутр небрежно дёрнул щекой. Если что найдут – покажут.

Бородач снова схватил бабу Сейду за локоть, гаркнул в сторону сарая, где нарочито громко рылись шестеро полицаев:

– Ну?! Слыхали? – и обернулся к Вите. – А ты, рыжий, глухой, что ли? Общий сбор у вашего склада!

Витя по привычке чуть было не снял шапку – показать чёрную шевелюру. Опомнившись – наоборот, натянул её потуже, и выскочил через калитку на дорогу. И сразу же шарахнулся к соседнему забору, чтобы не сбила с ног орава проходивших мимо солдат. Они беззаботно лопотали меж собой, окликали товарищей по окрестным избам, должно быть, передавая приказ Фарбаутра.

Разрозненные группы полицаев и немцев во всех концах деревни выводили на улицу тех немногих селян, которые ещё были дома. И гнали к избе старосты – в общую кучу, куда через мгновение влился и Витя, завертев головой, отыскивая маму. А увидев, рванул навстречу, как и мама к нему.

Они пробились сквозь толпу друг к другу – под многоголосый гомон и собачий лай. Мама порывисто схватила Витю, прижала к себе. И он ощутил её паническую дрожь. Гораздо более сильную, чем тогда, первый раз, когда полицаи рылись у них на кухне.

Маму пронзал ужас при одном лишь взгляде на Фарбаутра, возле дома старосты – у порога. От его совершенно мёртвых глаз, и неподвижного, застывшего лица. Выражения посмертной маски, с каковым он принимал сообщения солдат – очевидно о том, что беглец нигде не обнаружен. Шум, гам, грохот, и лай десятков псов по деревне создавали сумасшедшую какофонию. Солдаты, докладывая о результатах, невольно повышали голос, почти кричали. Офицер в чёрном плаще морщился, кривился. Фарбаутр же, по-прежнему, был невозмутим.

Меж тем, на сбившихся гуртом селян ринулись полицаи.

– Разобраться! Строиться в шеренгу! – со всех сторон заорали злые голоса.

Стариков хватали за ворот, за плечи, толкали, волокли, подгоняли ударами прикладов. Пространство с новой силой заполонил дикий топот, приглушённые стоны, хрипы, тяжёлая одышка, бешеный – совершенно зверский лай пса Буяна, и почему-то – аромат свежей, ржаной выпечки.

Спешно встав в неровный ряд, лицом к избе, к Фарбаутру и солдатам, Витя понял, откуда запах: полицаи забрали хлеб, который утром напекла тётя Пелагея. Почти у каждого в руке был увесистый ломоть – сегодняшняя норма на семью – на завтрак, обед и ужин.

Выравнивая строй селян, полицаи покрикивали с набитыми ртами, смачно жевали тёплую мякоть, и аппетитно откусывали ещё. Витя сглотнул, в желудке заурчало.

– Все на месте? – гаркнул один из полицаев, едва слышный из-за собачьего лая, и с досадой оглянулся на Буяна.

Казалось, пёс – ещё немного – и рванёт вперёд вместе с будкой. Он неистово вздымался на дыбы, из клыкастой пасти клочьями летела пена. Налитые же кровью глаза испепеляли чужаков – полицаев и немцев – сумасшедшей яростью. Особенно страшной от бессилия, невозможности вцепиться во вражескую глотку.

– Заткните собаку! – не выдержал полицай.

Пёс взбеленился сильнее. Беспрерывный, хриплый лай стал похожим на рёв.

Офицер в чёрном плаще, рядом с Фарбаутром, что-то сказал и пружинисто направился к Буяну. Отстегнув на ходу кобуру, он вынул пистолет. Азартно, хищно усмехнулся.

– Господи… – прошептала тётя Пелагея.

Из шеренги, наперерез офицеру, кинулся Трофим.

– Он сейчас умолкнет! Умолкнет! – заблажил старик, прикрыв собой свирепого Буяна. – Он кобелёк-то умный!

Не дожидаясь реакции офицера – а скорее и стремясь её упредить – Трофим схватил пса за цепь и за ошейник. И с трудом поволок – упирающегося – к будке.

Офицер остановился, с интересом наблюдая за борьбой.

– Ну, ну… Буяша, Буяша… – приговаривал Трофим, и пихал рычащую собаку в конуру, ежесекундно озираясь на офицера. – Пелагея! Подай колоду!

Жена старосты вырвалась из строя, побежала по двору к поленнице. И покатила оттуда корявый пень для рубки дров.

Офицер жизнерадостно рассмеялся, мотнув головой. А Трофим перехватил пенёк, и принялся затыкать им проём будки.

Пёс внутри лаял, колотился и бился с исполинской мощью.

– Он не со зла ить! – заискивающе улыбался Трофим. – Он это по службе, господин офицер!

– Господин унтерштурмфюрер – веско поправил подошедший Бородач, ведя бабу Сейду. – Лейтенант, по нашему.

– По вашему – глухо произнёс староста.

Бородач прожёг его угрожающим взглядом.

Но, староста красноречиво смотрел на полицаев, которые щедро делились хлебом с немецкими солдатами. С шутками и смехом отдавая им свои ломти почти целиком. Немцы, взамен, дружески трепали полицаев по загривку.

Бородач выдохнул сквозь зубы, и подтолкнув бабу Сейду к шеренге, отошёл.

Двор же, вдруг, огласился улюлюканьем, воплями и свистом.

На пороге дома старосты появился полицай-цыган, прижимая к груди две большие стеклянные банки с мёдом.

– Видали?! – торжествующе взревел он.

Витя машинально глянул в сторону бабы Сейды. Но – колдунья стояла далеко, почти в конце ряда.

Позади цыгана возник коротышка – тоже с парой банок, туго набитых медовыми сотами.

Обоих – едва они сошли с крыльца – сразу обступили полицаи и солдаты, весело щёлкая пальцами по стеклу.

– Откуда взяли, интересно? – криво ухмыльнулся кто-то. – Вроде, пасеки нигде не видно.

– Да в лесу нашли, наверно, дикий – равнодушно пожал плечами коротышка.

– В ваших списках мёда нет – донесся внезапно, тихий, но твёрдый, жёсткий голос старосты.

Все обернулись. Староста, выйдя из строя, смотрел на вооружённую толпу – сурово, строго, непримиримо.

– Зато, в погребе у тебя есть! – загоготал по-конски, цыган-полицай.

И остальные подхватили, всяк заржав на разный лад.

– Заберите, там ещё пять банок осталось! – мотнул цыган-полицай головой в сторону дома.

В избу с готовностью устремилось несколько человек, как полицаев, так и солдат. Лейтенант сунул пистолет в кобуру, вопросительно оглянулся на Фарбаутра. И не увидя никакой реакции, тоже шустро взбежал по ступеням. Правда, сразу остановился, наткнувшись на четыре большие бочки в сенях – им не хватило места в подвале. Лейтенант попинал сапогом по ближней. Склонившись, понюхал, и резко отпрянул. В бочках хранились солёные грибы.

Мимо протиснулись трое полицаев, вынося оставшийся мёд.

Тётя Пелагея робко потянула мужа-старосту за рукав, к себе, обратно в шеренгу. И Витя словно бы услышал её мысли:

«Пусть подавятся…» – и сам обмяк, смирившись с потерей.

За полицаями из дома вышли и весёлые солдаты – каждый с ворохом мельхиоровых ложек и вилок, видно, думая, что они из серебра.

Бородач скользнул глазами по неровному людскому ряду, сверился с измятым списком, и кивнул:

– Вся деревня в сборе, господин Фарбаутр!

Двор – как глыбой – придавила тишина. Лишь пёс Буян поскуливал в запертой будке, царапался и скрёбся.

Фарбаутр неспешно вышел на середину – рука в перчатке по-прежнему сжимала тонкий обломок указки. К мёртвой тишине добавился могильный, жуткий холод. Воздух ощутимо промерзал. Селяне, немцы, полицаи – все вокруг дышали паром. Солдаты, ёжась, поднимали воротники. Полицаи тёрли ладони.

Фарбаутр же будто сделан был из стали. Он не дрожал, и даже морозных струек Витя не увидел.

Коротко глянув куда-то вбок, Фарбаутр махнул указкой.

Витя машинально повернул голову в том направлении. Впрочем, как и старики в шеренге. К Фарбаутру спешил молодой полицай, уже знакомый Вите: один из тех, что забирал продукты вместе со Шнурком и Репкой.

А в следующий миг Витю продрало до костей. Молодой нёс две его корзины, брошенные в лесу! С ехидным смешком он поставил их перед строем. И вынув из одной грубый Витин нож, с размаху врубил клинок в землю. Витя вздрогнул вместе с ударом.

Фарбаутр встал рядом с корзинами, и направил на них указку:

– Чьё это?

У Вити перемкнуло в горле. Он испугался – вдруг, мама неосознанно сейчас схватит его за руку, или вцепится в плечо! Фарбаутр это увидит, и поймёт!

Мама – слава Богу – не шелохнулась, подумав, видимо, о том же.

В голове сверкнуло вспышкой – Фарбаутр не заезжал в другие деревни! Его цель – Караваево, и только! Вероятно, спустя время, он ещё раз обыскал речной берег, надеясь найти оружие Георгия.

«А нашёл мой тесак и плетёнки… – мрачно догадался Витя. – Потом увидел и зарубки на деревьях! Которые привели его сюда!»

Витя постарался успокоить дыхание. Фарбаутр не знает, кого искать конкретно. Значит, главное – не выдать себя! Ни словом, ни движением.

«Я там не был… – мысленно произнёс Витя, как заклинание. – А если так, то я Фарбаутра впервые вижу. Не знаю имени его и звания. И должен поступать, как все: как мама и другие…»

Фарбаутр медленно вёл взглядом по шеренге лиц, бледных, напряжённых. Все уставились на нож и корзины. Все, кроме ведьмы. Старуха, опираясь на посох, смотрела оловянными глазами вдаль перед собой.

Фарбаутр допускал и вполне был готов к тому, что она признает лесную находку своей. Но, колдунья благоразумно молчала, то ли бросив помощника на произвол судьбы, то ли желая сделать вид – как и остальные – что эти корзины не из их деревни.

На порог выглянул фон Зефельд. Усмехнувшись, кивнул на людскую шеренгу, звонко выкрикнул:

– Не сознаются? С ними по-другому надо! – он обернулся и окинул взглядом бочки с грибами. – Это их припасы?

Витя стоял в строю почти напротив входа в дом, и видел происходящее, как на ладони. Лейтенант вскинул ногу, упёрся стопой в ближнюю бочку. И напрягшись, надавил.

«Хоть бы не смог… опозорился…» – мелькнула надежда.

Лейтенант усилил нажим, стиснул зубы. Послышался его натужный стон. Бочка шевельнулась – и со скрежетом стала накреняться, всё больше отрываясь от пола. Лейтенант сделал мощный толчок с резким выдохом, и опрокинул бочку. Огромная её грубая туша рухнула на пол. Раздался грохот, треск, отлетела деревянная крышка. И по ступеням густым водопадом, лавиной расползлась склизкая, клейстерная масса, мешанина грибных шляпок и ножек.

Лейтенант отскочил в сторону, брезгливо зажав нос.

– Господи! И они едят это?! – просипел фон Зефельд, протяжно и шумно перевёл дыхание, а затем с интересом посмотрел на селян. – Ну? Теперь говорить будем? Или дальше продолжить? Следующую бочку? Переведи им, Густав!

Фарбаутр в бешенстве сомкнул губы, прогнав по скулам желваки, но – сдержал себя, не обернулся. Фон Зефельд, откровенно веселился, указывая в сторону прихожей:

– Тут ещё есть! И в подвале! Шенк, давайте на спор: через сколько бочек они заговорят?

Командир роты СС ухмыльнулся:

– Проиграете. Ни через сколько. Им это не помешает – кивнул оберштурмфюрер на грибную кашу, вязко стекавшую по ступеням. – Они языком слижут. Сожрут, вместе с грязью.

Солдаты все загоготали. Полицаи – хоть не понимая ни языка, и ни причины – тоже засмеялись угодливо, в такт.

Фон Зефельд, ступая на носки, с улыбкой обошёл грибное болото и приблизился к брату.

– Значит, надо их расстреливать по одному, каждые пять минут! – пожал он плечами.

Фарбаутр привычно пропустил его реплику мимо ушей. У кретина и идеи будут аналогичны. Начни сейчас казнить – и деревенские свалят всё на первого же убитого.

Не глядя он вытянул в сторону кулак с указкой. Бородач поспешно забрал у него тонкий штырь. А Фарбаутр отстегнул от кобуры чёрный жезл. И ткнул им снова на корзины:

– Чьё это?

Селяне молчали. Фарбаутр провернул ободок на рукоятке жезла – раздался тихий, металлический щелчок – и взметнул вполоборота руку, целя жезлом в избу старосты. Полицаи и солдаты тут же оборвали смех.

Витя сжался: сейчас будет молния! И нужно удивиться, испугаться, как остальные селяне!

Фарбаутр вдавил кнопку – и Витя чуть не подпрыгнул, испугавшись всерьёз! Из жезла вылетел нестерпимо яркий синий шар пульсирующих молний. С шипением и треском мерцающее ядро света промчалось кометой к дому, нырнув в дверной проём. Тёмные сени блеснули голубым сиянием – из мрака на миг возникли три бочки возле стены, а шаровая молния скользнула дальше в темноту.

И через мгновение, внутри, в избе, взорвалось бушующее пламя. Со звоном – мириадами осколков – вышиблись стёкла во всех окнах. А следом вырвался тугой огонь, словно из пасти дракона.

Старики, сломав шеренгу, отскочили, сбившись в толпу.

Немцы, полицаи, и фон Зефельд, тоже шарахнулись кто куда подальше. Лишь баба Сейда осталась на месте, как истукан с посохом. И Фарбаутр возле корзин.

В оконных проёмах стеной клокотал ревущий пламень.

Сквозь крышу повалил чёрный дым. По деревне громче залаяли собаки. Старики стояли, объятые немым ужасом. Витя легонько затряс головой – ему привиделись гибкие огненные демоны. Большие и малые, они плясали, извивались, предвкушая ещё более щедрый пир, когда подберутся к зимним заготовкам…

А затем, взметнулся истошный, пронзительный крик, полный отчаяния и боли. К горящему дому бросилась тётя Пелагея.

– Ой, господи-божечки, что ж вы творите?! – её голос рвал барабанные перепонки, кромсал душу. – Вы ж двенадцать десятков лет одним махом! Вы ж нас самих, что тут жили, и наших деток, что тут народились, вы всё наше родное убили!

Запнувшись, споткнувшись, тётя Пелагея упала. Староста поспешил к жене, склонился и крепко обнял:

– Пелагеюшка, не надо. Будет. Они не понимают.

Тётя Пелагея, вдруг, вскинула голову. И с ненавистью глядя на Фарбаутра, солдат, и полицаев поодаль, надрывно простонала:

– Чтоб вам самим гореть! И сгинуть! Чтоб прокляты все были! Чтоб в муках околели! И на том свете чтобы покоя не знали! И никогда прощения бы не получили!

Лейтенант в чёрном плаще, должно быть, увидел перед собой обычную полубезумную старуху. И залился восторженным смехом.

Солдаты вообще не обратили на неё внимания. Их больше занимал пожар, как возможность согреться. Ибо, холодный воздух сгущался, стыл, буквально, на глазах.

А вот лица полицаев побелели. Один растерянно заморгал. Другой начал озираться на товарищей несмело. Трое-четверо украдкой перекрестились. Цыган-полицай расстегнув ворот, зашарил слепо по груди, и выудив какой-то амулет из-под рубахи, вцепился в него трясущейся рукой.

Тётя Пелагея же уткнулась лицом в землю, согнувшись в поклоне перед пылающей, охваченной дымом, избой.

– Дом-батюшка, прощай, наш милый! – горестно вознёсся над двором её голос. – Благодарим тебя за то, что укрывал, спасал, оберегал! Жизнь дал – нам, и нашим деткам! Хранил нас всех под своей крышей! А мы тебя не сберегли! Прости нас! За то, что страшно умираешь! Уж я себя за это вечно корить буду…

И зарыдала, разом обессилев, содрогаясь от спазмов. В будке – утробно, длинно, протяжно – взвыл пёс Буян. Кто-то из солдат передразнил его под общий хохот.

Старики всхлипывали. Витя сглотнул ком. И ощутил, как по лицу стекает струйка. Он неосознанно утёр ладонью щёку – неужели, тоже заплакал? Нет, глаза были сухими. Но, по коже скользнула ещё одна капля. Влажную крапинку Витя ощутил и на носу. Затем – на лбу. И подняв голову, увидел парящие в небе снежинки. Слабый, едва наметившийся ветер сносил их в сторону от пожарища. Белые хрусталики словно бы и сами устремлялись прочь от огня – к людям, оседая на платках, на шапках, убеляя плечи, цепляясь за рукава. Будто не хотели и наземь – боясь быть втоптанными в грязь.

К парящим снежинкам незаметно примешались и пепельные хлопья, сливаясь с ними в медленном танце. Иные ещё тлели, раздувались красными искрами на лету. Снеговые крупинки, как живые, держались от раскалённых точек подальше.

Гул огня же, вдруг, заглушился электрическим треском. Витя быстро обернулся.

Фарбаутр по-прежнему стоял возле корзин, указывая на них чёрным жезлом.

– Чьё это? – повторил он безо всяких эмоций.

Остриё жезла сверкало вспышками миниатюрных, ломких синих молний. Злых, горячих, которым не терпелось на волю.

– Моё! – яростно взвилась, вдруг, лежавшая на земле тётя Пелагея. – Моё! Теперь ты довольный?!

Фарбаутр не повёл и бровью. Глядя пустыми глазами на стариков, он перевёл жезл в сторону следующей избы. Баба Авдотья, её хозяйка, поперхнулась, покачнулась.

– Не губите… – выдохнула в страхе. – Скоро зима же…

– Чьё это? – снова произнёс Фарбаутр, большой палец медленно вдавливал кнопку в чёрный корпус жезла.

– Это мои корзины! – рванул вперёд Витя. – И мой нож!

Сердце дико колотилось, узлами пульсировали виски.

Сзади вскрикнула мама, схватила за плечо, пытаясь удержать.

Но Витя отмахнулся, прыгнул ещё дальше, и замер. Фарбаутр сразу вперился в него холодным, пронизывающим взглядом. И опустив жезл, двинулся навстречу. За ним – лейтенант в чёрном плаще, Бородач, и несколько полицаев.

Стук сердца тут же смолк, и дыхание застряло в горле.

Фарбаутр и полицаи приближались, будто стая гиен или шакалов. С предвкушением изучая жертву на ходу.

«Что говорить…? Как объяснить, почему корзины бросил…? – лихорадочно соображал Витя. – Ведь так и не придумал…»

Фарбаутр встал напротив, в паре шагов. И вновь скрестил руки за спиной, убрав жезл из виду. Остальные расположились тесным полукругом. Десятки лиц, десятки глаз – все смотрели на Витю. От плотоядного их выражения пробивала внутренняя дрожь, и во рту пересохло.

«Георгий бы не боялся…! – пронеслось в отчаянии. – Он шутил бы, и смеялся над ними…»

Но, тело будто бы накрыла ледяная корка – Витя не мог и шевельнуться.

Из толпы выбралась-таки мама. Обхватив сына трясущимися руками, испуганно зачастила, но не Фарбаутру, а Бородачу:

– Да, это наши корзины! Мы грибы собираем! Это ведь не запрещено! Что ж нам есть-то? Вы сегодня и это забрали! – с ожесточением кивнула она на полыхающую избу.

От объятия мамы Витя ожил, и попытался вывернуться. Но, она вцепилась в него ещё крепче.

– Что им от ребёнка надо? – чуть не плакала мама. – Что он может знать про их дела?!

– Мама! – в возмущении дёрнулся Витя. – Я не ребёнок! Ты забыла?!

– Тихо! – рявкнул Бородач на них обоих.

У Фарбаутра не дрогнул ни единый мускул на бесстрастном лице. Лейтенант что-то сказал ему вполголоса, окинув Витю взглядом, и ухмыльнулся.

– По размеру лежбища в папоротнике, пожалуй, это он там и валялся… – произнёс фон Зефельд из-за левого плеча.

Фарбаутр прищурился. Ну, разумеется, помощник ведьмы – мальчишка. В общем, можно было догадаться. Быстрые ноги, зоркие глаза. Да и работать будет за мелкую волшебную игрушку-безделушку, которая, наверняка, и сейчас у него при себе.

– Обыскать – велел он негромко.

Витя в изумлении отпрянул.

«Зачем?! – едва успел воскликнуть в мыслях, как сразу же и накрыла волна облегчения: – Хорошо, что палочку Георгию оставил!»

И миг спустя, похолодел: а подарок бабы Сейды…?!

К Вите разом кинулись молодой полицай, и коротышка.

– А, ну, давай! Разоблачайсь! – взвизгнул коротышка, кивнув Вите на его полупальто.

И не дожидаясь, пока Витя расстегнётся, сам уже рванул верхнюю пуговицу, за ней другую. А рука молодого скользнула за пазуху, и моментально нащупав, выдернула алатырь.

– Ого! – молодой выпучил глаза. – Это что такое?!

– Смола – окинул коротышка камень взглядом.

– Янтарь… – молодой завороженно рассматривал увесистый, жёлто-лимонный кусок, пронизанный капиллярами тёмных нитей.

Камень переливался сиянием, шедшим из самых его недр, словно был солнечной долькой.

Фарбаутр вытянул ладонь – скрипнула резина чёрной перчатки. Молодой вздрогнул, очнулся, и смутившись, передал ему алатырь.

Коротышка тем временем, влез в другой Витин внутренний карман, извлёк фотографию отца.

– Это кто, твой батя? – осмотрел он снимок.

– Отдайте! – вырвал Витя у него карточку.

Коротышка вспыхнул, замахнулся треснуть подзатыльник.

Мама свирепо отпихнула его руку.

– Что, нашёл себе по силам?! – крикнула она, испепеляя коротышку взглядом сверху, как ястреб.

И полицай моментально сник – даже стал ещё ниже.

Засопев, коротышка отступил под смешки товарищей.

Витя же, с отчаянием смотрел на алатырь-камень у Фарбаутра. Надеясь, что тот покрутит его, повертит, да отбросит. И лишь бы молодой потом не подобрал.

Фарбаутр пытливо изучал янтарный слиток – полированный, обтекаемый, гладкий. Вот только верхний край подозрительно оплавлен. Фарбаутр провёл пальцем по деформированной линии.

А затем, рывком отставил руку с янтарём в сторону.

– Поджечь! – приказал по-русски.

У Вити душа ухнула в пятки.

Полицаи разом встрепенулись. Каждый суетливо выхватил – из брюк, или из телогрейки – по спичечному коробку. Кроме Бородача, который лишь улыбался сконфуженно и виновато. Все принялись чиркать спичками. Потянуло дымком и жжёной серой, на миг перебившей запах гари от пожара. Но, пламя спичек тут же гасло на ветру, как полицаи ни старались. Двое-трое даже оглянулись на горящий дом.

Наконец, лейтенант вынул из плаща серебряную зажигалку – с орлом и свастикой, украшавшими сверкающий корпус.

Фон Зефельд лихо отщёлкнул крышку, и возник устойчивый язычок огня, которому ни ветер, ни снег не помеха. Едва он подпалил смазанную янтарную грань, с её поверхности поплыл ввысь дрожащий, прозрачный поток. Капиллярные нити внутри камня струились, выпуская наружу бесцветный, колеблющийся шлейф. В пространстве разлился аромат медового воска.

«Ладно, пускай… – стиснул Витя зубы. – Пчёл нету, не поймут, для чего этот камень!»

Лицо Фарбаутра окатило жаром. Он поднял плавящийся камень на уровень глаз – посмотреть через бесцветную завесу. Возможно, с её помощью откроется картина, недоступная обычному взгляду.

И увидел, как вверху застыла снежинка. Она повисла в невесомости, в зыбкой пелене, исходившей от янтаря. Рядом увязла ещё одна. Над ней – другая, третья, ближе, и дальше. Крупинка за крупинкой, звёздочки снега, попадавшие в густое, бесцветное облако, тихо, плавно замирали. Словно натыкались на незримую преграду.

Вокруг танцевал медленный величественный снежный вальс, заметая избы, сараи, реку, и тёмный лес на границе деревни. А над головой Фарбаутра будто остановилось время! Десятки неподвижных, хрупких кристаллов вмёрзли в воздух, и казалось, чего-то ждали, образуя млечную россыпь. Каждый хрусталик держался сам по себе, красуясь, чаруя своим изумительным узором, изяществом природной красоты.

– Феерично… – произнёс младший брат где-то сбоку.

Фарбаутр кивнул с удовлетворением: а вот и волшебная игрушка, награда помощнику от ведьмы!

И тут же напрягся: колдовское представление, явно, только начиналось – со снежинками что-то стало твориться, какая-то метаморфоза. Они бледнели. Истончались. Стекленели.

«Тают…» – понял Фарбаутр.

Сотни снежинок разом ожили в дрожащем мареве тёплой кисеи. С водяным журчащим звуком, они теперь теряли форму, очертания. Оплывали и скруглялись, принимая облик алмазных росинок. Превращались в застывший дождь. Который, казалось, сейчас рухнет, осыплется, будто выплеснутый из ведра.

Но, капли, вдруг, затрепетали. Мелко завибрировали на весу. И заскользили головастиками по воздуху, как по стеклу – к центру – и слева, и справа, и сверху, и снизу, по вертикали и горизонтали, по диагонали, и зигзагами, подобно змейкам, сливаясь все вместе – в единой точке. Капля за каплей в вышине клубился, рос и разрастался водный шар. Он тяжелел и бултыхался. А затем, лениво забурлил – оброс гладкими выпуклостями, став похожим на геоид – переливчатую, бугристую сферу.

Овальный сгусток чистейшей воды, размером со школьный глобус, висел в воздухе, не двигаясь с места. Лишь грузно колыхался, похожий на прозрачное желе, и нехотя вращался вокруг своей оси. Струившееся с янтарной поверхности марево, обволакивало геоид волнами, как плёнкой. Словно защищая от внешнего мира.

Со всех концов двора, от полыхающей избы – забыв про холод – сомнамбулической походкой шли солдаты. Устремив взгляд на округлую водяную фигуру. Селяне тоже не сводили с неё изумлённых глаз.

Фон Зефельд осторожно поднял руку – коснуться сферической, литой массы.

– Не трогать – процедил Фарбаутр.

Магические свойства янтарного камня пока неясны, чтобы соваться к субстанциям, которые тот производит. Но, благо, есть, кто просветит, ответит на вопросы – Фарбаутр глянул на мальчишку. И озадачился. Судя по выражению лица, он удивлён не меньше. Явление с водой ему тоже оказалось в новинку.

«Старуха подарила вещь, не раскрыв всех её секретов…?

Маловероятно – усомнился Фарбаутр. – Нелогично. Всё равно как подарить пистолет, лишь научив колоть рукояткой орехи».

Или мальчишка не просто помощник, а ученик? Тогда – резонно, что всех функций артефакта он ещё не знает…

Но, одних умозаключений мало. Нужны подтверждения.

Фарбаутр повернулся к мальчишке – вместе с камнем – ожидая за спиной мощного удара воды об землю. Шар, однако, так и колыхался тяжко на весу, словно в вакууме. И будет, видимо держаться, пока не истлеет остаток колдовской пелены, в которую он заключён.

Витя судорожно вздохнул, когда Фарбаутр вновь упёрся в него мёртвым взглядом. Зажатый в чёрных пальцах алатырь разливал вокруг себя волны-потоки. Фарбаутр чуть шевельнул рукой, демонстрируя Вите камень.

– Откуда это? – прозвучал безжизненный голос.

– Нашёл… – ответил Витя. – В лесу.

Фарбаутр тотчас резко вскинул другую руку – с жезлом, опять направив его на избу бабы Авдотьи.

– Это ворожея ему отдала! – истошно завопила хозяйка дома. – Они мёд вдвоём собирали!

– Замолчи, Авдотья! – одёрнул её староста.

Та и сама, опомнившись, рывком зажала ладонями рот. И в страхе оглянулась на бабу Сейду. Колдунья так и стояла с посохом, в сторонке, не обращая на происходящее внимания.

Фарбаутр опустил и жезл, и камень – всё сходилось!

Мальчишка инстинктивно проследил за янтарём в его руке. Вслед за ним, туда же, вниз, устремили взор и остальные селяне – с ещё большим удивлением, чем даже от зрелища водяной сферы.

И была причина, убедился Фарбаутр – перевёрнутый янтарный слиток начал втягивать свой жар обратно. Вбирать, как курильщик дымную струю. Капиллярные нити внутри сокращались, сжимаясь-разжимаясь – их деловитая, уверенная пульсация походила на работу насосов.

Процесс весь занял минуту, не больше. И камень запечатался, закрыл канал. Оплавленная грань схватилась – затвердела. А через несколько секунд остыла. Разветвлённая сеть тёмных нитей замерла, оцепенела, словно организм уснул.

Фарбаутр выдохнул удовлетворённо – что ж, по крайней мере, как обращаться с артефактом, теперь ясно. Мальчишка от злости чуть не скомкал фотографию отца – это тоже хорошо.

– Обыскать его дом – кивнул Фарбаутр Бородачу на Витю – Досконально.

– У меня ничего больше нет – тихо сказал Витя, глядя на Фарбаутра в упор.

Страх сменялся закипающим гневом. Пальцы дрожали, едва не надорвав папин снимок.

– Да? – осклабился коротышка. – Ужель-таки и нету?

И небрежно мотнул головой вдаль – на окраину деревни. Там, со двора Совиных спешно выходили рябой и невзрачный. У рябого был картофельный мешок. Оба – чуть не вприпрыжку – кинулись бежать к столпотворению у полыхающей избы. Рябой вскричал во всю глотку:

– Господин Фарбаутр! Глядите, что мы нашли у этого! – и ткнул пальцем на Витю.

Подскочив, он в нетерпении перевернул мешок, и вытряс измятые брюки, пожёванную телогрейку. Следом, упал кусок металлической сетки-рабицы, плюхнувшись на горку тряпья.

– Мешочек у заборчика лежал! – залился рябой смехом. – Собранный, готовый!

Фарбаутр молча смотрел на сваленную в кучку одежду.

Вот теперь картина окончательно сложилась. Свой собственный ватник беглец бросил во время погони. А штаны его наверняка, пришли в негодность – залиты кровью, брючина порвана. В метель же, и стужу, раздетым далеко не уйдёшь.

Значит, он пока ещё тут – где-то рядом! Отлёживается – копит силы, запасается вещами: взгляд упал на кусок сетки. Фон Зефельд поднял её, с удивлением поднёс ближе. Фарбаутр даже не стал гадать, для чего она нужна беглецу. Умелые руки найдут сотню применений.

Рябой пнул телогрейку, откинул её носком сапога от брюк.

– Малец-то в лесок уж уходил! К кому-то! – доложил Фарбаутру с довольным видом. – Да мы появились!

– Я каждый день туда хожу – спокойно ответил Витя. – За грибами.

И осознал – отчётливо и ясно – что понимает ход их мыслей. Они думают, брюки и фуфайка – для Георгия. А значит, даже врать не придётся! Ведь это не так!

Злость улетучилась в мгновение. Витя едва сдержал себя, чтоб не расплыться в улыбке. Вот уж действительно: обмануть с помощью правды! Пальцы, сами собой, расправили фотографию, поглаживая её, приводя в порядок.

– И одежду эту приготовил для себя – добавил он твёрдо.

– Что, каждый раз её с собой таскаешь? – съязвил рябой.

– Нет. Только сегодня. Потому, что погода такая – Витя красноречиво кивнул на снег и ветер вокруг. – Может, ещё и дождь пойдёт. А я рыбачить собрался. Взял, чтоб переодеться.

– В лесу? Рыбачить?! – вылупился рябой на него.

– Да. Там ручей есть – пожал Витя плечами. – Без удочки ловить можно.

Полицаи озадаченно переглянулись.

– Из сетки сделаю ловушку-воронку – ткнул подбородком Витя на кусок рабицы у лейтенанта. – Научить, как?

Он протянул руку, и лейтенант машинально передал ему проволоку. Витя тут же начал скручивать её зигзагом.

– Ага, а рыбу складывать в мешок? – не унимался всё рябой.

– Зачем? В корзины – приостановив работу, Витя честно посмотрел ему в глаза. – Хорошо, что вы нашли их. А то, я сам искать хотел, когда поставил бы ловушку.

У рябого вытянулось лицо. Кто-то тихо прыснул со смеху.

Витя подумал – один из полицаев. Но, оказалось, это дядя Трофим не сдержался. Бородач свирепо зыркнул на него из-под бровей.

– А чего ж тогда в лесу их бросил? – ядовито спросил рябой. – Да ещё и с ножом, и с грибами!

«Правда. Только правда…» – пронеслось у Вити в голове.

– Потому, что убегать пришлось – произнёс он. – На меня волки напали.

Рябой недоверчиво насторожился:

– Волки? Это где это?! Мы их который месяц уж по лесу найти не можем, а на тебя…

– У реки – перебил Витя.

Глаза рябого сузились в подозрительные щёлки.

– У реки… Когда?

«Вчера» – хотел сказать Витя, но вспомнил бабу Авдотью. Нет, врать в мелочах – опасно.

– Три дня назад – ответил, как было.

– Мгм… – рябой едва не облизнулся в азарте. – И что три дня назад там было? У речки?

Бородач, скрипнув зубами, решительно двинулся к рябому, в намерении одёрнуть: полицай определённо забылся, кто тут главный. Но, Фарбаутр – лёгким движением жезла – остановил его. Рябой, хоть и коряво, однако, в целом, вёл допрос в нужном направлении.

Да и мальчишка гораздо свободнее будет отвечать ему – облезлому крестьянину, чем чужаку с «Мёртвой головой» в фуражке.

– Я собирал грибы… – заговорил мальчишка. – И услышал выстрелы. Потом, взрывы. И выскочили волки. Целая стая. Наверно, их стрельба спугнула.

– И ты вот так от них и убежал? От целой стаи? Просто, ногами? – ухмыльнулся рябой, ожидая услышать нечто, в духе:

«Ну, видите же, стою живой перед вами…»

Глумливое выражение лица его выдавало.

– Я уплыл от них – сказал Витя. – По реке. Схватился за бревно там. Иначе, утонул бы.

Дерево дядя Трофим потом спихнул обратно – едва снял с ветвей рыболовную сеть. И за прошедшие три дня оно далеко унеслось по течению. Поэтому, Витя ничуть не рисковал, что немцы или полицаи его обнаружат. И узнав в нём то, которое вырвал Георгий, уличат Витин рассказ в нестыковке: будто он сбежал гораздо раньше, чем разгорелся бой на берегу.

– А возле деревни меня староста и дядя Трофим спасли! – продолжил Витя смелее. – Поймали бревно, остановили!

– Так и было! – подхватил Трофим. – Сняли с дерева, глядим, а под ним в воде волчище чёрный!

Витя в душе ликовал – хорошо, что именно дядя Трофим сказал про волка первым! Вите б не поверили, покажи он даже шкуру – мало ли откуда она взялась! И поддержка селян в этом случае могла не сработать. Немцы бы решили, что те подыгрывают мальчишке. А теперь – не придерёшься!

Рябой, Бородач и остальные полицаи смотрели на Витю с совершенно очумелым видом.

– Какой волчище…? – просипел рябой.

– Вожак стаи! – оживился Витя и взахлёб уже затараторил, не давая никому опомниться: – Прыгнул за мной! Прямо в реку! Погнался, поплыл, как собака! И почти догнал! Да запутался в ветках! Не смог продраться! И утонул!

Все слушали, разинув рты – даже лейтенант и солдаты, которых увлёк Витин запал, его живая мимика, горящие глаза. Лишь Фарбаутр сохранял ледяную, монолитную невозмутимость. Но, взглядом прожигал, словно, насквозь.

– Тут все видели этого волка! – воскликнул Витя, и взмахнул руками на деревенских: – Спросите любого!

Селяне загомонили, закивали.

– Я сам сымал с него шкуру! – гордо возвестил Трофим, но, с опаской покосился в сторону безучастной бабы Сейды.

– Что-то я не видел её в доме – коварно, вкрадчиво заметил рябой.

– Я шкуру в лес вчера отнёс! – парировал Витя. – Чтоб выветрить запах. Могу показать.

«Если согласятся, доведу до ближайшей сосны – работала лихорадочная мысль. – И сделаю вид, что шкура пропала. Плохо привязал, сорвал ветер, и утащило зверьё. Те же волки».

Впрочем, рябой и так похоже, поверил. Он сморщил лоб, задумчиво вытянул губы.

– Значит, кроме волков ничего больше не видел?

– А этого мало? – снова вмешалась мама. – Его из воды достали еле живого!

– Я два дня не вставал потом с кровати! – подхватил Витя. – То весь горел, то не мог согреться! Ночью просыпался, и не понимал, где я: дома, или всё ещё в лесу? Спасся, убежал, или меня бревно в реке утопило? А потом, лежал и думал, как я снова в лес пойду? Где стреляют, взрывают, и голодные волки рыщут! Я никогда тот день теперь не забуду!

Раскрасневшийся, раздухарившийся, он прервался утереть со лба пот, глотнуть воздуха, остудив пересохшее горло. И в этот момент, над головой раздался спокойный, ровный голос:

– Жалко было медведя?

Витя подскочил на месте, как ошпаренный. В ушах будто лопнули со звоном перепонки. Резко отняв руку от лица, он уставился на Фарбаутра – дико, потрясённо, поражённо! В полном изумлении – настолько не вязалось с этим человеком то, что он от него услышал! И наткнувшись на немигающий взгляд – спохватился! Оцепенел. Осознав, что прямо вот сейчас себя выдал… Хлеще всяких слов…

В глазах Фарбаутра искрой сверкнуло торжество.

– Где он? – вопрос прозвучал приговором.

Мальчишка покрылся «гусиной кожей»: руки, шея. По лицу пошли винные пятна. Пальцы вцепились в фотографию отца – со снимка на Фарбаутра смотрел худощавый, задумчивый брюнет. Мальчишка будто прикрывался им, как иконой. Вполне возможно, что всё случившееся с ним, правда – волки, дерево, река.

Но, одно не исключает и другого: он был три дня назад на берегу, в папоротниковой гуще. А остальное пусть сам теперь расскажет.

Фарбаутр – не глядя – передал янтарный камень брату. И перещёлкнул ободок на рукоятке жезла. Короткого разряда тут, пожалуй, хватит.

У Вити подогнулись колени.

«Я не выдержу! – взорвался мозг отчаянным криком. – Я проболтаюсь! От боли! Или, начну говорить в бреду, если потеряю сознание!» – Витя читал об этом, давно когда-то.

– Где он? – повторил Фарбаутр, и поднял жезл.

Из толпы рванулась мама.

– Вы что ему хотите сделать?! – завопила она.

Фарбаутр отвлёкся на неё – инстинктивно, всего долю секунды – и мальчишка бросился бежать. Прошмыгнув мимо, он увернулся от рябого. Фон Зефельд подставил ему ногу, но, мальчишка зайцем перескочил через сапог. И как курица, заметался по двору, меж фигурок солдат и полицаев, которые в недоумении крутили головами. А рябой, обернувшись вслед мальчишке, только сейчас увидел водяной шар над землёй. И очумело замер с раскрытым ртом.

– Ловите! Ловите! – дико заорал Бородач, хватая своих подчинённых за плечи, и рывком по одному, швыряя в сторону мальчишки.

Полицаи сшибались, налетая друг на друга с разлёту.

Однако, тут же приходили в чувство, и кидались в погоню.

Витя судорожно озирался вокруг себя на бегу – взгляд выхватывал избы, заборы, сараи. И десятки тёмных людских силуэтов вразброс. Но, каждый из них с топотом мчался за Витей, спотыкаясь, и придерживая винтовку на плече.

«Куда…? Куда теперь?!» – мысль бешено колотилась с такими же неистовым стуком сердца. Фотография трепыхалась в руке – отец спасался вместе с сыном.

В лес не прорваться – там оцепление… Река…? Далеко… Да и вода холодная, без помощи не переплыть…

Оставалось единственное место, куда за ним не сунутся. Полицаи уж точно. Витя со всех сил бросился к горящему дому. Сзади его в прыжке настиг молодой полицай, крепко обхватил за корпус, сдавил грудную клетку. Витя зубами вцепился ему в запястье. Почувствовал, что прокусил кожу – по подбородку хлынула кровь – и дёрнул резко головой, как волчонок. Молодой заверещал и моментально отскочил.

А Витя побежал к пылающей избе ещё быстрее – сквозь раскалённые воздушные волны.

Внутри клокотало пламя. Снаружи обугленные бревенчатые стены переливались адским красным жаром. Вся угольно-чёрная изба сияла, как гигантский самоцвет, окутанный дымом.

«Лишь бы на крыльце не поскользнуться… – молил Витя. – Там, где разлиты грибы…»

Но, опасался он напрасно. Ступени покрывала запёкшаяся корка – огромное, растрескавшееся пятно, похожее на плесень.

Витя взлетел на порог, едва успев сунуть фотографию отца в боковой карман полупальто.

Фарбаутр увидел, как мальчишка, не колеблясь, нырнул в огонь, и сгинул в языках пламени. Полицаи, на полном скаку, растерянно и изумлённо застопорились у крыльца.

– Вытаскивайте его оттуда! – нёсся к ним разъярённый Бородач.

В этот миг, Фарбаутр краем глаза уловил движение сбоку и повернулся – там стояла ведьма. Не сходя с места, старуха жёстко ткнула посохом в землю. И горящая изба всколыхнулась.

Полицаи отскочили.

Над входом – где исчез мальчишка – рухнула объятая огнём балка. А за ней с грохотом осыпался и потолок в сенях, взметая пепел и сажу.

И сумасшедше страшно закричала мать мальчишки.

Глава 14: Герб

Гибнущий в пламени дом затрещал прогоревшими костями, весь разом подломился. И – цепной реакцией пошёл его обвал каскадом, от порога дальше вглубь. Будто, кто-то поочерёдно вышибал изнутри подпорки.

Мать мальчишки, рыдая, бросилась к пылающей избе. Едва не врезалась в бултыхающийся водный шар на пути, и яростно отпихнула сферу обеими руками. Геоид всколыхнулся студнем, и выскользнул из защитной волнистой завесы.

Раздался тонкий нарастающий стеклянный хруст. Округлая водяная масса, попав в холод, мгновенно застыла, затвердела, и схватилась крепким льдом. Кристально чистое, прозрачное ядро зависло на секунду в воздухе и тут же рухнуло наземь, разбившись градом ледяных камней.

Одновременно с ним плашмя упала и обугленная, чёрная стена полыхающей избы, словно открыв заслонку громадной топки. Мать мальчишки рванулась туда, в самое пекло.

– Сыно-о-ок! – голосила она надрывно, расталкивая на бегу солдат и полицаев, хотя никто из них и не пытался ей мешать.

Зато за женщиной кинулись староста с братом, под крики и вопли остальных селян.

Мать мальчишки влетела в клокочущую преисподнюю. Огонь сразу же ринулся к ней, вцепился в пальто. Но, мать и не почувствовала, хаотично кидаясь то влево, то вправо, то вперёд, то назад, с суматошным, паническим криком:

– Витенька! Витя! Родной мой, хороший! Сыночек! Где ты?!

Бушующая стихия ответила протяжным треском древесины.

Мать мальчишки вскинула голову. Оболочка дома рушилась, казалось, целенаправленно прямо на неё.

Как спички, хрустнули прогоревшие стропила. С громовым ударом обвалились брёвна потолочных перекрытий – гигантские, горящие поленья.

Мать мальчишки шарахнулась в сторону, едва увернувшись от падающей балки, но она всё же задела её по плечу, сломав фигурку наискосок. Мать прикрылась руками, и похоже только сейчас увидела, что горит сама. Огненные ручьи ползли по рукавам. Снизу будто спрут обвивал красными щупальцами ноги, с предвкушением загребая новую жертву.

Староста дико орал ей на бегу, махая ладонью:

– Анна, выходи оттуда!

По спине матери протянулась полоса огня, словно гребень дракона. Факелом вспыхнул платок на голове. Мать судорожно сдёрнула его – горящую, мерцающую тряпку – отбросила. И сбивая пламя с одежды, устремилась дальше в адское горнило.

– Сынок! – её отчаянный голос кромсал горячий воздух в клочья. – Я не уйду без тебя!

Пламя нападало на неё отовсюду. Пальто уже, казалось, само было соткано из огня. На голову сыпались пылающие доски, рассекая острыми зубьями лицо. Но, мать не отступала, и рвалась упорно вперёд.

Староста влетел в пожарище ураганом. Схватил женщину за плечи, застонал, превозмогая яростный жар. Мать мальчишки попыталась извернуться. Но, староста оторвал её от земли, и с разворота швырнул назад – прямо в руки своему брату. Тот поймал огненное тело, и сразу повалил на тонкий слой снега. Староста во весь опор выскочил следом наружу. И через миг дымящаяся кровля ухнула, словно в бездну, подорвав клубы угольного дыма, и россыпи искр. Дом обвалился остатками всей своей мощи, смешавшись в груду покорёженных, обугленных обломков.

Мать мальчишки, объятая огнём, похожая на саламандру, ползком рванула к пепелищу. Вонзаясь пальцами, ногтями, в мёрзлую землю.

– Витенька…! Витенька…! Витя…! – причитала она в исступлении.

Брат старосты, сколь мог быстро, набрасывал ей горсти снега на горящую одежду, но – бесполезно. Огонь поглощал его, словно пыль, со змеиным шипением. Наконец, староста сдёрнул с себя телогрейку, и накрыл им женщину с широкого размаху. И сразу же прижал её ладонями, не пуская дальше.

На помощь к нему подоспел и брат.

Мать мальчишки извивалась, выгибалась, с криком билась, как в припадке – оба едва сдерживали её изо всех сил. А через двор уже спешили остальные селяне – старики и старухи, даже хозяйка сгоревшего дома. В один момент возле останков избы образовалась гомонящая толпа, которая разом упав на колени, навалилась на женщину десятками рук.

– Анечка! Милая! Всё уже! Всё! Он к отцу ушёл! Не воротишь! – рыдали деревенские, поглаживая мать по спине.

Она же вдруг, внезапно застыла. Сжала кулачки покрытые волдырями ожогов – так яростно и непримиримо, что побелела запёкшаяся кожа. От головы до ног по телу прокатилась речной рябью мелкая дрожь. И – в следующую секунду мать мальчишки, неожиданно, обмякла. Раздался её протяжный, обречённый выдох, полный безысходности, бессилия и боли. Ресницы медленно, тяжко сомкнулись – женщина лишилась чувств, будто в мгновение умерла.

Деревенские с тревогой переглянулись.

– Вот и хорошо, пожалуй… – пробормотал брат старосты. – И сердечко поостынет. Не дай ведь Бог, разорвётся…

Фарбаутр стиснул жезл, и закрыл глаза, выпуская пар сквозь ноздри. Едва сдерживаясь, чтоб не начать в бешенстве хлестать молниями всех, без разбору – полицаев, деревенских, а то и солдат, попади кто под горячую руку. Затянутые чёрной резиной пальцы яростно вцепились в металлическую рукоятку – до дрожи. И крутанув внезапно жезл, прищёлкнули его к кобуре.

Злиться-то, в первую очередь, следовало на самого себя – за нетерпение, поспешность. Уже не первый раз! – вспомнил он допрос беглеца у реки.

«Не нужно было сходу давить на мальчишку! – чуть не вслух прорычал Фарбаутр с уничижительной злобой. – Во всяком случае, не напрямую!»

Ведь нащупал же действенный метод: пригрозить ещё раз сжечь соседскую избу! А не сработало бы – дал понять, что пострадает мать! Возможно, это удержало бы мальчишку и от побега, и – самоубийственного прыжка в огонь.

Если только, он на него решился своей волей… Фарбаутр медленно повернул голову в сторону ведьмы – единственной из селян, кто по-прежнему оставался на месте. Холодная, непроницаемая, совершенно безучастная к происходящему – к судьбе ученика, его матери… Одна посреди двора, отдельно от всех. Не человек… Потустороннее существо в людском облике. Безжалостное и практичное, как большинство в мире магов. И скорое на расправу с теми, кто ему уже не нужен.

Ведь мог ли мальчишка, ребёнок – пусть и храбрый, осознанно себя убить? Да ещё и настолько жутко? И вообще, пойти на смерть, лишь бы не выдать тайну?

А если в огонь он бросился не сам? Быть может, мальчишку погнал туда колдовской шёпот в голове? Стальной приказ ведьмы, которая ударом посоха и завершила дело. И сейчас замышляет что-то ещё!

– Забрать посох! – гаркнул Фарбаутр на немецком, дабы старуха не поняла приказ, и не успела предпринять что-либо – сломать палку, или швырнуть её в пламя.

Фон Зефельд расценил его манёвр с языком по-другому.

– Свою полицию уже не привлекаешь? – с усмешкой кивнул он в сторону цыгана, молодого и остальных. – Знаешь, что бесполезно?!

И живо сунув янтарь в карман плаща, чуть не вприпрыжку бросился к ведьме.

– Ну-ка, фрау! – крикнул он звонко старухе. – Держись на ногах!

И с лёту цапнув её посох, дёрнул к себе. А через миг охнул, чуть не вывернув плечо – ведьма от его рывка даже не шелохнулась, крепко держа посох в морщинистой старческой руке.

Фон Зефельд изумлённо посмотрел на старуху, но та по- прежнему сурово глядела вдаль. Лейтенант рванул посох сильнее – и вновь безрезультатно. Ведьма сжимала рукоять мёртвой хваткой, совершенно не реагируя на силу. Как статуя, тяжёлый монолит.

Среди солдат послышались смешки. Фон Зефельд вздрогнув, оглянулся. А затем резко вскинул кулак, направив ведьме в лицо.

– Я церемониться не буду – будничным тоном сообщил он.

И секунду же спустя сообразил, что вряд ли старуха знает немецкий. Нужно чтобы кто-то перевёл ей – брат, или может в роте СС есть переводчик. Ведь должен быть.

Но, ведьма – словно ожив – вдруг, медленно повернула к нему голову. Из-под бровей сверкнули угольные тёмные зрачки. И длинные пальцы-щупальца плавно соскользнули с рукояти посоха, уступая фон Зефельду его добычу. Тот сразу же забрал её, и криво ухмыльнулся, с превосходством:

– И зыркать на меня не надо!

Из другого кармана плаща он выдернул плотную, чёрную тряпку, швырнул солдату у ведьмы за спиной, кивнув ему на старуху. Солдат встряхнул материю – это оказался чёрный мешок, и накинул ведьме на голову. Рассмеявшись, хотел ещё хлопнуть по нему сверху, но – удержался, смерив неподвижную фигуру ироничным взглядом.

Фон Зефельд же и вовсе забыл про ведьму через миг, как получил посох.

– Ого! Смотри какой! – держа его плашмя на ладонях, чуть не у самых глаз, он двинулся к Фарбаутру, разглядывая артефакт с детским восторгом.

Ибо, посох был выполнен в форме змеи. Большой, сильной, внушавшей трепет, даже будучи искусно сработанной вещью. При том, что никакой агрессии изображение аспида совсем не проявляло.

Напротив, голова-рукоять источала мудрую невозмутимость древнего, разумного существа. Тёмные погасшие глаза с замершими зрачками создавали ощущение, что рептилия пребывает в глубоком трансе. Или медитирует, отрешившись от всего извне.

Корпус – тело – покрывала филигранно вырезанная мелкая чешуя. Пугая тончайшими деталями мелких изъянов в лепестках змеиных пластинок – протёртостей и оцарапанных бороздок, которые может получить живое, ползучее существо. На брак работы резчика это никак не походило. Напротив – являлось продуманным штрихом мастера, частью композиции! Каковая и холодила сердце от одного лишь взора на посох.

Фон Зефельд провёл рукой по всей длине палки до самого кончика, который представлял из себя заострённый хвост змеи.

– И хватило же кому-то терпения так вырезать, стараться… – завороженно проговорил лейтенант. – Или, это она сама? – не оглядываясь, фон Зефельд мотнул головой в сторону ведьмы, через плечо.

Фарбаутр, скрипнув зубами, отвернулся. Рассмотреть, изучить, обследовать посох можно и в штабе! Сейчас важен беглец, который всё ещё прячется где-то рядом – вот что первоочерёдно!

Резким жестом Фарбаутр подозвал командира роты СС, Шенка, отрывисто распорядился:

– Прочесать ближний лес! От деревни и дальше вглубь, по раскручивающейся спирали!

Поиски явно будут короткими. Вряд ли беглец засел где-то дальше километра.

Оберштурмфюрер машинально глянул в сторону опушки, на фоне которой кружилась снежна пороша. Замялся, переступил с ноги на ногу.

– Господин Фарбаутр. При всём уважении… – осторожно начал он. – Искать сейчас бесполезно. Погодные условия не позволяют.

Фарбаутр в ярости исказился. А фон Зефельд захохотал:

– Шенк, вы замёрзнуть боитесь?

Командир роты вспыхнул, но сохранил невозмутимость.

– Проблема, снегопад и ветер! – отчеканил он. – Мы дальше вытянутой руки ничего не увидим!

Пурга, действительно, крепла – набирала силу. И если громада леса ещё темнела сквозь её густеющую пелену, то цепочка пехотинцев вдоль окраины не проглядывалась даже смутно.

Солдаты и полицаи во дворе отворачивались, морщились, пряча лица, подставляя вихрю спины. Снежная пыль хлестала по щекам, глазам, сбивала дыхание. Фарбаутр, не выдержав, тоже развернулся, встав по ветру.

– И установить путь мальчишки от его дома тоже не выйдет – продолжил оберштурмфюрер. – Заметаются следы. Не помогли бы и собаки.

По дворам, дорогам, и перекопанным огородам скользила, извивалась быстрая позёмка, шлифуя поверхность до идеальной чистоты.

– А учитывая, что русский, скорее всего, залёг под землю, мы зря протопчемся в лесу – закончил Шенк. – Да ещё и себя обнаружим. Он поймёт, что мы примерно знаем, где его искать. И уйдёт этой же ночью.

– Можно оставить засаду – предложил фон Зефельд.

Оберштурмфюрер вздохнул с сомнением:

– У нас мало людей, чтоб охватить достаточный участок. Не говоря о том, что русский вообще может прятаться на другом берегу – повёл он головой в сторону реки.

Фарбаутр посмотрел туда же, жёстко рубанул:

– Тогда, мальчишка должен был продумать себе переправу! Держать у воды лодку, или плот!

– Поищем! – кивнул Шенк. – Но, лучше бы ещё тряхнуть старуху.

– И мать мальчишки! Когда очнётся! – вставил фон Зефельд, поглядывая на брата. – Наверняка, хоть что-то знает! Ведь не глухая, не слепая!

– Допросить всех деревенских! – распорядился Фарбаутр. – В каком направлении мальчишка уходил чаще всего!

– Переводчик-то у вас есть для допроса? – спросил фон Зефельд у Шенка.

Оберштурмфюрер тут же окликнул солдата неподалёку:

– Вортман! Всё слышал? Подготовь место! – Шенк указал на ближние избы. – И начинай работать.

– Допрашивать здесь! – ткнул Фарбаутр пальцем в центр двора, припорошенного снегом.

Шенк взглянул на Фарбаутра с недоумением.

– Правильно! – смеясь, одобрил фон Зефельд. – На холодном ветерке сговорчивее будут!

Фарбаутр невольно сжал кулаки. Ветер! Метель! Снегопад!

И именно – сегодня, сейчас, перед самой поисковой операцией! Как назло! Или… специально? По чьей-то воле? Он вновь посмотрел на ведьму – ещё более жуткую с чёрным мешком на голове.

Ведь колдуны могут управлять стихией! В крайнем случае, влиять на неё – наслать засуху, обрушить ливень! Фарбаутр вспомнил неподвижный, мёртвый ведьмин силуэт в окне. Не творила ли она тогда заклинания, вся уйдя в себя?

Или у него уже паранойя?

Насколько вообще сильна эта колдунья?

Ответ пришёл через секунду – когда издалека донёсся панический вопль:

– Сюда! Скорее! Помогите! – и оборвался сильным кашлем.

Все в мгновение обернулись. На пороге ведьминой избы стоял солдат – Вилли – один из тех пятерых, что отправились на обыск. Он с трудом удерживал другого бойца, перекинув его руку через плечо. Пехотинца тошнило, рвало, чуть не выворачивало наизнанку.

Сам Вилли кашлял, задыхаясь.

Из дома же вывалился третий солдат, сжимая голову обеими руками. Лицо его было перекошено гримасой зверской боли, сквозь зубы прорывался стон.

– Санитар! – со всей силы заорал Вилли, и согнулся в новом приступе кашля.

Рота СС, чуть не в полном составе, с топотом кинулась к нему, повалив ближайший забор на пути. Обессиленный Вилли, уже не дожидаясь подмоги, рухнул на пол вместе с товарищем, которого не прекращало рвать. Солдаты гурьбой взбежали на крыльцо, облепили пострадавших, обхватили десятком рук. Вилли махнул им слабеющей ладонью на дверной проём избы:

– Там ещё Бруно… Похоже, ослеп. И Эрих, без сознания…

Несколько солдат сразу же бросились в дом. А Вилли снова захлебнулся хриплым кашлем. Подоспевший Шенк резко склонился к самому его лицу.

– Что внутри случилось? Вы что-то взломали, открыли, рассыпали, разлили?

Вилли замотал головой, с трудом выдавил сквозь кашель:

– Ничего такого… Посмотрели тряпки и посуду…

Из дома вытащили бесчувственного Эриха. Следом, держа под руки, вели последнего бойца – совершенно перепуганного Бруно. Он беспрестанно тёр глаза, и в страхе причитал:

– Мама… Мама…! Что творится…?! Я не вижу! Мама!

Шенк столь же стремительно распрямился. И отрывисто скомандовал солдатам и подбежавшему санитару:

– Всем выйти со двора! Пострадавших туда! – указал на избу мальчишки по соседству. – Сюда никому не входить!

И поспешил за калитку, обратно к пепелищу, где стоял Фарбаутр. Солдаты с тревогой смотрели командиру в спину.

– Дом старухи тоже нужно сжечь! – выпалил Шенк, подойдя вплотную к Фарбаутру. – Там, похоже, распылён какой-то яд!

Фарбаутр даже не взглянул на Шенка. Его внимание было приковано лишь к жилищу ведьмы – где суетились солдаты, спешно покидая двор.

– Это не яд – бесцветно констатировал Фарбаутр.

И двинулся в направлении старухиного дома. Фон Зефельд рванул следом, азартно постукивая посохом по мёрзлой земле.

Обоих подгонял порывистый ветер. Снег хлестал шрапнелью по спинам.

– Думаешь, защитная магия? – брата распирало веселье. – Значит, есть что защищать – и подавшись ближе, заговорщицки добавил: – Может, всё-таки и твой сбежавший русский где-то у неё в подвале?

«Нет – мысленно отмёл Фарбаутр. – Тогда бы и охранные заклятия были хитрее, вызывая апатию, потерю интереса к обыску, постепенную лень».

А здесь – грубое колдовство, откровенно в лоб. Чтобы вышвырнуть чужаков за порог, и только. Но – наложено оно, конечно, неспроста, брат прав – любому чародею есть, что прятать. И пока солдаты с полицаями будут обследовать берег и допрашивать стариков, нужно осмотреть избу ведьмы на предмет иных волшебных диковин. А возможно и подсказок, где скрывается беглец. Благо, опасность в доме теперь минимальна. Самый мощный удар заклятья приняли на себя первопроходцы, как это обычно бывает. Если что там и осталось, то – может, эхо защитной магии, слабые отголоски. Поэтому, работать можно спокойно.

– Надеюсь, у неё тепло хоть? – зябко передёрнулся фон Зефельд.

Внешний вид избы – перекошенной, сырой, и впечатление, будто бы трухлявой – вынуждал в том усомниться.

Фон Зефельд, обогнав Фарбаутра, скользнул к ведьме в опустевший двор. Попутно сшиб ударом посоха верхушку гнилой штакетины, как голову срубил. И устремился к крыльцу.

Фарбаутр, идя за братом, быстро поднялся по ступеням, перешагнул через пятно рвотной массы. Под сапогами что-то звякнуло, жалобно и одиноко. Фарбаутр глянул вниз – металлическая пуговица, оборвалась у кого-то из солдат.

Фон Зефельд меж тем ткнул посохом в скрипучую входную дверь. Но, когда та отворилась, невольно подался назад. За порогом гостей встречала чернота – столь плотная, что казалась вязкой, липкой, болотной. И даже как будто тяжело колыхалась, будто, непроницаемый полог. Фон Зефельд в нерешительности оглянулся.

– Приказать, чтоб принесли фонарь? – мотнул он головой в сторону пехотинцев у соседней избы.

Фарбаутр молча оттолкнул его, и ступил внутрь, сразу же крепко смежив, сплюснув веки. В лицо пахнуло земляной сыростью, точно он вошёл в склеп, а не в людскую обитель.

Сделав пару шагов, Фарбаутр замер, почти ощущая, как расширяются зрачки. А когда открыл глаза, увидел сквозь тьму очертания комнаты – приземистой, корявой. Похожей больше на сарай, или чулан. Русские именовали её – сени. И первое впечатление о доме они оставляли крайне брезгливое.

Даже не из-за пятен на полу, где солдата стошнило ещё дважды. Сени сами по себе выглядели неуютно. Ни вешалок для верхней одежды, ни полок для обуви. Не было даже лавки. Только стены и грубый, пыльный пол.

В дальнем конце виднелась следующая дверь. Рядом с ней тянулась к потолку лестница на чердак. Такая же неказистая, как и всё в этом помещении, но – хотя бы, сколоченная на совесть.

К бревенчатым стенам жались пустые кадушки, одинокие вёдра, и примитивная хозяйственная утварь родом, наверно, из дремучих средних веков – корыта и корытца, рогатина, коса, массивные грабли с деревянными зубцами, какие-то лопатообразные ухваты, колотушки, коромысло.

На самих стенах вразброс крепились серпы, словно фамильное оружие. И с десяток не то лиственных веников, не то пучков травы – полумрак не давал разглядеть получше. Да Фарбаутр и не стремился.

Он пересёк помещение, и открыв вторую дверь, вошёл в жилую часть – на кухню, где оказалось не намного светлее. Мутное окно здесь можно было принять за декорацию, как на театральной сцене. Поэтому комната утопала во мгле.

Справа громоздилась массивная каменная печь без лежанки. А вокруг валялись скинутые солдатами чугунки, кастрюли, прокопчённый чайник.

В доме и в целом-то, в общем, стоял разгром. Пол густо усеивали осколки чашек, тарелок, сплющенные кружки, ворох ложек и вилок, просыпанная соль. В смежной комнате, через проход, так же виднелись разбросанные кофты, тряпки, платки, вперемежку с книгами и бумажными листами. Белели вспоротые, ради смеха, подушки. Но, изнутри, сквозь прорехи, торчали не перья, а сено.

Вопреки сомнениям, в избе оказалось тепло. Даже жарко. Однако – вместо угольного или древесного аромата, в нос шибануло протухшей кислятиной. Фон Зефельд уткнул лицо в рукав, и выдавил:

– У них у всех дома такое амбре?!

И лишь затем увидел в нескольких местах рыжие кляксы по полу, где всё того же солдата впервые накрыл приступ рвоты. Фон Зефельд поддел посохом несколько тряпок, и побросал их на тошнотворные пятна. После чего, завертел головой по сторонам, озадаченно ухмыльнувшись:

– Слушай, ты русских изучил, их колдуны электричества совсем не признают, что ли?

Действительно, в доме не было проводки. Выключателей, розеток тоже не имелось. Не висело и лампочки под потолком.

– Чем она вообще хибару освещает? – воскликнул фон Зефельд, окидывая взглядом пол.

Ибо – ни керосиновых ламп, ни раскиданных свечей тоже нигде не наблюдалось. Словно, старуха жила при лучине.

Впрочем, обстановка не давала так же и намёка, что это колдовское жилище. С виду – самая обычная крестьянская изба. А меж тем, полицаи, побывавшие тут летом, представили Фарбаутру совсем иную картину, когда он, в августе приехав, собирал информацию о местных магах.

Тогда, логово ведьмы внушало трепет. Обилием склянок и бутылей разнообразных форм – изогнутых, плоских, змеистых – в шкафах, на полках и тумбах. Внутри покоились зелья всех раскрасок, какие только возможны. Для описания цвета иных, полицаи даже не смогли найти слов. Жидкость в некоторых сосудах излучала свечение, которое начинало мерцать, едва, кто приближался.

Заглянуть в глиняные горшки и кувшины полицаи и вовсе не рискнули, ограничившись лишь сбором провианта, что лежал на виду.

Не притронулись они и к батареям банок с сушёными не то червями, не то пиявками, не то ещё какими неведомыми тварями. Но, судя по описанию, там были тритоны, костянки, сколопендры, ящерицы, болотные да лесные гады.

Упоминали полицаи и о старых – невероятно древних – фолиантах, с полуистёршимися названиями на корешках. Они занимали в смежной комнате целую полку. Сейчас там зияла пустота. А на полу валялись сброшенные оттуда месяцеслов, патерик, апракос, литургия часов и прочие религиозные писания. Вряд ли те самые, что видели полицаи. Фарбаутр разгрёб сапогом книжную кучу – эти томики гораздо новее. И тоньше. Ведьма выставила их просто для интерьера. Ибо, на верующую не была похожа. Икон, во всяком случае, Фарбаутр в доме не заметил.

Он поворошил ногой ещё – на глаза попалось несколько пустяковых книжек по алхимии, и художественная литература: Апухтин, Погорельский.

А какое же чтиво стояло летом? Чьи труды?

Полицаи не дали внятного ответа. Один из них – едва войдя – сразу нарвался на ведьмино проклятие, и сбежал. А другой лишь мельком скользнул по книгам взглядом.

Опрашивая этого второго, Фарбаутр применил эликсир, освежающий в памяти мельчайшие детали – маркам. Нужно лишь сконцентрироваться на воспоминании, неважно, сколько времени прошло. И перед мысленным взором застынет ясная, чёткая картина, будто цветное фото.

Маркам, однако, тоже помог не особо. Полицай, напрягшись, сумел припомнить лишь пару фрагментов длинного названия одной из книг – на латинице. Что-то про соли, прах и время, как перевёл Фарбаутр. Возможно, трактат Ван Гельмонта. А может, Бореллия.

Правда, в своём каталоге он не нашёл ничего похожего у обоих, да и у остальных мистиков тоже. Но, у большинства из них есть и тайные сочинения. Для посвящённых.

Так или иначе, ясно одно – тот труд по алхимии был серьёзнее хлама, что сейчас валялся под ногами. Вопрос лишь, куда старуха подевала те книги, зелья и остальное?

Фарбаутр повёл вокруг взглядом по дому, и – словно разогнал жаркую волну, в избе становилось душно. Зацепил краем глаза, как фон Зефельд расстегнул плащ. И почувствовал ломоту в застуженных суставах, оказавшихся в тепле: колени, локти. А сильнее всего крутило пальцы на руках. Фарбаутр пошевелил ими, не снимая перчаток. Последние два года после Тибета это уже стало привычным делом…

Сзади раздражённо зашипел фон Зефельд, с шумом втягивая воздух. Фарбаутр обернулся. Брат, морщась, щупал языком десну далеко за щекой.

– Зуб мудрости – картаво процедил он. – Я пломбировал весной. Теперь заныл чего-то… Наверно, перепад температуры.

Фарбаутр невольно, на секунду, представил эти ощущения.

И ломота в суставах словно бы откликнулась на его мысли. Тупая, тянущая боль ручьём потекла по жилам и венам, почти проникая в кровь. Проверенным способом борьбы с ней было – не отвлекаться, не обращать внимания.

Фон Зефельд, как видно, использовал тот же метод. Он потрогал скулу, криво усмехнулся:

– Ладно, пройдёт сейчас, начнём только обыск! – и с азартом ринулся к печи.

Её внушительный вид явно будоражил воображение брата. Печь рисовалась ему не иначе, как гигантским хранилищем магических диковин. Фон Зефельд заглянул в полыхающую топку. Чуть сморщился, опять пощупав зуб. И принялся обстукивать посохом печную каменную кладку, каждый раз в предвкушении замирая: не раздастся ли желанный пустой звук.

Фарбаутр скользнул оценивающим взглядом по бревенчатым стенам, потолочным балкам – гораздо более вероятным местам для схронов.

Движение головы отозвалось жжением в плечевых суставах. Оттуда боль перешла на мышцы, поползла по шейным позвонкам к ключицам. Фарбаутр стиснул губы, осторожно повёл плечами, разминая спину – лопатки. Покосился на фон Зефельда. Брат уже обследовал на корточках основание печи, фундамент.

Конечно, правильнее бы было привести сюда старуху. И в ходе обыска последить за выражением её лица. Особенно – за бегающими в волнении глазами, как лучшей указкой на тайники.

Но, не факт, что этот психологический приём даст результаты. Ведьма хорошо собой владела. Да и спрятать всё могла вне дома – в том же лесу, который у неё прямо за забором. И вероятно, так и поступила – ещё летом, после визита полицаев.

– Ох, ты! Интересно… – раздался возглас брата. – Ну-ка! Одолжи свою лупу! У тебя с собой же?

Фарбаутр глянул на него вполоборота. Фон Зефельд стоял чуть ли не на четвереньках, и угнувшись, рассматривал пол у печи.

– Тут что-то стояло! Тяжёлое, большое! И главное, совсем недавно! – брат торжествующе указывал на въевшийся в доски, нарисованный ржавчиной круг. – Буквально, вот сегодня утром!

Он коснулся пальцем ржавого налёта, и растёр его по древесине.

– Свежий отпечаток! – кивнул с удовлетворением, и тут же скривился, закряхтел, машинально коснувшись языком зуба. – Не проходит, зараза…

Фарбаутр сделал шаг ближе, и тоже перекосился от боли, тотчас пронзившей колено. Видимо, это не только реакция на тепло, но, и на резкую смену погоды. Однозначно, пора одевать нательное бельё, и особо – утеплённые перчатки.

Тёмных кругов вдоль печи было пять штук. Похоже, следы от бутылей. Каждая литров по двадцать, не меньше. И да – убрали их, действительно, всего полтора-два часа назад.

«Перед самым нашим приездом…» – отметил Фарбаутр.

И спохватившись, обернулся к рассыпанным книгам: там тоже была странность. Мало того, что они непотрёпанные, почти свежие… так ещё и сияют чистотой, ни единой пылинки! А значит, вынуты откуда-то из ящика – может, даже из схрона – не пару месяцев назад, а тоже сегодняшним утром! Ну, а их место в тайнике, разумеется, заняли те, по-настоящему ценные, древние фолианты!

– Получается, старуха знала, что мы приедем?! – фон Зефельд словно отозвался на его размышления. – Но… как…?!

«Да как угодно! – с досадой подумал Фарбаутр – Она же ведьма!»

В общем, это пустяк. Важнее другое – тайники! Чтобы успеть так быстро всё попрятать, они должны располагаться не где-то во дворе, или в лесу, а здесь же – в доме! У старухи под рукой. Скорее всего, и правда, в стенах, как у самого Фарбаутра ниши в кабинете.

Взгляд цепко зашарил по тёмным брёвнам. Зафиксировал под ними новые следы на полу в пыли: большие, прямоугольные – от сундуков. Ещё овальные, где, вероятно, стояли корзины. Ни того, и ни другого нигде в комнатах сейчас нет.

Фарбаутр сузил с подозрением глаза. Стены в избе не настолько толстые, чтоб оборудовать вместилища для столь объёмных предметов…

Но, возможно, тайники внизу. В полу могут быть пружины, надавив на которые, получится наклон. Спустить по нему любые тяжести сможет даже старуха. А у неё ведь ещё и помощник, мальчишка.

Однако есть и нестыковка. Нигде не видно жирных полос, и прочих следов скольжения сундука или корзины к месту сокрытия. Вокруг пустот – нетронутая пыль. Словно стоявшие тут бутыли, короба и бочонки просто исчезли, растворились…

Может, пружина опускает участки пола вертикально, как лифт? А там – внизу, остаётся лишь снять груз с платформы?

Фарбаутр несильно стукнул каблуком по половой доске. И в следующий миг едва не прокусил язык – удар отдался в пятке кинжальным прострелом!

В мозгу запоздало мелькнуло: тише надо было, легче!

А потом уж стало не до мыслей. Боль возросла и пошла накатом по ноге. Проткнула стопу, расколола голень, штырём вошла в колено, пропорола бедренную кость, и – словно кувалдой ударила в поясницу.

Фарбаутр, с перекошенным лицом, резко выгнулся дугой. Свет померк перед глазами. Сердце стиснулось в груди, застыло, как кулак. Исчезли все звуки, ощущения. Даже запахи пропали.

Он пошатнулся, буквально, удержавшись руками за воздух.

«Только не падать – трепыхалось где-то в подсознании – И не кричать…»

Но, крик в избе всё же раздался – это дико заревел фон Зефельд. Схватившись за щеку, брат подскочил, как от удара током. Задел прислоненный к печи посох – тот грохнулся на пол. А лейтенант вцепился в лицо и второй рукой, сжал скулу всеми десятью пальцами – кожа побледнела до зелёного оттенка – и взвыл, мучительно, протяжно:

– Зуб! Да что ж он…?! Десну выворачивает!

Не контролируя себя, фон Зефельд заскакал на месте. А пальцы его мяли, зверски плющили лицо, растягивая, будто резину, угрожая выдавить глаз. Сбившаяся на бок фуражка создавала иллюзию свёрнутой шеи и головы.

Фарбаутр ринулся, было, к брату, и сам с первого же шагу застонал от нового приступа. И не только в ноге.

Десятки очагов – пульсирующих точек – воспалились в каждом сочленении! Казалось, кости закрутились спиралью, резьбой, точно шурупы. А в суставах вспыхнул злой огонь – особенно, в застуженных коленных.

И холодком мелькнула догадка: защитная магия! До сих пор действует! И это не остатки, не отголоски! Заклятие пребывает в полной силе!

Следом пришло понимание, как именно работает ведьмино колдовство! Распознаёт, находит в организме болезни, недуги! И многократно их обостряет!

«Тот солдат… Вилли… – лихорадочно щёлкала память. – Его душил кашель… Наверняка, страдает астмой! Другой, которого рвало… Скорее всего расстройство желудка! У третьего голова… Мигрени! У меня артрит… У брата кариес…»

Фон Зефельд зарычал, неистово, свирепо:

– Тварь! Тварь! Будь ты проклят! – и совершенно одурев, уже совсем не соображая, полез пальцами в рот, выкорчевать зуб, а может и всю челюсть.

Фарбаутр, превозмогая боль, рванулся к нему широким броском, отдёрнул руки от лица. Но, брат даже не осознал. И снова, как сумасшедший, вонзился ногтями в губы. Фарбаутр, что было сил, встряхнул его, и шарахнул спиной об печную стену. Фон Зефельд на мгновение пришёл в себя.

– Наружу! На улицу! Быстрее! – яростно прохрипел ему Фарбаутр. – Выбирайся отсюда!

В глазах фон Зефельда метался ужас. Фарбаутр схватил брата за плечи, и толкнул к выходу.

– Пошёл!

Фон Зефельд, запинаясь, спотыкаясь, впечатался в дверь.

И распахнув её, вывалился в сени, во тьму, словно в бездну, моментально пропав из виду. Лишь хаотичный стук сапог, как у пьяного, свидетельствовал, что брат там всё-таки не сгинул.

Фарбаутр, готовый кинуться следом, повернулся обратно к комнатам – глянул вниз: посох! Нельзя его тут оставлять, позорно убегая с пустыми руками! Уж этот артефакт нужно забрать у ведьмы обязательно! Вот только удастся ли за ним хотя бы нагнуться…? Спасение брата отняло последние ресурсы, взамен наполнив адской болью до предела и дальше. Ещё немного – и она хлынет через край, с разрывом сухожилий и связок. Потом лопнут жилы, вены и волокна. А кости и суставы, кажется, трещат и ломаются прямо сейчас!

«Нет… – принялся Фарбаутр твердить себе упрямо – Не может ничего ломаться! Это внушение через колдовство, обман… Есть просто боль, а она терпима…»

Фарбаутр попробовал склониться к посоху – медленно, с глухим стоном. И сразу же будто тяжкий груз вдавил ключицы, словно пробуя на прочность. А в коленях, локтях и запястьях возникла пульсация, нарастая крупными толчками. Через миг на неё отозвались и руки – пальцы, их суставы. Новая боль принуждала замереть, ничего не делать. И покорно позволить ей ввинчиваться в тело, мучать его, рисуя в воображении страшные картины.

«Но, это именно что, воображение… – уверял внутренний голос. – Надо успокоиться… Не поддаваться…»

И поспешить.

С трудом Фарбаутр вытянул дрожащую руку в чёрной перчатке по направлению к посоху. И замер, оледенел, увидя запястье. Оно раздулось! Попробовал глянуть на другую руку, и едва смог повернуть шею, чувствуя воспалившиеся на ней лимфоузлы. Однако, ощущения кричали, что и второе запястье набухло – браслет часов всё глубже там вонзался в кожу.

А ещё вспучились колени. И вздуваются локти. И судя по пульсации суставов на пальцах – они тоже вот-вот начнут!

«Да какие же границы у этого заклятья?!» – пронеслась отчаянная мысль беззвучным воплем.

В сенях раздались громовые удары и ругательства брата, пытавшегося вышибить дверь. Очевидно, он забыл, что изнутри её нужно тянуть на себя. Но, крикнуть ему об этом уже не доставало сил. Подобрать бы только посох…

Фарбаутр, шаркая, продвинулся вперёд на полшага – ноги словно превратились в бетонные глыбы. И скривившись от натуги, стал склоняться ещё ниже, дюйм за дюймом приближая растопыренные пальцы к посоху на полу. Руку окатила болевая волна от кончиков ногтей до плеча. И вдруг, ослабла. Будто ведьмин дом отдавал посох – разрешал забрать то, что и так уже изъяли у его хозяйки.

Фарбаутр вздрогнул, внезапно осенённый идеей, яркой вспышкой полыхнувшей в мозгу. А затем, отвёл руку от посоха. Инстинктивно напрягся. И неспроста – догадка подтвердилась! Конечность, тут же, снова – охватило болью, будто включился сигнал: опасность!

Он вернул ладонь на прежнее место – рука в чёрной резине зависла над посохом, как когтистая птичья лапа. И боль пошла на спад.

Фарбаутр перевёл взгляд с посоха на пальцы и обратно.

Выходит, боль здесь – не просто общая защита! Она бережёт конкретные ценные вещи! И для того, кто это понял, может стать индикатором, который укажет, что в ведьмином доме ценно, а что – барахло. Какие углы и ниши не стоят внимания, а куда нужно лезть, стиснув зубы, невзирая на ломоту в костях, да и во всём теле.

Фарбаутр напрягся, вслушиваясь в себя, в свои ощущения.

Сосредоточие на боли…

Ну, конечно! Это находка! То, чего ещё минуту назад он стремился избежать, надо сделать со всей самоотдачей: принять боль! Раствориться в ней. Слиться воедино. Ощутить её каждую нотку! Ловить малейший отзвук. И оружие ведьмы обернётся против своей же хозяйки! Приведёт к колдовским тайникам!

С кривым, хищным оскалом Фарбаутр отпихнул ногой посох. И вытянув руку сколь возможно, через натянувшуюся болевую пружину в локте, повёл ладонью над полом. Обследуя, словно миноискателем, ржавые круги вдоль печи. Пальцы подрагивали – нервно, тревожно – от ожидания ещё большей, острой боли, что могла обрушиться в любой момент.

По лбу струился пот кислотными ручьями, подбираясь к глазам, которые и без того слезились от беспрестанно ноющих суставов. И всё же, удар, молотом огревший левую ступню, возник как вспышка, вырвав сдавленный стон.

Фарбаутр быстро посмотрел под ноги – резкое движение отдалось уколом в затылке – и увидел, что наступил на какую-то книгу, лежавшую обложкой вниз.

Он отодвинул её каблуком, вгляделся в половые доски, ожидая найти хитрый стык замаскированного люка. И – боль в стопе схлынула – хоть и не намного, но всё же.

Фарбаутр перевёл взгляд на книжный том – увесистый, страниц четыреста, не меньше. Занёс над ним ногу. Боль вернулась в тот же миг – стиснув икроножную мышцу, ломая голень. Фарбаутр захрипел, едва удержался на другой ноге. Тихо опустил стопу на пол. И судорога ослабила хватку.

Тяжело дыша, Фарбаутр размышлял. Значит, реакция на книгу… Определённо, в ней что-то скрыто. Может, она полая внутри? Фолиант-шкатулка с закреплённой крышкой? Потому, и не открылась, когда сбросили с полки? Хотя, вряд ли. Слишком ненадёжно для тайника. Что это вообще за книга?

Безликая сторона задней обложки, разумеется, ответа не давала. Фарбаутр попробовал её поддеть, перевернуть носком сапога. Большой палец на ноге, казалось, сейчас расплющится. Фарбаутр зашипел сквозь зубы, и отступил.

Попытка ещё хоть немного склониться, породила страх, что спину будет уже не разогнуть. Никогда.

«Ладно… Хорошо…» – Фарбаутр посмотрел на книгу. Сделал несколько глубоких, быстрых вдохов – как перед прыжком. Зажмурился. Замер, решаясь. И – рухнул на колени.

Он ожидал взрыва. Не сколь в суставах, а в голове, в мозгу. Готовился к тому, что на время оглохнет, ослепнет. А то и отключится, лишившись чувств. И так пожалуй, будет даже лучше, чем жалобно завыть от треска костей, хрящей, да ещё и при младшем брате где-то там в темноте за спиной.

Лишь грела мысль, что колдовская книга того стоит. Рука в чёрной перчатке машинально метнулась к ней – лежащей теперь совсем рядом. Пальцы, даже через резину, ощутили шершавую поверхность обложки. А разум – вдруг – недоуменно прошептал с испугом: где боль в раздавленных коленях? Ведь не было даже удара! Будто упал на подушки.

Он хлопнул себя по бедру. И ощутил лишь, как засаднило ладонь, и только. Выходит – ноги онемели. А возможно, их сковал паралич!

У Фарбаутра перехватило дыхание: это временно, или навечно?! Сможет ли он теперь подняться?!

Сердце сумасшедше колотилось, ещё сильнее нагнетая страх. Во рту разлился горьковатый привкус. Завибрировали виски, готовые взорваться.

«Так. Стоп – одёрнул себя Фарбаутр. – Стоп! Остановись!

Замри! Спокойно!»

Сердцебиение оборвалось, повинуясь команде. И сразу же стало легче дышать. А там – и думать.

«Допустим, это уже навсегда. Я стал калекой – голос в голове звучал уверенно и жёстко. – И смысл теперь паниковать? Всё случилось, стало фактом!»

Единственное решение – двигаться вперёд, и будь, что будет. Фарбаутр перевернул книгу.

«Сказанiя князя Курбскаго» – было вытиснено на обложке.

Издание 1868 года. Известный в Европе литературный труд, но, весьма странный в доме деревенской ведьмы. Даже для отвода глаз. Однако, в книге точно что-то есть. И немаловажное – судя по тому, как кончики пальцев наливались болью. Словно, их давило тисками.

Фарбаутр открыл первую страницу. На титульном листе – чёрно-белый, живописно и скрупулёзно выполненный портрет монарха в роскошном одеянии, и с большим крестом на шее. «IОАННЪ ГРОЗНЫЙ» – значилось под изображением.

«Курбский состоял в его ближнем окружении – вспомнил Фарбаутр. – Об Иване Грозном и написал».

Он перелистнул дальше. Затем, ещё и ещё, всё быстрее, не вполне сознавая, что искать – книгу заполнял сплошной печатный текст. Старинный, с твёрдыми знаками в окончании большинства слов. А кроме него – ничего. Ни пометок на полях, ни между строчек.

И тем не менее, тайна была где-то рядом – фаланги пальцев ныли, боль нарастала, словно, звон.

Вероятно, секрет прячется в самом тексте. Магический рецепт? Заклинание? И где? На какой, хоть приблизительно, странице?

Фарбаутр захлопнул книгу. По загрязнённому слою на обрезах листов можно попробовать определить, где её обычно открывали. Граница между чистым и тёмным это укажет. Если конечно, налётом не покрыта вся боковина – знак того, что книга прочитана целиком. Но, тут уж маловероятно. Вряд ли данное сочинение само по себе было интересно ведьме.

Проблема оказалась в другом. Едва шевельнув рукой, Фарбаутр понял, что боковину ему не увидеть. Ибо, он не сможет даже оторвать сказания Курбского от пола. Мышцы одеревенели, продолжая изнывать.

Хорошо, есть второй способ: раскрыть фолиант свободно, как выйдет. По сути, дать распахнуться ему самому в том месте, где от частого использования надтреснут переплёт.

Не мешкая, Фарбаутр так и сделал. Книга отворилась на рисунке, тоже чёрно-белом, представлявшем княжеский герб, ничего особенного – венок из крупных цветов, в центре которого стоял лев, поднявшийся на задние лапы. В остальном лист был чист, и не запятнан.

«Видимо, книга открылась не совсем точно…» – подумал Фарбаутр, и провёл пальцами по странице, чтоб перелистнуть.

Однако сделать это рукой в перчатке не получилось – резина скользила по листу, не цепляясь.

Фарбаутр рванул перчатку зубами, прокусив, и оголив кончики пальцев. Поддел ими снова страницу. И в следующий момент яростно отдёрнул руку – под ногти словно вонзились иголки. А герб на рисунке всколыхнулся, качнулся маятником, и замер в прежнем положении!

Фарбаутр перестал дышать. Сомнений, что ему показалось не возникло ни секунды. Да, это один из тайников! А герб – вход в него, дверка. Теперь, открыть бы!

Он машинально опять потянул к рисунку руку. Но, пальцы так скрутило, что пришлось отстраниться. Следующей мыслью было отстегнуть жезл и сдвинуть герб его остриём. Да только боль во всём теле не позволит настолько извернуться, чтобы достать до кобуры, к которой жезл пристёгнут.

Фарбаутр окинул взглядом пол. Рядом с книгой валялась алюминиевая ложка. С трудом подобрав её, он поскрёб по рисунку. Однако герб не шелохнулся – черпачок беспомощно царапал бумагу.

Значит, тайник реагирует на прикосновение живой плоти…

Далеко позади, заскрипели дверные петли. Брат, видимо, наконец, сообразил потянуть ручку на себя. Из темноты сеней подул холодный ветер.

Фарбаутр сосредоточенно смотрел на герб. Можно позвать кого-либо из полицаев и заставить коснуться рисунка. Но, тогда полицай будет знать, где искать, и как открывать подобные схроны. И остальным растреплет.

А если сразу его убить, то – дальше может оказаться, что извлечённые из тайника артефакты повинуются лишь тому, кто открыл магический вход своей рукой. Такое у колдунов встречается нередко.

Фарбаутр отбросил ложку, и занёс пальцы над рисунком.

В ладони сразу же возникла резь – ощущение, что вот-вот прожжётся стигмата.

Миг подумав, он вцепился зубами в перчатку на другой руке, если терять – так левую. Содрал резину, как кожу, высвободив всю пятерню, и без колебаний сунул её в книгу.

И зарычал – протяжно, хрипло, страшно. Пальцы, словно, попали в дробилку, в безжалостный измельчитель. За спиной, с крыльца, раздался истошный крик брата:

– Санитар! Санитар!

Фарбаутр в ярости отпихнул герб на странице. За венком стоял маленький флакончик, с мизинец. Он выглядел частью рисунка, выполненный грубыми, чёрными штрихами.

Фарбаутр подхватил пузырёк и выдернул из книги, как из омута.

Флакон, преломившись через невидимый магический барьер, увеличился в размерах, заняв всю ладонь. И едва узрев его в истинном виде, Фарбаутр крепче сжал свою находку, стараясь унять бешеный стук сердца. Чувствуя прилив горячей крови к ногам – они оживали.

Но, если б даже этого и не случилось, и останься ноги навек неподвижны, а колдовская книга оторвала бы ему пальцы, а то и всю кисть целиком – жидкость в пузырьке стоила любых жертв, любых потерь! Кроме смерти.

Глава 15: Легенда

«Смерть!» – мысль о ней заставила опомниться, встряхнуться. Ведь старуха могла – да и обязана была – предусмотреть, что секрет тайника, возможно, разгадают. И последней колдовской защитой сделать убийство!

Фарбаутр сунул пузырёк в нагрудный карман, второпях не разобравшись – к линзе.

Зашипел, увидя торчащие кончики пальцев из разодранной чёрной перчатки. Сорвал её зубами целиком, оголив теперь и правую руку. И потянулся за посохом. Хоть он и пустяк в сравнении с найденным флаконом, но, без него не подняться – левая рука мёртво обвисла. Боль дробила её в щепки.

На улице загрохотали сапоги – по двору, потом по дощатым ступеням. Кто-то из солдат, увидя одного лишь фон Зефельда, тревожно крикнул:

– …А господин Фарбаутр?!

– Там… – брат, видимо, махнул ему на вход в избу.

Фарбаутр подгрёб к себе посох. С усилием поставил его. Рывком перехватился выше – под самую рукоять-голову, сдавив в кулаке змеиное горло. И напрягшись, начал подыматься, чувствуя, как вздуваются жилы на лбу. Изувеченная левая рука беспомощно прижалась к животу, ища защиты. Правая едва удерживала палку, которая сумасшедше дрожала, словно древесный аспид ожил.

Позади, в кухню вбежали солдаты – на слух, человека три. Сразу ринулись к Фарбаутру, помогать.

– Я сам! – прохрипел он.

И сделав ещё толчок – встал, шумно дыша, навалившись на посох. Ноги вибрировали – мелко, мерзко, и противно. Деревянная голова аспида чувствительно упёрлась в плечо, будто вонзилась клыками. Однако, именно благодаря ей – твёрдой опоре – Фарбаутру удалось повернуться к солдатам. Их действительно оказалось трое. Растерянные, и даже напуганные, они смотрели на Фарбаутра, не понимая, что делать дальше.

– Собрать все книги… – тяжело ворочая языком, велел он.

И на секунду замерев, поймав обрывок мысли, добавил:

– Все тетради! Блокноты, календари, газеты! Все бумаги! Каждый листок! И исписанный, и чистый!

И подоткнув рукоять посоха подмышку – как костыль – хромая, двинулся к двери. Солдаты неловко расступились.

А навстречу, через сени, уже спешил санитар.

– Обезболить! – приподнял Фарбаутр левую руку – Местную анестезию!

Медик быстрым взглядом оценил пострадавшую кисть, и отступил назад, дав Фарбаутру выйти на порог. Тело в тот же миг окутал холод. А глаза резанул кристально белый свет заснеженной земли. Фарбаутр сморщился, невольно отвернулся, услышал сбоку деловитый голос санитара:

– У вас сломаны пальцы.

Чуть дальше, со двора, вскричал фон Зефельд:

– А у меня треснул зуб! И десна! Ты представляешь?!

Фарбаутр разомкнул веки, и сразу же увидел безобразно вывернутые пальцы левой руки. Они торчали вкривь и вкось, как ветки. А тыльную сторону ладони уродовали бугры, похожие на волдыри, будто что-то проникло под кожу.

– Возможно, есть и другие переломы – подошёл поближе санитар. – Нужно осмотреть вас целиком.

– Снять только боль! – оборвал его Фарбаутр.

«…Чтоб дотянуть до штаба! – закончил в мыслях. – А там, в сейфе мёртвая вода. За пару часов приведёт в норму!»

– И выправить кости – меж тем, хладнокровно добавил медик.

В отличие от коллеги из полковой медчасти, он, санитар роты СС, похоже, начальственного тона не боялся. И упорно гнул свою линию:

– Ещё зафиксировать руку. Это необходимо, господин Фарбаутр.

И не дожидаясь ответной реакции, отстегнул санитарную сумку. Одновременно приказал ещё одной группе подоспевших солдат:

– Найдите короткую дощечку! От локтя до пальцев!

Фарбаутр сдержанно выдохнул, подавив раздражение. Ведь, медик прав, хоть сам того не зная. Да, мёртвая вода кости срастит, но – выровнять не сможет.

Солдаты вышибли несколько вертикальных досок из перил.

Одну с треском переломили, укоротив до нужного размера. Санитар положил её на поручень, кивнул Фарбаутру:

– Кладите сюда руку!

Фарбаутр подковылял к перилам. По другую их сторону, внизу, стоял фон Зефельд, сжимая во рту окровавленный кусок марли.

– Это всё ведьма? – прошамкал он, глядя на брата. – Я по стене её размажу! Заставлю выть, скулить, как собаку!

И харкнул кровью, попав на плащ.

«Сами виноваты… – отстранённо подумал Фарбаутр. – Зато, ещё одна крупица опыта…»

И бесценный результат – правая рука, прислонив посох к перилам, накрыла нагрудный карман, ощутив очертания флакона. Левую медик бережно размещал на поручне – на дощечке.

– Подайте снега – распорядился он солдатам. – Идеально, если найдёте лёд.

Один из бойцов встрепенулся:

– Тот шар из воды! Обледенел и на куски разбился! Там льда полно сейчас! – и бросился со двора.

– Нет! – проскрежетал Фарбаутр. – Только укол!

Солдат запнулся. Санитар твёрдо посмотрел Фарбаутру в глаза:

– Повреждённым пальцам нужен холод.

«А застуженным суставам – нет!» – в мыслях отрезал Фарбаутр.

Фон Зефельд зло усмехнулся:

– Будто мало холода вокруг… – кивнул на белое пространство, запорошенные дворы, постройки и дальние поля.

– Необходимо снять отёки! – настаивал медик. – Чтоб вам не мучиться, когда я буду править кости!

– Значит, два укола! – гаркнул Фарбаутр. – Три укола! Обколоть всю руку! Но, никакого льда!

«Тем более, от неизвестного колдовского камня!» – добавил внутренний голос.

Медик, против ожидания, не стал спорить – приказ есть приказ – и начал доставать шприц, ампулы, вату.

Из избы один за другим вышли трое солдат. Первый нёс стопку книг, другие двое – кипу разной бумаги.

– Всё, что было, господин Фарбаутр! – доложил старший.

Чувствовали они себя, похоже, нормально. Видимо, заклятие не успело вцепиться. А на улице вообще потеряло силу.

Или же – в руках солдат обычная, пустая макулатура.

– В мою машину! – приказал Фарбаутр.

И глядя уходящим бойцам в спину, вдруг, почувствовал расслабленность, как бывает после тяжкой, но плодотворной работы.

Есть ли в тех бумагах, книгах – тайники, а так же, где в избе скрыты остальные схроны, как их отворять, и убрать ведьмину защиту – станет известно очень скоро. Через уникальный магический инструмент. Правая рука вынула флакон из нагрудного кармана.

Пузырёк под самое горлышко заполняла серая маслянистая жидкость. А на дне лежал такой же серый сгусток – будто, кусочек медузы.

– Это что? – подступил к перилам фон Зефельд.

«Memoria exspiravit» – Фарбаутр узнал субстанцию ещё в доме, едва извлёк из проклятой книги – Призрак памяти!

Существо… Нет, скорее – сущность – невероятно редкая настолько, что даже колдуны её считают мифом, легендой! И вот она тут – на дне флакона. Собственность Фарбаутра, отныне!

А значит, теперь можно смело выбросить сыворотку правды – анакрис! И маркам! И «Последний час разума»! И остальные, подобные им средства добычи информации!

Все те порошки и зелья, каждый из которых требовал особых условий применения, меркли перед гениальной простотой призрака памяти. Здесь не нужно вычислять объём порций, время активности, температуру, массу, точный вес и соблюдать десяток других обязательных правил. Без каковых магия не станет действовать, или даст сомнительный результат.

Студенистая тварь в пузырьке была некапризна. Она хотела только крови. И самое ценное: не от своего владельца. А от его жертвы. Лишь пару капель во флакон – в ту кисельную жижу, где дремал призрак – и он будет к вашим услугам.

Фарбаутр поднёс пузырёк к глазам – разглядеть зловещую материю получше. Над левой рукой уже вовсю работал медик со шприцем. Но, Фарбаутр чувствовал лишь слабые покалывания, как комариные укусы, всецело поглощённый созерцанием добычи.

Облик серого создания холодил душу, невзирая на триумф от находки. А ведь её ещё предстояло попробовать на вкус – выпить тягучую жидкость после того, как она поглотит чужую кровь.

И призрак оправдает своё название – погрузит хозяина в память того, чьей кровью напитался. Покажет любой его прожитый день в любом году. Какой угодно час и минуту по желанию. Да ладно воспоминания! Позволит прочесть прошлые мысли!

А значит, владелец призрака узнает всё, что известно объекту – будь он человек ли, или зверь, неважно!

Ни у кого нет больше тайн: Фарбаутр посмотрел на брата, на солдат, на санитара, аккуратно вправлявшего ему фаланги пальцев. Ещё дальше – у пепелища – темнела толпа полицаев и селян. Вдоль берега разрозненно бродили пехотинцы. Залезть в голову теперь можно к каждому! И узнать, что хочешь, не прибегая к расспросам! Даже не ставя в известность. Только капнуть их крови во флакон.

Санитар приступил к перевязке, обматывая руку бинтом вместе с дощечкой. А Фарбаутр, вдруг, вспомнил русского курьера. Перед глазами возникло его простреленное бедро, окровавленная штанина. Найти бы эти брюки. Призраку хватит и засохшей крови.

Да взять её негде. Тюремная камера давно отмыта. А прочие места – лес и территорию полка, где ловили раненного беглеца – засыпал снег со всеми следами…

Но, к самому курьеру нить всё же есть. Взгляд отыскал фигурку ведьмы – по прежнему, стоявшей отдельно, с чёрным мешком на голове.

Пусть её кровь расскажет, где этого курьера искать.

Если только… в распоряжении Фарбаутра – действительно, призрак памяти. И работает, как надо.

Фарбаутр с подозрением осмотрел пузырёк. С колдунами ни в чём нельзя быть уверенным точно – пока не испытаешь. И разумеется, не на себе.

Санитар закончил бинтовать, кивнул:

– Готово. В медчасти наложим гипс.

Фарбаутр прислушался к организму. Боль ещё пока грызла суставы. Но, передвигаться самому, без помощи, уже, пожалуй, можно – он оглянулся на деревянного змея, прислонённого к перилам.

И осторожно сдвинулся с места, переставляя ноги вопреки коленной ломоте. Шаг за шагом спустился по ступеням.

– Посох! – мотнул головой подскочившему фон Зефельду назад, на крыльцо.

И заметно живее пошёл через двор. Похожая на весло, левая рука, грузно колыхалась в такт ходьбе. Правая сжимала флакон в кулаке.

Рассекая морозный воздух, Фарбаутр проследовал обратно к пепелищу, возле которого толпился народ. Здесь было заметно теплее – обугленные обломки источали жар. И будут плавиться так до утра, не меньше.

Командир роты впился глазами в перебинтованную руку.

Но, вместо ненужных вопросов, доложил по военному чётко:

– Вдоль берега пусто, господин Фарбаутр! Ни лодки, ни плота, ни зацепок для верёвочной переправы.

За его спиной маячил переводчик Вортман.

– Местные говорят, мальчишка уходил в лес из разных точек – доложил он, и иронично усмехнулся. – А скорее всего, просто не обращали внимания.

– По крайней мере, теперь знаем, что русский прячется не за рекой – подытожил оберштурмфюрер. – Метель стихнет, начнём искать на деревьях свежие сломанные ветки. И определим последний лесной маршрут мальчишки.

Фарбаутр не стал слушать. Всё это – розыскные методы и приёмы – теперь ничтожное, пустое. Он прошёл мимо командира роты и переводчика, направившись к ведьме. Перебирая в уме кандидатуры полицаев – для испытания призрака памяти.

И на полпути остановился: ведь получится, что полицай узнает колдовские секреты. И мысли. И – наверняка, много всякого ещё. Убить его сразу после завершения? Как думал, вскрывая книгу-тайник? Но, и тут опять нельзя. Это скверно подействует на остальных. Вполне дойдёт до дезертирства.

Фарбаутр обернулся, посмотрел на мать мальчишки. Она так и лежала без сознания, на двух телогрейках. Воспалённое израненное, расцарапанное лицо её казалось пятном крови на снежном фоне. Даже надрезов для призрака делать не нужно.

«Начать с неё!» – мелькнула мысль.

Ведь брат может и тут оказаться прав: должно же матери хоть что-то быть известно о делах сына. И явно не настолько много, чтобы Фарбаутру это скрывать от полицаев. Идеальный объект для первой пробы.

Фарбаутр шагнул к распростёртой фигуре. Кивнул на неё полицаям:

– Поставить на ноги!

Четверо ближайших кинулись к женщине. Обступили, легко подняли бесчувственное тело. Голова запрокинулась от толчка, но, мать мальчишки не издала ни звука. Сомкнутые веки её не дрожали. Неслышно было и дыхания. Глубокий обморок и шок.

Орудуя одной правой рукой, Фарбаутр свинтил крышку с пузырька. Затем надавил большим пальцем на запёкшуюся корку у женщины на виске. И подставил горлышко флакона под хлынувший красный ручеёк.

Едва кровь коснулась маслянистой жидкости – призрак на дне пузырька ожил! Сгусток – пускай слабо – но всколыхнулся, похожий, и правда, на медузу. С его склизкого тела медленно поднялись и потянулись вверх тончайшие нити – усики. Или, вибриссы. Целая поросль. Они плотоядно завибрировали, с жадностью и нетерпением втягивая кровяные струйки. Набухая, наливаясь питательным соком. И окрашиваясь в алый цвет по мере насыщения.

Фарбаутр убрал флакон от лица женщины. Тварь внутри поглотила всю кровь за несколько секунд и без остатка. Ни капли мимо в кисельную жижу!

Призрак шевелил наполненными кровью вибриссами, ожидая, не будет ли ещё? Проверяя каждый дюйм пространства. И поняв, что пир окончен, сыто обмяк. Красные нити лишились упругости, провисли. И – опустившись, плавно слились со студенистой массой, которая растворила в себе полученную кровь, и вновь стала серой.

Завороженный Фарбаутр не мог оторвать от неё глаз. Как впрочем, и полицаи, всё ещё державшие мать мальчишки.

Фарбаутр перевёл на них взгляд: Рябой, Цыган, Молодой, и Коротышка. Рябой тут же встрепенулся, широко заулыбался в готовности выслуживаться дальше. И следовало признать – он хорошо показал себя в последнее время.

Коротышка и Цыган? Каких-либо серьёзных проступков они не имели, чтоб быть отданными в жертву.

Фарбаутр переключился на Молодого – его укушенная мальчишкой рука была тоже забинтована – и протянул флакон:

– Пей.

Все четверо полицаев разом вздрогнули. У Рябого вмиг сошла улыбка и вытянулось лицо. А Молодой, отпустив женщину, попятился, в ужасе глядя на пузырёк.

– Кто… Я…? – сдавленно пробормотал он.

Фарбаутр смотрел в упор, не опуская флакон.

– Что… Что это…? Что это такое…? – прошептал полицай.

Рядом возник Бородач, свирепо рявкнул:

– Ты совсем ополоумел, задаёшь вопросы?! Господин Фарбаутр тебе приказал!

Полицай – казалось – сейчас заплачет, как испуганный ребёнок. Он съёжился, голова ужалась в плечи.

– Почему я…? – лепетал Молодой трясущимися губами. – За что меня…? За то, что не поймал мальчишку…? Но, я ж не один гонялся…

Его ноги подогнулись, перекосилось лицо, а голос жалобно умолял:

– Господин Фарбаутр… Я же нож в лесу нашёл…! Корзины! И янтарь!

Бородач схватил Молодого за шиворот, и подтащив к Фарбаутру, встряхнул как куклу:

– Пей, тебе велели!

Молодой от рывка скривился сильнее. Весь перекрючился в здоровенных лапищах Бородача, словно, завязанный узлом.

– Пей! – проревел Бородач ему в самое ухо. – А то, сверну шею!

И в подтверждение сжал полицаю затылок.

Молодой до неузнаваемости исказился лицом. Затем поник, опустил плечи. Обречённо всхлипнул:

– Братцы… Если мучиться начну, хоть пристрелите…

И подняв дрожащую руку, коряво осенил себя крестом, после чего потянул её к Фарбаутру – взять пузырёк.

Фарбаутр оттолкнул ладонь полицая. Не хватало, чтоб выронил флакон – со страху, или нарочно. Сделав шаг, он сам поднёс стеклянное горлышко ко рту Молодого, и ткнул в губы.

Молодой выдохнул, зажмурился. И – судорожным глотком втянул в себя жидкость, отпив четверть флакона. Да так и застыл, ожидая смерти, или боли. Или, что заставят пить до конца.

Бородач действительно, перевёл вопросительный взгляд с пузырька на Фарбаутра. Кивнул ему на Молодого:

– Ещё…?

Фарбаутр не шелохнулся. Он ждал реакции подопытного, напряжённо всматриваясь в его лицо.

Но, среагировал, вдруг, пузырёк в кулаке – Фарбаутр ощутил слабое бурление! Переключился на склянку.

Серый сгусток извергал струйки – будто родничок. И уровень жидкости во флаконе начал расти, ползти по стенкам, мало-помалу подниматься. Через пару мгновений пузырёк был снова полон. А существо внутри успокоилось, утихло, уплотнилось, растёкшись по дну.

И вслед за тем, очнулся Молодой. Он дико, сумасшедше, выпучил глаза. Широко распахнул рот. И затрясся всем телом – с головы до пят – как ни пытался Бородач его унять. Фарбаутр машинально отпрянул, и вовремя – Молодой рванул вперёд, с воплем выдрался из рук Бородача. Поскользнувшись, грохнулся наземь. Не прекращая крик, опять попробовал вскочить, взметая брызги снега.

Цыган, Рябой и Коротышка сгрудились в кучку, не отпуская женщину, невольно ею прикрываясь.

Сбежавшиеся другие полицаи и солдаты замерли, кто где, дугой, полукругом, и фон Зефельд с посохом вместе с ними.

Бородач сдёрнул с плеча винтовку, готовясь стрелять, если Молодой начнёт кидаться взбесившимся зверем.

Однако приступ схлынул, отпустил полицая так же внезапно, как и возник. Молодой замер, сидя на снегу. И посмотрел на Фарбаутра – ошарашенным, изумлённым – но, тем не менее, осмысленным взглядом.

– Огонь… Огонь… – забормотал полицай.

И в следующий миг округлил глаза ещё больше.

– Я бегал по дому! Вон там! Внутри! – он резко обернулся к пепелищу – На меня падали брёвна! Доски! Потолок!

Спохватившись, Молодой вскинул руки, вцепился в голову, ощупал шевелюру. И вновь уставился на Фарбаутра:

– У меня… На мне платок был… Я его сдёрнул, когда он… гореть начал… – Молодой явно приходил в ужас от собственных слов, но, уже не мог остановиться: – Я звал мальчишку! Искал сына! Будто это был не я!

Бородач в замешательстве опустил винтовку. Остальные полицаи таращились на Молодого со страхом. А тот дрожащим пальцем указал на мать мальчишки:

– Я был – она… Я был ею…! В её теле!

И обведя всех вокруг безумным взглядом, заскулил:

– Да как же это…? Господи… Боже… Что со мной было…?

И – видно, сам того не замечая – тихо завыл, начав медленно раскачиваться из стороны в сторону.

Фон Зефельд, подойдя к Фарбаутру, кивнул на пузырёк:

– Это что, какой-то наркотик?

«Это – призрак памяти. Настоящий!» – с удовлетворением подумал Фарбаутр.

И похоже, он обладал гораздо большими свойствами, чем известно по слухам! Мать мальчишки металась в пылающей избе около пяти минут. Полицай проскочил это её воспоминание за секунды.

Значит, призрак сжимает время! Что – в общем-то – рационально, если требуется исследовать дни, месяцы и годы в памяти объекта.

Фарбаутр смотрел на серую жидкость в горлышке флакона, решаясь, собираясь с духом.

«Может, сразу взять кровь ведьмы…?» – бросил он взгляд на старуху.

Но, это лишнее время – идти к ней, делать надрез. А тут уже всё готово. Открытый пузырёк тянул, манил. Азарт и нетерпение подстёгивали нырнуть в чужую память прямо сейчас! Увидеть – каково это в целом?! Да и мать мальчишки – всё же, не случайная фигура. Хоть крупицу информации, да сообщит!

Брат рядом успел только охнуть, увидя, как Фарбаутр опрокинул в рот всю жидкость из флакона.

В желудок скользнула ледяная пиявка. Показалось, это сам призрак, проглоченный вместе с жижей.

Фарбаутр быстро глянул в пузырёк – студенистая тварь была на месте: бурлила, извергая новую порцию.

«Чёрт! Могу не удержать ведь!» – сверкнуло в мозгу с опозданием. Рука сама метнулась в сторону, протянув склянку с пробкой фон Зефельду. Тот отшатнулся. Затем, что-то крикнул. Или… спросил? Или, просто открыл рот в изумлении? Фарбаутр не понял, не разобрал – да и не услышал. А через миг уже и не увидел. Только подумал: лишь бы брат взял пузырёк…! – как всё вокруг стремительно размылось. Предметы потеряли очертания, превратившись в огромные тёмные пятна.

«Куда попаду…? – пульсировали мысли. – Тоже на пожар? Который, сам же и устроил?»

Пространство тотчас обрело видимость и чёткость, будто кто-то навёл резкость окуляра. И Фарбаутр очутился среди огненного моря, бушевавшего в тесной комнате избы!

Пылали бревенчатые стены, рушился прогоревший потолок. Пламя сжирало домашнюю утварь – столы, кровати, табуреты. А сам Фарбаутр, вдруг, против воли, заметался по дому – то влево, то вправо! И услышал свой крик. Но – женским голосом, пронзительным, истошным:

– Сынок! Я не уйду без тебя!

Столь же отчаянно взорвался и разум: Витя! Витенька! Не надо!

Перед глазами мельтешил огонь. По лбу, щекам струился кипяток. От адского жара, дыма и гари сбивалось дыхание. Молоточками стучала боль в висках. И запекалась, плавилась кожа – руки, шея, и лицо. Раскалённый воздух прожигал до костей.

«На улицу…! – хрипел теперь собственный внутренний голос. – Пока не завалило… Или, не упал без сознания…»

Вверху трещала древесина – объятые пламенем балки и стропила. Беспрестанно гроздьями сыпались искры, орошая плечи и спину жгучей дробью. Запинались, спотыкались ноги. Но, повернуться к выходу не получалось, сколь Фарбаутр ни прилагал усилий. Как в кошмарном сне, когда хочется бежать, да не можешь! Пребывая в чужой власти.

И – в тот же миг пришло озарение: ну, конечно! Меня не может завалить! И сознание я не потеряю! Ведь это не я! И не моё тело! Это мать мальчишки! Её мысли, действия и ощущения.

Он понял – призрак памяти передаёт ещё и чувства объекта. Все пять! А возможно, и пресловутое шестое: понимание истины, о которой страшно сказать себе вслух. Во всяком случае, Фарбаутр уловил, как в подсознании женщины растёт нота отчаяния, вперемежку с отрицанием:

«Всё уже напрасно… Всё поздно… Конец… И с этим жить… Не верю! Он тут… Он там…! Господи, не забирай…!»

А за отчаянием и первый отзвук потери надежды. Потери веры. Осмысления, что непоправимое случилось, и чуда не произойдёт.

«Его больше нет… И не будет… – услышал он тяжёлый гул, накатом шедший из души. – Никогда… Я его не увижу… Не обниму… Не поцелую… Не прижму к себе… Никогда… Никогда… Никогда…!»

А вслед за тем, протяжный стон, не голосом, но сердцем:

«Будь проклято! Будь прокляты все! Будь проклято всё! Будь проклята жизнь!»

На миг, перед глазами возник образ мужчины – высокого, худого брюнета. Того самого, с фотографии мальчишки.

В мозгу щелчком отпечаталась строчка, как справка:

«Павел Совин, муж. Погиб 28 июля 1941 года, в боях под Смоленском».

Мужчину сменил сам мальчишка, тоже на мгновение:

«Витя… сынок… 7 октября 1941 года…»

И яростный крик:

«Будь я проклята! Я не спасла семью! Не сберегла! Не защитила!»

Горло закупорил ком – ни продохнуть, ни выдохнуть.

Грудь сжало обручем. А голова, казалось, сейчас лопнет от невыносимого надрыва:

«Я не хочу больше жить! Я хочу остаться тут! Я хочу умереть! Витенька! Паша!»

Фарбаутр поспешил перейти к своим собственным мыслям.

«О чём-либо другом мать мальчишки думать уже не в состоянии – резюмировал он. – Какие тут секреты сына… Одни вопли. Недолго и заразиться её безумием».

И похоже, это действительно возможно!

Призрак памяти… Сколько ж в нём ещё сюрпризов…

«Нужен другой отрезок времени, спокойный – лихорадочно подумал Фарбаутр. – Предыдущие воспоминания. Хотя бы, час назад».

Да и просто пора убираться из этого пекла. Вот только понять способ перемещения…

Он не успел до конца сформулировать проблему, как всё кругом опять переменилось. Мелькнул калейдоскоп огня и тьмы, и тут же вспыхнул белый свет. Из ничего возникли люди, дома, новые запахи и звуки. Жару сменила стужа. А сердце, вместо ужаса, сдавила тревога.

Фарбаутр оказался во дворе – в толпе деревенских стариков и старух. В глаза сразу бросилась полыхающая изба.

Её рыдающая хозяйка лежала на земле. Рядом суетился староста, успокаивал, пытался утешить.

А затем, Фарбаутр увидел… самого себя! В семи-восьми шагах, напротив, на фоне пожара.

Он стоял прямой, решительный, и жёсткий. В безупречно строгой форме, в элегантных чёрных перчатках, и указывал жезлом на корзины. Кончик жезла сверкал вспышками маленьких синих молний.

Фарбаутр на секунду забыл о мыслях женщины. Невероятная, невозможная картина! Видеть свой облик вживую! Ясно и чётко! Зеркало не шло даже близко в сравнение!

Реализм и сюрреализм одновременно! Зрелище ввергало в мистический трепет. А на ум каскадом шли истории о доппельгангерах – тёмных двойниках. Зачастую, предвестниках смерти.

«Чушь! – яростно оборвал он себя. – Это воспоминание матери мальчишки, и только! Передо мной не копия моя, а сам я, настоящий!»

Захотелось даже вытянуть руку, и коснуться.

А то и заговорить. Предупредить о заклятии в ведьмином доме, о дикой боли, и сломанных пальцах.

Но, призрак не давал возможности распоряжаться телом объекта. Равно как и покидать его. Память, есть, память.

Тем более, чужая. К ней Фарбаутр вновь и обратился: о чём мать мальчишки думает теперь, в эту минуту? Когда опасность уже рядом, но – не задела, пока, лично.

Первыми он уловил чувства, при виде огненной избы. Жалость, и горе. А потом уже хлынули мысли:

«Где будут жить староста и Пелагея? Наверно у Трофима…

А что мы будем есть зимой?! Всё сгорело – все припасы! Всё, что собрал Витя!»

И дальше, сплошь о еде:

«Наловить побольше рыбы… Может, баба Сейда выручит, поделится продуктами, какие у неё есть? Или, хороший улов наколдует…»

Фарбаутр сосредоточился. Размышления, кажется, вошли в нужное русло – про ведьму.

Но, ненадолго. На миг. Мимолётом, в лихорадочном потоке поиска других вариантов – как предстоит одолевать грядущий голод:

«…Корова… молоко…! Оставлять на пару кружек больше… А поросята…? Их кормовая картошка тоже сгорела… Попросить у немцев…? Ведь для них же выращиваем свинину… К Рождеству… Если дадут картошки, ползимы протянем… А если не дадут?!»

И затрепыхалась паника крыльями схваченной птицы:

«Погибнем! Ладно, я, мы, все… А Витя?! Он же ребёнок! Нельзя! Нельзя! Нельзя! Не умрём! Старики должны знать, как выжить! Баба Авдотья с Поволжья! Там голодали! Есть опыт! А Фрол Кузёмкин рассказывал, как пережили год неурожая! А дед Степан…»

И далее хлынул поток совсем уж неконтролируемых мыслей. Или, скорее – лавина информации, которую хранит в своей голове каждый. На себя и тесный мир в пределах обитания. Как досье, личное дело.

В мозгу Фарбаутра начал раздуваться шар объёма сотен данных! В секунду он узнал, что Фрол Кузёмкин – это староста, а баба Авдотья – хозяйка соседней избы. Трофим – брат старосты. Дед Степан – столяр, плотник и кузнец. Его жена – баба Лукерья, ветеринар. Собака, запертая в будке – Буян. Корову зовут Дарья. И прочее, по нарастающей. Так стремительно и много, что хотелось заорать, криком закупорив разум.

«Не слушать! – приказал он себе. – Не вникать! Отсеять ненужное! Всю шелуху! Искать только то, что важно – про мальчишку, и Лопарёву!»

Но, вот о ведьме-то, как раз, почти ничего и не было. Мать мальчишки даже фамилию её не знала, именуя просто бабой Сейдой. Всё остальное же, известное ей про старуху – нелюдимость, способность магией выращивать урожай, держать в страхе округу – и так не являлось секретом.

«Странно… – озадачился Фарбаутр. – Мальчишка совсем не рассказывал матери про ведьму? Чему у неё учится, и кто она такая? Что ж, допустимо. Старуха, наверняка, ему запретила. Ну, а сама мать? Не спрашивала? Не проявляла беспокойства – с кем водится сын? Единственный ребёнок, о котором сейчас все её страхи? Или, ведьма как-то отводила матери глаза? А может, даже и сам мальчишка?»

Но, тогда, его способности должны были проявляться в быту. Хоть какими-то странными делами. Какой ребёнок, а тем более, мальчишка, не захочет испытать магическую силу?

«Информацию про сына!» – мысленно велел Фарбаутр.

«Витя. Совин – тотчас возникли данные в мозгу – 12 лет, родился 25 мая 1929 года, в 3 часа 16 минут утра. Вес 3800, рост 56 см…»

Затем, пошло перечисление детских болезней – желтуха, ветрянка, колики, и прочая мелочь.

«Дальше! Дальше!» – раздражённо скомандовал Фарбаутр.

И заскрежетал зубами, услышав про ясли, детский сад и школу.

«Когда познакомился с ведьмой?» – задал уточняющий вопрос.

«Три месяца назад, 14 мая – отозвалась память матери мальчишки. – Когда приехали жить в Караваево».

«Всего-навсего…? – удивился Фарбаутр. – Почти перед моим приездом. И сразу попал в ученики! Откуда прибыли?»

«С родины…» – в ответе сквозила грусть.

И через миг, в уме, из небытия проступило:

«Анна Совина, в девичестве Иванова. Родилась 9 мая 1911-го, в Минске».

«30 лет! – отметил Фарбаутр. – Всего на четыре года старше. А выглядит на сорок-сорок пять».

«Сирота – продолжали всплывать данные. – Родителей не знает. Братьев, сестёр нет. До шести лет воспитывалась в Минском уездном приюте. После 1917-го года – в Детском доме Наркомата социального обеспечения. Там же познакомилась и с будущим мужем».

Перед взором вновь на миг возник мужчина с фотографии. Только теперь, заметно моложе, с совершенно не идущими ему усами.

«Паша… Павел… Павлуша…» – поплыл в голове ласковый, женский голос.

И невидимая волна – как бриз – скользнула по лицу, по волосам. Словно, кто-то погладил мягкими ладошками.

Это что…?! – не понял Фарбаутр. – Чьи ощущения? Матери мальчишки, или… мои?

И вдруг, увидел тонкие девичьи руки. Миниатюрные пальчики коснулись его щёк. И исчезли.

Фарбаутр внутренне замер, ощутив лёгкий укол в груди – в сердце. А голос матери мальчишки незаметно перетёк в другой, молодой и звонкий:

«Густав… Густи!»

«Нет…» – выдохнул прерывисто Фарбаутр, и похолодел.

Голос продолжил задорно:

«О чём опять задумался? Не хмурься, ну? Смотри на облако! На что похоже? Единорог! Ну, глянь же!»

«Нет… Нет! – зарычал себе Фарбаутр. – Нет!»

«Смотри, он через радугу сейчас перепрыгнет!» – щебетал голос так явственно, что спину ещё сильнее продрало морозом.

«Это не она… Её нет! Это призрак! – лихорадочно выдавил теперь собственный голос. – Призрак памяти!»

В ответ – ручьём разлился смех, как серебристый колокольчик.

«Замолчать! Исчезнуть! – рявкнул Фарбаутр в мыслях. – Вернуться в память матери мальчишки!»

Смех разбился, разлетелся осколками эха и сгинул. Слух – барабанные перепонки – сдавила тишина.

Фарбаутр тяжело дышал, ничего не видя, и не ощущая. Не понимая, как расценить то, что случилось. Как нахлынувшее воспоминание? Но, насколько же оно было явное, и живое! Будто, призрак и к нему влез в память!

«Нет… Нет, нет, нет, нет. Нет! – запротестовал разум. – Это ассоциации, и только! Параллели! Нужно просто глушить всё личное! Сосредоточиться на матери мальчишки! И – не пропускать её чувства через себя!»

Он попытался успокоиться, унять волнение, вернуться к работе: что там дальше было с мужем?

«На три года старше – сообщила память. – Поженились в 1928-ом. В следующем году родился сын».

Ещё через год семья на краткое время распалась, узнал Фарбаутр. Или, правильнее сказать – разлучилась.

Определив сына в ясли, мать мальчишки поступила в БГУ – Белорусский государственный университет, на педагогический факультет, физико- математическое отделение.

Муж хотел работать в лесном хозяйстве. Поэтому, уехал учиться в Гомель – в Лесной институт, по специальности – инженер-таксатор.

«Однако! – вторично удивился Фарбаутр. – А как же они здесь оказались? В такой глуши!»

Всё объяснилось просто – глава семьи, перед войной, получил очередное назначение. В Котельский леспромхоз. Ну, а жене – то есть, матери мальчишки – нашлась вакансия в местной школе, преподавать физику и математику. Может, даже в том классе, где у Фарбаутра сейчас кабинет…

Фарбаутр раздражённо зашипел – опять параллели! Отогнав назойливую мысль, как муху, он вновь переключился на мать мальчишки.

Парадокс, но, переезд сюда, в медвежий угол, оказался благом для её семьи. Минск попал под удар в первые же дни войны. А через неделю был взят генералом фон Готом. Большая часть населения погибла.

Впрочем, мужу и сыну это дало лишь отсрочку. Война – любимая дочь смерти – всё равно, везде отыщет. И возьмёт, кого наметила себе в планах.

«Может, и ты в её списке…» – шепнул, вдруг, неведомый голос. Не женский, не мужской, насмешливый, лукавый.

«Может» – отмахнулся Фарбаутр, не став слушать дальше. Тревожила не смерть сама, а её приход в неуместное время. Как если бы сейчас – когда в руках оказался ключ к тайнам всех людей мира!

Вот и мальчишка досадно погиб, едва начав у ведьмы обучение. Но, почему она выбрала именно его? По каким таким соображениям? Потому, что колдовству нужно учить с детства? А этот Совин оказался единственным ребёнком в деревне, кому можно передать свои знания? И всё? Обычный мальчишка, с обычной биографией – к колдунье в ученики, только в силу возраста? Так просто?

«Нужно посмотреть их первую встречу!» – решил Фарбаутр.

Принцип перемещение, он, кажется, уяснил. Надо лишь определиться, какое событие хочешь увидеть.

«День знакомства с ведьмой!» – приказал он.

Быть может, по реакции колдуньи, по словам и поведению, удастся понять, чем ей приглянулся мальчишка.

Пространство вокруг начало привычно расплываться, а предметы – терять очертания. Фарбаутр приготовился из осени перепрыгнуть в весну. Из морозного октября в солнечный май.

И в этот момент его тело, внезапно, бросилось вперёд! Так стремительно и резко, что чуть не лопнула грудь.

Двор, старики и старухи – всё вернулось, произошёл откат назад. А в голове взорвался женский крик:

«Витя! Стой! Зачем ты…?!»

Фарбаутр увидел спину мальчишки, его рывок из строя. Услышал звонкий возглас:

– Это мои корзины! И мой нож!

Рука Фарбаутра… нет, чёрт… рука матери, метнулась за сыном, вцепилась ему в плечо – в попытке удержать на месте. Мальчишка отмахнулся, скинул её, и прыгнул ещё дальше.

Мать, а с ней и Фарбаутр, суматошно ринулись следом, панически повторяя в мыслях:

«Зачем? Зачем? Зачем?»

Понятно. Эпизод с признанием мальчишки. Неинтересно.

«Вернуться к прежнему заданию!» – велел Фарбаутр не то себе, не то матери, не то призраку, как таковому.

Мать мальчишки, тем временем, уже продиралась сквозь толпу стариков – Фарбаутр будто помогал ей расталкивать соседей, отбрасывать с пути. Впрочем, их фигурки уже и сами растворялись, бледнели, превращались в силуэты, а затем и пятна. Вместе с ними мерк и белый свет – Фарбаутр покидал сегодняшний день, и уносился в прошлое, в воронку месяцев, суток, часов и минут.

Вдогонку – где-то там, позади – вскричал испуганный голос матери мальчишки:

– Да, это наши корзины!

А ему, с таким же ужасом, вторила мысль:

«Ведь вы обещали сына не трогать! У нас был уговор! Я делала всё, что вы велели!»

«Стоп! – выдохнул Фарбаутр. – С кем уговор?! Что она делала?! О чём речь?!»

Едва прозвучали все эти вопросы – вокруг настала полная тьма. И движение будто бы остановилось.

«Надо сформулировать чётче! – подумал Фарбаутр. – А то сейчас забросит, непонятно куда».

Вокруг – и правда – из темноты уже проступали бревенчатые стены, стол, белая печь, табуретки. Изба. Кухня. За окошком брезжил рассвет.

«5 октября, наш дом…» – в мозгу Фарбаутра это знание возникло, как естественная вещь, без озвучания.

«Так… Значит, следующий день, после охоты в лесу за курьером… – отметил он себе. – Надо остаться…»

В избе стояла жара – сухой, еловый воздух с привкусом древесной смолы. Со скрипом отворилась дверь, и в кухню из сеней вошёл Бородач – Игнатов.

– Ну? Есть, что рассказать про ведьму? – спросил он с порога, глядя на Фарбаутра в упор.

Вернее, на мать мальчишки, конечно.

«Господи… да сколько ж можно…» – услышал Фарбаутр её тоскливый внутренний возглас.

– Мне не до этого пока – сказала она вслух. – Честно говорю, сейчас смотрю за ней вполглаза. У меня сын…

Обернувшись, она кивнула в дальний конец. И Фарбаутр увидел мальчишку в постели, под кучей одеял. Он был весь в поту, малиново-красный, неподвижный, с закрытыми глазами. Не понять, то ли спит, то ли без сознания.

– Что с ним? – Бородач бесцеремонно протопал мимо, через кухню, к кровати.

«Как будто вам не всё равно всем!» – с ожесточением парировала мать в мыслях, идя следом.

– Упал вчера в реку… – подойдя к сыну, она поправила подушку, Фарбаутр ощутил горячую влажность на пальцах. – Всю ночь горел, температура за 40. Ничего не ест, только воду пьёт. И в себя не приходит…

Мальчишка дышал ртом, с хрипами и свистом. Бородач покивал, глядя на него:

– Рыбу ловил, что ли?

Мать мальчишки резко обернулась, до боли в шее – и Фарбаутру тоже.

– От ваших убегал! Когда в лесу стрельбу устроили и взрывы!

– Ааа… – равнодушно протянул Бородач. – Ну, и зря. Я тоже был там. Не дал бы тронуть. Уговор, есть уговор.

И подняв указательный палец, сменил тон:

– Пока ты его выполняешь. А ты получается, уже второй день не наблюдаешь за старухой.

Фарбаутра накрыла волна отвращения – не от Бородача.

А от спёртого дыхания в зобу, и страха, который вынужден делить с матерью мальчишки, сам того не желая.

«Что… Что сделает…? – пульсировал мозг женщины. – Со мной, что хочет, только не с Витей…!»

– Я два месяца за ней смотрю! – выпалила она Бородачу в лицо. Тот ухмыльнулся:

– А толку? И что насмотрела? Чего узнала? Наш капитан недоволен.

– Мне начать сочинять?! – её голос зазвенел от гнева.

И такой же яростью наполнились мысли:

«Я виновата, что у бабы Сейды ничего не происходит?! Что в доме у неё круглые сутки темно и тихо? А куда она ходит в лесу и что там делает, не знаю! Был уговор, следить только в деревне!»

– Начни работать. И получше! – внушительно ответил Бородач. – Переставь кровать!

Мотнул он головой на мальчишку.

– Вот сюда, на это место! – указал на стол у окна.

За стеклом была отлично видна изба ведьмы.

– Сиди, и гляди в оба глаза! – прибавил, как добил он. – Или найду, кем заменить. И будет конец уговору. А сынок пойдёт сапоги у нас всем чистить и полы в казармах мыть!

И двинулся на выход. Однако мать не метнула ему заряд ненависти в спину, как ожидал Фарбаутр. Она с тревогой оглянулась на сына.

«Господи… надеюсь, он не слышал…?» – обмерла её душа, и сердце. Мальчишка пребывал в беспамятстве, грудь его тяжко вздымалась. Сзади хлопнула дверь за Бородачом. И вот теперь, ему вдогонку полетело:

«Только б не узнал, что Витя ходит в лес с бабой Сейдой! Только бы никто ему не проболтался!»

«Немыслимо… – констатировал Фарбаутр. – Она работает на нас, следит за ведьмой… И абсолютно безрезультатно, хотя её сын у этой ведьмы в учениках! И не в курсе, что мать завербована».

Вот уж комбинация…

Но, хуже – Бородач! Его два месяца дурачат, а он ни сном, ни духом! И думает, что держит мать на крючке.

«Впрочем… – признал Фарбаутр – тут и я хорош. Давно надо было проверить всех, кого Игнатов подрядил наблюдать за колдунами».

И учесть свою очередную ошибку: не смотреть свысока на низшие расы. Ведь и в голову не приходило, какие хитросплетения могут сложиться в таких убогих селениях!

А Бородач и без того уже вызывал раздражение. Узнать, что мальчишка был в лесу у реки, в день, когда там поймали курьера – и даже не сообщить об этом! Не придать значения!

«Пора менять! – скрипнул Фарбаутр зубами. – Это уже второй его прокол за два месяца!»

Первый случился в августе, когда Фарбаутр с полицаями обследовал болото, куда – как выяснилось – часто ходят местные колдуны. И под вечер увидел блуждающие огоньки. Десять-двенадцать маленьких голубых пучков пламени висели над топью, друг за дружкой в нить.

Когда Фарбаутр приблизился, они начали поочерёдно гаснуть, и тут же вспыхивать дальше по болоту, однозначно, ведя за собой.

Фарбаутр хотел было кинуться следом. Но, опасаясь провалиться, велел полицаям идти вперёд.

Те шумно поскакали по кочкам, а Бородач во главе. Крайний голубой огонёк возникал у него почти под ногами, как юркое, живое существо. Остальные весело загорались то тут, то там, извилистой тропинкой.

Азарт погони заразил весь отряд. Бородач проорал с восторгом на бегу:

– Куда-нибудь да приведут, чертяки! – и со всего маху влетел в здоровенную лужу.

Гигантские брызги накрыли голубой огонёк. За ним, тут же погасла и вся мерцающая дорожка.

Взбешённый Фарбаутр стеганул тогда Бородача молнией, как кнутом.

Блуждающие огоньки же больше не появились. Ни в тот день, ни в другие – хотя, Фарбаутр продержал дозорных на болоте месяц. И бесполезно.

«Надо посмотреть того, рябого – решил он. – Чтоб заменить Игнатова, вполне подходит. Сообразительный, наблюдательный, способен делать логические выводы…»

Размышления заглушились мыслями матери мальчишки, разумеется, о сыне:

«Температура не спадает… Взять у старосты малины… варенья… пару ложек…»

Через секунду Фарбаутр уже знал, что на деревенском складе припрятаны две пол-литровые банки. Остальную малину пришлось сдать. Ещё и не добрали семь килограммов до нормы.

Ладонь меж тем, легла на лоб мальчишки. Горячий.

«Почему не идёт за снадобьем к ведьме? – озадачился Фарбаутр. – И даже не думает. Ведь, колдунам сбить жар – пустяк. Ну, а сама старуха, что же? Где помощь ученику? Или… Лопарёвой сейчас нет в деревне, по какой-то причине?»

Фарбаутра, вдруг, осенило: а если курьер, вместе со своим оружием, перекинул мальчишке и некий груз для ведьмы? Зачем-то ж он сюда приходил… Быть может, передал ей задание от Фемады? И получив его, колдунья сразу же куда-то ушла?

«Куда? Какое задание? Что мальчишка принёс ей? – сами собой посыпались вопросы и оборвались приказом: – Посмотреть 4-е октября! Что случилось! Начиная с девяти утра!»

Это было время захвата курьера.

Комната мгновенно погрузилась во тьму. И почти тотчас просветлела, сменив интерьер. Всё вокруг стало иное – другой сервант, половики, посуда, занавески на окнах.

«4 октября, дом старосты – уведомила память матери мальчишки. – Ежеутреннее совещание, делёж продуктов».

Фарбаутр увидел, что сидит за столом. А перед ним лежат тетради, сплошь в арифметических выкладках.

«Расчёт еды на человека в сутки» – возникла в голове осведомлённость.

Вникать в эти цифры совершенно не хотелось, но мать буравила страницы озабоченным взглядом, потому и Фарбаутру пришлось. А так же слушать её раздумья:

«Похолодало… 300 граммов хлеба теперь мало. Организм хочет больше… Нужно что-то добавлять в муку, чтоб увеличить объёмы…»

«Строгать и измельчать древесную кору. Лес рядом» – машинально подумал Фарбаутр.

Мать мальчишки, словно, услышала его:

«Баба Авдотья говорила про заболонь – съедобную часть берёзы, лиственницы, липы, осины… Хорошо. И начинать пить хвойные отвары, а то не дай Бог, цинга… Вот только, как заставить Витю? Он даже лук категорически не хочет!»

В животе, вдруг, неприятно заурчало – всё сильнее и громче. А затем, желудок сдавила боль – спазм голода от мыслей о еде, и запаха свежей выпечки по дому.

«Тётя Пелагея… Научиться у неё бы…» – прошелестело в уме мимолётно, и разум снова окунулся в прежние заботы.

– Сколько ещё продлится грибной сезон? – спросила мать мальчишки, ведя карандашом по цифрам.

– Недели три… – ответил староста из глубины избы. – Если снег не повалит.

«Так… Пусть будет две недели – в уме закипели расчёты.

– У Вити две корзины, по 20 литров каждая. В среднем, он приносит 14 килограмм грибов в день… 14 на 14 равно 196…»

«Да, она же математик» – вспомнил Фарбаутр.

«С учётом готовых припасов, сегодня можно сэкономить на картошке… – продолжала прикидывать мать. – Выдавать на 50 граммов меньше, а компенсировать солёными грибами. С ноября добавить рыбный паштет!»

«Откуда он у них?» – удивился Фарбаутр.

Память, тут же, с восторгом рассказала, как хитро придумал староста – Фрол. Он предложил сдавать немцам выловленную рыбу без хвостов, голов и требухи. Дескать, из уважения, да и повару полегче.

Повар, правда, сразу потребовал тогда и без чешуи. Пришлось заняться ещё чисткой. Но – лишняя работа окупила это. Головы с хвостами, пропущенные через мясорубку, стали тем самым паштетом.

Мать так же пыталась договориться с Бородачом, чтоб привозили отходы со столовой – офицерским свиньям на откорм. Хотя, умысел, конечно, был, самим поживиться. Но, узнав, что на помои и в самих Котлах желающих десятки – в первую очередь, местные дети – отказалась.

«Значит, настоящий голод ей пока неведом…» – заключил Фарбаутр, ухмыльнувшись на свежий поток мыслей, когда жена старосты вынула хлеб из печи:

«Утро – лучшее время! Впереди завтрак, обед и ужин! Трижды поедим!»

Предвкушение студента, не более. Точно так же думал он сам, первые месяцы учёбы в НАПОЛАС, привыкая к режиму, и строгому курсантскому пайку.

Еле-еле, с трудом отвлёкшись от хлебного аромата, мать вернулась к тетрадям – несъедобной бумаге, и удручающим цепочкам цифр.

«Дрова. Дрова! Дрова нужны! – принялась твердить себе с остервенением. – В домах должно быть жарко! Нельзя тратить силы и еду на согревание организма! Пустой расход ресурсов! Собраться всем, и в лес, на общую заготовку!»

И резко замерла, обратившись в слух: с улицы донёсся дальний выстрел. По спине, плечам, локтям, рукам и ногам Фарбаутра пробежали мурашки. Да, ощущения чужие – матери мальчишки – и от того противнее вдвойне!

Миг спустя, прозвучал второй выстрел. За ним третий.

Мать дёрнула головой, и Фарбаутр увидел жену старосты возле соседнего стола – она готовилась резать хлеб на дольки.

– Тётя Пелагея… Это в лесу же? – спросила мать похолодевшими губами.

Снаружи раздался четвёртый выстрел. Из смежной комнаты торопливо вышел староста, посмотрел в окно.

– Опять охотятся! – вымолвил с досадой.

– Неуж не всех зверей ещё убили? – отозвалась его жена со вздохом.

– Витя… – прошептала мать мальчишки. – Он ведь там…!

И вскочила. А на улице загрохотала уже бесперебойная стрельба. Как помнил Фарбаутр – её открыли полицаи, пытаясь отсечь курьера от реки.

– Витя! – мать опрокинула стул, и бросилась из дома.

Распахнула дверь, влетела в сени. Споткнулась об порожек. Но, удержалась. Следом, протаранила вторую дверь, оказавшись на крыльце. И вздрогнула от взрыва!

«– Да что же это…!» – одновременно, и подумала, и воскликнула мать мальчишки.

«Курьер, его оружие, деревянная палочка» – ответил Фарбаутр в мыслях.

Из других изб тоже выбегали селяне, все как один, с тревогой уставясь на лес.

Через секунду грохнуло снова.

– Витя!!! – заголосила мать, что есть сил, на всю деревню.

Старики и старухи обернулись.

– Витя в лесу сейчас! – вскричала мать им. – Скорее!

И спрыгнула со ступеней – Фарбаутр охнул от боли, пронзившей обе стопы.

Мать оглянулась на селян. Но, никто не стронулся с места. Десятки выстрелов оглашали пространство. А потом их перекрыл новый взрыв, ещё более мощный, шумный! Скорее даже, удар чего-то огромного, тяжёлого, об воду.

«Дерево… – понял Фарбаутр – Которое, курьер вырвал из земли и швырнул в реку. Игнатов и другие красочно описали этот момент в рапортах».

Старики, кто присел, кто пригнулся, а кто и сразу кинулся обратно в дом.

Мать смотрела на них – и Фарбаутр ощущал её шок, изумление и ужас.

– Он там один… – задрожал голос матери. – Ведь он на всех на нас… на вас… грибы нам собирает!!!

И видела кругом испуганные лица – старики отводили глаза, ёжились. Иные затряслись, задрожали.

Позади, на крыльцо выбежал староста с женой. Мать резко обернулась.

– Фрол Иванович! Тётя Пелагея! Витя…

Супруги застыли. Жена вцепилась в мужа, явно, чтоб удержать.

Стрельба усилилась. Её заглушил очередной взрыв. И мать мальчишки застонала, рванулась к забору.

– Аня! Ты тоже погибнешь! – взвыла жена старосты ей вслед.

«Тоже?! – яростно отозвалось в мозгу. – Значит, вы его уже списали?!»

Фарбаутр напрягся – мать всем телом вышибла калитку, прорвавшись на дорогу. И помчалась по ней к лесу, мимо дворов, огородов и изб.

«Я спасу! Я успею!» – колотился, пульсировал разум.

Из чащобы сквозь стрельбу послышался треск древесины! И опять ураганный грохот, громобойный удар, толчком сотрясший землю.

А за спиной диким криком обрушился голос старосты:

– Трофим! Степан! Держите её! Не пускайте!

Краем глаза, на бегу, Фарбаутр увидел, как отовсюду наперерез ему – вернее, матери – кидаются селяне, причитая и вопя. Мать сжала кулаки, и понеслась быстрее.

«Вам не догнать! – помогали злорадные мысли – Я моложе, сильнее!»

И в этот момент сбоку появился брат старосты, Трофим. В руках он сжимал полено, которое швырнул матери под ноги.

Фарбаутр ощутил резкий удар, споткнулся об внезапную преграду, упал и покатился. В лицо – в глаза и в рот – полетели вихри пыли, хрустнул на зубах песок. Плечо саданулось об камень. Ладонь с размаху ткнулась в грунт, и запястье пронзило острой болью – не перелом бы! А бедро как будто протащилось по наждачке, порвав чулок и содрав кожу.

Извне – отовсюду, нёсся, приближался множественный топот. А ему вторила канонада, каскад взрывов – настоящая бомбёжка! Казалось, мозг сейчас тоже в отчаянии взорвётся:

«Что ж вы творите?! Опомнитесь, люди!»

Мать попробовала вскочить. Её схватило множество рук, и даже помогли подняться. Но, не отпустили, сжали, сцепили в объятиях.

– Прости… Прости… – бормотал Трофим в самое ухо.

– Вы негодяи! Трусы! Мерзавцы! – истошно закричала мать, тщетно выгибаясь и извиваясь, в попытке вырваться, освободиться.

«Бей в нос тем, кто ближе! Лбом, затылком! – диктовал отрывисто Фарбаутр. – Разожми кулаки, и схвати кого-нибудь за пальцы, выверни, сломай их! Плюй в глаза, царапайся, кусайся! Сделай так, чтоб испугались все и каждый. Тогда, отпустят».

Но, мать была мыслями не здесь – не в толпе, а там – в лесу, с сыном. И потому, проиграла.

Да – она ещё сопротивлялась, упиралась, цеплялась носками ботинок за землю. Вот только это уже не борьба – отстранился Фарбаутр – Это трепыхание рыбы, выброшенной на берег.

Старики волокли мать обратно в деревню, лес удалялся, размываясь в слезах.

– Я всё-равно уйду! Или, убейте! – надрывалась она.

– Трофим, вяжи ей руки-ноги! – гаркнул староста, и выдернув из брюк ремень, кинул брату.

Жена, Пелагея, перехватила его на лету.

– Да что ж она вам, лошадь, что ли?! – крикнула в сердцах. – Заприте где-нибудь, на время!

– Сюда, давайте! – отозвался ещё кто-то.

Мать даже не глянула, куда. Она смотрела поверх голов на дальние макушки елей, за которыми, наконец, утихли взрывы и пальба.

Селяне затащили мать в ближайший двор, и втолкнули в пустой курятник. Мать сразу ринулась обратно – Фарбаутр увидел летящую навстречу корявую дверь. Успел вскинуть обе руки, и упереться в неё, не давая захлопнуть. Но, с той стороны тоже навалились всем скопом, надавили и закрыли.

Мать принялась отжимать дверь ладонями, сквозь стон и плач.

– Замок! Скорее! – раздался голос старосты, лязгнуло железо и металлический щелчок.

Мать зарычала, начала бить по двери плечом. Снаружи её торопливо подпёрли колодой, граблями и ломом.

– Вы не можете! Не смеете! – рыдала мать мальчишки. – Это мой сын!

– Анечка, мы через час пойдём искать его! Все вместе!

– как могла, уговаривала через дверь Пелагея. – Пусть только стихнет всё, пусть там разойдутся!

– Уже будет поздно! – взвилась мать, и с новыми силами заколотила по доскам.

– Да он укрылся где-нибудь, и ждёт-пережидает! – вмешался староста. – Что, в лесу места мало?

– Конечно! – подхватил Трофим. – Он умный мальчонка!

– Замолчите! Откройте! – бесновалась мать, продолжая стучать кулаками.

Но, Фарбаутр чувствовал, она понимает – селяне правы. В конце-концов, не из-за ребёнка же вся эта стрельба и взрывы! Внутренний голос её, шестое чувство, сейчас – в отличие от пожара – не вынес сыну смертного приговора. Не убил надежду. И если мать продолжала ломать дверь, то лишь от злости на стариков, и потому, что неправильно это – сидеть и ждать, когда сын в беде!

«Ближайший час её вряд ли выпустят отсюда – пришёл к выводу Фарбаутр. – Значит, ничего интересного не будет. Надо продвинуться дальше. До момента, когда нашли мальчишку».

В сарае сразу же сгустилась тьма. Всего на миг. И моментально прояснилась. Мать, действительно, по-прежнему сидела взаперти, под дверью, в бессилии плача.

Но, вот снаружи возникло оживление – беготня, взбудораженные крики:

– Анна! Он живой! Живой наш Витька!

Мать, буквально, подлетела с места. Раздался щелчок открытого замка. Мать, не дожидаясь, распахнула дверь. Во дворе стояли Пелагея, Авдотья, Лукерья, Таисия – радостные и перепуганные, всё сразу.

– Вернулся! По реке приплыл! – махнула Пелагея назад вполоборота.

Мать бросилась вперёд, старухи едва успели отскочить, шарахнуться в стороны.

«Что ж… Эта часть рассказа мальчишки правдива…» – заключил Фарбаутр.

Мать летела по деревне, не чувствуя ног. Фарбаутр, пожалуй, никогда в жизни так не бегал. Впереди, меж заборов показался староста. А рядом – Трофим, который держал на руках мальчишку. Мать помчалась к ним быстрее, хотя, казалось бы, куда ещё-то?!

«Мне не надо детей… – ни с того, ни с сего, подумал, вдруг, Фарбаутр; оно даже как-то само возникло в голове. – Если всё вот так бывает: огонь, вода, лес, холод, голод, нервы, тревога – то, я не хочу!»

И удивился: да откуда это наваждение? Снова чувства матери впустил к себе? Закупорить! Отставить!

Мать, меж тем, коршуном налетела на Трофима, и мысли исчезли. Действия разметали их прочь. Мать вцепилась в сына, вырвала его, прижала к себе, не слушая, да и не слыша, что лепечут старики. Потом, опомнившись, кинулась целовать лицо ребёнка, неистово и жадно.

Сын был мокрый, бледный, холодный, но – живой.

«Живой! Живой! Живой!» – кричал внутренний голос.

Кто-то лез помочь, кто-то гладил мать по плечам. Она рванула с сыном по дороге, не чувствуя тяжести ноши, хотя Фарбаутр её вполне ощущал.

«Живой… Живой!» – радость душила не меньше, чем горе.

Селяне, было, кинулись за нею, но отстали. За спиной раздался крик Пелагеи:

– Готовьте грелки! И побольше!

«А ведьма где?» – Фарбаутр хотел глянуть по сторонам, но мать головой не вертела, смотрела только на сына.

Изба колдуньи всё ж попала в поле зрения, когда мать пробежала мимо, к своему дому. И Фарбаутр увидел замок на двери.

«Значит, старухи уже и тогда не было в деревне…? – в который раз удивился он. – А где она? Тоже в лесу? Успела ещё там что-то взять у мальчишки? А самому велела спасаться по реке?»

Мать, тем временем, пролетела через двор. Взмыла на крыльцо, ворвалась домой. Кинувшись к ближайшей кровати, уложила сына, и принялась торопливо расстёгивать полупальто – набухшее, громоздкое от воды. Мальчишка слабо застонал.

– Папа… – выговорил с явным усилием.

Мать замерла, тревожно на него глядя.

«Горячка… Бредит… – пронеслись панические мысли.

– Сынок, это я! – выдохнула она в испуге.

– Фотография внутри… – мальчишка указал глазами на отворот своей верхней одежды.

«Ох, господи… – душу матери накрыло сразу облегчение, и смущение. – Он же всегда с собой Павлушу носит…»

Мать распахнула на сыне полупальто – рука метнулась к карману. И Фарбаутр замер – за поясом у мальчишки торчала палочка! Конечно же, та самая – не стоит даже сомневаться! Мать инстинктивно выхватила её.

И для Фарбаутра остановилось мгновение. Застыло, всё целиком, вокруг находки. Фарбаутр растворился в ощущениях, словно дегустатор.

Не мать держала палочку сейчас, а он. Своими пальцами. И явственно чувствовал тепло волшебной древесины – будто магия проникала в его тело, наполняла клетки, мышцы, кровь!

Палочка, как он и предполагал, была совершенно гладкая, отполированная до блеска. В меру тонкая. Заострённая. И совсем не большая, в длину лучевой кости.

«Чтоб в рукаве удобно прятать…» – понял Фарбаутр.

От рукояти тянулась оборванная джутовая нить.

«Цеплять к запястью! – Фарбаутр жадно впился в неё взглядом и увидел, что нить продета сквозь дырочку, похожую на точку. – А как иначе? Такая ценнейшая вещь!»

Почему же ведьма не забрала её у мальчишки? Или, они таки, в лесу не встречались? Мало ли, куда старуха могла отойти по другим своим делам…

Ладно, это всё пока, не важно. Главное, напал на след, ликовал Фарбаутр.

Но, торжество разбилось мыслью матери мальчишки:

«Игрушка… Очередная…» – намереваясь швырнуть палочку в сторону, не глядя.

«Нет!» – поперхнулся Фарбаутр.

– Не выбрасывай… – произнёс и мальчишка.

Мать мельком посмотрела на деревяшку.

«Боже мой, взрослеть пора!» – огрызнулся её разум в раздражении, и рука перекинула палочку на стол.

«Чёрт…» – сжал зубы Фарбаутр.

Мать вынула следом намокшее фото из внутреннего кармана, кинув его туда же. И моментально забыла про то, и другое, ибо, мальчишка потерял сознание.

«Значит, она действительно не в курсе дел сына и ведьмы… – размышлял Фарбаутр. – Вопрос, что станет с палочкой дальше? Куда она денется? Кто её заберёт? Сам курьер? Припрётся раненый? Навряд ли… Скорее, ведьма. И как объяснит матери, зачем ей эта палка? Или, возьмёт, отвлёкши внимание? Да нет, старуха хитрить не будет, не тот характер. Тогда – как? Ведь маловероятно, что колдуны оставят такое оружие у мальчишки надолго и без присмотра! Тем более, зная, что его ищут…»

Да чего гадать?! Смотреть же можно! – одёрнул себя он.

Мать хлопотала над сыном: стягивала мокрую обувь, и брюки. Это всё неинтересно.

«Глянуть на час дальше!» – приказал Фарбаутр.

В глазах мелькнуло, словно он моргнул. И – оказался посреди кухни. Напротив, в пяти-шести шагах, толпились с виноватым видом, селяне: Пелагея, Авдотья и прочие. Каждый, кто с грелкой, кто с микстурой, кто ещё с чем.

Память сообщила: предлагают помощь. Полечить, а то и просто посидеть рядом, чтобы мать отдохнула.

– Я сама справляюсь. Не надо! – отказалась мать сухо и враждебно.

– Анечка, возьми вот… – протянула Пелагея порошки и наполненные жидкостью склянки. – Жар хорошо сбивает…

Мать клокотала, едва сдерживая бешенство и ярость. И сама внутри горела, наверно, не меньше мальчишки.

– У меня всё есть! И вам это прекрасно известно! – гневно раздувая ноздри, отчеканила она. – Как у вас вообще хватило совести сюда прийти?! Ещё и под таким предлогом!

Старухи отпрянули, словно каждая получила удар.

– Нюра… ну, зачем ты так-то…? – с укором вымолвила баба Лукерья.

– То есть, вы не понимаете! – голос матери натянут был струной. – Тогда, и тем более, о чём нам говорить тут? И я не Нюра! Я – Анна! В городе это имя неизменно! И только здесь вечно всё… Никогда не хотела жить в деревне! Теперь – при первой же возможности отсюда уедем! А сейчас, не тратьте моё время! Я сыну нужнее!

И резко отвернулась. А Фарбаутр зацепил взглядом стол. Палочка лежала на месте, рядом с покорёженным фото.

«Хорошо… Ещё на час!» – велел он.

Заданный отрезок пролетел в одну секунду. И мать, а с ней Фарбаутр, уже сидели возле кровати. Мать укладывала на лоб сыну холодную примочку. Мальчишка лежал в забытьи.

«Ведьма была?» – сразу же спросил у памяти Фарбаутр.

«Только староста – информация возникла в сознании из ниоткуда. – Принёс охапку дров. Сказал, ещё натаскает. И Трофим топтался во дворе, не рискнул зайти внутрь».

Возвратилась ли вообще колдунья в деревню – мать, естественно, не знала – ей сейчас не до того.

«А если и вернулась, раньше вечера за палочкой не станет заходить… – прикинул Фарбаутр. – А то и позже, чтоб без свидетелей. Надо идти от обратного. Переместиться на полночь».

В избе тотчас сгустился сумрак. Но, не рассеялся. Лишь просветлел до матовых оттенков огонька свечи: одной, другой вразброс по комнате, по кухне. А за окном так и осталась чернота.

Спрашивать про ведьму не имело смысла: палочка даже не была сдвинута с места на столе. Мать, как раз ставила возле неё очередную свечу. Отблеск высветил и фотографию там же.

Фарбаутр терялся в догадках. Неужели и правда, игрушка? Или, лучше не ломать голову, а покинуть память матери? И отпить сразу ведьминой крови, посмотреть, когда она взяла палочку, и что сделала дальше?

Но, может, она её и не забирала… Возможно, курьер дал палочку именно мальчишке, с наказом сохранить, и вернуть при встрече. Поэтому, нет – нельзя отсюда уходить, пока палочка рядом, в поле зрения.

Нестерпимо захотелось снова взять это оружие в руки. Изучить каждый миллиметр, прощупать все бугорки и трещинки. Пройтись пальцами по полировке. Узнать, из какого дерева. Чем и как обработано. И попытаться понять хотя бы его суть, природу, раз уж оно не подчиняется чужому…

И мать, действительно, протянула руку! Но – взяла не палочку, а фото.

«Да чтоб тебя…!» – гаркнул Фарбаутр, оставшись не услышанным, конечно.

Он попробовал сфокусировать на палочке взгляд. Вот только, глазам объекта не прикажешь – а матери этот предмет был не нужен. Она аккуратно развернула снимок, и палочка совсем пропала у Фарбаутра из виду – за фотопортретом.

На Фарбаутра вновь смотрел худощавый брюнет – муж матери, Павел, слегка улыбаясь уголком рта. Фото получилось странным: с одной стороны, официальное; с другой, сквозило в нём что-то домашнее, и озорное. Про такие снимки, обычно и говорят – как живой! Элли, вот, тоже…

Перед взором возник её образ – чёрно-белое фото, и она со своей шаловливой улыбкой.

«Стоп!» – одёрнул себя Фарбаутр.

Секундное видение исчезло. Фотография в руках вновь стала прежней – чернявый мужчина. Но, теперь, полились мысли матери мальчишки:

«Паша, мне тяжело без тебя… Я больше не могу… Я скоро сломаюсь!»

«Отчаяние от недавней потери… – машинально кивнул Фарбаутр – Знакомо. Ещё долго будет накрывать».

«Я хочу проснуться! – умоляла мать. – Чтобы исчез этот лес, деревня, война и голод! Открыть глаза, и увидеть тебя, нашу квартиру, солнце, Витю на качелях во дворе!»

«Густи! Давай сделаем тарзанку через речку!» – вдруг, отозвался задорный девичий голос.

Фарбаутр передёрнулся, как от порыва ледяного ветра.

«С меня доска, с тебя верёвка!» – заговорщицки шепнул всё тот же голосок.

Изображение мужчины на фото расплылось, растеклось. А вместо него начали проступать другие очертания…

«Не надо…» – выдавил Фарбаутр.

…опять знакомая картина. Девушка… растрёпанные локоны… ямочки на щеках…

«Не смотреть на фотографию! – Фарбаутр чувствовал, как подступает паника и пробирает дрожь. – Переждать момент, пусть мать отложит снимок!»

«Густи, ты не хочешь меня видеть?» – голос переполняло изумление.

«Хочу… – не стал он бороться. – Ты и не представляешь, насколько!»

«Я? Не представляю?! – раздался звонкий смех. – Густи, выходит, ты меня совсем не знаешь!»

«Но, только не сейчас! – перебил он. – Не здесь! И не так!»

«Уверен?» – голос стал вкрадчивым и хитрым.

А лицо девушки на чёрно-белом фото начало обретать цвет, наливаться румянцем. Потемнели губы, потом порозовели, и запылали, как рубины. Кожу, словно, озарило летнее солнце, придав ей аппетитный персиковый оттенок. Мягкой платиной окрасились волосы, каре. И наконец – двумя искорками вспыхнули зелёные глаза. Фарбаутр сглотнул, залюбовавшись.

«Второй такой не будет… И не надо» – хотелось сказать это вслух.

«Мой единственный… – услышал он отзвук мыслей матери мальчишки. – На всю жизнь… Навсегда…»

В груди заныло, защемило, заболело.

«Как ты погиб, Павлуша…? – всхлипнула мать. – Ты не мучился, хороший мой? Тебе не было больно?»

«Ты не боялась…? – Фарбаутр смотрел на цветное фото неотрывно. – Уверен, нет. Ведь ты, как я… Моя половина…»

Боль разрослась внутри, расползлась щупальцами, корнем.

Часто-часто застучало сердце. К нему прибавился стук ещё одного сердцебиения.

«Мать мальчишки…» – осознал Фарбаутр.

Сердечный ритм его пошёл быстрее. Но, и сердце матери не отставало, колотилось в унисон.

«Не надо было отпускать тебя, Паша…! – мысли матери, словно, сочились кровью. – Встать в дверях, и не давать уйти! Укрывать, и прятать, но спасти! А что ж я…?»

«Если бы я знал, то не оставил бы тебя в лагере одну… – невольно подхватил Фарбаутр. – Я не думал… Не просчитал их! Мерзкие твари!»

Боль крутила, выворачивала душу наизнанку. Два сердца бились наперегонки, кто кого подавит. И похоже, мать победит – её потеря свежая, и от того острее и сильней. Фарбаутр чувствовал нехватку воздуха, шум в голове, и холод во всём теле.

«Прекратить… – захрипел он. – Остановиться! Я больше не хочу! Я не выдержу! Хватит!!!»

Его тело тотчас резко пошатнулось. Блеснула вспышка – скорее, молния, разряд! Мир схлопнулся. И снова раскрылся. Фарбаутра отбросило на шаг назад – под каблуком хрустнул лёд замёрзшей лужи. По лицу хлестнула снежная пурга. И оглушил крик фон Зефельда:

– Что тут внутри?! Оно живое?!

Фарбаутр повернулся – в глазах плыло. Брат стоял рядом, с посохом, и пялился на флакон, который ему протягивал Фарбаутр, не решаясь взять.

«Это сколько же прошло…? – изумился Фарбаутр. – Одна-две секунды?!»

Он глянул на Молодого полицая, так и сидевшего в снегу. Другие держали мать мальчишки. Дальше толпились солдаты.

Фон Зефельд коснулся Фарбаутра:

– Ты меня слышишь? Понимаешь?

Фарбаутр закрыл горлышко флакона большим пальцем. Фон Зефельд нервно кивнул на пузырёк:

– Уж думал, тоже заорёшь сейчас… А оно, что – не подействовало?

«Превзошло все ожидания» – ответил мысленно Фарбаутр, и посмотрел на сгусток слизи за стеклом.

Да… Коварная тварь. И не так проста, как о ней было известно. Предстоит собирать сведения. Изучать. И применять с соответствующим настроем и подготовкой. Особенно, когда дело дойдёт до ведьм и колдунов. Тут сюрпризов будет явно больше…

Фарбаутр перевёл взгляд в центр двора. Сейда Лопарёва стояла неподвижно, с чёрным мешком на голове.

«Правильно, что начал не с неё… – подумал он. – Хоть, мать мальчишки и оказалась бесполезной. Но, опыт дорогого стоит».

И теперь – пригодится. Сколь ни требовалось сейчас отдохнуть, но, влезть в чужую память придётся ещё раз – память колдуньи. И немедленно. Невзирая на возможные риски.

«Узнать у неё, где прячется курьер, и всё! – решил Фарбаутр. – Не гулять по дням и неделям, это будет потом. Нырнуть, задать вопрос, и выйти».

Он деловито двинулся к ведьме. И – на миг запнулся. Посмотрел на мать мальчишки – по-прежнему без сознания, у полицаев в руках.

Она ещё больше постарела, покрылась морщинами, рубцами. Выгоревшие волосы казались седыми.

«Не жилец… – возник вердикт сам собой. – Всё её ценное теперь на том свете».

– Отпустите… – приказал он полицаям, и пошёл дальше, в направлении старухи.

Мимо, сорвавшись с места, пробежали селяне. Староста махал руками, очевидно, на полицаев, державших мать:

– Не бросайте! Не бросайте! Что ж вы за люди…! У вас же тоже матери есть!

Фон Зефельд, Бородач и солдаты поспешили за Фарбаутром,

свитой. Фарбаутр кивнул ближнему пехотинцу на ведьму – её опущенные кисти:

– Сделать надрез! – приказывать такое полицаям было бесполезно.

Солдат отстегнул от пояса штык-нож. Вперёд бросился фон Зефельд.

– Кровь пустить ей? Это я быстро! Дай-ка! – выхватил он клинок у солдата, взамен кинув ему посох.

– Не калечить! – веско произнёс Фарбаутр.

Брат дёрнул головой – то ли с досады, то ли показать, что понял – и цапнув ведьмину руку, грубо подтащил к себе. Фарбаутр ожидал увидеть крепко сжатый кулак. Однако, нет – кисть была раскрыта, лишь пальцы скрючены, как когти. Фон Зефельд лихо разогнул указательный.

– Будет больно. Обещаю! – с весёлым злорадством сказал он чёрному мешку, скрывавшему лицо ведьмы.

Фарбаутр подставил флакон, открыл его горловину. Брат медленно провёл ножом старухе по пальцу, по подушечке – с оттягом, с нажимом. И снова глянул на мешок. Из-под материи не раздалось ни звука.

Тогда фон Зефельд сжал повреждённый палец со всей силы, до синевы. Но, кровь не брызнула. Не просочилось ни капли.

Фон Зефельд удивлённо хмыкнул, посмотрел на Фарбаутра – тот ждал.

– Ладно. Пусть ещё больнее будет – усмехнулся фон Зефельд, и снова резанул по ране, глубже, чуть не до кости.

И опять ничего – ни на лезвии, ни на коже. Фон Зефельд

тупо уставился на рассечение. А затем, принялся орудовать ножом, дёргать клинок влево-вправо, расширяя порез.

Ведьма стояла мёртво, точно столб. Чёрный мешок не шевелился от дыхания.

– Да что такое…?! – выдохнул фон Зефельд, и развернул старухину ладонь кверху, занеся нож, собираясь рубануть, как саблей.

– Я сказал, не увечить! – повысил голос Фарбаутр.

Брат зашипел сквозь зубы, и полоснул ведьме ножом по ребру ладони. Но, кровь не хлынула и тут.

Фон Зефельд стиснул руку старухи. Сдавил так, что побелели собственные пальцы. И – безрезультатно. Кровавой струи не пролилось. Порез оставался сухим и чистым.

– От холода, наверно… – промямлил за спиной Бородач. – Или, со страху?

«Нет! – отмёл в мыслях Фарбаутр. – Очередной колдовской фокус!»

– Может, вену вскрыть ей? – крикнул фон Зефельд. – Уж там-то точно…!

Фарбаутр дёрнул щекой. Дай брату волю, он перережет старухе и горло. Не понимая, что если ведьма закрылась, то всё бессмысленно – хоть на куски её кромсай. Добиться крови от неё сейчас, наверно, можно только после смерти.

Но, призрак памяти тут будет уже не помощник…

А значит, с ведьмой-таки придётся кропотливо поработать, найти слабое место. В крайнем случае, измотать – обессилить. И конечно же, не здесь, как ни велик соблазн получить ответы тут и сразу…

– В машину её! – мотнул он головой Бородачу на «Вандерер».

И завинчивая флакон, оглянулся в сторону леса, в чьих недрах прятался курьер. До вечера уж точно удастся выдавить из ведьмы хоть каплю крови. И – вернуться. За это время русский вряд ли куда денется. Тем более раздетый и голодный.

А если и да – невелика потеря. Память ведьмы расскажет

куда больше интересного, чем какой-то курьер. Особенно, про тайники в своей избе, и что в них скрыто.

Бородач самолично повёл Лопарёву к машине, не снимая мешка с её головы.

Фарбаутр повернулся к командиру роты, Шенку:

– Оставить четырёх человек, смотреть за домом ведьмы!

Местные туда не сунутся, конечно. Но, может кто-нибудь явиться извне. И кстати…

– Игнатов! – крикнул он.

Бородач торопливо передал шофёру «Вандерера» старуху, и кинулся обратно.

– Да, господин Фарбау…

– Забрать остальных двух ведьм и колдуна! Из Скалбы и Рядье! – повторил для Шенка по немецки, добавив: – Возле их домов тоже поставить охрану!

Хитрить с местными магами, планировать операции по внедрению к ним и тому подобное – теперь не имело смысла.

Пропустить всех четверых через призрак памяти и узнать, где в недрах Котельского лесного массива прячутся другие! И не только это. Вытянуть – что каждому известно! Про их магический мир и тайны – про золотые знаки, возникающие под солнечным светом; или о препарате, стёршем память чеху Гораку. И разумеется – про палочку, оружие!

Фарбаутр сунул флакон во внутренний карман.

– В цитадель! – бросил оберштурмфюреру Шенку, и чуть поморщился от боли в забинтованной руке.

Сквозь толпу солдат и полицаев, кинувшихся к грузовикам, протолкался Рябой. Сунулся сперва к Фарбаутру, но оробел, и подошёл к Бородачу.

– Клим… У них жратва-то вся тю-тю. Сгорела! – кивнул он в сторону пепелища.

– Предлагаешь к нам на довольствие поставить? – со злой иронией спросил Бородач.

– Да не! – отмахнулся рябой. – Я к тому что, а скотинка-то осталась! Корова, куры, поросята. Сожрут ведь! Не досчитаемся яиц и молока. Да и свинина – для господ офицеров! Забрать бы. От греха-то…

Бородач хмуро вздохнул, покосился на оберштурмфюрера.

Всё слышавший Вортман, ему перевёл.

– Забирайте! – распорядился Шенк.

Полицаи ураганом налетели на сарай возле сгоревшего дома. Внутри закудахтало, замычало, завизжало. Цыган вывел корову. Коротышка с Рябым погнали двух свиней. Остальные тащили кур за лапы. Те бились, трепыхались – громко, хлопотно, но бесполезно.

Последний вышедший из сарая полицай, смеясь, показал солдатам тройку яиц:

– Во. Тёплые ещё.

Один из солдат, переговариваясь с другими, взял их, попробовал жонглировать. Тут же пару уронил. Они разбились под общий гогот. Желток растёкся по снегу. Солдат что-то сказал переводчику Вортману, кивнув на селян, сгрудившихся возле матери мальчишки.

Вортман прокричал им по-русски:

– Угощайтесь! Яичница! Пока не замёрзла! – указал на скорлупу под ногами, и добавил уже от себя. – Хотя, так даже лучше сохранится! Оставьте на запас!

Солдаты захохотали громче. Полицаи подхватили.

Из дальнего дома – избы мальчишки – санитар привёл пострадавших бойцов в сопровождении их товарищей. Кому-то, как кашлявшему Вилли, стало существенно лучше. Ослепший же Бруно до сих пор не прозрел, трясся и плакал.

Бородач притащил за шиворот Молодого – он, словно, до сих пор был не здесь, смотрел в землю ошалелыми глазами – и подтолкнул его к грузовику полицаев. В тот же кузов кинули кур, загрузили свиней. Немцы очень потешались, когда следом туда полезли и полицаи.

Корову привязали сзади, к борту. И колонна тронулась. Старики, с каменными лицами, смотрели ей вслед.

Едва последний грузовик скрылся в лесу – во дворе бабы Сейды на стволе сосны встрепенулась летучая мышь. Как ожила.

Мелко вздрогнув, она отлепилась, расправила в воздухе перепончатые крылья, махнула ими, стряхивая снег. И стрелой метнулась в тёмную чащобу.

Глава 16: Солдат

Витя вскинул руки, прикрыв лицо, и галопом влетел в пылающий дом. Ладони, щёки и шею окатил горячий воздух. От прыжка слетела шапка. В мозгу тут же сверкнуло:

«Волосы! Сейчас вспыхнут, как солома!»

С разворота быстро наклонился, подхватил ушанку с пола, бросил взгляд во двор. И возликовал. Он рассчитал всё верно! За ним никто не сунулся – ни немцы, ни полицаи! Сквозь марево и дым были видны их фигурки, бестолково замершие возле крыльца. Жаль, не различить и ошарашенных физиономий! О чём они сейчас думают? Наверняка, потрясены: мальчишка пожертвовал жизнью, чтобы не выдать друга! Витя невольно качнул головой, усмехнувшись.

А в следующий миг под ногами всколыхнулся пол, точно спина живого исполина, кита или дракона! Тут же подломились стены. И затрещал потолок.

«Рано радоваться…! – одёрнул себя Витя. – Не всё закончил! Ещё вторая часть!»

И нахлобучив шапку, кинулся дальше через сени, к двери в кухню. Позади рухнула переборка, посыпались доски, заваливая вход в дом.

«Лишь бы и впереди не обвалилось! – думал Витя на бегу. – Особенно, на кухне!»

Иначе, действительно, конец. А нужно успеть домчаться до погреба – он, наверняка, распахнут. Туда, ведь, лазили полицаи, и вряд ли за собой закрыли.

Потом, нырнуть вниз, захлопнуть крышку. И забиться в дальний угол. Крепкий пол избы должен выдержать обрушение сгоревшего дома. Да и сам подвал укреплён каменной кладкой – наверняка, устоит.

Дальше, останется прождать до вечера, а лучше до ночи, когда уж немцы точно уедут. И подать сигнал наверх, что он здесь, живой! На улице услышат – если не сразу, так утром. В погребе можно и столько протянуть.

Главное, чтобы Фарбаутр не разгадал его планы…

Витя дёрнул дверь, распахнул. На кухне клокотало пекло, словно он заглянул в преисподнюю. Гудели огненные стены.

Горящие стол, сервант и табуретки покорно ждали конца. Даже печь охватывало пламя!

За спиной же грохотал обвал – от порога по цепочке рушились брусья, стойки, перекрытия, вся кровля. Будто подгоняя Витю, толкая в кухню. Витя спешно ринулся туда. Взгляд выхватил квадратный чёрный лаз в полу! А рядом, такая же крышка. Услышал сзади тошнотворный треск, обернулся – и увидел, как в мгновение сплющился дверной проём, откуда он только что выскочил.

Затем, хрустнул потолок, проломился зубьями осколков. Через разлом с чердака повалил дым и огненные прожилки.

Витя пригнулся, полетел через кухню быстрее. Сзади раздался дикий удар, сверху упала горящая балка. И потянула за собой весь потолочный пласт.

А Витя, подбежав к подвалу, понял, что закрыть его не удастся. Даже будь на то время. Он упустил в расчётах тяжесть крышки! Которую, и так-то, еле поднимал! А сейчас и подавно не сможет! И не успеет! Потолок практически, уже валился ему на спину.

Витя прыгнул вниз, на земляные ступени. Соскочил ещё ниже, на утрамбованный пол. Над головой протяжно затрещало, всё громче и сильнее. Витя шарахнулся в сторону, подальше, вглубь подвала. И наверху загрохотала тяжёлая дробь. А затем, и в квадратный лаз обрушились чёрные, обугленные брусья стропил. Сразу несколько штук их врубилось в земляную лестницу, точно сваи. Взметнулась сажа, искры.

Следом посыпались доски, рогожа, обломки жердей и брёвен, горбыль, черепки, куски кирпича – видно, от печной трубы, и снова доски – как плашмя, так и острыми краями. Весь хлам, весь мусор валился в погреб, забивая выход.

Казалось, это будет длиться вечность. Загромождение превратилось в бурелом. И продолжало трамбоваться ударами новых упавших стропил и подпорок, уплотняя безобразную кучу, расщепляясь, разбиваясь друг об друга.

Витя пятился, с ужасом глядя на это побоище. Но, обвал, наконец, прекратился. Уродливая мешанина брусьев, брёвен, досок перестала сотрясаться и застыла. Лишь мерцала языками пламени.

Витя перевёл дух. Погреб выдержал первую атаку!

Хотелось надеяться, что уцелеет и когда рухнут останки сгоревшей избы целиком. Сейчас назревала другая проблема – сваленные обломки разгорались сильнее, вот-вот грозя стать огромным кострищем. Нужно срочно гасить! Вот только, чем?!

Витя быстро глянул по сторонам. На ближайшей полке стоял ряд банок с консервированной ботвой – морковной, свекольной. Огненные блики плясали на стеклянных боках. Витамины… Главный запас деревни, надежда пережить голодную зиму… Даже, важнее грибов…

Застонав, как от боли, Витя схватил первую банку, и швырнул на горящие брусья и жерди. Стекло разбилось, огонь окатился рассолом, свекольными листьями – и зло зашипел. Витя кинул вторую банку, за ней третью. Они разлетались вдребезги, сбивая пламя лиственной массой.

На миг замерев, Витя спохватился: не услышат ли звон осколков снаружи? Нет, не должны бы… Там сейчас такой грохот обрушения! Если ж и услышат, то решат, что заготовки сами лопаются, от жара.

А руки уже хватали следующую банку, и запускали в мешанину твёрдой древесины и огня. Потом, ещё одну, и ещё, словно снаряды – полным ходом, споро, без остановки. Стекло взрывалось брызгами и мокрыми ошмётками. Пламя сменил дым, а по погребу разлился аромат тушёной свеклы, и вареной моркови.

Витя метал и метал банки, круша их о брёвна, брусья и доски, а сердце обмирало:

«Что скажут староста, и тёть Пелагея, и остальные, когда узнают…? Наверно, лишат нас с мамой доли…»

Но, погибнуть, особенно заживо сгореть, было страшнее.

И Витя продолжал борьбу с огнём – в ход пошла квашеная капуста – верхние листы, оставшиеся после уборки на поле. Он швырял её горстями, это помогало даже лучше жидкости – рассола. Огненные языки, один за другим, исчезали. По обугленным жердям стлался пар.

Витя, тяжело дыша, утёр лоб. Оглянулся по подвалу. Из припасов оставалась мелкая картошка, немного репы, десять литровых банок рыбного паштета, и около двадцати вёдер маринованных грибов. Сберечь теперь хоть это.

И выжить самому.

Погреб заполнялся едким дымом. Слезились глаза. Витя снял шапку, прижал её к носу. И вдруг, услышал отчаянный крик над головой:

– Витенька! Витя! Родной мой, хороший!

Он похолодел, невзирая на духоту и жарищу.

– Сыночек! Где ты?! – надрывался женский голос.

Его заглушил треск упавшей балки. Витя инстинктивно рванул вперёд, к заваленному проходу. Едва сдержался, чтоб не завопить в ответ – мама! В ярости стукнул себя кулаком по колену. Вторая ошибка! Второй просчёт! Как он не подумал, что мама ведь бросится за ним! Её – в отличие от полицаев – пожар не испугает!

Зато, убьёт. Испепелит.

С той стороны опять загрохотало. Вновь раздался мамин вскрик, совсем близко, на кухне. Витя глянул вверх и увидел силуэт в щелях меж досок.

«Что делать…?! – Витя прикусил губу. – Откликнуться? Сказать, что всё спланировал, пусть не боится?!»

Так мама же не станет слушать, и тем более – вникать. Она кинется звать на помощь, просить, умолять, чтобы спасли сына. Фарбаутр пригонит сюда полицаев, а то и солдат. Витю вытащат из-под земли – буквально. И всё пропало… Лишь напрасно рисковал.

Значит, молчать? Но, это же мама! Пожертвовать ею?! Да как такое возможно?!

В кухне обвалилась ещё одна балка. Мама едва успела отскочить, но брус всё же задел её по плечу. Мама резко согнулась наискосок, чуть не сломалась. Огненные змеи скользнули к ней по полу, обвили ноги.

И Витя, отшвырнув не глядя шапку, решил кричать. Будь, что будет! Пускай его вытаскивают, пытают! Он стиснет зубы, напряжётся и постарается не выдать Георгия. В крайнем случае, начнёт врать. А если совсем уж худо, то – плюнет этому Фарбаутру в лицо напоследок! Но, маму спасёт, не даст тут погибнуть!

Однако голос опять его подвёл, как и тогда, на реке. Витя поперхнулся дымом, захрипел, засипел, и не смог даже закашлять. Ударив себя со всей силы по груди – раз, другой, он бросился к лестнице в решимости раскидать завал. Мама услышит, поможет.

Витя вцепился в ближнюю жердь – обугленную, горячую – дёрнул. В лицо полетели искры и пепел. Витя заморгал, смахнул с носа тёплую пыль. Но, не успел схватиться за жердину снова, как сверху, издалека, донёсся дикий вопль:

– Анна, выходи оттуда!

Витя остановился. Он узнал голос – это староста! Мама не среагировала, продолжая метаться из стороны в сторону.

– Сынок! Я не уйду без тебя! – вскричала с надрывом.

Затем, раздался бешеный топот. В кухню влетела ещё одна тёмная фигура, сгребла маму в охапку. Мама попыталась вывернуться, отбиться. Староста вмиг подавил сопротивление, оторвал маму от пола, и мощным рывком выбросил из дома.

«Дядя Фрол… – задохнулся Витя счастьем. – Спасибо…»

И – увидел через щель, как начали падать бревенчатые стены, словно, теряли сознание. Вся изба поплыла, поехала по воздушному течению.

«Дядя Фрол, спасайтесь!» – пискнул кто-то маленький внутри у Вити.

Староста пулей выскочил с кухни, и исчез из виду. Витя резко присел, как подрубленный, закрыл голову руками.

С той стороны нарастал сумасшедший треск и скрежет, всё ближе, уже вот-вот!

И погреб сотрясло от бронебойного удара. Раскололся его потолок. Из пролома дохнуло могильными клубами сажи. Каменная кладка дала резкий крен, отслоившись, нависнув над Витей. Ещё толчок – и точно рухнет!

С полок опрокинулись вёдра, разлив грибы по полу. Хрустнуло несколько банок с паштетом. А потом обвалилась и сама полка под давлением другой каменной стены, пошедшей тоже в наклон. С хрустальным звоном попадали оставшиеся банки, наполнив погреб запахом рыбы вперемежку с гарью.

Витя закашлялся, слепо зашарил по полу в поисках шапки, чтоб вновь прижать её к лицу. Но, пальцы натыкались лишь на обломки, осколки, пока не угодили в вязкую грибную кашу. Витя затряс рукой, попробовал подняться. Удалось только встать с колен, и макушка упёрлась в проломленные доски.

Из щелей потянуло раскалённой волной. Витя посмотрел вверх. Над ним переливалась рубиновым цветом гора тлеющей древесины – брёвна, стропила.

«На улице метель! – вспомнил он. – Ветер раздувает пепелище, угли!»

И усиливает жар – погреб становился как печное горнило.

Одежда вся взмокла от пота. А каждый вдох обдавал глотку и лёгкие кипятком. Укрытие обернулось ловушкой. Если же провалится пол – будет и вовсе могилой.

«Выбираться… Выбираться…» – стучала, пульсировала мысль.

«Как?!» – казалось, крикнуло само отчаяние.

«Неправильно… – возразил, задыхаясь, Витя. – Не «как», и не «куда». А «откуда»! Вылезти из каменного мешка! Вот, что важно!»

Разогнувшись, сколь возможно, он прыгнул к нависающей каменной кладке. Обеими руками схватился за верхний её край, и потянул на себя.

Где-то внизу, у основания, заскрежетало. Витя рванул сильнее и отскочил. Строение грохнулось на картошку, открыв кусок земляной стены. Плотной, спрессованной, да. Но, через неё есть шанс пробиться!

Так же спешно Витя выломал из потолка доску с остриём. И принялся долбить им, царапать крепкую почву. Прочерчивать в ней глубокие полосы по горизонтали и вертикали, стремясь выгрызть как можно больший пласт.

Дышать уже было почти невозможно. Нечем. Голова грозила лопнуть от перенапряжения. Во рту пересохло, язык распух. Нос хлюпал кровью.

Но, земля поддавалась. Осыпалась – сперва, струйками. Потом, начала валиться крупными кусками. Это добавляло сил, заставляло работать быстрее.

«Углубиться подальше, там станет прохладней… – бодрил себя Витя – Появится воздух… Он ведь есть и под землёй».

Так говорил отец, когда копали червей для рыбалки.

Потом, надо рыть вверх – пробить отверстие на улицу. Совсем небольшое, размером с кротовую дыру. Для нормального дыхания хватит, если припасть к ней ртом.

В этот момент доска, вдруг, со всего размаху ткнулась во что-то твёрдое. Так неожиданно, что её грань скользнула по ладони, вогнав под кожу занозу.

Витя зашипел, отдёрнул руку. Впился в рану губами,

зубами. Нащупал мелкий осколок. Нет, не вынуть. Да и не до того сейчас!

Он хлопнул по земляной стене, потёр по ней – и ощутил холод гранита. Впрочем, и так уже догадавшись, что преградой стал валун. И достаточно большой, объёмный.

Витя чуть не взвыл от досады: ну, почему именно здесь?! Рушить другую, противоположную кладку уже нет времени. Она к тому ж загромождена сломанной полкой. Пока расчистишь проход – упадёшь без сознания. Витя в ярости ударил доской по камню. Попробовать копать чуть в стороне от него…?

Витя прощупал валун – насколько он широкий? Оказалось, прилично. А в высоту – вровень Витиного роста. Неподъёмный гигант. Тем более, для мальчишки.

«Для мужчины… – поправил Витя. – Но, тоже не просто…»

И вдруг, встрепенулся! Ему ведь не нужно этот камень поднимать, извлекать! Нужно выковырять! А это легче! И сразу возникнет солидная ниша! Углубление! К тому же – холодное, наверняка.

Витя вскинул доску, как копьё, и набросился на валун. С неистовством вонзил остриё, и пошёл скрести землю по всей окружности камня.

«Скорее, живее, шевелись…» – подгонял себя в работе.

Доска – то скрипела, то хрустела, то визжала, стираясь об гранит. Валун всё чётче проступал из стены. Здоровый, зараза!

Жар сверху, от пепелища, плавил спину. Отблеск тлеющих обломков заливал погреб красным зловещим сиянием. К запаху рыбы добавился аромат печёной картошки. Хотелось цапнуть пару клубней, сунуть в рот. Но, ещё сильнее мучила жажда.

Вылезу… Наемся снега…! – Витя даже не понял, сказал ли вслух, или подумал.

Подгоняемый этим желанием, он воткнул доску в зазор меж валуном и почвой, получив рычаг. И попытался сдвинуть камень, сковырнуть. Ну, расшатать, пускай уж.

Валун не поддался. Зато, треснула доска, расщепилась, развалилась в руках на части.

Витя взбеленился. Вцепился в камень пальцами, и начал сумасшедше трясти.

«Не отстану! – твердил упрямо. – Вырву!»

Он разогнался до предела, и почувствовал сдвиг. Слабый, на миллиметр, не больше. Однако гранит шевельнулся! Витя усилил рывки. Стал дёргать совсем уж свирепо. Валун грузно раскачивался в такт.

«Как зуб! Который хочет выпасть!» – восторженно сравнил Витя.

Валун уже ворочался в своём гнезде, бился об стенки. Витя натужился, напрягся, потянул камень к себе. И тот – полез, попёр наружу! Нехотя, лениво, будто спросонья, а всё же, подчинился упорству и силе!

Однако проявил и характер – застопорился, не откатился от своей норы дальше полуметра. Но, Витя был рад и такому успеху. Он скользнул через образовавшуюся щель в тёмную, глубокую дыру за вывороченным камнем. И сам не ожидая, застонал от блаженства, когда прохлада окатила лицо, струйкой потекла за ворот.

Теперь – рыть вверх! Нужна отдушина, как глоток воды. При этой мысли запершило в горле. Вот только, чем копать? Зря выбросил обломки…

«Да хоть ногтями! – гаркнул в мыслях. – Назад пути уже нет!»

Но, едва Витя поднял руки, они плетьми упали вниз. И подогнулись ноги. Заныли плечи, лопатки, спина, поясница. Витя попробовал ещё раз, и опять не смог. Тело не слушалось, деревенели мышцы. И хуже всего, начало отключаться сознание.

Организм настаивал, требовал дать отдых.

Витя огляделся, тяжело дыша. Толща земли над ним, метра полтора, наверно. А силы почти иссякли.

«Пять минут посидеть можно… – успокоил он себя. – Ладно, десять…»

Валун пока закрывал от жара в погребе. На время отдыха, защиты хватит.

Витя сполз спиной по стенке, сел, уткнул лицо в колени. Смежил веки. В глазах сверкнули белые пятна, круги, и зависли в темноте, мерцая.

Слух тоже не оставлял в покое. Сквозь неясные шумы из недр памяти доносился крик мамы: Родной мой, хороший! Сыночек!

«Как она там, сейчас…? – устало подумал Витя. – Рыдает… Лишь бы немцы не начали мучать. Фарбаутр… А если, он станет пытать её?! Решит, что мы вместе Георгия прячем!»

Руки машинально сжались в кулаки.

«Я тогда убью его! Потребую, чтоб Георгий научил, как обращаться с палочкой! И взорву Фарбаутра! Выслежу в лесу, подкараулю где-нибудь, или приду к ним в посёлок, и убью! Сам! Даже Георгию не позволю!»

Вспышка гнева словно обварила и снаружи и внутри. А может, это раскалённый воздух, который проник сюда через валун? Или – огонь?

Витя вдруг, воочию увидел пламя. Целые потоки ревели повсюду. Он бежал по подземелью, сложенному из грубого камня – и стены, и пол, и потолок. Всё очень крепкое, добротное, сделанное на века – не обвалить, ни обрушить. И совсем некуда деться. Одно спасение – успеть выскочить наружу.

Но, Витя чувствовал и видел – он не пробьётся. Огонь обгонял, скользил по стенам хищным живым существом.

По вогнутому потолку тоже струились огненные ручейки, с них капал горючий дождь.

Впереди показалась открытая решётка. За ней – пустой и чистый, каменистый коридор. Витя воспрял духом, помчавшись быстрее. Но, огонь достиг прохода первым. Он перекинулся со стен на железные прутья, обвил их горящими щупальцами с потолка. И пылающая решётка с грохотом закрылась.

Витя вскинул голову, дико озираясь по сторонам. Он так и сидел в тёмной нише, за камнем. Вот только пламя и жар не остались в сновидении, а пришли сюда следом.

В погребе горел потолок. Тлеющая наверху свалка брёвен и стропил, его, наконец, одолела. Валун нагрелся, и обжигал на расстоянии, не касаясь. А пространство заполнялось дымом, превращая подвал в душегубку.

Витя подскочил. Вонзил пальцы в земляной свод над головой. И погнал рвать его, точно зверь, когтями.

«Уснул! Проспал!» – дышал он злобой.

В лицо, в глаза, посыпались сухие комья, затем песок. Витя отплёвывался, мотал головой, стряхивал землю с волос. Передёрнулся, когда ощутил её под одеждой, и в ботинках. Через минуту-две он ничего уже не видел. Нишу затянуло облаком дыма. И наполнило адовым жарищем.

А ещё секунду спустя, пальцы наткнулись на глиняный слой. Скользкий, но неподатливо упругий. Витя по инерции скрёб его, грёб, скоблил и царапал, но получались только мягкие бороздки. Оторвать не удалось ни куска.

И Витя заорал. В полный голос. Страшно, хрипло, и – непримиримо. И начал бешено бить кулаком по глине, хоть и чувствуя в костяшках боль, и понимая тщетность, да теперь уж всё равно! Одно из двух: либо проломиться сквозь очередную преграду, либо – погибнуть. И сделать это в борьбе, как мужчина!

Он разогнался, удары пошли мощнее. Глина жалобно чавкала, похожая на грязь. Да ведь так и есть!

«Мерзкая! Подлая! Вязкая…! …Масса!» – вбивал Витя с каждым выдохом-ударом частицу ненависти во вражеское тело.

И слой, внезапно, треснул! Потом просел, будто сдулся! Витя замер. И услышал удар снаружи – металлический звон. Глина прорезалась остриём штыковой лопаты.

А затем, раздался приглушённый голос:

– Виктор! Держись там!

Витя отпрянул. Сердце зашлось в радостном ритме, стало весело-щекотно, захотелось обнять весь мир.

«Дядь Георгий! Нет… Просто, Георгий! – поправился Витя. – Дядю он точно уже терпеть не станет».

Слой глины вновь проткнулся лопатой – теперь, глубже и шире.

– Виктор! Присядь, или пригнись, чтоб не поранить! – выдохнул Георгий, продолжая быстро копать.

Витя съехал на корточки. Сверху, тут же, обвалилась глина вперемежку с землей. И одновременно, в погребе рухнул пылающий потолок шквалом огня и дыма. Витя вновь подпрыгнул, устремившись к отверстию над головой – там стоял Георгий. А над ним темнело звёздное небо.

– Скорее! Помогите! – крикнул Витя, вскинув руку, но и сам видел, дыра пока слишком мала, даже голова не пролезет.

А рядом, из-за валуна, уже выглядывало пламя. Георгий быстро склонился, удивлённо поднял брови, тихо воскликнул:

– Ого! Да у тебя там топка! Сейчас… Подожди… – исчез на секунду, а появившись, кинул Вите увесистый кусок льда – Бросай в огонь, подальше!

Витя чуть не выронил его, скользкий, гладкий, холодный. И совершенно прозрачный, чище мытого стекла. Удивился: как он поможет? А потом, внезапно, понял. Это же, наверно, из того водяного шара, что возник, благодаря алатырю! Сгусток воды замёрз, выходит, оледенел. Но, тем не менее, обладает какой-то магией, полученной от янтаря!

Витя швырнул ледяной камень через валун, в огненное чрево подвала. И едва не оглох от пронзительного свиста-шипения. После чего там взметнулся густой непроглядный пар. А потом мгновенно уплотнился, стал сухой снежной пылью, которая разом осыпалась на пол. Вместе с ней исчез огонь и дым, как не бывало. Остались лишь обломки каменной кладки, обугленные доски, жерди. И морозный воздух. Витя невольно открыл рот в изумлении.

– Ну? Порядок? – шепнул сверху Георгий. – Тогда, вылезаем!

Витя поднял голову – и увидел, что отверстие теперь гораздо шире. Георгий, упав на колени, просунул руку, схватил Витю за ворот, и потянул к себе. Витя не успел что-либо сделать, как оказался снаружи. Сперва, по плечи. Потом на полкорпуса, проскользив животом по земле. И наконец, весь целиком, выдрав ноги из ямы.

– Не сильно обгорел? Не ранен? – осмотрел его Георгий.

Витя тяжело, в изнеможении, покачал головой.

– Так. Хорошо. Даже отлично – кивнул Георгий и принялся заваливать лопатой чёрное жерло, поясняя шёпотом в процессе. – Пусть про тебя пока не знают. Придётся побыть мёртвым, Виктор. Для всех.

Это Витя и сам понимал.

– Как вы… догадались, где я…? – с трудом прохрипел он.

– Я видел – Георгий на миг остановился, повёл вокруг взглядом, искал ещё земли или песка, чтобы хватило до верху засыпать яму. – Всё видел, Виктор, почти сначала.

– Видели…?! – изумился Витя.

– Да – Георгий отложил лопату, и взялся за край бревна, поволок к отверстию. – На ель запрыгнул. У края деревни. Оттуда, как на ладони.

«Запрыгнул… – эхом отдалось у Вити в голове. – Наверно, с тем бурым порошком из кармана…»

Тут всё понятно. Покоя не давало другое:

– А про… подвал вы… как… догадались…?

Одышка мешала нормально говорить, сдавливала горло.

– Ты ж рассказывал про него. Про склад у старосты. Не помнишь? – легко шепнул-ответил Георгий. – А то, что ты нырнул туда, так я и сам бы так же сделал.

Он распрямился, прислушался к тишине. Затем, осторожно переломал горелое бревно посередине, где оно истончилось, похожее на яблочный огрызок. И принялся пихать одну за другой обе половины – в яму. Древесина сухо тёрлась об грунт. А Витин язык едва ворочался в шершавом рту.

Пить… Пить… – рука щупала землю в поисках снега. Глаза помогали. Но, видели лишь тьму повсюду. Всё растаяло. Или это только возле пепелища?

Витя посмотрел дальше, сколько смог. И не узрел ни единого белого пятнышка нигде по двору, и на дороге за поваленным забором. Ни снежинки. Ну, да – первый снег. Он и без пожара бы надолго не задержался.

«Тогда… может хоть… лужица от него…?» – жажда иссушала даже мысли. Думать получалось так же тяжело, как и вслух выдавливать слова.

Витя лёжа склонился ещё ниже, чуть не ткнувшись носом в землю, вглядываясь в каждую выемку, рытвину и углубление. Везде было сухо. Всю влагу, явно, выпарил огонь.

Георгий обернулся к Вите.

– Виктор, воду ищешь? Я дам получше! – и снова кинулся куда-то в сторону, хромая сильнее, чем прежде.

В паре метров живо сел на корточки возле покорёженной, изжёванной огнём миски. Поворошил в ней россыпь камушков, выудил один. Столь же быстро вернулся к Вите, и протянул.

– На! Этого хватит! – в его пальцах, опять, алмазом сияла ледышка, только маленькая, не больше вишни.

Витя цапнул её, жадно сунул за щёку. И льдинка тут же расплылась, растеклась. Холодный ручеёк хлынул внутрь, остужая, освежая – в горле, в груди, в животе. По венам потекла жизнь, прогоняя жар, угарный газ, и прочую отраву. Витя воспрял, встряхнулся.

– Ухх! – вздёрнул плечами, бросил взгляд на миску со льдом. Там оставалась ещё горка кусков, пропитанных магией.

– Да, твой алатырь-камень! – подтвердил догадку Георгий.

И Витя сразу омрачился.

– У меня его забрали… – буркнул угрюмо.

Впрочем, Георгий ведь знает, видел.

– Ничего, вернём! – отмахнулся тот. – Или новый добудем. Алатырь, великая вещь! Дорогущий, правда. Давно хотим уж скинуться, и купить один на весь отряд!

«Отряд? – мимолётно подумал Витя – Он значит, военный? Волшебники тоже на войну отправились? Как папа?»

И тут опомнился, очнулся:

– А мама где?!

Витя завертелся, отыскивая взглядом ещё одну фигуру в ночи. Почему её даже не слышно? Ведь мама не ушла бы, звала его, разгребала завалы. И помогала бы Георгию, отталкивала бы, сама лезла в погреб!

Однако вокруг лишь чернели корявые сараи, страшнее собственных теней в лунном свете. И, кроме Георгия, никого живого больше рядом.

– Мама! – придушенно крикнул ему Витя. – Что с ней? Её немцы увезли? Вместо меня?!

– Тише! – Георгий сжал Витино плечо, рывками огляделся.

– Забрали только вашу колдунью.

– Бабу Сейду…? – выдавил Витя, его пробил озноб.

– Да – Георгий был насторожен, натянут, как струна, обернулся в одну сторону, в другую, замер. – И увели весь оставшийся скот. Свиней, корову…

– А мама? – Витя с тревогой смотрел ему в лицо.

– Твою маму сельчане унесли. Ей на пожаре здорово досталось… – Георгий сочувственно потрепал Витю по затылку.

– Куда? Домой? – Витя попробовал вскочить, но Георгий с силой усадил его обратно, пригнул, сложил пополам.

– Тише, говорю! В вашем доме немцы! Четверо. За избой колдуньи смотрят. И по деревне ходят патрулём.

– А куда же маму…? – просипел Витя.

– Один старик к себе забрал. Вместе с погорельцами – кивнул Георгий вдаль деревни. – Его дом у речки.

– Дядь Трофим… – понял Витя, и извернувшись, скинул руку Георгия со своей шеи. – Надо маме сказать как-то, что я живой!

Георгий вновь вцепился в его плечо – крепче и жёстче, посмотрел глаза в глаза.

– Ты мёртвый! – безжалостно сказал он. – И для мамы тоже! Вообще, для всех! Кроме меня. И себя.

– Но, она же…! – Витя дёрнулся, пытаясь освободиться – Она же, сейчас, наверно…

– Она без сознания – перебил Георгий.

У Вити прервалось дыхание. Он судорожно всхлипнул, впился перепуганным взглядом в лицо Георгия, став, наверно, похожим, опять на ребёнка.

«Мама… что ж я наделал… – вспышкой взорвалось в мозгу. – Я не подумал… Не рассчитал… Сильно её…? Как она…?!»

– Мне её хоть бы увидеть… – голос звучал жалобно, губы дрожали. – Через окошко…

Георгий покачал головой.

– Мы даже к дому не проберёмся. Собаки залают, немцы прибегут. Реагируют на каждый шорох.

– Тут тоже собака! – спохватился Витя. – Буян! Вон там, в будке! – указал в примерном направлении.

– Нету. Его хозяева увели – успокоил Георгий. – И нам тоже пора. Сейчас будет обход патруля.

Он приподнялся, потянул Витю за собой. Витя машинально встал. И не чувствуя ног, пошёл, куда повёл Георгий. Тот по пути наклонился, подобрал миску со льдом.

Витя невидяще смотрел в землю, истоптанную сотнями чужих следов – сапог, армейских ботинок. Потом, ровная поверхность сменилась холмами пустых грядок. Георгий уводил его в лес через огороды.

На опушке Витя обернулся к деревне. Под лунным светом она предстала ему кладбищем для каких-то великанов. Избы, которые сами раньше казались Вите живыми дремлющими исполинами, теперь походили на огромные надгробия их могил – старых, покосившихся, заброшенных.

Но, среди них выделялось одно свежее захоронение, без памятника ещё. Бугристая могильная насыпь из обломков стропил, жердей, досок и брёвен. И длинная печная труба, как временная палка-табличка.

Так, наверно, будет думать мама, глядя на пепелище. Если вообще, придя в себя, останется прежней…

– Её выходят. Вылечат – угадал Георгий Витины мысли. – Они весь день несли лекарства, совещались, волновались…

И приобняв Витю, повёл дальше, в лесную чащу. Витя брёл, спотыкаясь об корни. Ветки и иголки настырно лезли в глаза. Дико разболелась голова, и холод не давал облегчения. Видимо, волшебный лёд лишь взбодрил ненадолго, а теперь – угарный газ опять брал своё. Отравление. Ну, и смертельная усталость, конечно.

Через ручей, однако, в этот раз он перешёл, не провалившись. Георгий сразу же направил его к берлоге.

«Из-под земли, и опять под землю…» – мелькнула мысль мимолётно.

Витя пролез до упора. Свернулся калачиком на простыне, натянул до подбородка волчью шкуру. Оскаленная морда со стеклянными глазами легла рядом, возле лица. Да и пускай. Он и живой-то ничего не смог Вите сделать. А сейчас и подавно. Так чего бояться…

В нос ударило резким животным запахом. Тут был и волк, и медведь. Хотя, аромат смоляной шерсти присутствовал гуще, сильнее.

Подумалось, может, уступить Георгию укрыться? Он весь день ведь мёрз на ели.

«А я рисковал за него! – решительно отрезал сам же. – Собой, и мамой».

Следом в берлогу заполз Георгий. Порылся где-то сбоку, пошуршал бумагой.

– Виктор, прими аспирин – передал таблетку, и немного воды в берёзовой коре.

«Своя же помощь и пригодилась…» – Витя вяло запил пилюлю, и закрыл глаза, растворившись в мускусных запахах и головной боли. Гадая, что ему приснится? Пожар? Медведь? Волки? Фарбаутр?

Лучше бы, опять та деревня, с мельницей, и клубничным полем…

Но, всю ночь снилась темнота. Во всяком случае, пробудившись, Витя ничего другого не помнил.

А ещё отметил, что не замёрз. Шкура исправно грела как его самого, так и землю под ним, накрытую простынёй.

Впрочем, на улице тоже потеплело. Там по-летнему сияло солнце, щебетали птички.

Витя привстал, голова не болела. Сразу увидел, что Георгия нету. Наверно, лягушек добывает на завтрак.

Витя осмотрел логово. Изнутри оно не казалось столь уж таинственным. Обычная, хотя и просторная, нора. На земляных стенах видны следы медвежьих когтей, где зверь расширял себе жилище. С потолка бахромой свисали корни. Сложенные Георгием сбоку топор и лопата, а так же, собственно, расстеленная простыня и волчья шкура придавали берлоге хоть какой-то, более-менее, уют.

Здесь же, возле инструментов, сиротливо лежал свёрток с медикаментами и остатками еды. И – палочка.

Витя удивился. Взял её, погладил. Почему она тут, а не с Георгием?

Витя шустро вылез наружу. Георгия нигде не было. Ни у ручья, ни вообще в пределах видимости. Это изумляло ещё больше. Куда бы он ни ушёл, но, чтоб без оружия? Тем более, такого?! Витя посмотрел на палочку, и совсем остолбенел: дневной свет обнажил на ней глубокие оттиски зубов. Словно, древесину жевали! Или, хотели перекусить пополам!

Перед глазами сразу возникла картина: Георгий просит у Вити палочку, зажимает во рту и спускается в берлогу. Тогда подумалось, он так сделал из-за занятых поклажей рук. А теперь стало ясно – Георгий и дальше вцеплялся в неё зубами. Когда прижигал свою рану. Чтоб, не кричать.

«Но… это же оружие! – не понимал разум. – Как с ним так можно обращаться?! Мало других палок и щепок? Я б натаскал целую кучу!»

Или, палочка всё же обладает и целебной силой? Потому, и нужно было прикусить?

Со стороны ручья раздался тихий всплеск. Витя быстро обернулся. Георгий, орудуя еловым шестом, перебирался с того берега на этот.

– Выспался, Виктор? – окликнул он. – Мама твоя очнулась. Но, старики снотворное ей дали. У неё ожогов слишком много, лучше переспать, пока лечат.

Витя кинулся к нему:

– Вы видели её?!

– Разговоры слышал – Георгий спрыгнул на землю, отбросил шест. – На вылазку сходил. Сельчане завал осмотрели. Про наш обман не догадались. А так, в деревне тихо. Только немцы сменились, другие четверо приехали на караул.

Он поморщился, размял раненую ногу. На марлевой повязке опять было бурое пятно.

Витя тяжело вздохнул, протянул Георгию палочку.

– Вот… Забыли. Куда без оружия, если там немцы?

Георгий не шелохнулся, как-то задумчиво глядя на свою деревяшку. Потом, неспешно принял. Повертел в руке, грустно улыбнулся, и… вернул обратно Вите.

– Он мне не помог бы.

– Он? – вопросительно вскинул брови Витя. – Но, это же палочка…? Она же…

– Это штек – сказал Георгий.

Витя всмотрелся в палочку, будто впервые. Невольно ожидая, что сейчас произойдёт хотя бы маленькое, но – чудо.

– Штек… – повторил эхом. – Как штык. Или, стек.

– Да – кивнул Георгий. – В названии есть корень от обоих.

– И как он действует? – вскинул Витя голову. – Как взрывает? Как ломает деревья?

– Ну, стреляет не совсем он, конечно – Георгий деликатно повёл плечами. – Хотя без него, да: стрельбы вообще не выйдет.

Витя едва не приплясывал от нетерпения, перескакивая глазами с Георгия на палочку и обратно.

– Стреляет и взрывает хозяин штека – пояснил Георгий. – Его владелец.

– Произносит заклинание? – махнул палочкой Витя.

Георгий рассмеялся.

– Нет, Виктор. Ты же не заклинаешь, когда бьёшь кулаком?

Витя непонимающе смотрел на него. Георгий вздохнул.

– Штек собирает, копит в себе нашу энергию. А потом, преобразует её в удар. Во взрыв, или ещё там что, по желанию.

– Ого! – Витя рассёк штеком воздух. – И как это сделать?

Георгий пожал плечами, словно речь о пустяке:

– Очень сильно захотеть. Представить. И нацелить штек на место поражения.

– Но, взмахнуть сначала? – уточнил Витя.

– Если хочешь что-то взорвать, сломать или обрушить, то – да, сделать выброс силы. А если нежно приподнять, то лучше направить без взмахов – Георгий снова засмеялся.

Витя тут же наставил кончик штека на ближайший камень в ручье. Палочка слегка подрагивала в руке.

«Поднимись… – приказал в мыслях. – Взлети!»

Невольно напрягся. Повёл палочкой вверх. Но, камушек не шевельнулся.

– Нет, у тебя не получится – сказал Георгий.

– Почему? – Витя повернул к нему голову, не опуская штек. – Без тренировки, потому что?

– Потому, что это мой штек – ответил Георгий. – Он подчиняется только своему владельцу, копит лишь его энергию.

– А… о… – смутился Витя. – Ну, тогда…

И опять протянул Георгию палочку. Георгий не взял.

– Я тоже не смогу, Виктор.

Витя изменился в лице, совсем потерявшись.

– Но, он же ваш! – воскликнул звонко.

– Он потерял силу – глухо произнёс Георгий. – Когда у меня с ним связь оборвалась.

Витя уставился на палочку, особенно – на джутовую нить, которой та цеплялась к запястью.

– Штек постоянно должен быть в контакте с владельцем, с его телом, с кожей – услышал Витя. – Так он впитывает нашу энергию.

Пальцы словно заново почувствовали поверхность палочки – шершавую, и её древесное тепло.

– То есть, штек должен быть всегда в руке? – потеребил Витя джутовый хвостик.

– Чаще всего – кивнул Георгий. – Оружие, всё-таки. Но, можно прицепить и к ноге под брюками, и ещё куда удобно. Главное, чтоб напрямую касался тела.

– И никогда не снимать?

– Никогда! – ответ прозвенел твёрдой сталью. – Не отлучать от себя ни днём, ни ночью!

– А если помыться надо, искупаться? – Витя понимал глупость вопроса, но он лез сам собой.

– Вода для него не опасна – Георгий отвечал со всей серьёзностью. – Только огонь.

– Ну, это понятно… – промямлил Витя, не сводя со штека глаз.

– Теперь, это простая палка – сказал Георгий обыденно. – Стрелять уже не будет.

И похромал к берлоге.

– И ничего нельзя сделать? – крикнул Витя ему в спину. – Присоединить обратно…? Наладить снова связь…

– Это как отрезать палец, Виктор – покачал Георгий головой на ходу. – Или, отрубить руку. Но, их пришить хотя бы можно. И они даже будут работать. Не так, как раньше, но, всё же, будут. А штек сразу жизнь теряет. Умирает в один миг. Навсегда. Бесповоротно.

Витя смотрел и смотрел на штек – мёртвое дерево, с оттисками зубов. Последняя услуга владельцу…

– Зачем тогда, скрывать его, никому показывать? Если он не действует…

Георгий обернулся.

– Чтобы тот метатель молний не узнал. Это не простой немец. Он из Аненербе. Слышал?

Витя помотал головой. Георгий продолжил:

– Такая контора… Организация. Изучает магию, и как её использовать в войне. А что будет, если они победят, ваша деревня на своих желудках испытала.

Витя, вдруг, резко ощутил пустоту в худом брюхе.

– Теперь, представь, что этот упырь узнает про штек. Даже, пусть нерабочий. Он начнёт ловить магов, и тянуть из них жилы, лишь бы выяснить, как сделать новый.

– А это можно?! – оживился Витя.

– Конечно – хмыкнул Георгий. – Они же не сами на деревьях вырастают.

– А как сделать штек? – бросился Витя к нему.

Георгий присел на корягу.

– Если расскажу, одним знающим, ведь, станет больше, Виктор. Особенно тут, где рыщет этот немец-молния.

Витя поджал губы, глядя на Георгия исподлобья.

– Не обижайся – подбодрил тот. – Пойми, если в Аненербе раскроют секрет штека, то через пару лет получат дивизию, вооружённую им. И всё, взрывай-стреляй. Не нужны ни пушки, ни снаряды, ни патроны. Не нужно гнать эшелоны на фронт, гружёные этим железом. Только бойцы со штеками, с прутками два-три грамма весом. И с каждым годом их будет всё больше. Гигантская сила. Колдуны поэтому и нам не дают разрастаться. Фемада ведёт учёт людей в каждом отряде.

– А кто это? – перебил Витя.

– Не кто, а что. Тоже организация. Только – наша. Спецслужба. Секретные агенты, сыщики, оперативники. Ну, ещё аналитики, эксперты. Милиция-полиция, судьи, прокуроры. Там много всяких… – объяснил Георгий и ухмыльнулся – …на страже закона в магическом мире.

– Значит, вы всё-таки, как баба Сейда? – Витя вспыхнул возмущением. – Волшебник? А говорили…

– Нет – качнул Георгий головой. – Такие как я… Мы не маги. Да и они нас равными себе не считают.

– Почему…?

– Мы не умеем колдовать. Это надо родиться магом. А мы простой народ, обычные люди. Вся наша сила – в штеках.

Витя машинально перевёл взгляд на палочку.

– В мире колдунов нас называют «солдатами» – Георгий откинулся назад, упёрся спиной в земляную стену берлоги. – Так сказать, рядовой состав.

– И что вы делаете?

– Охраняем колдунов. Сопровождаем.

Витя сузил глаза в щёлки, его накрывала догадка.

– А сюда вы пришли защищать бабу Сейду?

– Нет – опять огорошил его Георгий. – Сюда я пришёл на разведку. Но, теперь уже, да, теперь придётся спасать вашу бабу Сейду. И ещё троих, кого велел схватить этот немец.

– Тут есть и другие маги?! – изумился Витя.

– Да, в соседних деревнях. В Скалбе, и Рядье – кивнул Георгий. – Их тоже вчера взяли. Надо срочно что-то делать. Пока немец у них про штек не выпытал. Хватит уже и того, что откуда-то узнал, как он выглядит.

Витя вздрогнул, вспомнив указку, которую Фарбаутр извлёк из рукава.

– А как мы спасём их…? – судорожно выдохнул. – Там же целая крепость!

Георгий вытянул ноги, посмотрел на раненую.

– Вдвоём, никак – признал он. – Поэтому, пойду за подмогой.

Витя невольно подался к нему ближе, и внезапно севшим голосом прошептал:

– За вашим отрядом?

– Да, за своими – подтвердил Георгий.

Витя округлил глаза от восторга:

– Они далеко отсюда?

– Не так чтобы… Девяносто шесть километров.

Витя распрямился. Девяносто шесть – однако, и не мало.

– Сколько вы будете идти?

Георгий задумчиво вытянул губы, прикидывая, считая.

– За сутки уложусь, надеюсь. Обратно приду быстрее, свои помогут. Тебе выдам инструкции, что без меня делать. Главное, не соваться в деревню! Даже близко! Как бы ни хотелось. Потерпи, дождись моего возвращения.

Теперь, озадачился Витя. Нахмурился, глядя в лес.

– Вы не уложитесь в сутки – произнёс он мрачно.

Георгий удивлённо изогнул бровь.

– Вы уставший, голодный.

– Ты плохо меня знаешь – усмехнулся Георгий.

– Зато, хорошо вижу! – рубанул Витя. – Вы бледный! Почти белый! Через двадцать километров выбьетесь из сил!

И собравшись с духом, добавил:

– Я пойду! Побегу, если нужно! За сутки успею!

Настала тишина. Георгий пытливо изучал Витю.

– Ты тоже голодный – подметил. – И уставший.

– Но, не раненый, хотя бы! – парировал Витя.

– Да… Это плюс – согласился Георгий. – А если что в пути случится?

– Если я не вернусь, пойдёте вы! – Витя не колебался ни секунды. – А если сейчас вы уйдёте и не вернётесь, то я даже не буду знать, куда идти вслед за вами! И баба Сейда с другими пропадут, никто им не поможет!

– Хм… – погладил Георгий подбородок. – Куда идти, я конечно, мог бы тебе и оставить…

– Тогда, чего мне ждать? Я первым и выйду! Зачем держать здорового, а посылать больного? – и спохватился: – Простите…

– За что, за правду? – глаза Георгия блеснули как-то весело, азартно. – Всё справедливо… И расклад твой логичен.

– Нарисуйте мне дорогу, и я отправляюсь! – Витя весь вибрировал, эмоции хлестали через край.

– Нет – остудил Георгий. – Не сейчас. Здешний участок нужно пройти ночью. Тут у немцев лесные патрули.

– Я буду осторожно… – начал Витя, душе уже рвалась в чащобу.

– Виктор! – оборвал Георгий жёстко. – Не шутки! Или, сам пойду.

Витя осёкся, покрылся испариной от непривычного окрика. И даже на миг испугался, что Георгий и правда передумает.

«Опять, как ребёнок!» – отругал себя в мыслях.

– Я понял… понял… – пробормотал торопливо. – Просто… Ну… Жалко весь день сидеть впустую, когда такое…

Георгий молчал, размышлял, напряжённо глядя на носки своих ботинок.

– День тоже зазря не потратишь – произнёс он, наконец. – Отдохнёшь, сил наберёшься.

– И путь изучу! – отлегло у Вити.

– Это самое простое – отмахнулся Георгий. – Тут ещё и ночь тебе поможет.

Витя вновь опешил: Георгий не переставал удивлять.

– Нужно идти прямо навстречу луне – сказал тот. – Чтобы она смотрела тебе в лицо.

Витя глянул в небо, на солнце и облака.

– А если тучи будут?

– Лунный свет сильнее, пробьётся. В крайнем случае, ищи просветы. Они всегда есть.

«Да, верно… – подумал Витя. – Луну, обычно, по ночам всё-равно видно в тучах. Ляпнул-таки, глупость…»

– А как я пойму, что дошёл? Что я на месте?

– Это ещё проще – сказал Георгий. – «Чёртов глаз» на дереве укажет. Знаешь про такое?

– Да. Овальное отверстие в коре, похожее на большой глаз. И где его искать там?

– Искать не придётся. «Чёртовых глаз» там будет много, россыпью по лесу, с полсотни. Такое сразу увидишь. Погладь любые три из них, целиком, всей ладошкой.

– И что случится? – Витя даже перестал дышать.

– Ну… что-то, да случится – уклончиво ответил Георгий с хитрой улыбкой.

И сразу стал серьёзным, увидев обиду на Витином лице.

– Виктор. Я рад бы рассказать. Но, не имею права! Если тебя поймают…

– …то и вырвать из меня много не смогут – вздохнув, закончил Витя.

Георгий потянулся к нему, погладил по плечу, руке.

– Вот молодец, что героя не строишь. Язык любому можно развязать – средств хватает. А этот немец нашёл у вашей колдуньи такую вещь, что вытянет секреты даже без допроса. Лишь каплю крови у тебя возьмёт. И узнает всё, что знаешь ты. Всю твою жизнь по секундам, все твои мысли, и прошлые тоже. Кого встречал, о чём говорил. Страшная штука… А ты и так уже знаешь про штек, про солдат, про Фемаду. Сомневаюсь, стоит ли тебя посылать. Может, всё-таки, самому…

– Вы знаете ещё больше – возразил Витя. – Вам тем более нельзя попадаться.

Сказал, и замер, как громом поражённый.

– А баба Сейда…? Она же тоже знает немало! И те, другие трое… Фарбаутр, наверно, вытянул из них уж всё давно!

Георгий, однако, не встревожился.

– Колдуны умеют кровь свою задерживать. Их этому учат. Раз в деревне до сих пор тихо, и дом вашей Сейды пока не потрошат, значит, держится, старушка. Как и остальные. Но, это конечно, долго не продлится. Сутки, не больше. Которые у нас с тобой и есть.

– Я вечером выйду! – твёрдо заявил Витя. – В сумерках.

– Да, уже будет можно – согласился Георгий. – Ну, а я переберусь в другое место. Почему, сам понимаешь.

Витя кивнул.

– Если попадусь – узнают через кровь про берлогу. А значит, не спрашиваю, где вас потом искать.

– И не придётся – успокоил Георгий. – Я сам появлюсь.

– А что сообщить вашим? – спросил Витя – Или, просто рассказать, что тут случилось?

Георгий поддел пальцем повязку на ноге, размотал, и отодрав клок, пропитанный кровью, подал его Вите.

– Отдай вот это. Там знают, что делать.

Витя принял бурую марлю, как драгоценность.

– Если увидишь, что догоняют и вообще всё плохо, сожги её – добавил Георгий. – Возьми с собой спички, они в берлоге.

– Понятно… – Витя бережно сложил обрывок, и сунул за пазуху.

– И ещё. Это тебе – Георгий вынул из брючного кармана совсем крохотную горсточку бурого порошка, похожего на табак. – Левитум.

Пересыпал вещество в Витину ладошку.

– Одна щепотка сделает всё тело лёгким, невесомым.

– И можно высоко подпрыгнуть?! – восхитился Витя. – Я видел, как вы тогда через ручей!

– В какой-то мере, можно даже и летать – усмехнулся Георгий. – Позволит оторваться на 5-7 километров.

– А две щепотки на 10-14?! – Витю распирал восторг.

– Нет, Виктор. Вторая щепотка добавит сил километра на три. А третья, и остальные, вообще уйдут впустую. Так что, не увлекайся. Впрочем, тут и нечем, особо.

Витя поворошил сухие крупинки – здесь было две щепотки. Даже не попробуешь, не потренируешься.

– И главное! – воздел Георгий палец. – Левитум действует примерно, 10 минут. Потом, отяжелеешь, будто стал чугунным. Это только от одной порции. От двух, вообще рискуешь в обморок упасть. Учти.

Витя посмотрел на Георгия с тревогой. Вспомнил, как он рухнул без чувств к ногам полицаев… Как еле стоял у берлоги, наскакавшись по ручейным камням.

– Используй, если отрыв даст хоть час отлежаться! – вразумлял его Георгий. – Прыжок через реку, пропасть, и всё в таком духе.

Витя сжал левитум в кулачке, тихо покивал.

– А теперь, отдыхать, Виктор. Сейчас 14-20. Стемнеет, где-то в семь. Так что, поспать у тебя меньше пяти часов.

Витя глянул на запястье Георгия – одно, другое. Оба пустые.

– Откуда вы знаете, сколько время?

– Внутренний счётчик! – засмеялся он. – Точный. Не сомневайся. Как-нибудь докажу.

Витя аккуратно ссыпал левитум в карман штанов. В мозгу роился миллион вопросов: про отряд, про солдат, про многое другое из неведомого мира, частью которого был Георгий. Но, он ведь не ответит… Ни на что. Кроме одного:

– Когда всё кончится… Когда спасёте бабу Сейду, и тех других… Что потом? Вы уйдёте?

Георгий с трудом поднялся, подошёл к Вите.

– Уйдём. Все вместе. Не оставаться же тебе и дальше тут, после всего-то.

Витя ощутил бешеное сердцебиение, прихватило дыхание.

– А мама?

– И мама, конечно. Странно, что вообще спросил.

У Вити за спиной будто расправились невидимые крылья. Он просиял, переполнился счастьем. Но, чувствовал: чего-то не хватает…

– А можно… Можно еды для стариков? Продуктов достать им? Хотя бы на зиму?

Георгий задумался.

– Сколько их?

– Шестьдесят восемь! Э… шестьдесят шесть… – вычел себя и маму.

И спохватился: лучше бы оставил, старикам досталось бы побольше. Однако тут же опомнился – ведь это будет враньё, обман. Нехорошо получится, неправильно. Так что – пусть уж, ладно.

Георгий меж тем, расстегнул пиджак, надорвал подкладку. И извлёк из прорехи прямоугольный кусок сиреневой материи, размером с листик записной книжки. Вложил его Вите в руку.

– Отдашь моим. В оплату за продукты на полгода, для ста человек.

Витя расправил ткань – лёгкая, хлопковая. Наискосок была изображена саламандра, словно, застыла в ожидании. Но, едва Витя всколыхнул матерею – рисунок ожил. Амфибия зашевелила лапками, извиваясь всем своим пятнистым телом. А сиреневый фон поплыл, создавая иллюзию, что саламандра бежит. Да ещё и языком пуляет! Витя пришёл в восторг: снова магия! Погладил ткань, перевернул её.

На обратной стороне увидел тоже плавающую надпись – Один стандарт. Она скользила по поверхности, перемещаясь из угла в угол, и слова менялись: one standard. Потом – ein standard, uno standard, jeden standard.

«Название на всех языках мира…» – догадался Витя.

– Это ваши деньги? – взглянул он на Георгия. – Один стандарт, это сколько?

«Не скажет… – мелькнуло в мыслях. – Нельзя сейчас».

– Сто дариков – прозвучал, тем не менее, ответ.

Витя озадаченно свёл брови.

– Это… как сто копеек?

– А один дарик, золотая монета 5 грамм – продолжил Георгий. – И значит, один стандарт, это сколько?

– Полкилограмма золота…! – тихо ахнул Витя.

«Сколько ж мне на них продуктов навалят? – подумал. – И как я дотащу?!»

Оставалось надеяться, что друзья Георгия – солдаты – помогут. Или, переместят груз каким-нибудь волшебством.

– Ну, всё, теперь спать, Виктор! – скомандовал Георгий. – Минуты отдыха теряешь! В дороге пригодятся.

Берлога вновь приняла Витю в объятия. Но, уснуть не получалось. Да и как тут? Сердце, будто взбесилось. По жилам бежал ток. Витя ворочался с боку на бок под волчьей шкурой, замирал с закрытыми глазами, всё бестолку. Тело взбудоражено тряслось от предвкушения.

И в тоже время, совершенно не верилось, что это правда! Мир магии! Фемада! Особые деньги! Секреты «чёртового глаза»!

К миллиону прежних вопросов влез ещё миллион.

Куда Георгий уведёт их с мамой? Где поселит? Вот бы, в той деревне из сна… Интересно, она существует? Если нет, то можно и в похожей.

А Георгий научит, покажет, как сделать штек? Возьмёт в отряд Витю? Ну, и пускай колдуны не очень хорошо относятся к солдатам. Хуже, чем при немцах, вряд ли будет. Скорее, наоборот – веселее! Там волшебство, чудеса! И никто не голодает.

Витя нащупал хлопковую купюру в кармане полупальто. Подумалось, ведь Георгий богатый – держать при себе столько золота! И щедрый – так легко пожертвовать его, по первой просьбе.

«Я буду тоже!» – решил Витя.

Он чувствовал необыкновенный радостный подъём. Жизнь менялась, открывала новую дверь – только шагни с порога! Вот уже сейчас, меньше, чем через каких-то пять часов!

«Засыпай. А проснёшься, и поедем» – говорила мама перед дальней, увлекательной дорогой.

В конце-концов Витя действительно задремал. И с трудом раскрыл глаза, услышав отдалённо, снаружи:

– Виктор. Пора.

Он выбрался из чёрной берлоги на тёмную улицу. В небе наливалась силой полная луна, расстелив по ручью серебристую дорожку. Земля искрилась в призрачном сиянии.

Георгий протянул свёрток. Витя сразу узнал в нём свой собственный – со свеклой и хлебом. Отступил на шаг.

– Бери! – настоял Георгий. – В лесу с едой сейчас туго. Раздели, чтоб хоть на полпути хватило.

Выражение его лица ясно говорило: откажись Витя взять, и Георгий сам, сию минуту, сорвётся в путь. Пришлось подчиниться.

– Так… – оглядел Георгий Витю с ног до головы. – Попрыгай.

– Зачем…? – оторопел Витя.

– Чтоб ничего не звякало и не бренчало!

«Да, точно! – вспомнилось сразу. – В лесу звуки далеко слышны бывают!»

Заскакал мячиком на носках – всё было в порядке.

– Хорошо – согласился и Георгий. – Опавшая листва после снега мокрая, шуршать не будет. Лишь, не наступай на ветки.

– Это понятно – кивнул Витя.

– И берегись корней, пней, кочек и ямок – напутствовал Георгий. – Чтоб ногу не вывихнуть, или того хуже…

Витя сглотнул – почва топорщилась от рытвин и колдобин уже прямо тут, у берлоги. А во мраке леса как будет…?

– Держись всегда в тени – усложнил Георгий задачу – Обходи прогалины, поляны. Услышал шорох – сползай вниз, прижимайся к дереву. Замри и считай до тысячи. Будут сомнения, значит, ещё тысячу отмерь. Пока не убедишься, что точно никого нет.

Витя снова кивнул, теперь, уже молча.

– И постоянно смотри по сторонам! – продолжал Георгий. – Идёшь, стоишь, сидишь, неважно. Голова должна крутиться, как у совы!

– Так я и есть Совин – вставил Витя.

Но, Георгий был серьёзен:

– Особо, внимание вниз! Не нарвись на растяжку! Леска меж стволов, как паутина! Под луной блеснёт. Главное, увидеть. Если зацепишь и взлетит ракета, сразу левитируй, и бросайся в отрыв, покидай участок! Иначе, в два счёта окружат, обложат!

Витя почувствовал, что бледнеет. Георгий сменил тон, заговорил мягче:

– Я не пугаю, Виктор. Но, хочу, чтоб ты понимал – это не прогулка, не приключение из книжки.

– Я всё-равно не откажусь! – упрямо выпалил Витя.

Георгий вздохнул.

– Тогда, присядь на дорожку.

Оба опустились на корягу. Георгий умолк, но ощущалось

его беспокойство, волнение, тревога. Стремление обговорить ещё сотню прочих деталей, о которых кричал богатый опыт.

– Приглядите за мамой… – попросил Витя.

Георгий дёрнулся, запнулся, явно сбился со своей волны. И обмяк, будто сдулся.

– В первую очередь – устало пообещал он.

Витя с живостью вскочил.

– Тогда, я – на задание!

Георгий тоже поднялся.

– Ну, Виктор… Ни пуха!

– Спасибо! – Витя расплылся в улыбке.

– Говорить надо «к чёрту» – усмехнулся Георгий. – Но, лучше конечно, чёрта в эту ночь не поминать. Так, что ладно, пусть будет спасибо.

Он приобнял Витю за плечи, дружески сжал и отстранился.

Витя, не мешкая, двинулся в чащу. У её подножья глянул назад. Георгий стоял возле ручья, смотрел ему вслед.

Витя махнул Георгию. Развернулся – впереди ждал ночной лес под звёздным небом. Наполненный чёрной синевой в туманной дымке. Таинственный, опасный, однако, всё-равно, манящий. Зовущий в свои недра – в начало нового пути.

Витя втянул лесной воздух полной грудью – аромат сосны, берёзы, липы, запах мха и разнотравья. И пошёл меж могучих стволов-великанов. Всё дальше и дальше. Маленькая, щуплая фигурка среди сонма деревьев – навстречу луне.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.

Content

Гость волшебного мира. Книга первая: Незнакомец

Глава 1: Ведьма

Глава 2: Лес

Глава 3: Друг

Глава 4: Охота

Глава 5: Молния

Глава 6: Стая

Глава 7: Братья

Глава 8: Тибет

Глава 9: Последний час разума

Глава 10: Беглец

Глава 11: Письмо

Глава 12: Мужчина

Глава 13: Медведь

Глава 14: Герб

Глава 15: Легенда

Глава 16: Солдат