Юрий Поляков

Он, она, они

Пять пьес о любви

Юрий Поляков (род. в 1954 г.) – современный русский драматург. Его пьесы и инсценировки широко ставятся в России, СНГ, а также за рубежом. В одной Москве идет семь его спектаклей, многие из которых держатся в репертуаре десятилетиями. Так, «Хомо эректус» сыгран в Театре сатиры более 300 раз. С 2001 года не покидает сцены МХАТ имени Горького «Контрольный выстрел», поставленный Станиславом Говорухиным. Но абсолютный рекорд – это инсценировка знаменитого романа «Козленок в молоке», сыгранная в Театре имени Рубена Симонова на аншлагах 560 раз!

В ноябре 2015 года прошел первый международный театральный фестиваль «Смотрины», целиком посвященный творчеству Полякова. Это единственный в стране авторский фестиваль здравствующего драматурга. За две недели на сцене театра «Модернъ» было сыграно двенадцать спектаклей, привезенных в Москву из Нижнего Новгорода, Кирова, Пензы, Белгорода, Еревана, Петербурга, Кечкемета (Венгрия), Костромы, Чимкента (Казахстан), Симферополя… «Заочно» пьесы Полякова на своих сценах в рамках фестиваля показали еще пятнадцать театров от Владикавказа до Хабаровска.

В ноябре 2019 года состоялись «Смотрины-2», они прошли на сцене театра «Вишневый сад» и в очередной раз подтвердили растущий интерес зрителей к творчеству Юрия Полякова, который в 2018 году возглавил Национальную ассоциацию драматургов России (НАД).

«Мой любимый писатель»

Не так много писателей, за которыми я слежу, стараясь прочесть каждую новую книгу. Юрий Поляков – из них. Он один из моих любимых современных писателей. Его стиль узнаваем с первых строк; его сюжеты не отпускают до последней страницы; его меткие слова и сравнения западают в память, а диалоги увлекают емкой легкостью. Потому-то я и пригласил его в команду, когда писался сценарий «Ворошиловского стрелка». И не ошибся.

Потом мы в соавторстве сочинили «Контрольный выстрел», который до сих пор успешно идет на сцене МХАТа имени Горького. Недавно после большого перерыва мне пришлось побывать на спектакле, чуть ли не двухсотом. Играли в честь крымчан, воротившихся в Отечество. И по тому, как откликался зал, было ясно: наша работа пятнадцатилетней давности почти не устарела. Пьеса, кстати, входит в этот сборник, и таким образом, меня в известной мере можно считать соавтором книги, которую вы держите в руках.

Пьесы Юрия Полякова – редкое явление нынешней драматургии. Они очень современны, хотя написаны по классическим канонам без хаотичного новаторства, скрывающего беспомощность. Он мастер, кажется, это давно поняли все, кроме жюри «Золотой маски». Его герои говорят на живом, настоящем русском языке, но обходятся без мата, без которого почему-то двух слов связать не могут нынешние авторы. Видимо, они плохо владеют родным языком или полагают, будто Гоголь не знал неприличных слов и потому не использовал их в своих комедиях.

Фабулу Юрий Поляков умеет закрутить так, что до последней сцены, как в «Однокласснице» или «Халам-бунду», даже не подозреваешь, чем кончится дело. Его персонажи, такие, как предводитель районного дворянства Лукошкин, поэт-пьяница Федя Строчков, заполошная актриса Эдита, бизнесмен Непочатый или древний грек Паркинсон западают в память с классической отчетливостью. Репризы и неологизмы из пьес Полякова давно перекочевали в живую речь, а это верный признак народности писательского дара. Книги Юрия Полякова – это литература, сделанная из жизни, а не из литературы.

И еще одна особенность этих пьес: они захватывают тебя не только тогда, когда разыгрываются на сцене. Читать их тоже очень интересно. Большая редкость не только по нынешним временам…

Станислав Говорухин, 2014

Левая грудь Афродиты, или Отель «Медовый месяц»

Курортная комедия в двух актах

Действующие лица:

Нина и Андрей Петровы

Даша и Олег Сидоровы

Иванова

Тараканушкин

Паркинсон

Первый акт

Картина первая

Рецепция маленькой гостиницы, точнее, дореволюционной крымской виллы, превращенной в отель. За конторкой заполняет какие-то бумаги старичок, похожий одновременно на счетовода и древнего философа. В большом окне виднеется море. Слышны звуки радиоприемника.

Голос диктора. …Вчера силами правопорядка в городе пресечена деятельность преступной группы, занимавшейся сбытом наркотиков… Температура воздуха – 22. Моря – 23 градуса…

Раздается телефонный звонок. Старичок снимает трубку:

Паркинсон. Отель «Медовый месяц». Паркинсон слушает. Кто? Простите, не расслышал… господин Тараканушкин… (смотрит в бумаги) Вы получили наш рекламный проспект? Вот и хорошо. Как снимаете заказ? Ах, поссорились… Ну это не страшно. Отель «Медовый месяц» – лучшее место для воссоединения любящих сердец! Очень жаль, очень жаль… Что ж, когда снова соберетесь жениться – звоните! Никогда не женитесь? Позвольте вам не поверить, дорогой господин Тараканушкин! До свидания. (Кладет трубку и углубляется в бумаги.)

В холл по лестнице, нежно взявшись за руки, спускается молодая пара. Оба в пляжных халатах, с полотенцами. У Андрея в руках подводное ружье.

Паркинсон. Добрый вечер. Как спалось?

Нина. Спасибо, господин Паркинсон! Хорошо. Мы, правда, часто просыпались…

Паркинсон. Это бывает в вашем возрасте.

Нина (показывая на окно). А я думала, теперь утро! Солнце встает…

Андрей. (Смотрит на ружье.) Я тоже думал…

Паркинсон. На охоту вы опоздали. Солнце уже садится. Оно всегда садится в море. А поднимается из-за гор. Всегда.

Нина. Не заметила. Я такая рассеянная. Наверное, из-за шампанского…

Андрей. Не понял! Только из-за шампанского?

Нина. Ну, может быть, еще от перемены климата. В Москве совсем осень.

Паркинсон. Я давно здесь служу и перевидал многих молодоженов. Они все очень рассеянные. Особенно после того, как погладят грудь Афродиты. Эта рассеянность от любви и нежности! Счастливый человек всегда не в себе… Он весь – в другом человеке, в том, кого любит. К сожалению, потом люди обычно приходят в себя.

Нина (спохватываясь). Ах, ну конечно, от любви и нежности!

Она эффектно обнимает Андрея – и видно, что халат надет прямо на голое тело.

Андрей (смущенно). А что у нас сегодня с морем?

Паркинсон. А что у вас сегодня с морем?

Нина. Не обращайте внимание, господин Паркинсон! Мой муж бизнесмен. Он каждое утро вызывает в кабинет секретаршу и спрашивает: «А что у нас сегодня с долларом?»

Паркинсон. Ах, в этом смысле! Полный штиль. Вода – 23 градуса. И оно, море, мечтает поцеловать ваши очаровательные ножки, мадам Петрова, своими солеными губами!

Андрей смотрит на него с некоторым неудовольствием.

Нина. Господин Паркинсон, вы случайно не поляк? Поляки всегда такие галантные.

Андрей. Откуда ты знаешь?

Нина. Я работала у одного поляка. Он торговал бижутерией и каждое утро целовал мне руку.

Андрей. Ты мне об этом никогда не рассказывала.

Нина. А зачем? У меня же с ним ничего не было.

Паркинсон. Нет, мадам, я не поляк и не русский…

Андрей. Ну, об этом я и сам догадался.

Паркинсон. Кроме того, я не англичанин, не швед и даже не еврей… Вас, конечно, вводит в заблуждение моя фамилия. Но дело в том, что Парки – это богини судьбы у римлян. Они прядут нити человеческих жизней. И обрезают эти нити, когда приходит срок. В Древней Греции…

Нина. Так вы грек?

Паркинсон. Ну если вам приятно, считайте, что грек. Я древний грек. Очень древний грек. А может, римлянин… Кто знает… Итак, Парка – богиня судьбы. А «сон» означает «сын». Получается «сын богини Парки». Пар-кин-сон…

Андрей. Почти как сукин сын.

Нина. Извините моего мужа, господин Паркинсон, в молодости он слишком много занимался спортом.

Паркинсон. Ничего-ничего. Так шутят многие гости. Но обычно только после того, как увидят счета. Вот, пожалуйста! (Протягивает Андрею бумаги.) Вы уезжаете после завтрака?

Нина. Да. Закажите такси. Искупаемся – и в Москву! В холод. Б-р-р!

Андрей. Оставайся в Крыму.

Нина. Почему бы и нет? Приму украинское гражданство… С ума сойти: Крым – заграница! Никак не могу привыкнуть.

Андрей. А я не хочу к этому привыкать.

Нина. Не привыкай… Я буду в море.

Андрей. Хорошо. Я тебя сейчас догоню. Не плавай далеко!

Нина уходит, Андрей углубляется в счета. Достает из халата калькулятор.

Паркинсон. У вас необыкновенная, изумительная, потрясающая жена! Поверьте, я видел многих молодоженов…

Андрей (вникая в счета, нажимая кнопки калькулятора). И что, все они были женаты на необыкновенных женщинах?

Паркинсон. Конечно! Когда мужчина сочетается браком, его избранница всегда необыкновенна, а жены всех остальных мужчин обыкновенны. К сожалению, со временем собственная супруга становится обыкновенной, а жены других мужчин, напротив, необыкновенными. В этом трагедия семейной жизни. Еще в Древней Греции…

Андрей (удивленно смотрит на калькулятор). Не понял!

Паркинсон. Вы всегда с калькулятором ходите?

Андрей. Всегда. Я занимался боксом и плохо считаю в уме.

Паркинсон. Ужасный спорт! И все по голове, по лицу, по зубам…

Андрей. Вы мне зубы не заговаривайте! Что это такое НБМ – 30 процентов?

Паркинсон (невозмутимо). НБМ – надбавка за близость моря.

Андрей. Что? Близость моря?!

Паркинсон. Разумеется. Согласитесь, молодой человек, любая близость стоит денег.

Андрей. Допустим. А НДС – 30 процентов? Вы же говорили, у вас без налога на добавочную стоимость!

Паркинсон (приосаниваясь). При чем здесь добавочная стоимость? Это надбавка за дополнительный сервис.

Андрей. Какой еще дополнительный сервис?

Паркинсон. Видите ли, я играю на лире и по желанию постояльцев исполняю вакхические песни. Кроме того, я готовлю блюда по рецептам древней эротической кухни. А также создаю обстановку утонченной чувственности…

Андрей. Ясно: соленые губы и все такое… А это что? НИЛ – пятьдесят процентов! Совсем обалдели?

Паркинсон. М-да, в самом деле, дороговато. Я их там предупреждал. (Показывает пальцем вверх.) Объяснял, что платежеспособность населения упала из-за кризиса. Но ведь это какие-то небожители, честное слово! Уверены, что во время медового месяца способность у всех поднимается…

Андрей (раздраженно). Я спрашиваю, что еще за Нил? Если бы мне был нужен Нил, я бы в Египет полетел…

Паркинсон. НИЛ это не река. Это – надбавка за испытание любви. Улавливаете? НИЛ…

Андрей. Не улавливаю! Испытывают на полигоне. А я приехал сюда отдыхать и расслабляться… Ничего подобного в договоре не было.

Паркинсон. Увы, вы невнимательно читали договор.

Андрей. Я невнимательно? Да вы знаете, сколько договоров я заключил? У меня в Москве фирма. Дайте сюда договор!

Паркинсон. Пожалуйста! В самом низу, мелким шрифтом.

Андрей (читает). Да, действительно. Как же я не заметил? Странно…

Паркинсон. Ничего странного. В день приезда вы очень торопились со своей молодой супругой в номер. Это со всеми случается.

Андрей. Со всеми, но не со мной.

Паркинсон. Со всеми, кто приезжает с молодой очаровательной женой в отель на берегу моря.

Огорченный Андрей берет договор и садится за пальму у окна, внимательно читает, щелкая калькулятором.

Паркинсон (глядя в окно). О, Эрот стрелометатель, у вашей супруги изумительная фигура! Насколько я помню, в благословенной Элладе женщины тоже брили на теле все волосы, разумеется, за исключением тех, что растут на голове.

Андрей. Откуда вы знаете? (Тоже смотрит в окно.) Вот черт! Я же просил ее…

Паркинсон. Не переживайте. Красавицы просто обязаны купаться нагими. Ну, представьте себе Афродиту, выходящую из пены в купальнике от Нино Риччи! Я бы просто умер со смеху!

Андрей (странно смотрит на портье и снова углубляется в бумаги, бормоча под нос). Ладно, близость моря – понятно. Дополнительный сервис тоже – туда-сюда… Но испытание любви? Чего только не придумают, чтобы на бабки развести…

Паркинсон. Вы не волнуйтесь. Надбавку за испытание любви клиент может не платить, если считает, что такую услугу он не получил.

Андрей. Где это написано?

Паркинсон. В примечании. Совсем мелким шрифтом.

Андрей. Да, действительно… Я платить за это не буду!

Паркинсон. Как знаете.

В этот момент распахивается дверь и появляется чета Сидоровых. Олег тащит чемодан. Даша держит в руках букет роз, закрывающий ее лицо.

Олег (отдуваясь). А вот и мы! Оказывается, вы не так уж далеко от аэропорта. Кажется, я здорово переплатил таксисту.

Даша. Я тебя предупреждала!

Андрей вскидывается на голос Даши, качает головой и снова углубляется в счета.

Олег. Ну, не сердись, котенок! (Нетерпеливо гладит жену.)

Паркинсон. Вы делали предварительный заказ? Ваша фамилия?

Олег. Сидоров. Сидоровы…

Паркинсон. Ах, Сидоровы! Что же вы молчали? Здравствуйте, здравствуйте, дорогие мои! Сердечно рад приветствовать вас в отеле «Медовый месяц». Моя фамилия Паркинсон. Что в переводе означает сын Парки. В древности так назывались…

Олег. Так назывались богини судьбы. А где наш номер?

Паркинсон. Паспорта, пожалуйста! (Берет у них паспорта, исследует.) Штампы ЗАГСа. Все в порядке…

Олег. А что, бывает, обманывают?

Паркинсон. Еще как! Кошмар! С любовницами приезжают. С секретаршами. С телохранителями. Но у нас строго – только после законной регистрации. Заполните пока анкету, а я расскажу вам о нашем отеле.

Протягивает бланки. Молодые начинают заполнять бумаги, норовя приласкать друг друга.

Олег (нетерпеливо.) Как быстро темнеет! Ничего не видно. А может, мы сначала вещи в номер отнесем, отдохнем с дороги… Там и анкеты заполним.

Паркинсон. Немного терпения. Отдохнуть вы еще успеете – и не раз. Я включу свет. (Включает.) Пишите и слушайте! Вилла «Медовый месяц» была построена в одна тысяча восемьсот пятьдесят девятом году графом Балаклавским для своей невесты Юлии, урожденной баронессы фон Гофф. Здесь они провели первую брачную ночь. Наутро Юлия навсегда покинула мужа и постриглась в монахини.

Олег. Интересный сюжет, надо записать. Что же он такое успел натворить за одну ночь?

Паркинсон. Неизвестно. Может быть, просто их любовь не выдержала испытания…

Олег. Какого испытания?

Даша. Милый, поедем в другой отель?

Андрей, выглядывая из-за пальмы, с удивлением смотрит на Дашу.

Паркинсон. Погодите. История еще не кончилась. Обезумевший от горя брошенный супруг продал с большой выгодой виллу купцу первой гильдии Хлебосолову и скрылся в Европе. Вилла долго стояла пустой, пока Хлебосолов не женил своего единственного сына Федора на дочери предводителя уездного дворянства Александрине Голомазовой. Здесь молодые провели первую брачную ночь. Через девять месяцев у них родился первенец. А всего у Хлебосоловых было восемь детей. Жили они долго и счастливо и умерли в один день…

Даша. Я остаюсь.

Паркинсон. …Их расстрелял в 20-м году комиссар Трухачевский.

Даша. Какой ужас! За что?

Паркинсон. За происхождение. После революции здесь некоторое время размещалось общежитие бродячих поэтов – и здание сильно пострадало. Наконец, в 37-м вилла была отремонтирована и отдана Трухачевскому, который к тому времени стал маршалом. Он как раз развелся со старой женой и сделал предложение юной актрисе Раисе Витебской. Здесь они провели первую брачную ночь, восхитительную и незабываемую, наутро маршала срочно вызвали в Москву, обвинили в заговоре и расстреляли.

Даша. А Раиса?

Паркинсон. Ее почему-то не тронули. Она потом еще много раз выходила замуж. Но своего маршала не забывала, даже написала о нем воспоминания. Там есть одно интересное место. (Достает книгу, открывает, находит нужную страницу.) Ага, вот… «Получив вызов Сталина, – пишет Раиса, – маршал начал собираться и никак не мог найти свой новый чемодан. Он бродил по вилле и грустно приговаривал: «Где чемодан? Ну где же он?» И мое сердце вдруг сжалось нехорошим предчувствием…» (Захлопывает книгу.)

Олег. Нашел чемодан-то?

Паркинсон. Нашел. Хочу вас на всякий случай предупредить: некоторые молодожены жаловались, что в самый неподходящий момент вдруг появлялся призрак маршала Трухачевского и начинал спрашивать про свой чемодан. Тут главное не волноваться. Вызывайте меня, а я уж с ним договорюсь!

Олег. Значит, в вашем отеле, как в настоящем готическом замке, водятся призраки?

Паркинсон. Конечно. Это вообще место необычное.

Олег. Отлично! Давайте ключи от номера!

Паркинсон. Минуточку терпения, молодой человек. Я заканчиваю. Потом, после ареста маршала много лет на вилле был склад лакокрасочных материалов. И только благодаря рыночным реформам здесь открылся отель для молодоженов. Кстати, когда подводили газ, в траншее нашли осколки мраморной статуи. Археологи определили, что на этом месте стоял храм Афродиты Таврикийской.

Даша. В Крыму?

Олег. Конечно! Здесь когда-то было Боспорское царство.

Паркинсон. О! Молодой человек историк?

Олег. Нет, писатель.

Андрей, скрываясь за пальмой, следит за происходящим с нарастающим волнением.

Паркинсон. Похвально. Впервые встречаю писателя, слышавшего про Боспорское царство. Но вернемся к осколкам. Их, конечно, увезли в музей. Но один я спрятал. Вот он!

Портье подходит к сейфу, торжественно открывает и достает алую шелковую подушечку, на которой лежит округлый кусок мрамора.

Даша. Что это?

Паркинсон. Это грудь Афродиты Таврикийской.

Олег. Какая?

Паркинсон. Что вы имеете в виду?

Олег. Правая или левая?

Паркинсон. Это для вас так важно?

Олег. Нет, но все-таки…

Паркинсон. Полагаю, установить это теперь невозможно. Но считают: если прикоснуться к ней правым безымянным пальцем, то вы поступаете в полное распоряжение Афродиты и она испытает вашу любовь. От того, как вы проведете здесь медовый месяц, зависит ваша супружеская жизнь! Теперь вы все знаете… Заполнили анкеты?

Олег. Давно уже заполнили!

Паркинсон. Пожалуйста, вот ваши ключи. Номер шесть. Люкс. Джакузи. Кровать в стиле Людовика XIII. Вид на Генуэзскую крепость. Ах, да, чуть не забыл… Надо подписать договор!

Олег (нетерпеливо). Какой еще договор?

Паркинсон. О найме жилого помещения и некоторых иных услугах. Чистая формальность.

Олег. Хорошо. Давайте скорее! Сейчас пойдем, котенок! Я просто с ног валюсь от усталости.

Не глядя, Олег подмахивает договор. Паркинсон подмигивает выглядывающему из-за пальмы Андрею. Тот укоризненно качает головой и показывает калькулятор.

Даша. Погоди! Я хочу прикоснуться к Афродите… А сколько это стоит?

Паркинсон. Это как раз совершенно бесплатно.

Олег. Хорошо, быстренько прикасаешься – и пошли!

Даша. Нет, мы должны прикоснуться одновременно…

Паркинсон. Какая у вас необыкновенная, изумительная, умная жена! Одновременность в супружеской жизни – великое дело.

Сидоровы на счет «три» касаются камня. В этот миг гаснет свет. В темноте раздаются голоса.

Паркинсон. Не волнуйтесь, господа! Подстанция у нас старенькая. Иногда гаснет свет. Сейчас снова загорится. Лучше не двигайтесь, а то можно свалить пальму или удариться о перила…

Даша. Олег, что ты делаешь? Перестань сейчас же!

Андрей (тихо). А говорила, что можешь узнать меня по одному прикосновению…

Олег. Ничего я такого особенного не делаю. А почему у тебя мокрые волосы?

Нина. Странный вопрос. Я же купалась… Что у тебя с голосом?

Загорается свет.

Олег обнимает вернувшуюся с моря Нину. Андрей – Дашу. Все четверо отшатываются друг от друга. Они изумлены и смущены. Паркинсон загадочно улыбается и бережно запирает грудь Афродиты в сейф.

Картина вторая

Номер люкс. На большой кровати лежат еще не успевшие унять дыхание после любви Олег и Даша. Олег встает, подходит к окну и смотрит на море. Даша накидывает халат и начинает раскладывать вещи.

Даша. Тебе было хорошо?

Олег. Замечательно! Пойду искупаюсь. А ты знаешь, почему море соленое?

Даша. Почему?

Олег (возвышенно-монотонно). За века и тысячелетия мириады влюбленных смывали со своих истомленных счастьем тел пот сладострастия – и посему сделалось море солоно…

Даша. Погоди, я запишу! (Хватает блокнотик и записывает.) Ты становишься потрясающим стилистом! Раньше ты бы написал просто: «И от этого море стало соленым». А теперь – «И посему сделалось море солоно!» Тебе нужно писать серьезную прозу.

Олег. Это ты на меня так действуешь. Любовь – огромная сила. Дарвин не прав. Не труд превратил обезьян в людей. Любовь!

Даша. Записать?

Олег. Нет. Это уже кто-то говорил до меня. Не хочу сегодня литературы.

Даша. Чего же ты хочешь?

Олег. Тебя.

Даша. Еще?

Олег. Еще, еще и еще! Главное ведь не обладать, когда хочешь, а хотеть, когда обладаешь!

Даша. Здорово! Записать?

Олег. Запиши.

Даша. Ты просто фонтанируешь сегодня!

Олег (игриво). Ты так считаешь? Фонтанирую… Ну, конечно, мы забыли кое-что заказать! (Снимает трубку телефона.) Господин Паркинсон, нам, пожалуйста, в номер шампанское и какие-нибудь фрукты.

Даша. Боже, все, как мечтали! Море, шампанское – и мы одни…

Олег. Ну, не совсем одни! (Подходит к двери в стене.) Наверное, когда приезжают очень богатые молодожены, эта дверь открывается – и получается суперлюкс. (Прислушивается.) Тихо. Странно…

Даша. Почему странно? Они уже давно приехали.

Олег. Я не об этом. Почему он так странно на тебя посмотрел?

Даша. Кто?

Олег. Ну этот, молодожен с калькулятором.

Даша. Не знаю… Наверное, я ему понравилась.

Олег. Ты моя жена и не имеешь права нравиться никому, кроме меня!

Даша. Не волнуйся, для любящей женщины все остальные мужчины – бесполые существа. Прохожие. А вот у мужчин, к сожалению, по-другому… И я видела, как ты смотрел на нее!

Олег. На кого?

Даша. На эту, молодожениху из соседнего номера! Ты же ее узнал!

Олег (испуганно). Я?

Даша. Ты…

Олег. Не говори чепуху!

Даша. Узнал, узнал. Ведь это она купалась голой, когда мы ехали на машине…

Олег (облегченно). Разве… Да, в самом деле… Грудь, скорее всего искусственная.

Даша. И тем не менее смотреть на нее так не стоило.

Олег. Как?

Даша. Вни-ма-тель-но!

Олег. Извини… Издержки профессии. Приходится собирать жизненный материал в самых неожиданных местах. Писательская копилка (стучит себя пальцем по лбу) должна быть всегда полна! А смешно, мы в темноте перепутались…

Даша. Ничего смешного. (Подходит к двери, прислушивается, пробует ручку.) Ой, дверь не заперта!

Олег. Надо у Паркинсона ключ попросить!

Даша. Принесет шампанское – тогда и попросишь.

Олег. Странный старик, правда?

Даша. Неизвестно, какие мы будем в его возрасте, если доживем…

Олег. А знаешь, что мне интересно?

Даша. Что?

Олег. Будем мы с тобой в его возрасте заниматься любовью или нет? А если будем, то сколько раз в день?

Даша. В год…

Олег. Ты станешь старенькой (падает на постель) и будешь это делать еле-еле… чуть-чуть… (Показывает, как это будет.)

Даша. И ты тоже будешь старенький. С палочкой. Со вставной челюстью. И тоже будешь любить меня еле-еле, чуть-чуть… (падает на мужа, показывает, как это будет.)

Входит Паркинсон с подносом. С интересом наблюдает за ними.

Олег. Еле-еле…

Даша. Чуть-чуть…

Паркинсон (кашляет.) Шампанское из погребов Кассандры…

(Олег и Даша как ошпаренные вскакивают с постели, поправляя одежду.)

Олег. Массандры! Вы ошиблись…

Паркинсон. Я редко ошибаюсь.

Даша (смущенно). А мы о вас только что говорили…

Паркинсон. Обо мне?

Олег. Да, о вас. Понимаете, дверь между номерами не заперта. И мы боимся, как бы случайно…

Паркинсон. Случайно? Исключено. Ах, Эрот лукавокозненный! Тысяча извинений! Я принесу ключ и запру. Не смею мешать вашему счастью. Спокойной ночи вам не желаю, ибо, во-первых, с моей стороны это было бы бестактностью! А во-вторых, вас еще ждет ужин… Фирменная телятина «Улыбка Ио». Да хранит вас, Афродита воспламеняющая!

Уходит, глянув на молодых с грустной улыбкой.

Олег (передразнивая). О, Афродита воспламеняющая…

Даша. Это, наверное, для колорита. Все-таки здесь очень дорого берут!

Олег. Не жадничай! Медовый месяц бывает только раз в жизни. А знаешь, почему он называется медовый?

Даша. Почему?

Олег. Потому что за эти дни влюбленные друг с друга, словно пчелы с цветков, собирают мед и, как в соты, складывают вот сюда (показывает на сердце). И нужно успеть собрать меда столько, чтобы хватило потом навсегда, на всю жизнь!

Даша. Записать?

Олег. Пожалуй…

Даша записывает. Олег открывает шампанское, поясняя наставительно.

Олег. Мало, кто знает: когда открываешь шампанское, бутылку надо держать под углом в сорок пять градусов, тогда не будет фонтана из пены.

Даша. С фонтаном как-то веселей. За что пьем?

Олег. За мед любви! Чтобы хватило на всю жизнь…

Даша. Навсегда!

Пьют шампанское, нежно целуются.

Олег. А знаешь, о чем я сейчас жалею?

Даша. О чем?

Олег. О том, что с нами нет Николашки.

Даша. Ты будешь его любить?

Олег. Конечно. Он же часть тебя!

Даша. Нет, он уже отдельный человечек, который все понимает и даже ревнует. Николашка должен к тебе привыкнуть. Он должен понять, что в моей жизни есть теперь и другой мужчина. Большой. Умный. Это трудно.

Олег. Николашка знает, что стало с его отцом?

Даша. Нет. Для него он просто уехал. Далеко. В три года ребенку не объяснишь, что значит «погибнуть в горячей точке»…

Олег. Хорошо, что ты с самого начала все честно мне рассказала. И про мужа, и про Николашку… Ненавижу лгуний, которые переспали с половиной Москвы, а наутро объявляют, будто ты у них второй… Первый погиб, конечно, в автомобильной катастрофе.

Даша. И много у тебя было таких лгуний?

Олег. Не очень. Понимаешь, у каждого мужчины есть изменный фонд…

Даша. Как это?

Олег. А вот так. Каждому мужчине предназначена единственная женщина. Для меня – это ты! Все остальные женщины – изменный фонд. Разумеется, лучше, когда он исчерпан до встречи с единственной…

Даша. А у тебя он исчерпан?

Олег. Практически полностью.

Даша. Это утешает. Интересно, а у женщин есть изменный фонд? Надо будет спросить Ольгу Чибисову…

Олег. По-моему, ты стала к ней хуже относиться!

Даша. Тебе показалось. (Встает с постели.)

Олег. Ты куда? Подожди!

Даша. Пусти! Я хочу принять ванну…

Олег. Давай вместе!

Даша. Как в твоем романе «Смертельная нежность»?

Даша скрывается в ванной. Олег смотрит ей вслед. Подходит к окну.

Олег. Море… Вечное и неисчерпаемое как жизнь. Дробящаяся на волнах лунная дорожка – это путь, который видят все, но никто не может на него ступить. А судьба – это путь, который никто не видит, но все по нему идут…

Пока он это говорит, боковая дверь тихо открывается. Появляется Нина. Она незаметно подходит к Олегу и встает у него за спиной.

Нина. Записать?

Олег. Запиши (резко оборачивается). Ты?

Нина. Я.

Олег. Что тебе от меня нужно?

Нина. Ничего. Просто хочу поздравить тебя с законным браком. Можешь налить мне шампанского! Чокнемся…

Олег. Обойдешься!

Нина. Жмот!

Олег. Тише! Жена в ванной, может услышать. Кстати, где твой муж? Я совершенно не хочу скандала.

Нина. Трус! Но мне скандал тоже не нужен. Он в прошлом боксер.

Олег. Значит, ты своего все-таки добилась?

Нина. О да! Была секретаршей, а стала женой!

Олег. И у него куча денег, как ты мечтала?

Нина. Да, у него своя фирма. Ну, не совсем своя… А вот это он подарил мне на свадьбу!

Показывает кольцо, поднося его к самому носу Олега.

Олег. Миленький камешек…

Нина. Камешек? Идиот! Ты никогда ничего не понимал в драгоценностях и про все, что стоит настоящих денег, писал чепуху. «Ее восхитительную грудь украшала брошь, усыпанная мармарошскими алмазами, стоившими целое состояние…»

Олег. А в чем дело?

Нина. А дело в том, что «мармарошскими алмазами» называются подделки из хрусталя…

Олег. Подумаешь, у Лермонтова львица ходит с гривой. И ничего.

Нина. Мне жаль твою жену. Бедная дурочка! Ты ей случайно про изменный фонд не рассказывал?

Олег. Нет, за кого ты меня принимаешь! И она не дурочка. Она очень тонкая, умная и порядочная женщина! Я ее год добивался. Не то что тебя!

Нина. Надеюсь, эта тонкая, умная и порядочная женщина от тебя скоро сбежит.

Олег. Почему она должна от меня сбежать?

Нина. Обязательно сбежит. Сначала она, как и я, будет смотреть тебе в рот, записывать твои дурацкие фразы, рыдать от обиды, когда тебе в очередной раз возвратят рукопись с издевательской рецензией. Будет занимать у друзей деньги под выдуманные авансы, а потом врать им, что издательство разорилось… Будет рассказывать всем, как Набокова тоже сначала не печатали, а потом дали Нобелевскую премию…

Олег. Льву Толстому Нобелевскую премию так и не дали.

Нина. Это единственное, что сближает тебя с Толстым.

Олег. Ты пришла сказать мне об этом? Убирайся! Паркинсон сейчас принесет ключи и подумает черт знает что!

Нина. Я уйду. Но хочу тебя предупредить: пока еще Андрей ничего не заметил. Но если ты и дальше будешь смотреть на мою грудь, как некормленый младенец, он что-нибудь заподозрит…

Олег. Грудь тоже он подарил?

Нина. Представь себе! И ему совершенно незачем знать, что ты был моим мужем.

Олег. Почему же?

Нина. Как бы тебе попроще объяснить… Он ни разу не был первым ни в боксе, ни в бизнесе. Я решила его побаловать и сказала, что никогда прежде…

Олег. Так он у тебя первый?

Нина. Ну, в известном смысле…

Олег. Это делают там же, где и грудь?

Нина. Пошляк! Какие вы, мужики, зануды: первый, второй… Какая разница! По-моему, лучше быть последним мужем, чем первым…

Олег. У тебя никогда не будет последнего мужа – только предпоследние…

Нина. Ты всегда ко мне плохо относился. Боже, как я счастлива, что не завела от тебя ребенка! Спасибо Лерке… Отговорила.

Олег. И на аборт одолжила, мерзавка! Ты всегда, всегда слушалась ее, а не меня. «Лера считает, Лера сказала, Лера купила…» Сволочь!

Нина. Да, она моя лучшая подруга! И что? Я знаю, почему ты ее ненавидишь!

Олег. Почему?

Нина. Она тебе отказала!

Олег. Мне?! В чем?

Нина. В том самом! Да еще влепила пощечину!

Олег. Когда?

Нина. Когда ты к ней полез!

Олег. Я?! Полная чепуха!

Нина. Ври своей дурочке. Лерка мне все потом рассказала!

Олег (возмущенно). Какую пощечину?! Это она ко мне приставала…

Нина. Ха-ха! Какая идиотка будет к тебе приставать, мармарошка!

Олег. Ты, например!

Нина. Нет! Не было! Никогда!

Олег. Ври своему дебилу!

Нина. Ничтожество! (Бьет его по щеке.)

Олег. Шалава силиконовая! (бьет ее по щеке.)

Входит Паркинсон и внимательно наблюдает за происходящим.

Нина. Раньше ты это делал лучше. Оно плохо тебя кормит? Ослаб? Вот как надо! (Бьет.) Вспомнил?

Олег. Я – ослаб? А вот так! (Бьет.) Не забыла?

Нина (отшатываясь от сильного удара). Уже лучше. Весело мы с тобой жили! А вот так! (Бьет.)

Олег. Неплохо. Совсем как раньше. А вот так…

Паркинсон (кашлянув). Я принес ключи.

Олег (смущенно). Очень хорошо. А мы вас только что вспоминали!

Паркинсон. Меня? С чего бы? Вы были так заняты…

Нина. Да, вспоминали. Хотела спросить: вы не видели моего мужа?

Паркинсон. Господин Петров отплыл далеко в море. Это опасно.

Нина. Ничего ему не сделается. Он бывший спортсмен. Не то что некоторые…

Паркинсон. Стол накрыт. Можете спускаться!

Нина. Благодарю вас. Я должна переодеться к ужину.

С гордо поднятой головой скрывается в соседнем номере. Олег бросается и запирает боковую дверь на ключ.

Олег. Мы были с ней знакомы и даже немного женаты. И вдруг такая случайная встреча… Здесь…

Паркинсон. Случайных встреч не бывает. Тем более – здесь. Бывают только случайные браки. Вы спускаетесь к ужину?

Олег. Да, конечно… (Сквозь дверь ванной.) Дорогая, ужин стынет. Поторопись!

Голос Даши. Иди! Я скоро.

Олег. Я буду ждать тебя внизу.

Олег и Паркинсон уходят. Дверь ванной распахивается. Появляется свежевымытая Даша.

Даша. Господи, как хорошо! (Подходит к балкону.) Как пахнет морем… Завтра буду купаться и загорать! Загорать и купаться. Что же мне надеть? (Раскрывает чемодан. Прикидывает несколько нарядов. Подходит к телефону. Набирает номер.) Мама! Это я. Да, долетели нормально. Роскошный отель с видом на море. Как там Николашка?.. Ты с ним построже!.. Знаешь, кажется, у тебя будет еще один внук или внучка… Уверена! Нет, Олегу еще не говорила. Скажу, когда вернемся домой… Нет, еще не купалась. Боюсь плавать в темноте. Завтра. Поцелуй за меня Николашку! Пока.

Тем временем с балкона из-за штор появляется Андрей. Он в купальном халате, на плечи наброшено полотенце. Даша кладет трубку. Андрей кладет ей руку на плечо.

Даша (вздрогнув). Ну разве можно так пугать, Олег?! (Оборачивается.) Ты?

Андрей. Нет, маршал Трухачевский.

Даша. Ты с ума сошел! Нас же могут увидеть…

Андрей. Не волнуйся – они внизу. Аперитивом разминаются. Паркинсон на лире бренчит…

Снизу доносятся голоса и звон струн.

Даша. Как ты узнал, что я приеду в этот отель?

Андрей. Ничего я не знал. Жена где-то прочитала рекламу. А может, подруга посоветовала. Она эту Лерку во всем слушается.

Даша. Ты выбрал себе красивую жену.

Андрей. Нет, я выбрал себе красивую секретаршу.

Даша. Не знала, что на секретаршах женятся.

Андрей. Да, женятся. На тех, что рядом – и днем и ночью. А на тех, что из-за дурацкой обиды исчезают в неизвестном направлении… На таких, знаешь, очень трудно жениться!

Даша. Из-за дурацкой обиды? Значит, если ты застаешь любимого человека с какой-то потаскухой, это дурацкая обида? А что же тогда, по-твоему, недурацкая обида?!

Андрей. Ну ты же знаешь Волчатова! Такие у него приколы: после удачной сделки присылает всем в подарок девиц. Бонус…

Даша. Но ведь от бонуса всегда можно отказаться!

Андрей. Я и хотел отказаться…

Даша. Видимо, в этот самый момент я и вошла.

Андрей. Опять злишься! Четыре года прошло. Я думал, ты уже забыла.

Даша. Забыла?! Весь Новый год отсиживаться в ванной, потому что на тебя положил глаз босс твоего будущего мужа. Допустим, у тебя с Волчатовым общие деньги. Но почему у вас должны быть общие женщины? Этой… женой ты с ним тоже делишься? Или у него право первой ночи?

Андрей. Но ты же знаешь Волчатова…

Даша. Знаю. Секретарши, к твоему сведению, не только безотказны. Они еще и наблюдательны. Профессия такая! Интересно, а если бы Волчатову нравились мужчины, ты бы ему тоже не посмел отказать?

Андрей. Ну, ты скажешь! А кто такой Николашка?

Даша. Сам-то не догадываешься?

Андрей. Ага, значит, вы по-современному: сначала завели ребеночка, а потом расписались?

Даша. Занятия бизнесом явно обострили твой интеллект. А эту Нину, значит, ты взял сразу после меня?

Андрей. Нет, сначала вообще никого не было. Ждал, что ты вернешься. Потом была Лиза. Ей повезло – она вышла замуж за Камаля, директора завода ядохимикатов. Помнишь, такой лысый с искусственным глазом?

Даша. Еще бы!

Андрей. После нее была Галя. Но она Волчатову понравилась… А потом уже – Нинка. Она молодец. По-английски шпарит на всех переговорах. Я только киваю. Бухгалтерию тащит. Машину водит – можно расслабиться…

Даша. Напиться как свинья.

Андрей. Я теперь пью гораздо меньше. А утром всегда напомнит: с кем встреча, когда переговоры. Я без нее как без рук.

Пытается обнять Дашу.

Даша. Руки! Убери сейчас же руки! Я закричу!

Андрей. Кричи! Прибежит твой муж – и что ты ему скажешь?

Даша. Отпусти, прошу тебя!

Андрей (отпуская). А говорила, узнаешь по одному прикосновению.

Даша. По одному прикосновению узнают тех, кого любят…

Андрей. Значит, ты меня больше не любишь?

Даша. Ты сам во всем виноват. Сколько раз я тебя просила: уйди от Волчатова. Уйди! Не нужны нам эти грязные деньги. Не нужны его подачки. Бонусы!

Голос Олега. Да-аша, скорей! Ужин стынет…

Даша. Сейчас! (Андрею.) Уходи!

Андрей. Как я уйду? Он под балконом стоит.

Даша (отпирая боковую дверь). И чтобы я тебя больше не видела! Никогда!

Андрей скрывается в своем номере. Даша бросается ничком на кровать.

Картина третья

Холл. Под пальмой накрыт стол на четверых. Петровы и Сидоровы церемонно ужинают. Паркинсон – за официанта.

Паркинсон. Рекомендую! Эта телятина приготовлена по старинному рецепту эротической кухни.

Андрей. Я в «Плейбое» читал, что петрушка возбуждает, а мята – наоборот. Поэтому чай с мятой на ночь пить нельзя…

Олег. На ночь лучше всего корень мандрагоры.

Андрей. Не понял?

Олег. Это наподобие женьшеня.

Паркинсон. Для молодоженов вы что-то слишком рано интересуетесь возбуждающими средствами.

Андрей. Женщина – лучшее возбуждающее средство.

Даша. Женщина – не средство.

Олег. Женщина – это повод для нежности в нашей грубой жизни.

Нина (потирая щеку). Неужели?! Как интересно! Вы, э-э… Олег, кажется, писатель? И что же вы пишете?

Олег. Романы.

Нина. Их печатают? По моим наблюдениям, писатели обычно складывают рукописи в коробки из-под куриных окорочков. Эти коробки стоят потом по всем углам, пылятся, и когда ходишь по комнате, все время о них спотыкаешься! Все время!

Даша. Ну что вы! Ничто нигде не пылится. У нас рукописи с руками отрывают. Наш роман «Свидетели соблазна» две недели занимал вторую строчку в рейтинге продаж.

Паркинсон (наливая вино). О время, о нравы! Дожили. Раньше книги занимали место в сердцах современников, а теперь – в рейтинге продаж.

Нина. Что-то я ваших книг не видела. Простите, как ваша фамилия?

Олег. Сидоров.

Нина. Сидоров. Олег Сидоров… Нет, вы мне никогда не попадались.

Олег. Никогда?

Нина. Никогда.

Даша. А он вам и не мог попасться, потому что Олежек издается под псевдонимом.

Нина. Давно?

Олег. Уже три года.

Нина. Ага… Три года. Ну, понятно… И что же это за псевдоним?

Даша. Ольга Чибисова.

Андрей. Что-о?! Ольга Чибисова? Это – вы? Не может быть! У меня все девицы на фирме зачитываются вашими книжками!

Нина. Оригинальный псевдоним. Но он вам подходит. Ольга Чибисова мне действительно попадалась. Такие маленькие книжонки, а на обложках яркие рисунки, как на презервативах.

Олег (смущенно). Рынок есть рынок.

Нина. Мне даже в голову не приходило, что Ольга Чибисова это…

Даша. Мне тоже! Мы так смешно познакомились. Я пришла устраиваться секретаршей в одно издательство.

Нина. Так вы по профессии секретарша?

Даша. Да. С дипломом делопроизводителя. Кроме того, владею бухгалтерским учетом. Английский – свободно. Недавно курсы закончила. А сейчас хожу в автошколу.

Андрей. Надо же!

Нина. Андрей, не перебивай! Значит, вы пришли в издательство и…

Даша. Пришла и вдруг вижу: у них в приемной стопками стоит новый роман Ольги Чибисовой «Оргазм взаймы».

Нина. Боже, а я все думала – кто же мог написать такую хреновину? Но самое смешное – покупают. И платят, наверное, хорошо?

Даша. Очень хорошо. Мы даже дачу в Переделкино покупаем…

Нина. Дачу?

Андрей. Не перебивай! (Даше.) Рассказывайте дальше!

Даша. Да, увидела стопки и спрашиваю: «Можно у вас купить эту книгу? Моя мама без ума от Ольги Чибисовой!» А мне отвечают: «Вы можете не только купить, но и получить автограф автора. Видите, возле кассы пересчитывает деньги мужчина в очках. Это – она…»

Нина. И вы не удивились, что это мужчина?

Даша. Удивилась, конечно… Подошла и спросила: «Это вы?»

Олег. А я ответил – «Это я…»

Оба встают, представляя в лицах то давнее знакомство. Андрей и Нина ревниво внимают их рассказу.

Даша. Можно у вас попросить автограф для моей мамы?

Олег. Конечно! А почему вы на меня так смотрите?

Даша. Потому что никогда раньше не видела Ольгу Чибисову.

Олег. И вас не смущает, что я мужчина?

Даша. Наоборот. Это так приятно, что интересная писательница оказывается вдобавок еще интересным мужчиной…

Нина. От лести последние мозги отшибает…

Даша. У кого?

Нина. У писателей.

Андрей. Не перебивай! Продолжайте!

Олег (галантно). Сегодня у меня как раз презентация этого романа в Доме литераторов. Разумеется, с фуршетом. Я вас приглашаю!

Даша. Это так неожиданно. Мы едва знакомы…

Олег. Считайте, вас приглашает известная вам Ольга Чибисова.

Даша. Вот так мы и познакомились.

Нина. Очень романтично. А потом?

Олег. Потом мы гуляли по ночной Москве, и это была самая лучшая ночь в моей жизни!

Нина. Так мужики всегда говорят, когда ничего не помнят.

Олег. Вообще-то, я переборщил на презентации. Меня тогда мексиканский атташе учил пить текилу…

Нина (ревниво). На презентации были дипломаты?

Даша (простодушно). Конечно. Ольгу Чибисову переводят во всем мире. Олег столько стран объехал. Перед самой свадьбой мы летали в Италию. Там издали «Фаллическую рулетку». А знаете, сколько алых роз Олег приносил мне на каждую встречу, когда ухаживал за мной?

Нина. Сколько?

Даша. Тридцать одну. Знаете, почему?

Нина. Вам тридцать один год.

Даша. Мне двадцать четыре.

Нина. Вы неплохо сохранились…

Андрей. Так почему тридцать одну розу?

Нина. Потому что мы познакомились 31 марта.

Нина. Надо же… Когда-то я была знакома с писателем… Но он мне больше одной гвоздики никогда не дарил, хотя познакомились мы с ним всего-навсего 3 октября.

Олег. Может быть, он просто был бедным?

Нина. Это не оправдание! За все наше знакомство не подарил мне ничего…

Олег (возмущенно). А духи к 8 Марта?

Даша. В самом деле, неужели и духов не дарил?

Нина. Духи? Конечно, «Серебристый ландыш»… Я ими тараканов морила. Кстати, мой муж специализируется на бытовых насекомых…

Олег. В каком смысле?

Андрей. Оптовые закупки ядовитых аэрозолей в арабских странах.

Нина. Так вот, ни один ядовитый аэрозоль не убивал тараканов так, как «Серебристый ландыш»!

Андрей. Ты мне никогда не рассказывала про этого писателя!

Нина. Зачем? У нас же ничего не было.

Даша. Удивительно, какие разные писатели бывают!

Нина. Лерка правильно говорила: плюнь на это ничтожество, ты еще встретишь настоящего мужчину! Вот я и встретила! (Обнимает мужа.)

Даша. А кто это – Лерка?

Нина. Вообще-то ее зовут Калерия. Очень редкое имя. Мы сидели за одной партой. Она была моей лучшей подругой. Нам даже одни и те же одноклассники нравились. Но теперь мы почти не видимся.

Олег. Почему же?

Нина. Между подругами, надеюсь, писателям это известно, иногда такое случается. Даже на свадьбу ко мне не пришла. Знаю, только, встречается она теперь с каким-то маммологом. И у них серьезно…

Андрей. Не понял. С кем встречается?

Олег. Маммолог – специалист по женским бюстам.

Андрей. Это профессия или хобби?

Нина. Дорогой, не задавай глупых вопросов. Маммолог – это врач. Они познакомились в поликлинике. Она пришла на прием, разделась – он увидел и влюбился.

Олег. Наверное, было во что влюбиться.

Андрей. Дорогая, у тебя теперь не хуже.

Олег (Андрею). А как вы с Ниной познакомились?

Андрей. Обыкновенно. У меня была секретарша Галя, исполнительная девушка. И вдруг на нее положил глаз Волчатов…

Олег. А кто это?

Андрей. Вам лучше не знать. В общем, Гали не стало. Я дал объявление в газету: мол, требуется секретарша и все такое прочее…

Даша (ехидно). И что же означает «все такое прочее»?

Андрей. Ну, вы тоже были секретаршей. Должны бы знать…

Даша. Нет, не должна. Я работала у одного бизнесмена. Когда он в первый раз попросил меня вечером задержаться, запер кабинет и… Я разбила о его голову компьютер.

Андрей. Не убили?

Даша. К сожалению, нет.

Олег. Ты мне об этом никогда не рассказывала!

Даша. Зачем? У нас же с ним ничего не было.

Нина. А вот это бросьте! Такого не бывает, чтобы у шефа с секретаршей ничего не было.

Даша. Вы, вероятно, судите по себе?

Нина. Ах, вот мы какие! У нас уже зубки прорезываются!

Олег. Не перебивай! Рассказывайте…

Андрей. В общем, после объявления – набежали… Старушка со своим «Ремингтоном» притащилась. Песок сыпется. Я, говорит, еще у Луначарского работала! Другая прямо с Тверской, с рабочего места примчалась. Юбка – вот по сих пор… Даже одна школьница прискакала. Говорит, пишу с ошибками, но все остальное умею на «пятерку». И вдруг входит Нина. Волосы на пробор, платье длинное и – в очках…

Нина. Очки я у Лерки взяла. Она дальнозоркая. (Снимает очки с Олега.) Для убедительности. Ни черта в них не видела. Большое пятно мужской формы.

Нина и Андрей встают, изображая ту давнюю первую встречу.

Андрей. Проходите, садитесь.

Нина. Я по объявлению.

Андрей. Вы уже работали секретаршей?

Нина. Нет, никогда. Но я хорошо завариваю кофе.

Андрей. Этого мало.

Нина. Странно, во всех фильмах секретарши только и делают, что заваривают кофе.

Андрей. Ну, нет! Я недавно фильм смотрел: там секретарша не только кофе заваривает…

Нина. Я согласна.

Андрей. А еще надо работать на компьютере, соединять меня с нужными людьми и отшивать разных там козлов, помнить, когда и где переговоры, с кем я обедаю, ужинаю…

Нина. А с кем вы сегодня ужинаете?

Андрей. Пока не знаю.

Нина. А почему бы вам сегодня не поужинать со мной?

Даша. В первый же день? Я бы – ни за что…

Нина. Почему же?

Даша. Потому что у женщины должна быть гордость. Потому что мужчина должен женщину завоевать… Взять как крепость!

Нина. Вам, милая, нужно было в Средние века родиться. Нынешние мужчины берут только те крепости, в которых ворота открыты. Настежь. Ворота, милая моя, надо запирать не до, а после…

Олег. Ну и чем закончился ваш ужин?

Нина. Меня приняли на работу без испытательного срока.

Олег. А потом?

Нина. Потом я сняла очки, обнаружила, что мой новый шеф – очень даже приятный холостой мужчина, и решила: ему нужно жениться.

Даша. На вас?

Нина. А на ком же еще?

Андрей. Точно! Волчатов как Нинку увидел, так сразу мне говорит: бери – не думай! Такая тебе и нужна – хваткая!

Даша. Опять этот ваш Волчатов!

Олег. А я бы сто раз подумал.

Нина. Почему это?

Олег. С секретаршей в случае кадровой ошибки имущество делить не надо…

Нина. Какие же писатели нудные!

Появляется Паркинсон с блюдом.

Паркинсон. А теперь – десерт.

Даша. Я не хочу десерт. Я хочу… Я хочу… в море.

Олег. Уже темно, а ты боишься темноты!

Даша. После шампанского я ничего не боюсь! Идешь со мной?

Олег. Я плохо плаваю, ты знаешь…

Нина. Как же вы тогда написали свой «Экстаз в океане»? Там все происходит в воде!

Олег. Для писателя главное – воображение.

Нина. Увы, это так.

Андрей. Даша, давайте я с вами сплаваю!

Олег. Это не опасно?

Нина. Не волнуйтесь. Мой муж может сплавать в Турцию и обратно. Он мачо. Водоплавающий…

Андрей и Даша уходят.

Нина (глядя вслед). Наивная дурочка… Тебе с ней не скучно?

Олег. Ну, знаешь, твой тоже заторможенный какой-то. Ты ему часто изменяешь?

Нина. Не очень. По субботам.

Олег. Почему по субботам?

Нина. По субботам он ходит с Волчатовым в баню.

Олег. Вы все время вспоминаете этого Волчатова…

Нина. Жуткий человек. Бандит. В постели с ним чувствуешь себя самоубийцей. Но что поделаешь – фирма и деньги принадлежат ему. Андрей у него на побегушках. К сожалению, я поняла это слишком поздно.

Олег. А что, на ядовитых аэрозолях можно хорошо заработать?

Нина. На каких аэрозолях! Это – крыша. На самом деле Волчатов… (шепчет на ухо).

Олег. Кошмар! Это же опасно!

Нина. Еще бы! Живу и не знаю, когда вдовой стану.

Олег. Ты, конечно, можешь наплевать на мой совет. Но как твой бывший… Ты должна убедить мужа бросить это занятие!

Нина. А на что мы будем жить? Не все же замужем за Ольгой Чибисовой. Знаешь, где работал Андрей до того, как появился Волчатов?

Олег. Где?

Нина. В детской спортивной школе. Тренером. Догадываешься, сколько он получал?

Олег. Я за тебя боюсь!

Нина. Ты лучше за себя бойся. Твоя половина очень странно смотрит на моего благоверного. Все время смотрит.

Олег. Даша не такая!

Нина. Дурак ты, хоть и Ольга Чибисова! Верность жены это всего лишь одно из достоинств ее мужа…

Олег. А верность мужа?

Нина. Стечение обстоятельств.

Олег. Надо записать! Ты не только похорошела, но и поумнела.

Нина. Спасибо! Просто ты от меня отвык.

Олег (потирая щеку). Это верно…

Появляется Паркинсон. На голове у него венок, в руках снова лира.

Паркинсон. Если не возражаете, я исполню вам песнь Анакреонта.

Олег. Валяйте!

Паркинсон (бряцая лирой):

Поредели, побелели

Кудри, честь главы моей.

Зубы в деснах ослабели

И потух огонь очей.

Сладкой жизни мне немного

Провожать осталось дней:

Парка счет ведет им строго,

Тартар тени ждет моей.

Не воскреснем из-под спуда,

Всяк навеки там забыт:

Вход туда для всех открыт —

Нету выхода оттуда…

Затихает пение. Все трое сидят в задумчивости. Быстро входит взволнованная Даша. Следом за ней плетется растерянный Андрей.

Олег. Замерзла? Холодная вода? Ты вся дрожишь!

Даша. Вода. Какая вода? Ах, да – очень теплая. Но мы заплыли слишком далеко.

Нина. И насколько же далеко вы заплыли?

Раздается телефонный звонок.

Паркинсон. Господин Петров, вас!

Андрей подходит к стойке, берет трубку, некоторое время слушает и меняется в лице.

Андрей (в трубку). Ты?.. Не понял… Понял. (Кладет трубку, поворачивается к жене.) Это Волчатов… Он в городе. Прилетел из Москвы. Что-то случилось…

Нина. Что случилось?

Андрей. Не знаю. Но что-то очень серьезное! Вызывает…

Нина. Когда?

Андрей. Сейчас.

Даша. Но ведь уже ночь!

Андрей. Он никогда еще не говорил со мной таким голосом!

Даша. Боже!

Нина. Поедешь утром. Я сказала!

Андрей. А он сказал: немедленно. Поняла? Господин Паркинсон, как мне выбраться отсюда?

Паркинсон. Я вызову такси.

Снова раздается телефонный звонок. Андрей бросается к трубке, потом разочарованно протягивает ее Паркинсону.

Паркинсон. Отель «Медовый месяц». Ах, это вы, господин Тараканушкин. Помирились? Ну, вот видите! Вылетаете завтра? Прекрасно! Конечно, как договаривались: номер люкс, джакузи, кровать в стиле Людовика XIII, вид на Генуэзскую крепость…

Второй акт

Картина первая

Утро следующего дня. Паркинсон накрывает к завтраку. Нина сидит под пальмой и курит. Из приемника доносится музыка.

Нина. Если бы у меня было много денег, я бы уехала куда-нибудь далеко-далеко, туда, где всегда лето, купила бы виллу на берегу океана и жила бы там совершенно одна. С двумя телохранителями. Блондином и брюнетом.

Входит Олег.

Паркинсон. Как море?

Олег. Восхитительное! Вода тепло-прохладная, как тело любимой женщины. А когда утром солнце поднималось из-за гор, казалось, начинается извержение нежного вулкана…

Паркинсон. Да. Солнце здесь всегда встает из-за гор, а садится в море. Вам глазунью или омлет?

Олег. Глазунью. Яичный желток у древних символизировал солнце. (Нине, участливо.) Ну как ты?

Нина. Готовлюсь стать вдовой.

Олег. Нет ничего сексуальнее молодой красивой вдовы. Все будет хорошо! Он вернется…

Нина. Сомневаюсь.

Олег. Почему?

Нина. В последнее время я вела в фирме бухгалтерию и когда записывала приход, иногда теряла ноль. Всего один ноль. На шпильки. Ты же знаешь, я не люблю просить деньги у мужчин…

Олег. Да, у меня ты тоже все время без спросу по карманам шарила.

Нина. Если бы в твоих карманах что-нибудь было, возможно, я бы от тебя не ушла. Боюсь, Волчатов вычислил…

Олег. Твой муж не догадывался об этих нулях?

Нина. Муж? Нет. Он пропустил слишком много ударов в голову.

Из приемника доносится голос диктора.

Голос диктора. Сегодня утром в центре города выстрелами из машины убит мужчина средних лет спортивного телосложения. Личность погибшего устанавливается. Температура воздуха – 22 градуса. Море – 23.

Паркинсон. Не волнуйтесь, это не он. Ваш муж жив и здоров. Он вернется. В городе каждый день стреляют – делят сферы влияния. Скорей бы уж поделили!

Олег. Он обязательно вернется! Ты верь…

Нина. Обязательно. Вернется… Конечно, вернется! А у меня даже нет с собой приличного черного платья…

Паркинсон. Сходите после завтрака искупайтесь, позагорайте. Это утешает. Море всегда утешает.

Олег. А вот интересно: выражение «безутешная вдова» обозначает женщину, которая не может утешиться, или вдову, которую просто некому утешить?

Нина. Больше тебя ничего не интересует?

Олег. Извини. Ты думаешь, это про Андрея… сказали?

Нина. Не знаю.

Олег. Ну и что ты будешь делать, если…

Нина. Плакать.

Олег. А потом?

Нина. Скорбеть.

Олег. А потом?

Нина. Жить воспоминаниями.

Олег. А потом?

Нина. Потом – отобью тебя у жены… Где она, кстати?

Олег. Наверху. Всю ночь не спала. Наверное, из-за полнолуния. Не отобьешь!

Нина. Отобью.

Олег. А ведь ты Андрея совсем не любила… не любишь… Ты его не любишь даже сильнее, чем не любила меня.

Нина. Ух, ты! Думаешь, взял бабский псевдоним и стал разбираться в женщинах?

Олег. Да, теперь кое-что понимаю. Есть женщины, которые никогда не пойдут в театр без мужчины, даже если им очень хочется посмотреть спектакль. А с мужчиной пойдут смотреть любую чепуху. Они же не смотреть идут, а показывать себя и своего мужчину. Ты такая!

Нина. Жаль, нет твоей жены, она бы записала… Дай воды!

Олег. Тебе плохо?

Нина. Хуже некуда. Допустим, Волчатов его не убил, а просто выгнал… На что мы будем жить? Мужик – как автомобиль: если начинает барахлить, от него нужно сразу избавляться. Потом будет поздно.

Олег. И пересаживаться в другой автомобиль, новый?

Нина. Или в старый, но надежный.

Олег. И после таких слов ты хочешь отбить меня у жены?

Нина. Боже, как будто мужей отбивают словами!

Олег. Нина, запомни: к прошлому возврата нет. Прошлая жизнь – это город детства, о котором можно вспоминать, мечтать, сожалеть, но в него уже никогда не вернешься… Разве что проездом. Черт, забыл блокнот!

Паркинсон. А вот и глазунья. Помните у Гомера?

Чтобы супруг после битвы ночной стал могучим как прежде, Утром глазунью в постель подавала ему Андромаха…

Олег. Что-то не помню.

Паркинсон расставляет тарелки. По лестнице спускается Даша. Отдает ключ от номера Паркинсону.

Паркинсон (вешая ключ на доску.) Только что передавали курортные новости. В городе опять стреляли…

Даша (хватаясь за стойку). В кого?

Паркинсон. В мужчину средних лет, спортивного телосложения…

Даша. Надо ехать. Надо скорее ехать в город!

Нина. Зачем? Что случилось – то случилось…

Даша. Как вы можете так спокойно об этом говорить?

Нина. Я всегда была к этому готова. Жена бизнесмена – как жена летчика-испытателя… Разница только в том, что в случае чего президент не выражает тебе соболезнование и почетный караул не палит в воздух. Зато плита на могиле раз в пять больше, чем у испытателя…

Паркинсон. Не волнуйтесь, личность убитого еще не установлена!

Олег (раздумчиво). Идиотское выражение – «личность убитого». Какая у убитого может быть личность? Смерть – это конец личности. Надо говорить – безличность убитого устанавливается… (Даше.) А почему ты не записываешь?

Даша. А почему я должна записывать разную чепуху?

Олег. Еще вчера ты так не думала!

Даша. Откуда ты знаешь, что я думала вчера?

Олег. Но ты говорила…

Даша. Мало ли, что я говорила… Потаскухи зарабатывают себе на жизнь телом, а жены – словами…

Нина. Браво, милочка! Но у вас такой вид, будто вдовой готовитесь стать вы, а не я.

Даша. Я не знаю… Но если бы такое случилось с моим мужем, я не сидела бы здесь…

Нина. Только не учить меня скорби. Не надо!

Паркинсон (Даше). Что бы вы хотели на завтрак? Омлет, кофе?

Даша. Нет, я не хочу есть. Я ничего не хочу…

Паркинсон. Тогда искупайтесь. Море утешает.

Даша. Да, конечно… Мне надо побыть одной.

Нина. Странное желание во время медового месяца.

Паркинсон. Прогуляйтесь по берегу до Сердоликового грота. Там купалась Афродита. Или вот еще хорошее развлечение: найдите плоский камень и пустите его по воде. Сколько раз камень подпрыгнет, столько в жизни у вас будет любовей. Недавно тут гостила одна пара. У него камень подпрыгнул восемь раз, а у нее – девять. Они были так довольны!

Даша. Я не умею бросать камни.

Олег. К обеду ты, надеюсь, вернешься?

Паркинсон. Не опаздывайте! Будет барашек по- боспорски и десерт «Сад Митридата».

Даша уходит

Нина. За такое поведение я бы на твоем месте ее наказала!

Олег. Как?

Нина. Подумай!

Олег. Я не возьму ее на презентацию в Палермо.

Нина. Это мелко. Хотя я с удовольствием слетала бы в Палермо.

Олег. Я обещал ей купить шубу из серебристой норки. Не куплю!

Нина. Это уже лучше! У женщин особое отношение к шубам. Когда мне дарят что-нибудь меховое, у меня возникает чувство, будто это не шуба, а шкура, которую мужчина содрал с себя заживо и сложил к моим ногам! Но по-настоящему женщину можно наказать только изменой!

Олег. Скажешь тоже! С кем? Здесь! Если только с Паркинсоном…

Нина. А со мной!

Олег. Да, действительно, я как-то не сообразил. Но какое же это наказание, если Даша о нем не узнает?

Нина. Глупый, это самое замечательное наказание. Мужчины – дураки, им обязательно надо, чтобы женщина узнала и взбесилась. Учись у женщин, ты же как-никак Ольга Чибисова! Самое большое наслаждение в воскресенье идти по улице под руку с благоверным и незаметно кивать тем, с кем ты ему мстила, мстила, мстила…

Олег. Какая ты мстительная! Ты и мне так же мстила?

Нина. Ну что ты! Тебе я была верна, как идиотка. Пошли!

Олег. А если она вдруг вернется?

Нина. Она не успеет. Мы же идем не любовью заниматься. Мы идем наказывать твою жену. Для этого и минуты хватит…

Олег. Как-то неловко. Твой муж…

Нина. Ты же сам сказал: нет ничего сексуальнее молодой красивой вдовы!

Олег. И потом у меня все-таки медовый месяц…

Нина. Ты писатель или кто? Разве в твоей писательской копилке есть случай, когда мужчина изменял своей новой жене со старой женой во время медового месяца?!

Олег. Нет.

Нина. Тогда пошли! В моем номере никто не помешает…

Олег (Паркинсону). Если вернется Даша, скажите, что я пошел… пошел прогуляться по берегу.

Паркинсон. В какую сторону?

Нина. Скажите, что он пошел налево…

Поднимаются в номер. Паркинсон загадочно смотрит им вслед, протирая стаканы. Появляется Андрей с чемоданчиком в руке.

Паркинсон. Вы все-таки живы?

Андрей. Не понял? Я бы давно вернулся, но у таксиста спустило колесо. А запаска оказалась дырявой.

Паркинсон. Вот всегда у нас так: если дороги хорошие, то запасного колеса нет.

Андрей. Где моя жена?

Паркинсон. Вам она очень нужна?

Андрей. Надо сказать ей, что все в порядке! Хотя какой там порядок… Волчатова убили.

Паркинсон. Что вы говорите!

Андрей. Прямо на моих глазах. (Вздыхает и хочет уйти.)

Паркинсон (не отпускает). Расскажите, как все было?

Андрей. Что именно?

Паркинсон. «Разборка». Так это, кажется, называется? Знаете, у меня довольно старомодные представления о таких вещах. Вот помнится, Ахилл забил стрелку Гектору под стенами Трои…

Андрей. Сам толком не знаю, как это случилось. Волчатов приехал кого-то разводить. Дал мне чемодан – подержать. И пошел. И все. Из автоматов – в лохмотья. А ведь он был чемпионом страны в полутяжелом весе. Всегда заканчивал бой нокаутом. Где моя жена? Она, наверное, очень волновалась…

Паркинсон. Места себе не находила. Нашла буквально только что.

Андрей. Пойду переоденусь. И в море, в море! Смыть с себя все это…

Паркинсон (хватая его за рукав). Выпейте кофе! А вот замечательный омлет с креветками…

Андрей. Отлично! Я проголодался. (Садится за стол, ест.) А где, ну… наши соседи? Даша и этот, как его – писатель…

Паркинсон. Господин писатель собирает материал для нового романа. А его супруга купается. Вон, видите – из воды выходит. Знаете, у нее, конечно, не такие пышные формы, как у вашей жены… Но какое изящество! Греки называли таких женщин тонколодыжными…

Андрей (мечтательно). А я и забыл уже, какая она! Вчера было темно…

Паркинсон. Что вы говорите?

Андрей. Так… Ничего… Переоденусь и тоже искупаюсь. (Встает.) Что у нас сегодня с морем?

Паркинсон. Отлично у нас сегодня с морем! А вот что у нас сегодня с долларом? Я собираюсь поменять крупную сумму. Хочу с вами посоветоваться как со специалистом…

Андрей. Знаете, господин Паркинсон, когда видишь смерть, как вот вас сейчас, на эту зелень проклятую потом даже смотреть не хочется…

Паркинсон. Ах, как вы правы! Из-за этой резаной бумаги отвратительно-зеленого цвета люди лишаются самого главного – солнца, моря, благодарного женского шепота…

Андрей. Точно!

Паркинсон. Тяжелая у вас жизнь.

Андрей. Надоело. Живут же люди как-то и без бизнеса!

Паркинсон. Без бизнеса люди и живут…

Андрей. Ладно, возьму плавки…

Паркинсон. Погодите! А как же обмен?

Андрей. Сколько вы хотите поменять?

Паркинсон. Вот… (Отсчитывает из кассы несколько бумажек.)

Андрей. Разве это крупная сумма!

Открывает кейс, полный долларов, берет несколько купюр и протягивает Паркинсону. Тот с изумлением смотрит на груду долларов.

Паркинсон. Боже! Сколько же это будет в серебряных тетрадрахмах?!

Андрей. А бес его знает.

Андрей решительно направляется к лестнице. Паркинсон хватается за голову. Вдруг появляется Даша. Увидев Андрея, замирает.

Даша. Я пробовала бросить камень, но он подпрыгнул всего один раз. Андрююша! (Бросается к нему.) Ты жив, жив! Слава, богу…

Андрей. Волчатова убили.

Даша. Я чуть с ума не сошла! Я думала, мы больше никогда не увидимся… Никогда!

Андрей (отстраняя ее). Но ты же вчера мне говорила…

Даша. Это было вчера! А сегодня все по-другому. По-другому! Потому что ты жив! Я не спала всю ночь…

Андрей. Конечно, я понимаю: медовый месяц…

Даша. Ничего ты не понимаешь. Господин Паркинсон, где мой муж?

Паркинсон. Гуляет.

Даша. В каком смысле?

Паркинсон. Вдоль берега. С вдовой господина Петрова.

Андрей. Не понял? С какой еще вдовой?

Паркинсон. С вашей. Мадам Петрова уже и не верила, что вы вернетесь. Поэтому сочла себя вдовой, а поскольку она пока еще не знает, что вы живы, то продолжает считать себя вдовой, и, таким образом, ваш супруг, мадам Сидорова, гуляет с вдовой господина Петрова. Вдоль берега.

Даша. Вот и хорошо, что вдоль берега. Дайте ключ!

Паркинсон. Пожалуйста! Но вы хорошо обдумали этот шаг?

Даша. Я не могу думать сейчас… (Шепчет Андрею.) Приходи через две минуты… Незаметно.

Даша поднимается по лестнице. Андрей смотрит на часы.

Паркинсон. Я бы посоветовал вам вложить деньги в недвижимость.

Андрей. Угу.

Паркинсон. Тут недалеко продается очень миленькая вилла.

Андрей. Угу.

Паркинсон. Садитесь в автомобиль и через пять минут вы там.

Андрей. Через две минуты

Паркинсон. Нет, через пять…

Андрей. Через две минуты. Незаметно!

Забыв чемоданчик в рецепции, с грохотом взлетает по лестнице.

Паркинсон (глядя ему вслед). О Афродита, соединяющая!

Картина вторая

Сцена представляет собой два номера, разделенные перегородкой. Шторы плотно задернуты. Темно. В одном из номеров зажигается свет. В постели Нина и Олег. По всему видно, что любовь только закончилась.

Нина. Ну и как?

Олег. Странное ощущение! Словно через несколько лет вернулся в город, где когда-то жил. Идешь по улице и вспоминаешь: вот пожарная каланча, вот школа, вот деревья… А главное – запахи, их никогда не забываешь. И все-таки город уже другой…

Нина. Лучше или хуже?

Олег. Другой. Как говорили древние, нельзя дважды войти в одну и ту же женщину, ибо женщина, ложащаяся с тобой, и женщина, встающая от тебя, это две разные женщины…

Нина. Записать?

Олег. Запиши.

Нина (берет с тумбочки блокнот, пишет). «…разные женщины». Кстати, у твоей жены плохой почерк.

Олег. Не надо. Даша очень хорошая! Ты знаешь, мне кажется, она уже достаточно наказана. Я, пожалуй, пойду. А то как-то неудобно получается…

Нина. Иди, если хочешь, чтобы она испортила тебе жизнь.

Олег. Почему она должна испортить мне жизнь?

Нина. Потому что она тебе не подходит. Тебе нужна другая женщина.

Олег. Чем же она мне не подходит?

Нина. Всем! Дорогой мой, запомни, существует два типа женщин. Одни должны мужа уважать, а другие – унижать. И есть два типа мужчин. Одним нужно, чтобы жена их уважала, а другим, чтобы унижала… Так вот ты, милая моя Ольга Чибисова, женился на женщине, которой нужно мужа уважать…

Олег. Конечно. А как же иначе?

Нина. Боже, какой глупый! Ты же не выдержишь этого уважения. Уважению нужно соответствовать. Это примерно как если всегда ходить в белом костюме: ни присесть, ни облокотиться, ни прислониться. Где в таком случае ты будешь брать материал для книг? Твоя писательская копилка опустеет. Ты знаешь, сколько талантов убил счастливый брак с порядочной женщиной?

Олег. Прекрати! Даша – женщина, которую я ждал всю жизнь.

Нина. Она говорила тебе, что дамские романы это, конечно, хорошо, но пора бы засесть и за серьезную прозу?

Олег. Говорила.

Нина. Я бы никогда не сказала. Она тебе говорила, что в таком случае готова смириться с тем, что у вас будет гораздо меньше денег?

Олег. Говорила.

Нина. Я бы никогда не сказала. Она тебе говорила, что ей не очень-то ловко быть женой Ольги Чибисовой?

Олег. Намекала.

Нина. И ты это терпел?

Олег. Терпел.

Нина. Бедненький!

Олег. Ну, знаешь. От тебя, когда мы жили вместе, я вообще не слышал доброго слова. Кто говорил, что я графоман?

Нина. Я.

Олег. Кто говорил, что я себе на носки не зарабатываю?

Нина. Я.

Олег. Кто говорил, что в постели от меня пользы меньше, чем от большой резиновой грелки?

Нина. Я говорила. Я! Так накажи меня за это. Накажи прямо сейчас!

Набрасывается на него. Гаснет свет. И тут же зажигается в другом номере. Даша и Андрей лежат в постели. По всему видно, что любовь только что закончилась.

Даша. Ты слышишь?

Андрей. Что?

Даша. Кто-то стонет.

Андрей. Это чайки кричат. Тебе было хорошо?

Даша. Мне всегда с тобой было хорошо. Даже если ты просто смотрел на меня. А помнишь, как ты удивился, что у меня до тебя никого не было?

Андрей. Помню.

Даша. А помнишь, что ты сказал?

Андрей. Нет.

Даша. Ты сказал, что последнюю девушку в 36-м году задавил трамвай…

Андрей. У нас во дворе мужики так шутили. Это я тогда от растерянности. Глупо, правда?

Даша. Ужасно глупо.

Андрей. Я дурак. Мне нужно было сразу приползти к тебе на коленях. Ты бы простила меня?

Даша. Простила! Любовь наполовину состоит из прощения…

Андрей. Ты знаешь, я все эти годы жил как-то не так. И все время тебя вспоминал, разговаривал с тобой. Первое время даже забывался и по селектору тебя вызывал, а в кабинет входила другая… Сначала одна, потом другая…

Даша. У тебя с ними что-нибудь было?

Андрей. Ничего особенного. Я пошел к тебе на квартиру, а мне сказали: ты уехала, и передали твою записку: «Прощай…»

Даша. «…Не ищи меня. Это бесполезно». А почему ты меня не искал?

Андрей. Но ты же сама написала…

Даша. Мало ли что я написала? Если бы я не хотела, чтобы ты меня искал, разве бы я оставила записку? А соседка сказала тебе, что я уехала к маме?

Андрей. Да, по секрету. За сто долларов.

Даша. Это я ее просила.

Андрей. Ты?

Даша. Я.

Андрей. Че-ерт! Не сообразил… Если у меня будет сын, ни за что не разрешу ему заниматься боксом.

Даша. Я тоже. Знаешь, была осень. Теплая осень. Я сидела в нашем саду под облетающими яблонями, смотрела на калитку и все ждала, ждала, ждала тебя. Я была уверена, что ты обязательно придешь. Я даже пса на всякий случай привязывала. У нас очень злой пес. Я сидела и говорила ему: «Потерпи, потрепи, скоро придет папа!»

Андрей. Кому ты говорила?

Даша. Ему. Он был еще внутри меня, но он ждал тебя вместе со мной…

Андрей. Кто?

Даша. Помнишь, после нашего самого первого раза я говорила тебе, что у нас будет ребенок? А ты еще не поверил, сказал, что вот так сразу нельзя определить. Когда любишь, можно все!

Андрей. Не понял…

Даша. Он родился через восемь месяцев после того, как мы расстались…

Андрей. Понял!

Даша. Он весил четыре девятьсот. И врач сказал, что давно не видел такого здоровячка.

Андрей. У меня сын!

Даша. Я назвала его Николаем.

Андрей. Моего сына зовут Николай.

Даша. Но мы с мамой называем его Николашей…

Андрей (обнимает Дашу). Моего сына зовут Николаша!

Даша. Что ты делаешь?

Андрей. Хочу дочь!

Гаснет свет. И тут же зажигается в соседнем номере.

Олег. Ты ничего не слышишь? Скрип…

Нина. Не волнуйся, это маршал Трухачевский ищет свой чемодан… Тебе нужно развестись!

Олег. С какой стати? Мы неделю назад поженились.

Нина. Ну и что? Чем ближе развод к свадьбе, тем меньше проблем. У нее, кажется, еще и ребенок?

Олег. Я его усыновлю.

Нина. Дурачок, жениться на женщине с ребенком – это то же самое, что жениться на другом мужчине.

Олег. Что?! Ты это все нарочно мне говоришь.

Нина. Конечно, нарочно, чтобы ты из своих чибисовых фантазий вернулся в реальный мир. Ты представляешь, папочка, что такое растить чужого сына?

Олег. А что в этом страшного?

Нина. Ничего. Просто рядом с тобой поселится маленький зверек, который, вырастая, будет все больше напоминать своего отца: те же глаза, голос, руки, брови… Кстати, где отец?

Олег. Погиб.

Нина. Ну, конечно. Случайные отцы почему-то непременно гибнут… Знаешь, у насекомых самки после спаривания иногда съедают своих возлюбленных. Может быть, твоя жена его съела?

Олег. Фу! Что ты такое говоришь!

Нина. Я знаю, что говорю. И чем больше он будет походить на своего отца, тем смертельней будет ненавидеть тебя за то, что ты не его отец. А она, глядя на вас, измучится, выбирая между тобой и сыном, так похожим на мужчину, который был до тебя и которого она любила больше тебя… Ты уверен, что она сделает этот выбор в твою пользу?

Олег. Прекрати!

Нина. Запомни: среди бытовых преступлений на первом месте убийства отчимов…

Олег (истерично). Прекрати-и!

Нина. Хорошо, прекращаю. Знаешь, о чем я по-настоящему жалею?

Олег. О чем?

Нина. О том, что не родила ребенка. У тебя был бы сейчас свой, настоящий сын, который, вырастая, все больше и больше напоминал бы отца. Тебя! А я бы смотрела на вас и узнавала в нем – тебя, а в тебе – его. Наверное, это и есть женское счастье!

Олег. Почему же ты не родила?

Нина. Сама не знаю… Это все Лерка: «Брось его – он неудачник, брось его – он павлин без хвоста…» А когда она узнала, что я залетела, все уши мне прожужжала: «Не смей рожать! Это тебя привяжет навсегда!» Я теперь думаю: она просто мне завидовала…

Олег. Догадалась наконец-то! Ладно, дело прошлое: она мне даже в любви объяснялась. Сама.

Нина. Вот гадина! Ты с ней спал?

Олег. Только один раз.

Нина. Когда я легла на аборт?

Олег. Да.

Нина. Какой же ты подлец!

Олег. Прости.

Нина. Простить? Никогда. Ты будешь за это чудовищно наказан!

Олег. Я, пожалуй, все-таки пойду. Паркинсон может что-нибудь не то подумать…

Нина. Лежать!

Гаснет свет. И зажигается в другом номере и Андрей рассматривают фотокарточку.

Андрей. А рот у него твой.

Даша. Зато глаза и волосы твои. И походка. Такая же вразвалочку, как у медвежонка.

Андрей. Ну почему ты мне ничего не сказала?

Даша. Сначала я страшно обиделась, что ты меня не разыскал. А потом я подумала: вот приду к тебе с Николашей. Прощу тебя. Мы станем жить вместе. И что он увидит? Отца, которым помыкает Волчатов? Кем вырастет мой сын? Этот бандит сломал тебя. Он сломал бы и нашего сына… Нет!

Андрей. Хочешь я расскажу, как познакомился с Волчатовым?

Даша. Да.

Андрей. Мне было пятнадцать. Мы дрались с пацанами из другого микрорайона. У них своя территория. У нас – своя. Заходить в чужие дворы нельзя. Покалечат! А я тогда в первый раз влюбился. В одноклассницу…

Даша. Она была красивая?

Андрей. Наверное. Я проводил ее домой и так замечтался, что пошел через чужой двор. Их было человек восемь. Убить бы, конечно, не убили, но изувечили бы… И тут появился Волчатов. В черной куртке. Он их даже не бил – сшибал одни ударом, как кегли. Потом поднял меня, улыбнулся и сказал: «Мужчина должен уметь драться!» И дал адрес спортшколы, где работал…

Даша. Почему ты мне об этом никогда не рассказывал?

Андрей. Не знаю. Сначала я мечтал стать чемпионом. Мне даже снилось, я стою на пьедестале, слушаю гимн и от гордости плачу. Я просыпался в слезах. Но потом, оказалось, у меня нечемпионский характер.

Даша. Это неправда!

Андрей. Это правда. И я решил стать тренером. Хорошим тренером. Кто-то ведь должен растить чемпионов. И Волчатов одобрил, даже помог мне поступить в институт. А потом, через несколько лет, пришел и сказал: нечего возиться с этими сопленышами, нужно настоящее дело делать. Он очень изменился после тюрьмы.

Даша. А за что его?

Андрей. Ни за что. Заступился за кого-то на улице и покалечил двух хулиганов. А в суде даже разбираться не стали. После этого он стал другим человеком. Он говорил, что уметь драться – это уметь жить!

Даша. Уметь жить – это совсем другое. Уметь жить – это значит быть в согласии с тем хорошим человеком, который внутри тебя. Понимаешь? Нельзя жить и все время чувствовать, как этот хороший человек говорит тебе: «Подлец! Вор!..» А потом он просто бросает тебя, и в душе поселяется мерзость, которая, когда ты совершаешь что-то доброе, твердит: «Дурак, ты не умеешь жить! Все вокруг воры и обманщики…» Это – смерть…

Андрей. Я всегда хотел вернуться в спортшколу, набрать хороших пацанов и научить их честно драться. Но я понимал – Волчатов не отпустит…

Даша. Волчатов умер. Или он уже внутри тебя?

Андрей. Нет.

Даша. Ты уверен?

Андрей. Да, уверен.

Даша. И ты готов жить бедно, но честно?

Андрей. Бедно? С тобой – готов! (Снимает трубку.) Господин Паркинсон, как там мой чемоданчик, цел? Хорошо. Когда придет такси – позвоните! (Вешает трубку.) Собирайся!

Даша. Куда?

Андрей. Домой.

Даша. А если я не хочу?

Андрей. Хочешь.

Даша. Да, хочу, хочу, хочу! Но мы должны сказать правду твоей жене. Нельзя начинать новую жизнь со лжи!

Андрей. А со скандала – можно? Такое начнется! Она считает себя вдовой. Вот и пусть считает… С ней лучше разговаривать через адвоката. Мне надо взять вещи.

Андрей встает, отпирает боковую дверь и входит в полутемный номер. Шарит.

Андрей. Где же мой чемодан?

Нина (в ужасе). Маршал Трухачевский!

Олег. Не может быть!

Нина. Он! Чемодан ищет!

Олег. Да ты что? (Ищет очки.) Погоди, я должен увидеть. Никогда не видел призраков!

Нина. Надо отдернуть штору – призраки боятся дневного света!

Нагишом вскакивает, отдергивает. В номере становится светло и очевидно.

Андрей (увидев их). Не понял…

Нина. Ты?

Андрей. Я.

Нина. Живой?

Андрей. Нет, вернулся с того света спросить, чем вы тут занимаетесь?

Олег снимает очки и прячется под одеялом.

Нина. Это трудно объяснить… Понимаешь, по радио передали… Я подумала… А тут Олег зашел… С соболезнованиями… Стал меня успокаивать…

Андрей. Успокоил?

Нина. Немного…

Андрей молча берет чемодан, оглядывается.

Андрей. Где мое подводное ружье?

Нина. Зачем?

Андрей. Сейчас узнаешь!

Нина. Убийца… Научился у Волчатова! Олег, он хочет тебя убить!

Олег (из-под одеяла). А по-моему, он хочет убить тебя.

Нина. Хорошо – он хочет убить нас. Тебе легче от этого? Надо кричать! Звать на помощь!

Олег, Нина (хором). Спасите! Убивают!

На крик вбегает Даша. Смотрит с удивлением.

Даша (мужу). Эх, ты, а говорил, твой изменный фонд исчерпан.

Олег. Теперь уж точно исчерпан… Совершенно идиотская ситуация. Меня еще никогда не заставала жена. Ощущение, как будто украл в «Макдоналдсе» «Биг-Мак», а тебя поймали…

Даша. Записать?

Олег. Я все тебе объясню.

Даша. Не надо. Я уезжаю.

Олег. Почему? Из-за нее? Подожди! Дело в том, что Нина – моя бывшая жена…

Андрей (находит ружье). Тогда другое дело!

Даша. Зачем же было притворяться? Я все поняла бы…

Олег. Я стеснялся. В общем, мы разговорились, вспомнили прошлое…

Даша. Я рада за вас.

Олег. Это больше не повторится! Я окончательно убедился, что ты лучшая женщина во всех смыслах!

Нина (придя в себя). Неужели? А сами-то вы, голубки, что в номере делали?

Андрей. Давай сейчас не будем…

Нина. Нет уж, давай сейчас!

Андрей. Я тороплюсь.

Даша. Погоди, Андрюша! Надо всегда говорить правду. Мы с Андреем любим друг друга.

Олег (выскакивая из-под одеяла). Ты! Ну ладно еще – я… Но ты! С незнакомым. На второй день. А говорила, что для тебя нелюбимый мужчина – это бесполый прохожий. Ничего себе бесполый прохожий!

Нина. Теперь ты понял, что я права?

Даша. Мы любим друг друга четыре года. С тех пор, как я работала у Андрея…

Нина. Так это, значит, про тебя мне рассказывали?

Даша. Про меня. Я думала, это прошло… Я даже Николашке сказала, что его отец погиб…

Олег. В горячей точке?

Даша. Да.

Олег. Комедия… Ну почему я не пишу комедий?

Нина. В самом деле – почему? За них хорошо платят.

Олег. А я еще хотел усыновить твоего ребенка. Хотел стать ему отцом!

Нина. Не надо никого усыновлять. Я тебе рожу настоящего ребенка!

Олег. Роди его себе. (Даше.) Ну чем он лучше меня? Допустим, у него нет живота и есть бицепсы. Но он же тупой! И рожа неандертальца.

Андрей медленно подходит и замахивается правой рукой. Олег в испуге закрывает лицо и, получив левый апперкот, падает на пол.

Олег. Бей! Отбил жену – теперь почки отбей.

Даша. Не трогай его!

Олег с трудом поднимается.

Олег. Ах, какие мы благородные! Ты врешь. Ты нарочно все придумала, чтобы оправдаться. Нимфоманка! Дай фотографию сына! Немедленно! (Вырывает из ее рук снимок, сравнивает с Андреем.) Нет, совсем не похож. Только глаза такие же наглые… А нос мой и улыбка моя…

Нина (берет карточку). Улыбка твоя, а ребенок его. Дураку видно. Все ясно. (Андрею.) Поздравляю, муженек! Я жалею только об одном…

Андрей. О чем?

Нина. О том, что не успела прописаться в твою квартиру. Делиться будем так: расходы в суде твои, джип – мой…

Андрей. Договорились.

Входит Паркинсон. В руках у него чемоданчик.

Паркинсон (Андрею). Приехало такси. Вот ваши деньги. Все цело. Доллар к доллару.

Андрей. Спасибо.

Нина. Какие такие деньги?

Андрей. Мои деньги.

Нина. Что значит – «мои деньги»? Я пока еще твоя жена – и деньги у нас общие. Сколько там?

Андрей. Не знаю. Около миллиона.

Нина. Он не знает, Рокфеллер! Дайте сюда! (Вырывает чемоданчик у Паркинсона, открывает, присвистывает.) Откуда столько зелени?

Андрей. Это все, что осталось от Волчатова.

Нина. Немало осталось. По закону половина – моя.

Андрей. По какому закону?

Нина. Все совместно нажитое имущество принадлежит супругам в равных долях. Перед свадьбой, дорогой, нужно читать не пособия по сексуальной гармонии, а брачное законодательство. Сам отдашь или будем судиться?

Андрей достает калькулятор, потом обреченно машет рукой.

Андрей. Ладно, полмиллиона можешь забрать.

Нина. Хорошо. Кроме того, за нанесенный моральный ущерб я хочу получить компенсацию в размере двадцати пяти процентов от общей суммы. Двести пятьдесят тысяч.

Андрей. Не понял. Какой еще моральный ущерб?

Нина. Обыкновенный. Во-первых, ты изменил мне буквально на моих глазах…

Андрей. А ты?!

Нина. Я… я на это пошла, будучи фактически вдовой. К тому же Олег был раньше моим законным мужем. А ты… ты с какой-то секретаршей…

Андрей (потрясая подводным ружьем). Убью!

Нина. Сядешь, как Волчатов. Во-вторых, вступая в брак, ты скрыл, что у тебя ребенок. Это аморально.

Андрей. Я не знал…

Нина. Не знать о существовании собственного ребенка вдвойне аморально. Могу потребовать еще пятьдесят процентов от общей суммы. Но я не грабительница. Двадцать пять процентов. Еще двести пятьдесят тысяч. И мы в расчете.

Андрей (тычет пальцем в калькулятор). А мне?

Нина. А тебе нужно серьезнее относиться к выбору секретарш, дорогой! Найми кадрового психолога. Шагай в ногу со временем!

Андрей. В ногу со временем? Понял… (Выхватывает у нее чемоданчик, угрожая подводным ружьем.) Ты не получишь ни копейки, аферистка!

Нина. Придется вызвать милицию. Паркинсон, звоните! Здесь вооруженный грабеж!

Паркинсон. Пока я вижу только слишком нервное обсуждение семейного бюджета.

Даша. Андрей, прошу, тебя отдай, не спорь с ней!

Андрей. А что она, вообще…

Даша. Отдай!

Андрей. Не отдам. Мои деньги! Знаешь, сколько я от Волчатова натерпелся?

Даша. Тогда я ухожу. У тебя и в самом деле не чемпионский характер. Твоему сыну гордиться некем!

Андрей. Стой! (Нине.) Бери половину!

Нина. Значит, хочешь, чтобы в отделе по борьбе с оргпреступностью узнали, что Волчатова убил ты?

Андрей. Я не убивал! Я вообще ничего не знал…

Нина. Докажи! Я-то тебе верю. Но следователи ужасно недоверчивые люди. У них план, текучка…

Андрей. Шантажистка! Я тебя убью!

Наводит подводное ружье

Нина. Отлично! Меня ты хотел устранить как свидетеля. Все видели? Паркинсон, звоните! Здесь покушение на убийство!

Паркинсон. Пока я вижу только обычную семейную ссору.

Нина. Скоро увидите обычный труп жены, пронзенной, как ставрида! Тупой грек!

Даша. Андрей, успокойся! Давай отойдем, я хочу тебе кое-что сказать…

Андрей. Что?

Пока они разговаривают, Нина быстро одевается. Олег ей помогает.

Даша (тихо). У нас с тобой будет ребенок!

Андрей. Уже? Откуда ты знаешь?

Даша. Чувствую.

Андрей. А разве можно?

Даша. Когда любишь, можно все! Ты забыл, как было с Николашкой?

Андрей. Нет, я помню…

Даша. Отдай ей эти деньги. Они грязные и принесут нам только несчастья. Нам и нашим детям. Отдай, прошу тебя!

Андрей. Нет.

Даша. Тогда я уеду одна. И мой адрес ты не купишь за все эти поганые доллары!

Андрей (разбивает калькулятор). Бери, воровка!

Нина. Ты выучился считать в уме?

Андрей. Бери, пока я не убил тебя!

Нина. Ну, если ты настаиваешь. Такси еще ждет?

Паркинсон. Ждет.

Олег. Нина, погоди, я с тобой… (Одевается.)

Нина. Ты? Зачем ты мне нужен? Теперь я все буду покупать себе только в дорогих магазинах. Очень дорогих!

Паркинсон. Я вас провожу.

Хочет взять чемоданчик, но Нина указывает на тяжелую сумку. Уходят.

Даша (бросается Андрею на шею). Ты правильно сделал. У тебя чемпионский характер! Я тебя очень люблю!

Олег (жалобно). А я? А мне что теперь делать?

Даша. Сочинять книги. Твоя писательская копилка, надеюсь, полна? Разве ты смог бы придумать все то, что с нами произошло?

Даша скрывается в своем номере, чтобы собрать вещи. Возвращается Паркинсон.

Паркинсон. Я вызвал еще одно таКси. Правильно?

Андрей. Правильно.

Паркинсон. Надбавку за испытание любви платить будете?

Андрей. Буду!

Паркинсон. Ваша жена… то есть ваша… Ну, в общем, она перед отъездом выпила шампанского. Счет, сказала, отдать вам…

Андрей. Буду… (Расплачивается, подходит к Олегу.) Ладно, давай прощаться. (Обнимает его) Не чужие все-таки! И запомни, от удара в корпус надо защищаться вот так, а не так… (Показывает.)

Даша (входит). Я готова.

Андрей. Присядем на дорожку.

Все садятся. Андрей и Паркинсон, подхватив вещи, выходят. Даша на мгновение задерживается, подходит к Олегу и целует.

Даша. Прощай!

Олег. Это окончательно?

Даша. Окончательно. Из квартиры я выпишусь. Не волнуйся.

Олег. Ты меня ни капельки больше не любишь?

Даша. Ну как можно не любить Ольгу Чибисову?!

Олег. Скажи, ты уходишь к нему, чтобы у Николашки был родной отец?

Даша. Это уже не важно. Но тебя, Оленька, я никогда не забуду!

Олег. Почему?

Даша. Ты ни за что не догадаешься, почему…

Целует его и уходит.

Олег. А что тут догадываться! Женщина может забыть, каким человеком был ее муж. Но каким он был мужчиной, она не забывает никогда! Где моя записная книжка?

Картина третья

Вечер. Холл отеля. Олег сидит с пивом. Паркинсон роется в бумагах.

Олег. Сегодня я видел в море огромную синюю медузу. Она напоминала человеческий мозг. И знаете, о чем я подумал?

Паркинсон. О чем?

Олег. О том, что через много тысяч лет эволюции человек превратится в мозг, просто в мозг. И эти, извините за прямоту, мозги будут, как медузы, плавать в океане, разговаривая с помощью импульсов и размножаясь почкованием. И только ночью, покачиваясь в черной глубине, они будут иногда видеть древние сны. Им будет казаться, что они странные существа с ногами, с руками, с волосами, с желаниями, со страстями… И они будут вспоминать, как, плача от счастья, сплетались в тугой узел желания и любви…

Паркинсон. Обязательно запишите!

Олег. Пойду за блокнотом…

Олег начинает подниматься по лестнице. Паркинсон включает радио.

Голос диктора. …Сегодня в аэропорту при попытке вывезти за границу крупную сумму фальшивых долларов арестована молодая женщина. В интересах следствия имя задержанной пока не разглашается…

Олег и Паркинсон значительно смотрят друг на друга. Олег скрывается в номере. Входят молодожены с вещами. Она одета с изысканной строгостью. На нем пробковый колониальный шлем.

Тараканушкин. А вот и мы! Я все боялся опоздать к ужину.

Паркинсон. Простите, вы заказывали номер?

Тараканушкин. Ну, конечно, моя фамилия – Тараканушкин.

Паркинсон. Ах, вы – супруги Тараканушкины!

Тараканушкины. Нет, Тараканушкин – это я. А жена у меня – Иванова. Она почему-то не захотела взять мою фамилию. Может, передумаешь, дорогая?

Иванова. Не передумаю, дорогой!

Тараканушкин. Разрешите ключик от номера. Хочется отдохнуть с дороги.

Паркинсон. Здравствуйте, здравствуйте, дорогие мои! Сердечно рад приветствовать вас в отеле «Медовый месяц». Моя фамилия Паркинсон. Что означает…

Тараканушкин. Да, я знаю. Руки вытяните! Нормально. Болезнь Паркинсона возникает в результате поражения подкорковых узлов головного мозга. Сколько вам лет?

Паркинсон. Трудно сказать…

Тараканушкин. Атеросклероз. Ключ дайте!

Паркинсон. Паспорта, пожалуйста! (Берет у них паспорта, исследует, смотрит на Иванову.) У вас редкое имя – Калерия. Штампы ЗАГСА. Все в порядке…

Тараканушкин. А что, обманывают?

Паркинсон. Бывает. Но чаще обманываются… Заполните пока анкету заезжающих, а я оформлю договор и расскажу вам о нашем отеле.

Тараканушкин. Не надо. Вы мне высылали проспект, я прочитал и очень хотел бы взглянуть на грудь Афродиты…

Иванова. Зачем? Тебе моей мало?

Тараканушкин. Милая, ты же знаешь, я не могу пройти мимо женской груди. Это профессиональное.

Портье сочувственно смотрит на новобрачную и торжественно достает из сейфа шелковую подушечку с грудью.

Паркинсон. Вот она – грудь Афродиты Таврикийской. Есть такое поверье: если прикоснуться к ней правым безымянным пальцем…

Тараканушкин. Хм, левая грудь…

Паркинсон. Левая? Вы уверены? Вы археолог?

На лестнице появляется Олег с блокнотом. Увидев Калерию, замирает, изумленный.

Тараканушкин. Нет, я врач-маммолог и левую грудь от правой отличу с закрытыми глазами. Та-ак… Молочная железа явно не кормившей женщины. Можно пальпировать?

Паркинсон. Что?

Тараканушкин. Пощупать.

Паркинсон. Пожалуйста.

Тараканушкин. Та-ак. Уплотнений, новообразований, узелков не наблюдается. Идеальная грудь! Божественная! Калерия, хочешь потрогать?

Калерия. Нет.

Тараканушкин. Ну потрогай, я тебя прошу!

Калерия (сопротивляясь). Нет, я не хочу! Не хочу!

Олег, не отрывая взгляд от Калерии, спускается вниз.

Тараканушкин. Ну, в чем дело? Что за капризы?

Хватает ее руку и прижимает к мраморному осколку. Гаснет свет. В темноте раздаются голоса.

Калерия. Пусти меня! Что ты делаешь?

Тараканушкин. Ничего я не делаю…

Калерия. Я тебя ударю!

Олег. Ударь!

Слышен звук пощечины.

Тараканушкин. За что?

Паркинсон. Не волнуйтесь, господа! Подстанция у нас старенькая. Иногда гаснет свет. Сейчас снова загорится. Лучше не двигайтесь, а то можно свалить пальму или удариться о перила…

Загорается свет. Немая сцена. Занавес.

Конец

1997 год

Хомо эректус, или Обмен женами

Комедия для взрослых

Действующие лица:

Мужья:

Игорь Кошельков

Сергей Гранкин

Антон Григорьевич Говоров

Василий Борцов

Николай Егорович

Жены:

Маша

Лepa

Кси

Ирина Марковна

Дети:

Дима

Катя

Первое действие

Квартира Кошельковых. Большая и дорого отделанная. Все готово к приему гостей. Маша, в халатике, раскладывает на столе приборы. Звонит телефон. Маша снимает трубку. Позже с улицы входит Игорь.

Маша. Алло! Ты?! (Озираясь.) Я же сказала, сюда не звони! Что значит – почему? Потому… Нет, сегодня не приеду. Завтра. У нас гости… Да, обещала, а теперь не могу… Ты тоже обещал!.. Обещал!.. Нет! Завтра, говорю тебе, завтра… (Входит Игорь. Маша замечает и продолжает разговор совершенно другим тоном.) Завтра внесем плату. Извините, что задержали! Всего доброго! (Вешает трубку, поворачивается к мужу.) Я думала, ты не успеешь…

Игорь. «Мерин» – все-таки «мерин!» Птица! За полчаса из Мытищ долетел. Кто звонил?

Маша. Из «Бичклаба». Ты забыл оплатить мой абонемент.

Игорь. Из «Сукина клуба»? Странно… Сегодня как бы праздник!

Маша. Они по праздникам работают. Как и ты, милый!

Игорь. Таскаешься в этот клуб каждый божий день – и никакого толка. Даже-даже!

Маша. Почему никакого? Я похудела на два килограмма.

Игорь. Значит, каждый твой грамм стоит мне десять долларов! (Хлопает ее по заду.) А почему ты еще в халате?

Маша (насмешливо). Раздеться?

Игорь. Успеешь! Мухой – переодеваться! Сейчас гости придут.

Маша. Не хочу я твоих гостей!

Игорь (угрожающе). Что-о? Что ты сказала?

Маша. Не хо-чу!

Входит Ирина Марковна. Игорь изображает радушие.

Ирина Марковна. Машенька, утку я поставила в духовку. Смотри не проворонь!

Маша. Не волнуйся, мама!

Ирина Марковна. Ну конечно, не волнуйся! А что ты натворила в прошлый раз с бараньей ногой?!

Маша. Я не виновата. Эта новая духовка просто какой-то крематорий!

Игорь. Сериалы надо меньше смотреть и по тренажерным залам шляться! Даже-даже…

Маша. Кошельков, не вмешивайся в мою личную жизнь! Имею я право на отдых?

Игорь. От чего ты устала? Ты же ничего не делаешь! Ирина Марковна, вы бы зашли в нашу ванную! Знаете, сколько там грязного белья?

Маша. А теперь еще больше будет. Я в прачки не нанималась!

Игорь. А в матери ты нанималась? Ты когда в последний раз в лицее была?

Маша. У ребенка, кажется, был отец.

Игорь. Что значит «кажется» и что значит «был»?

Маша. Догадайся с трех раз!

Игорь (угрожающе). А если с одного раза?

Ирина Марковна. Погодите! Что там в лицее? Что случилось?

Игорь. Обматерил учительницу. Хотели выгнать. Пришлось как бы благотворительный взнос делать. Раньше «взятка» называлось, а теперь – благотворительный взнос! Даже-даже…

Ирина Марковна. Дима – учительницу? Матом! Откуда? Он и на улице-то не бывает. Всюду на машине возят.

Маша. Мама, просто Димочка иногда слышит, как папа разговаривает по телефону с партнерами.

Игорь. Ну конечно, я виноват!

Маша. А кто?

Игорь. А ты не боишься, что все это мне надоест?!

Маша. Умираю от страха!

Ирина Марковна. Дети, не ссорьтесь!

Маша. А что он придирается?

Игорь. Не придираюсь, а требую порядка в доме.

Маша. На себя посмотри!

Игорь. Ирина Марковна, она меня как бы доведет!

Маша. По телевизору сказали, что люди, постоянно употребляющие «как бы», страдают комплексом неполноценности. Дебилы, короче.

Игорь. Ирина Марковна!

Ирина Марковна. Машка, заткнись! (Отводит зятя в сторону.) Ничего, Игорек, у вас просто кризис семейной жизни. Так бывает. Я тоже иногда начинаю Николая Егоровича просто ненавидеть. Все в нем бесит – как ест, как ходит, как говорит… Хочется задушить во сне!

Игорь. Как вы все правильно рассказываете!

Ирина Марковна. …А потом просыпаюсь утром: солнышко в окошке, тапочки, его и мои, на коврике – рядком… И все ему прощаю.

Игорь. Какие еще тапочки?

Ирина Марковна. Обыкновенные. Домашние. Запомни, Игорек, что бы ни случилось в семейной жизни, тапочки всегда должны стоять рядом… Ай, забыла утку вином полить!

Убегает на кухню. Игорь возвращается к жене.

Игорь. Переодевайся!

Маша. Не буду.

Игорь. Значит, ты не хочешь спасти нашу семью?

Маша. Не хочу!

Игорь. Или ты переоденешься, или…

Маша. Что – или? Что ты меня пугаешь своими «или»? Я тебя не боюсь!

Игорь. Ты типа оборзела?

Маша. Я типа обиделась.

Игорь. На что – на правду?

Маша. На хамство. Зачем ты… при маме?

Игорь. А то она не видит!

Маша. Видит. И каким ты домой приползаешь в два часа ночи, тоже видит…

Игорь. У меня переговоры.

Маша. В ресторанах?

Игорь. А где же еще! В подворотне, что ли?

Маша. Ты на переговорах французские духи хлебаешь?

Игорь. Только не изображай ревность! Даже-даже…

Маша. Это не ревность, а брезгливость.

Игорь. И поэтому ты спишь теперь отдельно?

Маша. Господи, неужели наконец заметил? Мама давно уже заметила.

Игорь. Очень у тебя мама наблюдательная.

Маша. А папа сказал, что ты…

Игорь. Мог бы и помолчать за мои деньги! Каким я был идиотом, когда согласился взять их к нам!

Маша. Кошельков, ты стал совсем как скупердяй Дональд из «Купленной страсти».

Игорь. Не смотрел.

Маша. Зря.

Игорь. Переоденешься?

Маша. Ни за что!

Игорь. Еще как переоденешься!

Маша. Пошел ты!

Игорь. Что?

Игорь бьет ее по щеке. Эту сцену застает вернувшаяся с кухни теща. Качает головой, наблюдает.

Маша (держась за щеку). Скотина! Я тебе этого никогда не прошу!

Игорь. Переоденешься?

Маша. Нет!

Игорь угрожающе надвигается.

Ирина Марковна (бодро обнаруживая себя). Марья, осетрину сама порежешь! А то заветрится…

Игорь (отпрянув от жены, раздраженно). Порежем, Ирина Марковна, все мы сами порежем! Николай Егорыч собрался?

Ирина Марковна. Почти. Никак галстук не выберет…

Маша. Мама, вы никуда не пойдете!

Ирина Марковна. Марья, помолчи!

Входит Николай Егорович.

Николай Егорович (в руках у него галстук-бабочка). Ир, а может, бабочку?

Ирина Марковна. Стрекозу! Отставить! Ты не миллионер и не официант.

Николай Егорович (смущенно озираясь). Согласно запахам будет пир? (Дочери.) Ты чего за щеку держишься?

Ирина Марковна. У нее зуб болит…

Николай Егорович. Смотри! Зуб не гриб. Второй раз не вырастет. (Игорю.) Народу много назвали?

Игорь. Три пары.

Николай Егорович. А что так слабо? Помнишь, мать, как в Потсдаме гуляли? Человек по сорок! Весь командный состав с боевыми подругами. Замок ходуном ходил!

Игорь. Какой замок?

Ирина Марковна. А Маша тебе разве не рассказывала?

Игорь. Нет.

Ирина Марковна. Настоящий замок. Готический. Внизу жили мы, а наверху начштаба (с особым чувством). Холостяк. Заводной – шампанское пил исключительно из дамских туфелек. Машка совсем девчонкой была. Он перед ней на одно колено встанет: «Позвольте, юная дама, вашу обувь!» Хороший был мужик. Спился. Маш, помнишь?

Маша. Где он теперь, этот ваш Потсдам?

Николай Егорович. Прикажут – снова возьмем!

Ирина Марковна. Уж ты-то возьмешь! Как там погода?

Игорь. Ветерок…

Николай Егорович. Я на балкон выходил: для формы номер «три» – погода нормальная.

Маша. Холод собачий. Снег обещали.

Николай Егорович. Снег? Ничего себе Первомай! Мать, может, останемся, посидим с молодежью?

Маша. Конечно, оставайтесь!

Игорь. Николай Егорович, можно вас на минутку! (Отводит тестя в сторону и незаметно сует купюру.) Мы же договаривались!

Николай Егорович (оживленно). Ну, мать, собирайся – выдвигаемся!

Маша. Я с вами…

Ирина Марковна. Как это с нами? У вас же гости.

Игорь. Вот видите, Ирина Марковна! Я вам говорил. Даже-даже…

Ирина Марковна. Мария, ну-ка пошли!

Маша. Куда?

Ирина Марковна. Переодеваться! (Уводит дочь силой.)

Игорь подходит к тестю. Говорит доверительно.

Игорь. Когда вернетесь?

Николай Егорович. В девять как штык будем!

Игорь (сует в карман купюру). Возвращайтесь попозже!

Николай Егорович. Есть попозже! Завалимся после кино в бар. Поддадим по-стариковски! Игорек, ты галстук завязывать умеешь?

Игорь. Умею.

Николай Егорович. А я так и не выучился. Всю жизнь по форме проходил.

Игорь. Пойдемте – помогу!

Уходят. Звонит телефон. На звонок выходит Ирина Марковна, снимает трубку.

Ирина Марковна (в трубку). Алло!.. Нет, Маши сегодня не будет. До свидания!

Вбегает Маша, на ходу надевая красивое платье.

Маша. Меня?

Ирина Марковна (строго). Тебя.

Маша. Кто?

Ирина Марковна. Ты совсем с ума сошла? Почему он звонит тебе домой?

Маша. Я ему говорила…

Ирина Марковна. Плохо говорила. За что Игорь тебя ударил?

Маша. Ты видела?

Ирина Марковна. Слышала! Он все знает?

Маша. Нет. Но я хочу ему рассказать.

Ирина Марковна. Отставить! Муж должен знать о жене ровно столько, сколько это необходимо для семейного счастья. Так за что он тебя ударил?

Маша. Я не могу сказать…

Ирина Марковна. Не можешь – не надо. Но запомни: умных женщин не бьют. Даже за дело. Бьют дур. Иногда просто так. Ты видела, чтобы меня отец хоть пальцем тронул?

Маша. Нет. Наоборот видела.

Ирина Марковна. Вывод сама сделаешь?

Маша. Мама, я больше не могу. Меня от его «даже-даже» тошнит! Я же еще молодая.

Ирина Марковна. Это я еще молодая. А у тебя, милая моя, ребенок. И мы с отцом. Поняла?

Маша. Мама…

Ирина Марковна. Поняла?

Маша. Поняла…

Возвращаются Игорь и Николай Егорович.

Николай Егорович. Я готов. Игорек подарил мне новый галстук. Шелковый!

Ирина Марковна. Ну мы пошли.

Николай Егорович. С песней!

Ирина Марковна. «Не плачь, девчонка, пройдут дожди!»

Николай Егорович. «Солдат вернется, ты только жди!»

Ирина Марковна. Игорек, утку на тебя оставляю! «Пускай далеко твой верный друг».

Николай Егорович. «Любовь на свете сильней разлук!»

Уходят.

Игорь. Ну, твой папаша! Просто обобрал меня… Вся ты в него!

Маша. За удовольствие надо платить!

Игорь. Даже-даже! Зато я договорился: они заедут к моим родителям, переночуют, а утром привезут от них Димку. И я его выпорю…

Маша. Он не приедет. Он у них до конца праздников останется.

Игорь. Почему это?

Маша. Ему там одна девочка понравилась.

Игорь. Какая еще девочка?

Маша. Из дома напротив…

Игорь. Из этой хибары?! Откуда ты знаешь?

Маша. От верблюда…

Раздается телефонный звонок. Маша вздрагивает. Игорь хватает трубку.

Игорь. Алло? Слушаю! (С угрозой.) Скажите что-нибудь! (Радостно.) Ах, это вы! Ну я же объяснял! Новый дом. Розово-голубой. Окнами на Москву-реку. Адрес помните? Вот и хорошо. (Кладет трубку, поворачивается к жене.) Одна пара заблудилась. Скоро будут.

Маша (задумчиво). Допустим, я соглашаюсь. Только допустим… Что я за это буду иметь?

Игорь. Как что? (С иронией.) Крепкую семью и любящего мужа.

Маша. Это понятно. А кроме?

Игорь. Не понял?! Опять шубу?

Маша. Да. Из щипаной норки.

Игорь. Идиоты! Зачем щипать норку?

Маша. Не твое дело!

Игорь. Почему у тебя все время крадут шубы?

Маша. Это с каждым может случиться. В конце концов, у тебя тоже джип угнали.

Игорь. У меня сейчас нет свободных денег.

Маша. На новый «Мерседес» у тебя деньги нашлись!

Игорь. Машина для мужчины – то же самое, что нижнее белье для женщины. Ты, кстати, какое белье надела?

Маша. Черное.

Игорь. Умница!

С улицы доносится вой автомобильной сигнализации.

Маша. Не твоего «мерина» угоняют?

Игорь. Мой по-другому орет. «Ву-у-у-а-а-ы-ы-ы-э-э-ю-ю-п!» Муха не пролетит! Суперсигнализация!

Маша. Так как насчет шубы?

Игорь. Разберусь с заводом. Прижучу гегемонов. Пойдут инвестиции. Получишь свою щипаную норку. Даже-даже!

Маша. Клянись!

Игорь. Век прибавочной стоимости не видать!

Маша. Ладно. Если без этого нельзя сохранить нашу семью, я попробую…

Игорь. Молодец, Машка! (Целует жену.) Ты даже не представляешь, как мы теперь заживем! Улыбнись – это не страшно!

Маша. Погоди!

Игорь. Что такое?

Маша (берет его за подбородок). Голову повыше! Вот так. Очень хорошо! (Бьет его по щеке.) Теперь заживем!

Игорь (потирает щеку). Ну ты и мстительная…

Звонок в дверь.

Маша. Улыбнись, милый, к нам гости!

Берет мужа под руку, и они, изображая счастливую пару, идут открывать дверь. Входят Сергей и Валерия Гранкины. У него вид репортера. Она невнятно одета, в больших очках, рассеянна. Квартира Кошельковых производит на них сильное впечатление.

Маша (светски). Легко нас нашли?

Сергей. Легко. (Протягивает букетик и торт.) Меня зовут Сергей. Моя жена – Валерия.

Лера. Можно просто Лера.

Игорь. Игорь.

Маша. Маша. Можно – просто Мария.

Лера. Какая у вас квартира!

Игорь (гордо). Две спальни, три ванные. Вообще-то мы собирались сделать три спальни, но жена захотела жить с родителями. Их комната – там…

Сергей. А где они?

Игорь. Не волнуйтесь, уехали. Будут завтра.

Маша. Здесь у нас гостиная, там – детская.

Лера. У вас есть дети?

Маша. Да. Парень. А у вас?

Лера. У нас…

Сергей. Нет, детей у нас нет.

Лера. А где ваш парень?

Игорь. Он с моими родителями в загородном доме. Еще у нас диванная, солярий и бильярдная…

Лера. И кто все это убирает?

Маша. Мы с мамой. Все время говорю мужу: надо взять горничную!

Игорь. А я говорю: лучший способ превратить жену в бездельницу – взять домработницу.

Лера. Вы служите?

Маша. Мне и тут работы хватает.

Лера. Не скучно?

Маша. Нет. Я смотрю сериалы.

Лера (оживляясь). И какой вам нравится больше всего?

Маша. «Беспощадное солнце любви».

Лера. Добротное мыло.

Маша. Как вы думаете, Монолис убьет Диего?

Лера. Нет, я думаю, в конце концов они окажутся братьями. А с кем вы себя идентифицируете? С Глорией или Жужу?

Маша. Что?

Сергей. Лера, перестань! Мы пришли не за этим. Моя жена – психокультуролог и пишет докторскую о влиянии виртуальных матриц на динамику социума.

Игорь. А можно как бы по-русски?

Сергей. Конечно. Лера как бы изучает влияние героев сериалов на реальных людей. Я правильно перевел, дорогая?

Лера. Правильно, милый!

Маша. Вы тоже смотрите все сериалы?

Лера. Приходится.

Маша. Тогда пойдемте, я покажу вам наш домашний кинотеатр!

Женщины уходят. Мужчины чувствуют себя неловко.

Сергей. Сколько же стоит такая квартира?

Игорь. Много.

Сергей. Неужели такие деньги можно заработать?

Игорь. Я же заработал.

Сергей. Вы, конечно, бизнесмен?

Игорь. Конечно.

Сергей. М-да…

Игорь. Что значит «м-да»?

Сергей. «М-да» значит «м-да».

Игорь. Понятно. Все бизнесмены – типа жулики и кидалы. Так?

Сергей. Нет, я имел в виду, что все жулики и кидалы – типа бизнесмены.

Игорь. Что вы говорите? А галстучек-то у вас недешевый!

Сергей. Мне приходится бывать в высших сферах. Я журналист.

Игорь. А такого журналиста – Максим Казанович – знаете?

Сергей. Нет. Очевидно, это псевдоним.

Игорь. Если все-таки встретите, передавайте привет. Классно пишет! Даже-даже!

Сергей. От кого привет? Фамилия-то ваша как будет?

Игорь. Кошельков.

Сергей (удивленно). Тот самый?

Игорь. Тот самый.

Сергей. А разве вас не посадили?

Игорь. Нет. Доказательств не хватило.

Сергей. Когда не хватило доказательств, это означает только одно: у подозреваемого хватило денег.

Игорь. Ты зачем сюда пришел – базарить?

Сергей. Извините! Еще кто-то будет?

Игорь. Две пары. Может, пока остальные собираются, шары покатаем? У меня хороший бильярд. Могу еще показать мою коллекцию.

Сергей. А что вы собираете?

Игорь. Ножи, кинжалы, сабли… Все, что режет!

Сергей. Серьезный вы человек…

Игорь. А то! (Прихватывает бутылку.) Заодно на брудершафт выпьем.

Сергей. А надо ли?

Игорь. Как же без этого? Брататься так брататься! Даже-даже!

Уходят. Возвращаются женщины.

Маша. …А почему во всех сериалах главные героини или память теряют, или детей?

Лера. А вы попробуйте снять сто серий, если никто не потерял ребенка и не впал в кому!

Маша. Да, действительно… (Колеблется.)

Лера. Вы что-то еще хотите спросить?

Маша. Хочу. Зачем вы к нам пришли? Думаете, это что-то изменит?

Лера. А вы как думаете?

Маша. Сомневаюсь.

Лера. Зачем же тогда вы нас позвали?

Маша. Это не я… Игорь.

Лера. А вы-то зачем согласились?

Маша. А вы?

Лера. У меня просто нет другого выхода.

Маша. А разве это выход?

Лера. Посмотрим.

Маша. Можно еще спрошу? Только не обижайтесь!

Лера. Постараюсь.

Маша. Вы так выглядите, как будто вам вообще на мужиков наплевать.

Лера. А мне и в самом деле мужчины безразличны. Кроме одного.

Маша. Вашего мужа?

Лера. Как ни странно – да.

Маша. Вы его любите?

Лера. Представьте себе! А вы?

Маша (с иронией). Жить без Игоря не смогу!

Лера (озирая квартиру). Об этом можно было бы догадаться.

Маша. А вы не боитесь?

Лера. Чего?

Маша. Чего-чего! Последствий.

Лера. Это не имеет значения…

Маша. А что же тогда имеет значение?

Лера. Утрата духовного императива!

Маша. Ясно, поэтому и оделись как беженка.

Лера. Я всегда так хожу.

Маша. Очки-то хоть снимите!

Лера. Я без них ничего не вижу.

Маша. Совсем ничего?

Лера. Большие разноцветные пятна. Мне еще бабушка говорила: «Лерка, будешь столько читать, выпишут тебе толстенные очки, и никто не увидит, какие у тебя красивые глаза!»

Маша (снимает с нее очки). Да, глаза у вас здоровские! А у меня платье есть, от Нино Риччи. Точно к вашим глазам!

Лера. Ну нет! В чужом платье…

Маша. Да бросьте! Я его так ни разу и не надела. Растолстела. А вам в самый раз будет!

Слышен вой сирены, очень похожий на тот, что издавал Игорь. На звук вылетает Кошельков – с кием в одной руке и кинжалом в другой. Выбегает из квартиры.

Маша. Видели? Удавится за свой «мерс»!

Лера. Сверхценностное отношение к автомобилю компенсирует мужчине сексуальные фрустрации.

Маша. Что?

Лера. Не важно. Я хочу выпить.

Маша. Я тоже. На брудершафт!

Лера. Тогда уж на швестершафт!

Уходят, прихватив бутылку. Чуть погодя появляются Говоров и Кси. Он в хорошем пальто. Она – в изящной шубке. Озираются.

Антон. Кажется, здесь. Странно: дверь нараспашку. Он, наверное, отсюда выбежал?

Кси. Дурдом! Чуть бедного папочку с ног не сбил. (Поправляет на нем парик.)

Антон. Усы не отклеились?

Кси. А зачем тебе усы и парик?

Антон. Так надо.

Кси. Не очкуй, папочка, все в порядке! (Приглаживает его пышные усы.)

Антон. Ты можешь говорить как все люди?

Кси. А зачем?

Антон. А затем, что я привел тебя в приличный дом!

Кси. Да, хауз что надо! Эй, есть кто живой? Может, мы обжухались?

Антон. Я же просил!

Кси. Извини, с первого раза не въезжаю!

Антон. Стол накрыт. Точно – здесь… (Достает из кейса две бутылки шампанского и большую банку черной икры, ставит на стол.) Все запомнила?

Кси. Все, папочка!

Антон. Папочкой не называй!

Кси. Почему? Юные вайфы своих старичков очень часто «папочками» называют.

Антон. Какой я тебе старичок?

Кси. Да уж, ты мужчина в самом собственном соку! Как звать-то?

Антон. Ну, допустим, Антон Григорьевич. Но по имени-отчеству не надо. Слишком официально.

Кси. Почему официально? Я к одному профу экзамены ходила сдавать. Домой. Придешь, бывало, положишь ему на плечи ноги и спрашиваешь: «Тихон Харитонович, может, все-таки четверку поставите?» «Нет, – говорит, – тройку. За четверку надо хотя бы в учебники заглянуть!» Принципиальный был.

Антон. Почему был?

Кси. Переутомился. У нас в текстильном двоечниц – сам понимаешь! Ты, Антон Григорьевич, тоже смотри не переутомись!

Антон. Объяснял же! Не надо по имени-отчеству!

Кси. Ладно, буду звать тебя Тошей.

Антон. Хорошо. И веди себя как можно естественнее!

Кси. Запросто! Тоша, когда бабки отгрузишь?

Антон. Ну не настолько же! Деньги после работы.

Кси. Привет, – сказал Гамлету скелет. Я пошла…

Антон. Стой! Половину сейчас, половину потом. (Отсчитывает.)

Кси. Уговорил (прячет деньги). Шкуру прими!

Антон. Ну и язык у современной молодежи! (Антон берет у нее шубу и относит в прихожую.)

Кси. Нормальный язык. Рабочий. Дальше раздеваться?

Антон. Успеешь. Не в бане! (Звонит его мобильный телефон, он отвечает в трубку.) Да, Оленька!.. Ну, конечно, опять в подкомитете заседаю… Наверное, допоздна… А что делать, законопроект очень рыхлый. Перезвоню сразу, как закончим… Целую!

Кси. Ну и врундель ты, Тоша!

Возвращается с улицы Игорь.

Игорь (смущенно). Пацаны мячиком попали. Догнал бы – поубивал! (Прячет за спину кинжал.)

Антон. Вы – Игорь Павлович?

Игорь. Да. А вы?

Антон. Антон. Это Ксения.

Кси. Лучше – Кси.

Игорь. (Антону). Какая у вас молоденькая жена!

Антон. Так уж получилось. Сам не ожидал…

Кси. Когда Тоша делал мне предложение, он был в предынфарктном состоянии, и я просто побоялась ему отказать. Правда, сладкий мой?

Антон. Правда. А где остальные?

Игорь. Почти все собрались. Одна пара что-то запаздывает. Скажите, а мы раньше нигде не встречались?

Антон. Нет.

Игорь. Где же я вас мог видеть?

Антон. Понятия не имею.

Кси. Я не врубаюсь! Игорь, что за голубые подкаты? «Я вас где-то видел…» Тоша сказал, что мы идем оттянуться с приличными людьми.

В это время входят Маша и Лера. С бокалами. Лера без очков, в очень красивом пикантном платье. Волосы модно причесаны. Она натыкается на мебель и отстает от Маши.

Антон. Позвольте представиться! Меня зовут Антон… (Целует Маше руку.)

Маша. Маша. А как вас по отчеству?

Антон. Ну какое в нашей ситуации отчество? Просто – Антон.

Кси. Меня зовут Кси. Я его юная жена.

Антон (кивает на Леру). А кто сия обворожительная дама?

Маша. Это – Лера, моя подруга. Она психокультуролог.

Игорь. Уже подруга?

Маша. Ага! Мы даже выпили… на… Как это, Лер?

Лера (подходит к ним). На швестершафт.

Игорь. Не понял!

Лера. То же самое, что брудершафт, только между женщинами.

Кси. Куда ты меня привел, Тоша?

Антон (сквозь зубы). Заткнись! (Лepe с улыбкой.) Ну очень приятно!

Лера делает неуверенные шаги и протягивает руку Игорю.

Маша. Да нет же, это Игорь! Антон рядом, с усами.

Лера. Ни черта не вижу! Одни большие пятна…

Маша. Может, это даже и лучше.

Лера (протягивая руку Антону). Лера.

Антон. Какая у вас нежная рука! (Целуя руку.) А глаза! Вам говорили, что у вас глаза цвета старинного венецианского стекла? Вы тут одна?

Кси. Тоша, не грузи девушку!

Лера. С мужем.

Антон. Очень жаль! Очень!!

Кси. Тоша, в каком месте тебя клинит? Скажи – я постучу. При чем здесь муж? Ты же мне говорил…

Лера. А где Сережа?

Игорь. Я ему хотел мои кинжалы показать, а он в книжках зарылся. Мы тут один музей банкротили. Я целую библиотеку купил. Кожаные переплеты с золотым тиснением. Дизайн что надо…

Лера. Эх вы, дизайнер! Позовите его!

Игорь уходит за Сергеем.

Маша. Давайте рассаживаться! Господи, какая большая банка икры! Антон, это вы принесли?

Антон. Пустяк. Икра, как и устрицы, чрезвычайно способствует…

Лера. У вас проблемы? Тогда лучше – шпанская мушка или корень мандрагоры.

Маша. А что это?

Лера. Наподобие виагры, но гораздо лучше.

Кси. Ни в коем случае!

Антон (испуганно). Почему?

Кси. Помнишь, я тебе про Тихона Харитоновича рассказывала?

Антон. Ну?

Кси. Виагру горстями жрал. Склеил ласты прямо при исполнении. А бедную девушку чуть не посадили…

Лера. Рафаэль тоже умер в объятиях женщины.

Маша. Откуда ты все знаешь?

Лера. Читала.

Антон. Уговорили. Придется есть икру.

Кси. А по бубниловке сказали, что черной икры скоро совсем не будет.

Игорь (возвращается). Ерунда! Будут деньги – будет икра.

Лера. Вы действительно полагаете, что все можно купить за деньги?

Игорь. Не знаю. Но без денег я пока еще ничего не покупал.

Следом входит Сергей с книгой в руках.

Сергей. С ума сойти! Прижизненное издание Гоголя! Лера, слышишь? (Оглядывается.) А где моя жена?

Маша. Читай больше! Увели…

Сергей. Кто?

Маша. Ага, испугался! Да вот же она. Не узнал?

Сергей. Зачем ты вырядилась в чужое платье?

Лера. Мне не идет?

Сергей. Где твои очки?

Антон. Ну зачем прятать такие глаза? Они цвета…

Кси. Тоша, не зависай! Повторяешься.

Сергей. Сейчас же сними!

Лера. Милый, ты хочешь, чтобы я разделась?

Сергей. Лера, вспомни, зачем мы сюда пришли!

Антон. А зачем вы сюда пришли?

Сергей. Да уж не за тем, зачем вы! (Вглядывается в Антона.) Постойте, я где-то вас уже видел!

Кси. Опять!

Игорь. Кончайте базар! Согласно инструкции мы должны относиться друг к другу с нежным вниманием! Рекомендуется также делать небольшие подарки. Сергей, я тебе дарю этого пожизненного Гоголя!

Сергей. Я не могу принять такую дорогую книгу от чужого человека.

Игорь. Ничего, скоро мы будем почти родственниками.

Маша. А я, Лерка, дарю тебе платье и туфли!

Лера. Спасибо, Машенька! (Целует по ошибке Кси.)

Игорь. Правильно! Сначала надо сесть за стол. Отметить как бы праздник. Познакомиться хорошенько.

Антон. Простите, но я не отмечаю Первое мая. Этот коммунистический шабаш. Я по убеждениям демократ!

Игорь. Мы будем отмечать не коммунистический, а совсем другой шабаш…

Лера. Неужели Вальпургиеву ночь? Она же закончилась.

Игорь. Ну и что! Это как день рождения. «До» праздновать нельзя, а «после» – можно.

Маша. Какую еще ночь?

Лера. Вальпургиеву. По преданию, в ночь с тридцатого апреля на первое мая на Лысой горе каждый год устраивается ведьминский шабаш.

Кси. Ух ты! Значит, у нас тоже шабаш будет? Кайф!

Игорь. Обязательно. Но сначала нужно выпить…

Рассаживаются. Наливают.

Кси. Основной говорит первый тост.

Игорь. А кто у нас основной?

Маша. Ты. Ты же все этот шабаш устроил. Вот и говори!

Игорь. Первый тост должен сказать самый старший и опытный из нас.

Кси. Тоша, тебе пыхтеть!

Антон (вставая). Ну хорошо… Господа! Я хочу предложить первый тост за демократию!

Лера. А вы случайно не перепутали петтинг с митингом?

Антон. Простите великодушно, но ничего я не перепутал. Вы только на минуту вспомните ханжеские законы совдепии! А теперь… Мы можем безбоязненно отдаваться своим желаниям! Мы свободные люди…

Лера. От чего – свободные?

Антон. От всего!

Маша. А разве это хорошо?

Антон. Это прекрасно! Мы принадлежим себе и только себе! Мы вольны распоряжаться своими судьбами, своими телами, своей любовью… За демократию. Ура!

Кси. Он у меня такой умный. С ним даже спать страшно!

Сергей. А вы случайно не политик?

Антон. Какая, в сущности, разница! Сегодня мы все здесь дети природы. Выпьем!

Чокаются. Звенят бокалы.

Лера. Послушайте, Игорь, а как вам вообще пришла в голову мысль дать это объявление? (Достает из сумочки журнал «Хомо эректус», но Кси вырывает.)

Кси. Ух ты, «Хомо эректус»! Я знаю – крутой магазинище!

Маша. Какое объявление?

Лера. А ты разве ничего не знаешь?

Маша. Нет. Игорь сказал, что мы будем укреплять нашу семью. У нас кризис…

Сергей. А как вы будете укреплять семью, он объяснил?

Маша (вздохнув). Объяснил. А что там в объявлении?

Лера (читает). «Молодая свободолюбивая пара без комплексов и вредных привычек хотела бы встретить Первое мая в обществе единомышленников».

Антон. Ах, вот почему – Первое мая! Теперь понятно.

Игорь. Конспирация. Нельзя же прямо объявлять: встретиться для обмена женами. Не все же такие продвинутые…

Маша. Двинутые.

Игорь. Ха-ха! Очень смешно.

Маша. Что там еще в объявлении?

Лера. Ну, дальше как полагается: он – высокий голубоглазый шатен с атлетической фигурой…

Маша. Дорогой, а разве можно в объявлении врать? Ты же с лысинкой и животиком.

Игорь. Но ведь я был шатеном! А живот (втягивает живот) заметен только после обеда.

Маша. И после ужина. А что там про меня?

Лера (читает). «Она, то есть ты, резвая нежная толстушка с покладистым характером…»

Маша. Кошельков, ты сволочь! Что он еще понаписал?

Лера. Эсдэ исключается.

Маша. Что исключается?

Лера. Садомазохизм исключается.

Маша. Жаль! (Мужу.) Я бы с удовольствием отходила тебя шваброй!

Лера. Игорь, а откуда вы вообще про свинг узнали?

Маша. Про что?

Лера. Про свинг. Это английское слово, оно означает «раскачиваться, быстро менять темп в музыке». Ну и в переносном смысле – меняться сексуальными партнерами.

Маша. Мы-то будем в прямом смысле меняться. Этот ваш свинг от слова «свинство».

Сергей. Точно: свингство!

Кси. Тоша, какой свинг? Ты же сказал – будет честная групповуха!

Антон. Свинг – не групповуха. Запомни!

Лера. К сожалению, Антон, вынуждена вас огорчить. По мнению специалистов, свинг – структурированная разновидность группового секса. Он зародился в Америке в шестидесятые годы, в эпоху сексуальной революции. Я много читала о свинге в западной прессе.

Игорь. Долго же он к нам шел!

Антон. В этой стране обо всем хорошем узнают последними. Скажите, Валерия, а вы интересуетесь свингом как психокультуролог или как женщина?

Лера. Сначала был чисто научный интерес. Но когда я прочитала объявление в «Хомо эректусе», то решила испытать на себе.

Сергей. Лучше бы на мышах!

Маша. Ага, испытаешь, а муж возьмет и перестанет тебя уважать…

Лера. Ерунда! Мы с Сережей знаем друг друга со школы и настолько близки, что такой пустяк, как мимолетный контакт с чужими гениталиями, не имеет для нас значения. Правда, милый?

Сергей (тихо). Что ты несешь?!

Лера (громко). Муж тоже так думает.

Игорь (жене). Слышала, что умные люди говорят!

Маша. Все равно я ничего не понимаю. Ты хочешь, чтобы я изменила тебе с чужим мужчиной. И это укрепит нашу семью? Как?

Игорь. Но ведь я тебе тоже изменю! И мы будем как бы в расчете. Типа – ничего не было. Даже-даже!

Маша. А если типа ничего не было, тогда зачем все это нужно?

Игорь. Маша, объясняю в последний раз! Измена – это когда ты заводишь любовника, прикидываешься верной женой, тайком бегаешь на свидания и на мои деньги покупаешь ему подарки. А если жена изменяет под личным контролем мужа, это не измена!

Маша. А что же это?

Игорь. Это свинг! Понимаешь, свинг! В Америке свинг – главный способ укрепления брака. (Вспоминает.) «В браке острота чувств стирается, а одноразовый, ни к чему не обязывающий контакт со свежими половыми партнерами заставляет супругов по-новому оценить возможности друг друга, наполняет семейный секс восторгом эротических открытий…»

Маша. Кошельков, где ты вычитал эту гадость?

Игорь. Почему – вычитал?

Маша. Потому что сам бы ты до этого никогда не додумался.

Игорь. В «Хомо эректусе». Там была статья Максима Казановича «Чтобы моногамный брак не стал монотонным». Оказывается, по американской статистике среди пар, регулярно занимающихся свингом, разводов меньше на четыре с половиной процента. Даже-даже!

Маша. Чтоб она сгорела, твоя Америка!

Сергей. Ну, вы, Маша, прямо как бен Ладен!

Антон. А что пишут про свинг на Западе?

Лера. Разное. Например, доктор Hep Литгнер из чикагского института психоанализа считает, что свинг – это предохранительный клапан, позволяющий сохранять интимность между супругами на том уровне, который они оба в состоянии вынести…

Антон (целуя руку Лepe). У вас не только дивные глаза, но и прекрасная эрудиция!

Сергей. Не приставайте к моей жене!

Кси. Не хнычь, я тебя утешу!

Сергей. Утешь лучше своего мужа!

Кси. Да ну его! Этот солидол мне надоел.

Антон. Предлагаю тост за дам!

Кси. Тоша, не части! Сдринчишься!

Антон. Отстань! Но поскольку день сегодня необычный, то мужчины пьют не стоя, а лежа!

Игорь. Из дамских туфелек!

Маша. Здорово! Как у нас в замке!

Лера. В каком замке?

Маша. Не важно.

Антон (Лepe). Позвольте вашу туфельку!

Сергей. Не позволю!

Лера. Не волнуйся, дорогой, хватит обоим!

Снимает обе туфельки. Одну протягивает Сергею, вторую – по ошибке – Маше. Та переадресовывает туфельку Антону.

Сергей (жене). Забери у него обувь!

Лера. Не заберу!

Сергей. Тогда я уйду!

Игорь. Ну вот! Все так хорошо начиналось… Серега, не уходи! Хочешь, я тебе целую сумку книжек напихаю?

Кси. Ну правда, не ломай кайф!

Лера. Погодите, я с ним поговорю. (Отводит мужа в сторону.) В чем дело? Что с тобой?

Сергей. А ты не понимаешь?

Лера. Нет.

Сергей. Мне все это противно.

Лера. А разве о взяточниках и бандитах тебе писать не противно?

Сергей. Это другое…

Лера. Почему? Неужели ты не хочешь досмотреть все до конца и потом описать? Это же будет бомба! Я уже диктофон включила… (Показывает портативный диктофончик.)

Сергей. Спрячь! Пока я буду собирать материал для этой бомбы, моя жена станет секс-бомбой.

Лера. А разве это плохо?

Сергей. Плохо. Я привык к тебе другой…

Лера. К такой? (Надевает очки.)

Сергей. Да, к такой.

Лера. И я тебе такой нравилась?

Сергей. Ты говорила – мы только посмотрим…

Лера. Я же не виновата, что, оказывается, привлекаю мужчин!

Сергей. Не мужчин, а этого старого похотливого кобеля.

Лера. Он тоже мужчина.

Сергей. Сомневаюсь.

Лера. Можно проверить.

Сергей. Проверяй! Я ухожу…

Лера. Сереженька, останься! Я прошу. Ты же знаешь, я тебя давно ни о чем не просила. Особенно последние два года…

Сергей. При чем здесь последние два года?

Лера. Объяснить?

Сергей. Не надо…

Лера. Остаешься?

Сергей. Да. Но туфлю у него забери!

Лера. Договорились. (Обращается ко всем.) Дорогие свингеры, я бы даже сказала – сосвальники!

Игорь. Какие еще сосвальники?

Лера. Ну а как еще к вам обращаться? В русском языке то, чем нам предстоит заняться, всегда называли свальным грехом. Поэтому я и говорю: «Дорогие сосвальники!»

Кси. Клевый ворд! Надо запомнить.

Лера. Мой муж остается!

Все хором. Ура!

Лера. Но при одном условии…

Маша. При каком?

Лера. Для начала каждый пьет из туфельки своей жены.

Кси (сует Антону туфлю). Прими тару, Тоша!

Антон (принюхиваясь). Ты ноги моешь?

Кси. У нас в общаге душ накрылся.

Маша (Игорю). Не волнуйся, Кошельков, у меня стельки с шанелевой пропиткой.

Мужчины ложатся. Дамы поят их шампанским из туфелек. Потом все вскакивают, включают музыку и некоторое время бесятся. Кроме Сергея.

Игорь. А теперь приступаем ко второму акту нашей программы.

Кси. А сразу к половому акту нельзя?

Игорь. Нельзя. В свинге важны последовательность и настроение. Маш, зажги свечи!

Лера. Я смотрю, вы эту статью в «Хомо эректусе» наизусть выучили.

Игорь. А как же! Когда осваиваешь новый бизнес, первым делом нужно внимательно изучить уставные документы. Машка, зажигай свечи!

Маша. Не пожалеешь?

Игорь. Нет!

Сергей. А клапан не сорвет?

Игорь. Не сорвет!

Маша зажигает свечи на старинном канделябре.

Антон. Что вы предлагаете?

Игорь. Для начала еще выпить! Какой свинг на трезвянку?

Игорь достает очень большую, десятилитровую, бутылку вина, откупоривает.

Кси. Ух ты, батл какой!

Антон (изучает этикетку). Это довольно дорогое вино…

Игорь. До дна!

Маша. Для укрепления нашей семьи моему мужу ничего не жалко.

Все прикладываются, кроме Сергея.

Игорь (Сергею). А ты чего сидишь как засватанный?

Лера. Милый, хлебни для храбрости!

Сергей смотрит на жену долгим взглядом, потом вырывает бутылку из рук Игоря и пьет до дна.

Сергей. Ну и что теперь?

Игорь. Как что? Крутить бутылочку!

Кси. Bay!

Маша (хохоча). Как в школе! Мы тоже крутили бутылочку и целовались…

Кси. Только целовались? И все?

Маша. Конечно, а что же еще?

Кси. Я балдею… Что же это у вас за школа такая была?

Игорь. Молодец, Кси! Мы пойдем дальше. Даже-даже! Тот, на кого укажет горлышко, что-нибудь с себя снимает. И так, пока все не разденутся. Догола!

Сергей. Я против…

Лера (мужу). Не волнуйся, милый, тебе за мое тело стыдно не будет. Или ты забыл?

Антон. Ставим на голосование! (Все поднимают руки, кроме Сергея.) Один – против. Остальные – за.

Сергей. Я уйду!

Лера. Дурачок, это же игра! Просто игра… Тебе нравится Маша? Я разрешаю.

Сергей. Ты сошла с ума!

Лера. А что? Это выход! (Хохочет.) Я сошла с ума. Сошла, Сереженька! А ты человек порядочный и от сумасшедшей жены не уйдешь. Ведь не уйдешь? К ней, к этой…

Сергей (замахивается на жену). Замолчи!

Лера. Неужели ударишь? Сумасшедшую…

Сергей. Я, кажется, напился…

Игорь. Хватит вам ругаться! Не дома…

Кси. Вы сюда трахаться пришли или отношения выяснять?

Антон. Замолчи! Простите, моя жена иногда говорит глупости.

Лера. Почему же глупости? Она права.

Игорь. Садимся через одного: мальчик – девочка – мальчик – девочка…

Антон. Валерия, разрешите, я сяду с вами?

Лера. Валяйте…

Суета, освобождают стол. Садятся вокруг. Сергей медлит. Маша берет его за руку и тихо спрашивает.

Маша. Я вам хоть чуть-чуть нравлюсь?

Сергей. Какое это имеет значение?!

Маша. Имеет. Мы можем… понимаете… притвориться… Потом уйдем в спальню, и пусть все думают, что мы… Понимаете? Это единственный выход…

Маша подводит Сергея к столу, он покорно садится.

Игорь. Ну, на кого бог пошлет! (Вращает бутылочку, которая указывает на Машу.)

Маша. Я так и знала… (Снимает серьгу.)

Игорь. А сейчас? (Вращает бутылочку, которая указывает на Антона.)

Антон. Начнем с запонок.

Игорь. Та-ак, а теперь кому повезет? (Бутылочка указывает на Сергея.)

Сергей. Я был против.

Маша. А еще журналист!

Лера. Ты стесняешься чужих женщин или меня? Могу отвернуться…

Сергей. Хорошо. Смотри! (Снимает часы.)

Кси. Можно, я крутану?

Игорь. Крутани, детка! (Бутылочка показывает на Игоря.) Ого! Спасибо! Что же мне снять? (Снимает ботинок.) А сейчас… (Вращает. Бутылка показывает на Кси.) Ответный удар!

Кси. Ух ты! (Начинает снимать свитерок, под ним – ничего.)

Антон. Раздеваться надо постепенно. Сначала снять что-то незаметное. Поняла?

Кси. Поняла. (Натягивает свитер.) Я сниму трусики…

Антон. Я же объяснил…

Игорь. Пусть снимет, если хочет!

Кси (снимает трусики и подбрасывает в воздух). Уле-ет!

Игорь. Крутись, бутылочка, быстрей и приведи нас…

Сергей. В мир зверей. (Он встает и начинает раздеваться.)

Игорь. Погоди, бутылка не на тебя показала!

Сергей. Плевал я на твою бутылку… Долой стыд!

Кси. Ну наконец!

Лера. Да здравствует свальный грех!

Маша. Пропади все пропадом!

Антон (побрызгав в рот из ментолового спрея). Мы дети природы!

Игорь (поднеся к лицу свечу). К нам пришел свинг. Сви-и-нг!

Кси срывает свитерок. Игорь включает какую-то бешеную музыку и гасит свет. Всех охватывает хмельное возбуждение. В колеблющемся свете свечей они начинают раздеваться. Кси повисает на Игоре. Лера с трудом отбивается от домогательств Антона. Маша и Сергей, обнявшись, пытаются уйти в другую комнату.

Лера. Стойте! Вы куда?

Маша. В спальню…

Лера. Нет.

Антон. Пусть идут… Мы тоже куда-нибудь уйдем, чаровница!

Лера (стряхивая с себя руки Антона). Отстаньте!

Сергей. Ты же сама хотела, чтобы я…

Маша. Лера, ты зря ревнуешь…

Лера. Я ревную? Не-ет! Я хочу, милый, чтобы ты сделал это на моих глазах!

Игорь. Молодец, Лерка! Их едят, а они глядят! (Жене.) Я тоже хочу, чтобы ты сделала это прямо здесь, перед всеми! Даже-даже…

Кси. Сто пудов!

Маша. Сначала ты!

Игорь. Запросто!

Хватает Кси и опрокидывает на стол.

Кси. Э-э… Я без чехлов не работаю!

Антон. У меня есть.

Кси. Запасливый, папочка!

Выгребает из кармана горсть презервативов и отдает Игорю. Тот швыряет несколько Сергею. Маша смотрит на все это с ужасом.

Игорь. Серега, не дрейфь! Я разрешаю. Лера, придется потерпеть! Свинг есть свинг. Ну, поехали! Хором. Как в синхронном плавании. На счет три. Раз, два…

Раздается звонок в дверь.

Антон. Кто это?

Сергей. Полиция нравов.

Антон. Шутка неудачная.

Лера. А чего вы испугались? Мы же дети природы!

Игорь. Не волнуйтесь! Это, наверное, четвертая пара.

Антон. Могли бы уж и не приходить!

Кси. Нормально, папик! Больше народа – больше хоровода!

Антон. Заткнись, сучка!

Звонок повторяется. Игорь, приведя себя немного в порядок, идет открывать. Пока он открывает, остальные тоже стараются одеться. Входит высокий широкоплечий парень со свернутым красным знаменем.

Вася. Здравствуйте, товарищи!

Все, хором (неуверенно). Здравствуйте…

Вася. С праздником Первомая вас всех!

Игорь. Вы к кому?

Вася. Как к кому? Мы же договаривались. По телефону. Это Зоологическая улица, дом восемь, квартира сорок четыре?

Маша. Да.

Игорь. Вас как зовут?

Вася. Василий.

Игорь. Ах, Василий! Тогда все правильно.

Вася (Игорю). Погодь, где-то я тебя видел!

Кси. Да вы что, сговорились все, что ли?

Вася. Не верещи, товарищ!

Лера. Василий, а почему вы…

Вася. Опоздал? Так ведь демонстрация, потом митинг.

Лера. Это понятно. А почему вы…

Вася. Со знаменем? Торопился, не успел в райком завезти. Райком-то у нас в Мытищах.

Сергей (с недоумением). Какой еще райком?

Вася. Подпольный. Прямо с митинга – к вам!

Маша. А почему без жены?

Вася. Это я не прав. Я жену в пикет отправил. Завод у нас отбирают. Гады! А квартирка-то у вас крутая! Явочная?

Игорь. В некотором роде.

Вася. Так и переродиться можно. Раз-два – и оппортунист!

Лера. Василий, ну хватит дурачиться! Разыграли вы нас, конечно, здорово, но без жены на такие мероприятия ходить не полагается.

Игорь. Он не разыгрывает. Он и в самом деле подпольщик.

Сергей. Ты-то откуда знаешь?

Игорь. Знаю.

Сергей. А как называется ваша организация? Или это тайна?

Вася. От товарищей у меня секретов нет. Мы «Боевое мытищинское подполье». БМП. Привет соратникам по борьбе!

Маша. О господи!

Кси. Я тащусь! Никогда еще с подпольщиком…

Антон. Молчи, бесстыдница! А с чего, уважаемый Василий, вы взяли, что мы ваши соратники?

Вася. Как это с чего? Вот тут написано… (Достает журнал «Хомо эректус».) «Молодая свободолюбивая пара без комплексов и вредных привычек хотела бы встретить Первое мая в обществе единомышленников…» Что тут неясно? Кто борется – поймет! Ну, дальше для конспирации про то, какие вы все здесь голубоглазые атлетические толстушки. А вот и самое главное – «Эсдэ исключается». И правильно! Продали социал-демократы хреновы рабочий класс, на корню продали!!

Лера. Василий, вы, значит, решили, что эсдэ – это социал-демократы?

Василий. А кто же еще?

Лера (хохоча). Это очаровательно! Васенька, вы бы хоть на обложку журнала посмотрели!

Вася. Посмотрели. У нас на прессе профессор сидит, умнейший старикан, марксизм-ленинизм раньше преподавал. Он первый и заметил. Мы давно товарищей по борьбе искали, чтобы слиться. Одним трудно. Узок в Мытищах круг революционеров. А тут такая удача! Журнал ведь как называется?

Кси. «Хомо эректус».

Вася. А как это переводится? Наш-то старикан сразу просек!

Кси. Так и переводится…

Лера. Это переводится – «Человек прямоходящий».

Вася. Точно, товарищ! Улавливаете?

Маша. Что?

Вася. Здрасьте, поспамши! Это значит: распрямись, рабочий человек, сбрось с себя новорусскую сволочь и мондиалистских захребетников! Наш профессор как увидел, аж затрясся! Иди, говорит, Василий, это наши из подполья весточку подают! Вот я и пришел. А пожрать осталось?

Маша. Конечно, сейчас положу. Вот закуска, вот салатики…

Накладывает в тарелку.

Вася. И выпил бы я малек. Холодно. А Чубайс, гад, кипятка в батареи не дает!

Игорь. Виски, водочки?

Вася. Давай уж империалистической махну. Ну, за победу!

Василий выпивает и жадно ест.

Антон (тихо). Надо что-то предпринимать! Он все испортит.

Игорь. Даже-даже!

Игорь в раздумье вращает бутылку. Бутылка показывает на Васю.

Вася. А вы, смотрю, тут бутылочку крутите?

Сергей. Да, вот так буржуазно разлагаемся.

Вася. Да ладно! Мы тоже иногда озоруем помаленьку. (Обнаруживает на столе трусики Кси, строго добавляет.) Но только в кругу соратников и с проверенными подругами. Ух ты, на меня показала! Чего бы мне снять? Ага, кепку… (Снимает кепку.)

Антон (тихо, Игорю). От него надо избавляться любой ценой!

Игорь. Как?

Кси. Да ну вас, пусть остается. Хоть один нормальный мужик будет!

Антон. Заткнись! Вот наказание. Вас же там штук двадцать стояло. Ну почему я выбрал именно тебя?!

Кси. Жалеешь?

Антон. Жалею.

Кси. Еще раз пожалеешь – без усов останешься!

Антон. Василий…

Вася. Погоди! Доем. Сверим идейные платформы. А там и бутылочку крутануть можно. Девчонки заждались…

Маша. Жена-то не заругается?

Вася. Так ведь не для баловства, а сплочения ради!

Лера. (мужу). Взял бы у него интервью! Типаж интересный.

Сергей. А-а, все равно не напечатают.

Антон. Василий, вы не туда попали. Здесь нет никакой подпольной организации. Просто собрались друзья, дурачимся, бутылочку крутим…

Вася. Вы, ребята, совсем законспирировались!

Лера. Это не конспирация, это правда. Мы тут не за трудовой народ боремся, а свингуем…

Вася. Чего?

Кси. Свинг – это групповуха.

Маша. Ради укрепления семьи.

Вася. Ну и шутки у вас! Я как вошел, сразу понял – перерождаетесь!

Игорь. Ну хватит! Никто тут не перерождается. Бери кепку и двигай в свое подполье!

Вася. Не понял?!

Маша. Кошельков, дай человеку доесть! Доест и пойдет. Правда, Вася?

Вася (внимательно вглядывается в Игоря). Кошельков? Погоди! Ну, точно! Теперь-то я тебя совсем узнал! Гнида! Захребетник! Ты, когда наш завод банкротил, что работягам обещал?! Я тебя спрашиваю, сволочь! Прихватизатор!

Игорь. Пошел вон из моего дома!

Василий. Вон?! Из твоего дома? Это не твой дом… Ты его украл. У рабочего класса! Вот они, наши трудовые денежки! Ворье! Понастроили евроремонтов! Сожгу-у-у!

Вася хватает канделябр. Мужчины бросаются на него. Борьба.

Кси. Не трогайте подпольщика, мажоры поганые! Вася, держись!

Кси пытается броситься ему на помощь. Лера и Маша ее оттаскивают. Игорь отбирает у Васи канделябр.

Антон. Канделябром его, канделябром!

Вася. Врешь, не возьмешь!

Лepa. Паленым пахнет!

Вася. Ага, уже горите!

Maшa (вужасе). Сгорела!

Лера. Кто?

Маша. Утка!

Маша бежит в панике на кухню. Мужчины борются с Василием, вяжут его ремнями.

Второе действие

Та же гостиная в квартире Кошельковых. Вася, надежно связанный, с кляпом во рту, помещен в кресло. Остальные понуро сидят вокруг стола.

Антон. Мерзавец, все настроение испортил!

Маша. От утки один пепел остался. Мама меня убьет!

Игорь. Не бойся! Скажем, что съели. Ладно, садитесь – будем дальше бутылку крутить!

Сергей. А вот интересно, что же вы, господин Кошельков, все-таки сделали с Васиным заводом?

Игорь. Копаешь?

Сергей. Работа такая.

Антон. Кси, мы уходим!

Лера. Антон, в чем дело?

Антон (кивает на Васю). В нем! (Кси.) Пошли!

Кси. Тоша, какой же ты мозгоед! Не пойду. Там холодно…

Игорь. Правильно, Кси! Иди ко мне! Серега, обними Машку! Лер, а тебе с Тошей придется… Извини!

Лера (кивает на Васю). А с ним что?

Игорь. М-да, не вовремя, Вася, ты из подполья вышел. Не вовремя. Что же нам с тобой делать?

Маша. Вызвать милицию и сдать. Чуть квартиру не сжег.

Антон. Ни в коем случае!

Лера. Почему?

Антон. Не понимаете? Приедут, составят протокол, выяснят, чем мы тут занимаемся…

Сергей. Чего же вы так боитесь, Тоша? Скажете им: я дитя природы!

Антон. Не смешно.

Игорь. Он прав. Милиция не нужна. Сами разберемся.

Маша (со смехом). Лер, а помнишь, в «Чисто английском убийстве» случайного свидетеля в холодильнике заморозили?

Лера (разглядывая Васю). Не поместится…

Антон (похохатывая). Может, расчленить?

Кси с ужасом на них смотрит. Вася начинает извиваться в кресле, издавая жалобные звуки.

Игорь (принимая игру). Нет. Замораживать нельзя. Куда я потом труп дену? Может, сожжем его, к черту, в духовке, как утку?

Сергей. А маме скажем, что съели…

Кси (вскакивая). Совсем крезанулись, да?! Живого человека жечь! (Бежит к окну.) На помощь! Человека жгут!

Игорь (хватает ее). Стой! Это же шутка!

Кси. Пусти! Ну и феньки у вас тут!

Антон. Кси, сядь и молчи!

Кси. Как скажешь, сладкий!

Маша. Может, просто перенести его в другую комнату?

Игорь. Зачем? Пусть смотрит. Он у нас будет… Типа – ВАУ-еристом.

Лера. Ву-а-йе-рис-том.

Маша. Кем-кем?

Лера. Вуайерист – это тот, кто за другими любит подсматривать.

Игорь. Ага, вроде журналиста.

Сергей. А ВАУ-ерист, по-моему, смешнее.

Лера. Я рада, что к тебе вернулось чувство юмора.

Сергей. А что мне еще остается?

Игорь подходит к связанному Василию и треплет по щеке.

Тот беспомощно дергается.

Игорь. Ах, Вася, ах, развратник! А еще подпольщик! Ну, тогда смотри, как захребетники на твои кровные денежки развлекаются! Маш, сними что-нибудь!

Маша. Да ну тебя!

Игорь. Снимай, сказал!

Кси. Можно я! (Стягивает свитер.)

Антон. Тебя не просят!

Кси. Тоша, а давай с тебя что-нибудь снимем! (Тянет руку к его парику.)

Антон. Убери руки, соплячка! Простите великодушно, но нам пора! Жаль, что все сорвалось. Как-нибудь в другой раз…

Кси. Сиди, а то хуже будет!

Антон неохотно повинуется.

Сергей. Да, наверное, надо идти по домам. Свинг не получился…

Лера. Ну конечно! Мы вернемся, тебе тут же позвонят из редакции, и ты умчишься в командировку. Маш, твой муж ездит в командировки?

Маша. Все время мотается.

Лера. А вещи он сам собирает?

Маша. Раньше я ему собирала, а теперь – мама…

Игорь. Теща это лучше делает.

Лера. А мой муж всегда сам собирается. Правда, Сережа?

Сергей. Да. Ненавижу, когда копаются в моих вещах.

Лера. Знаешь, Машенька, однажды он собрал чемоданчик, но ему вдруг позвонили. Я тихонько открыла крышку и положила сверху ниточку. Черную. Сантиметров двадцать. А когда через три дня он вернулся, я заглянула в чемоданчик. И ты не поверишь, ниточка лежала нетронутая…

Игорь. Ну ты и чекистка!

Сергей (жене). Прекрати! Зачем ты им все это рассказываешь? Чужим людям…

Лера. Чужим! Вот – ключевое слово! Чу-жи-е. Не знаю, может быть, я сейчас скажу одну глупость…

Сергей. Одну ты уже сказала. Это будет вторая.

Лера. Пусть вторая, третья, четвертая… Но мы должны хоть что-нибудь узнать друг о друге.

Сергей. Зачем?

Лера. Как зачем? Нельзя же просто так, по-собачьи – совокупиться и разбежаться. Мы же люди! У нас есть не только тела, у нас есть души!

Сергей. Совокупление душ это уже не свинг. Это любовь.

Лера. Что ты знаешь о любви? Ты – командированный!

Сергей вскакивает и направляется к выходу.

Лера. Если ты уйдешь, я отдамся Тоше. При всех. На столе.

Антон. Я не против…

Сергей (возвращается, замахивается на жену). Истеричка!

Игорь перехватывает его руку.

Игорь. В моем доме женщин не бьют!

Маша. Неужели?

Игорь. Так, все сели и успокоились!

Все садятся и некоторое время молчат.

Кси. Милиционер родился.

Лера. Что будем делать?

Маша. Не знаю.

Кси. Я знаю! Надо раздеться и потанцевать голыми. У меня такая татуировка на попке!

Антон. Я убью эту идиотку!

Маша. Не хочу танцевать голой.

Игорь. Лера правильно предлагает: надо пообщаться. В статье Максима Казановича сказано: «…Для достижения полноценной физической близости свингеры должны установить между собой психологический контакт. Рекомендуются неторопливые беседы о погоде, детях, отдыхе…» Будем контачить. Даже-даже… Тоша, ты где в последний раз отдыхал?

Антон. В Коста-Брава.

Кси. А я в Сочи. Пошла на нудистский пляж. У меня купальник сперли.

Все неловко молчат.

Лера. Лучше – о детях. (Маше.) Что твой сын?

Маша. Как тебе сказать…

Игорь. Так и скажи: матершинник растет.

Снова неловкое молчание.

Антон. Может, о бизнесе поговорим?

Игорь. Да какой, на хрен, бизнес! Васька вокруг завода пикетов понаставил. (Пинает связанного Васю, тот антагонистически мычит.) Нет, ерунда получается…

Снова неловкое молчание.

Лера. Давайте по-другому!

Антон. Как?

Лера. Вращаем бутылку – и тот, на кого она покажет, будет рассказывать о себе. Правду.

Антон. Зачем?

Игорь. Чтобы лучше узнать друг друга.

Маша. Тогда совсем уж расхочется.

Игорь. А может, наоборот, захочется!

Маша (нацеливает бутылку на мужа). Вот ты и начинай!

Лера. Да, Игорь, придется вам как хозяину дома подать пример…

Игорь. Запросто. Я вам расскажу про мою первую женщину. Может, вас хоть это расшевелит. Вы не поверите, она была мамашей моего одноклассника. Я зашел велосипед попросить, а друга моего дома не оказалось. И такой у нас с ней получился велосипед! Даже-даже… Могу подробнее…

Маша. Не надо!

Лера. По данным сексологов, мальчики довольно часто теряют невинность со старшими сестрами и даже матерями своих сверстников. Не интересно.

Игорь. А что же вам интересно?

Сергей. Интересно, откуда у тебя столько денег?

Антон. Это неприличный вопрос.

Сергей. Вот времена! Воровать – прилично. А спрашивать, где украл, неприлично.

Игорь. А я не крал. Я заработал.

Сергей. Неужели?

Игорь. Да, заработал.

Сергей. Как?

Игорь. С помощью крыс.

Кси. Ты шузами торговал?

Игорь. Обувью я не торговал. А с чего ты взяла?

Кси. Привет от штиблет! «Крысы» – это такие сапожки, вроде ковбойских…

Игорь. Первый раз слышу.

Кси. Я чумею от вашей необразованности.

Игорь. Нет, первые деньги я заработал с помощью самых настоящих крыс. Живых.

Сергей. Каким же образом?

Игорь. В легкую. Около моего дома хачики открыли палатку. Иду я однажды по двору и вижу: выбегает продавщица и орет: «Крыса!» Тут-то меня и осенило. Я договорился с пацанами. Они мне ловили крыс. По доллару за штуку. А я их ночью в палатку запускал. Утром – крик! Продавщицы забастовали. Еще я листовки расклеил, мол, в микрорайоне эпидемия, которую разносят крысы. Ну, точка стала совсем мертвой. Тогда я занял у друзей денег, купил у хачиков палатку почти задаром и развесил объявления, что благодаря самоотверженной борьбе крысоморов эпидемия отступила. Даже-даже! Потом продал палатку, вернул долги и купил шиномонтажную мастерскую. Потом был цех по изготовлению похоронных венков, потом музей, потом химчистка, потом фабрика детского питания…

Сергей. Васин завод ты так же обанкротил?

Игорь. С заводом, конечно, посложней. Но принцип примерно тот же. Главное – получить разрешение. Бумажку. Без бумажки ты букашка, а с бумажкой бизнесмен. Даже-даже…

Сергей. И кто же тебе дал такую бумажку?

Игорь. Вот копает! Не скажу. Коммерческая тайна.

Вася, услышав слова Игоря, начинает издавать возмущенные звуки и извиваться.

Кси. Развяжите Васю! Он что-то сказать хочет.

Маша. Не развязывайте, он мне всю квартиру разгромит!

Вася извивается, пытается сказать.

Лера. Может, он знает, кто дал разрешение?

Вася энергично кивает.

Сергей. Послушаем (подходит к Васе и вынимает кляп).

Вася (отдышавшись). Разрешение дал депутат Говоров! Сволочь продажная! Дерьмократ! Мондиалист!

Сергей. Достаточно (снова затыкает кляп).

Кси. Тоша, кто такой мондиалист?

Антон. Тебе еще рано знать. И вообще Васе совсем не обязательно слушать то, что мы тут говорим.

Игорь. Правильно! Надо его оттащить.

Кси. Куда это вы его хотите оттащить?

Игорь. В другую комнату. Эй, мужики, взяли!

Мужчины с трудом поднимают Васю и утаскивают в другую комнату. Кси незаметно берет со стола нож и, делая вид, будто помогает, вкладывает нож пролетарию в руку. Все четверо скрываются.

Лера (задумчиво). Тот самый Говоров? Надо же! Сергей на него досье целый год собирал. Статью написал «Вор с депутатским значком». А главный редактор материал из номера снял.

Маша. Почему?

Лера. Ну как же! Говоров – совесть русской интеллигенции.

Маша. Теперь куда ни плюнь, попадешь в совесть русской интеллигенции. Оттого все такие бессовестные стали.

Лера. Браво, Машка! Ты, наверное, не только сериалы смотришь?

Маша. Новости смотрю. Вот ты мне объясни! Выступает какой-нибудь по телевизору. Говорит, говорит, говорит. Все вроде правда. Проходит месяц. Снова выступает. И опять все вроде правильно. Но совершенно наоборот. Они что там думают, у всех склероз? (Во время ее монолога возвращаются мужчины и Кси.)

Антон. Машенька, вы еще молоды и не понимаете, что в политике правда не самое главное.

Маша. А что главное?

Антон. В политике, к сожалению, главное – политика.

Сергей (Игорю). И сколько же ты этому Говорову заплатил?

Игорь. Я ему ничего не платил.

Сергей. Ну конечно!

Игорь. Говорю: я ему ничего не платил.

Сергей. Врешь! Я этого обиралу хорошо изучил. Взятки берет как дышит.

Антон. Ну, это вы преувеличиваете.

Игорь. Не вру! Я заплатил, но не Говорову. Мне позвонили из «Информбюро». Знаешь такую контору?

Сергей. Слышал…

Игорь. Спросили: нужна подпись Говорова? Я ответил – даже-даже! Ну, они мне объяснили, что на Говорова собран компромат. Досье! Продается. Я купил.

Лера. Не может быть!

Игорь. Может!

Лера. И он подписал?

Игорь. Влет! Досье-то серьезное было.

Лера. Сергей, скажи мне, что это было не твое досье! Скажи, прошу тебя!

Сергей (после продолжительного молчания). Мое.

Игорь. Ого, первый раз встречаю не врущего журналиста.

Антон. Я тоже…

Лера. Тебе нужны были деньги? Для нее… Для этой…

Сергей. Деньги? Да, нужны… Но не в этом дело…

Лера. А в чем?

Сергей. Я не хочу об этом говорить. Здесь…

Игорь (наставляет на Сергея горлышко бутылки). Нет уж, господин инженер человеческого дерьма, объяснитесь! Я про себя рассказал. Твоя очередь!

Сергей. Ты, Кошельков, все равно ничего не поймешь!

Игорь. Куда уж нам, мохнорылым, мы компроматами не торгуем!

Антон. Я полагаю, не стоит его заставлять…

Игорь. А ты, Тоша, помолчи! Говорить будешь, когда на тебя бутылка покажет. Слушаем тебя, Гранкин!

Сергей. Нет.

Лера (Маше). Машенька, у вас какой этаж? Восемнадцатый?

Маша. Девятнадцатый…

Лера. Ну конечно, в этих домах чем выше, тем дороже…

Подходит к окну. Встает на подоконник, открывает створку.

Собравшиеся в ужасе.

Сергей. Лepa, что ты делаешь? Прекрати! (Медленно к ней приближается.) Я тебя прошу!

Лера. Рассказывай! И не ври! Ты меня знаешь… (Смотрит вниз.)

Сергей. Хорошо. Хорошо! Только не делай глупостей! Расскажу. Слушай, Кошельков! Слушай! Я всю жизнь был честным журналистом. Старался быть честным.

Игорь. Перестарался…

Маша. Не мешай!

Сергей. …Я писал честные статьи. Мне давали премии за журналистскую отвагу, били в подъезде. И ничего не менялось. Я разоблачал мерзавца, его снимали с должности и тут же назначали на другую. Я обличал бандита, а через две недели в нашей газете этот же бандит давал интервью: сколько он пожертвовал на храм, а сколько на детский дом. Я врывался в кабинет к главному, стучал кулаком, но он объяснял: у нас свобода слова. И я понял, что моя правда – всего лишь остренькая приправа ко лжи. Чтобы побольше сожрали! А журналистика – это просто универсальный способ любое вранье превращать в правду. И больше ничего! Тогда я решил: соберу много таких досье, продам и открою свою газету. Честную. Она так и будет называться «Честная газета»…

Игорь. А галстучек-то у тебя не дешевый!

Сергей. Чего ты привязался к моему галстуку?!

Игорь. А вот чего! Я кидаю лохов, просто потому что кидаю! А такие, как ты, нагадят, а потом так все повернут, будто слепого через дорогу перевели… Даже-даже…

Лера (мужу). И это все?

Сергей. Да, это все…

Лера устало сходит с подоконника, вынимает маленький диктофон и протягивает мужу. Нажимает кнопку, слышна запись: «Она так и будет называться “Честная газета”… А галстучек у тебя недешевый!»

Лера. Возьми! Этой твоей должно понравиться…

Сергей (берет диктофон). Ну зачем ты так?..

Антон. По-озвольте! Откуда диктофон?

Лера. Я уговорила мужа прийти сюда, чтобы написать статью о свингерах… Бомбу…

Антон (вставая). Знаете, я думал, что иду в приличный дом, а тут, извините великодушно, жулики и шантажисты. Ты, Кси, можешь оставаться, а я, пожалуй, пойду… (Направляется к двери.)

Кси. Тоша, я не въезжаю! Ты куда? А бабульки?

Антон. Не заработала.

Кси. Как это не заработала? Да я тут уже три часа парюсь, хренотень слушаю, клею уши на чужой базар!

Игорь. Тоша, у тебя с женой рыночные отношения? Как это тебе удается? У меня не получается.

Кси. Да какая я ему жена!

Маша. А кто же?

Кси. Просто знакомая.

Лера. И где же вы познакомились?

Кси. Где, где… На улице. Где же еще?

Игорь. А что ты делала на улице?

Кси. А что обычно делают на улице? Идут или стоят.

Игорь. Ну так ты шла или стояла?

Кси. Стояла, естественно. Если будешь ходить, много не выходишь. Стою на Ленинградке. Подъезжает этот полкан на «Вольве» и предлагает за двести баксов стать его женой и поиграть в ромашку.

Маша. Ромашка-то при чем?

Лера. Это у молодежи так групповой секс называется.

Игорь. Ну ты, Тоша, и жучила! Проститутку нам подсунул!

Кси. Сам ты проститутка. Я студентка!

Игорь. Врешь!

Кси. Не вру!

Игорь. Покажи студенческий билет!

Кси. Смотри! (Показывает.)

Игорь (читает удостоверение). Точно. Текстильный институт. Ситценабивной факультет. Четвертый курс. Как же вы, Курагина Ксения Николаевна, дошли до такой жизни?

Кси. А вот так! Приехала в вашу драную Москву, пошла в институт документы сдавать. А в приемной комиссии подходит ко мне один гусь вроде Тоши, отводит в сторону и спрашивает тихо-тихо: «Девочка, ты очень хочешь поступить?» – «Очень!» – «Тогда приезжай ко мне на дачу…»

Лера. И ты поехала?

Кси. А что мне делать оставалось? (Всхлипывает.)

Игорь. Где-то я уже слышал такую историю…

Маша. Я даже знаю, где именно…

Кси. Значит, я вру, да?

Игорь. Конечно, врешь! Придумала жалобную историю и дундишь клиентам, чтобы слезу вместе с баксами вышибить…

Кси. Да пошел ты!

Лера. Допустим, ты не врешь. А потом? Зачем потом-то?

Кси. Ну ты спросила! Стипендия меньше, чем у того гуся клюв. Идешь по Москве, смотришь на витрины и сопли глотаешь. Это ведь только манекенов задаром одевают. А тут еще мать позвонила: отец запил, из дому вещи понес. Посмотрела я, как девчонки из общаги по такой жизни крутятся, и пошла на просмотр – сдаваться…

Маша. Куда?

Кси. На просмотр. Это когда девчонки, как солдаты, выстраиваются, а эти подъезжают на машинах, фары включают и выбирают…

Лера. А по-другому заработать разве нельзя?

Кси. Что ж ваши-то мужики по-другому не зарабатывают? Кто чем умеет, тот тем и зарабатывает. Что в этом плохого? Красотка тоже сначала была проституткой, а потом вышла замуж за Ричарда Гира. Я же не на всю жизнь. Доучусь, скоплю хотя бы на комнату – и завяжу. Замуж выйду.

Лера. А сразу нельзя замуж выйти?

Кси. Ага, кто меня без рума возьмет? Дураков нет…

Лера. А если муж о твоем прошлом узнает?

Кси. Не узнает.

Лера. А если?

Кси. Ну и что? Важно не до свадьбы быть честной, а после. Вот вы здесь все порядочные вроде швабры, а на группешник собрались…

Антон. На свинг, дура!

Кси. Какая разница!

Игорь. Большая! Проститутки мне еще в доме не хватало!

Маша. На работе надоели?

Игорь. Тебя не спрашивают! (Кси.) А ты вали отсюда! Здесь не Ленинградка.

Кси. Да у вас тут хуже, чем Ленинградка. Уйду. Тоша, гони бабки!

Антон. После всего, что ты про меня наговорила?

Кси. Гони, хуже будет!

Игорь. Слушайте, идите-ка вы отсюда оба! И на улице разбирайтесь!

Антон. Нет, господа, я лучше на некоторое время задержусь. Вы же видите, она хулиганка. У подъезда может сутенер караулить…

Игорь. А что ж ты ко мне хулиганку в дом привел?

Антон. На улице на фоне других она выглядела вполне прилично. В хорошей шубе…

Кси. Последний раз спрашиваю, шланг штопаный, платить будешь?

Антон. Девочка, не надо угроз! Ты не знаешь, с кем связываешься!

Кси. Знаю, со старым вонючим козлом! Закрыл плешь париком и думаешь – молодой?

Подскакивает и срывает парик.

Игорь. Ого!

Кси. У него еще и усы приклеены… (Срывает усы.) Вот тебе! Стой, я тебя где-то видела!

Антон (хватает со стола бутылку и замахивается на Кси). Мерзавка!

Кси. Козел!

Кси убегает. Хлопает входная дверь. Антон смущенно садится и кладет бутылку на стол. Все смотрят на него с изумлением.

Антон. Простите, господа, погорячился. Поднимать руку на женщину, даже такую, не в моих правилах. Простите!

Сергей (изумленно). Минуточку… Так это вы или не вы?

Антон. А разве я на себя не похож?

Сергей. Очень похожи, господин Говоров!

Антон. Тогда не задавайте дурацких вопросов!

Игорь. Точно, Говоров!

Маша. Прямо как по телевизору!

Лера. Говоров? Шабаш какой-то. Вся нечисть слетелась.

Антон. Я бы после того, что стало известно о вашем муже, такими словами не бросался. Все вы тут хороши!

Игорь. А не дурацкий вопрос задать можно?

Антон. Попробуйте…

Игорь. Значит, ты привел ко мне в дом проститутку, чтобы нашими женами попользоваться?.. Серега, ты понял?

Сергей. Понял.

Игорь. И тебе не обидно?

Сергей. Конечно, обидно!

Маша. А еще совесть интеллигенции!

Лера. В кодексе свингеров это считается самым страшным преступлением!

Сергей. Ты-то откуда знаешь?

Лера. Читала…

Игорь. И что за это полагается?

Лера. Исключение из рядов.

Антон. Да, господа, исключите меня поскорей! А обижаться можете на себя. Это же вы своих жен первому встречному подставляете!

Игорь. А ты, значит, свою не подставляешь?

Антон. Нет, не подставляю.

Игорь. Вот ведь как все повернул! Депутат! Даже-даже…

Антон. Возразите, если можете!

Игорь. Сейчас возражу…

Игорь бьет Антона в лицо. Депутат падает, пытается подняться, но его сбивает с ног Сергей.

Антон. У меня депутатская неприкосновенность!

Игорь. Убью вместе с неприкосновенностью!

Антон. Помогите!

Антон вскакивает и бросается к двери, Сергей и Игорь валят его на пол.

Игорь. Галстук!

Сергей снимает галстук, Игорь делает петлю и набрасывает на шею депутату.

Маша. Что ты делаешь? Ты же его задушишь!

Игорь. Обязательно задушу!

Через минуту Говоров стоит на стуле, свободный конец галстука привязан к люстре. Игорь обходит его, любуясь своей работой.

Лера. Ну и что дальше?

Игорь. Не знаю, но я из одного чудика вот так же должок выбил…

Маша. Спятил? Отвяжи его! Он же в милицию…

Игорь. Никуда он не заявит. Он милиции больше нас боится.

Лера. Хватит! Отпустите его. Пусть уходит!

Сергей. Погодите! Я хочу взять у него интервью!

Лера. Интервью с петлей на шее? Ты пьян…

Антон (хрипло). Я не буду отвечать!

Сергей. Почему?

Антон. Мне трудно говорить…

Сергей ослабляет петлю.

Сергей. А теперь?

Антон. Хорошо, но только выключите диктофон и положите его так, чтобы я видел…

Сергей выполняет его требование.

Сергей. Теперь поговорим?

Антон. Что вас интересует?

Сергей (задумчиво). Тоша, знаете, что меня поразило больше всего, когда я собирал на вас досье?

Антон. Понятия не имею.

Сергей. А вот что! Вы очень долго были честным человеком. Вы же не родились взяточником!

Антон. Полагаю, вы тоже не родились шантажистом.

Сергей. Сейчас речь не обо мне. Но вы-то? Диссидент! При коммунистах в тюрьме сидели.

Игорь. Спер что-нибудь?

Маша. Теперь все, кто при советской власти воровал, диссидентами называются.

Лера. Ты так считаешь?

Маша. Папа так говорит.

Сергей. Твой папа не так уж далек от истины. Но в том-то и дело, что господин Говоров ничего не спер. Он сидел за убеждения. Ведь так?

Антон. Да.

Сергей. Сколько вам тогда дали? Пять?

Антон. Шесть.

Сергей. И вы их честно отсидели.

Антон. Да. Честно.

Сергей. Не стали стукачом, как некоторые…

Антон. Не стал. Хотя, конечно, предлагали и срок обещали скостить.

Сергей. Жалко…

Антон. Чего жалко?

Сергей. Себя. Как вам объяснить? Вы, Тоша, самое большое разочарование в моей жизни!

Лера. И в моей жизни. После мужа…

Игорь. Чудная у вас жизнь!

Сергей. Заткнись, Кошельков! Пока ты на крысах зарабатывал, мы на митинги ходили. Специально, чтобы Тошу послушать. Боже, как он говорил о прогнившей партократии, о справедливости, о том, что человек не винтик и не шпунтик, но свободная личность, достойная иной жизни!

Игорь. Ладно врать-то!

Сергей. Лера, скажи ему!

Лера. Это правда. Я плакала, когда слушала. Он был как Савонарола!

Маша. Кто-кто?

Лера. Не важно.

Сергей. Но ведь Савонарола не мог стать вором! Значит, с самого начала была какая-то червоточина. Но я ее не нашел.

Игорь. Плохо искал…

Антон. И не нашли бы.

Сергей. Тогда почему? Почему вы, совесть русской интеллигенции, стали вором?

Антон. От того же, отчего и вы, – от обиды.

Лера. От обиды?

Антон. Да. Я всегда верил, что человека уродует несвобода. Оказалось, свобода уродует его еще больше. В том, прежнем мире, который я так хотел разрушить, бедности не стыдились. Мы собирались на крошечных кухнях, пили пустой чай и спорили о будущем. И оно наступило. И были счастливые толпы, ловившие на митингах каждое мое слово, и было упоительное чувство, что я, вчерашний зэк, делаю историю. Я чувствовал себя архитектором, который строит людям, привыкшим жить в бараках, хрустальный дворец! Когда какой-то журналист впервые назвал меня совестью русской интеллигенции, я заплакал от счастья и гордости за свою жизнь…

Игорь. Экие вы все плаксы! Гранкин, это не ты назвал Тошу совестью русской интеллигенции?

Сергей. Не помню. Может, и я…

Антон. …А потом светлые залы моего дворца заполнили негодяи и проходимцы, думающие только о деньгах. Такие, как вы, Кошельков! Мы дали вам свободу – золотой ключ к счастью. Во что вы эту свободу превратили? В отмычку, в фомку…

Игорь. Значит, такую свободу вы нам и дали!

Антон. Бросьте! Вы не только набили себе карманы, вы еще стали глумиться над теми, кому совесть не позволяла красть. Бедность в этой стране стала позором! Вы в глаза называли меня совестью русской интеллигенции, а за спиной шептали: «Дурак! Нищий дурак!» И мне надоело быть нищим дураком. Надоело! В конце концов, я тоже человек. Мне тоже нужны деньги.

Лера. Чтобы покупать студенток на улице?

Антон. Это не ваше дело. К тому же такие досье, которые собирает ваш супруг, стоят недешево!

Сергей. А что вы сделали с моим досье? Если не секрет…

Антон. Поставил на полку. У меня таких много…

Сергей. Для будущих биографов собираете?

Антон. Вы же сами сказали, что за деньги любое вранье сумеете превратить в правду. Так чего же мне бояться?

Игорь. Тоша, можно я тебя поцелую?

Маша. Сначала развяжи его!

Игорь развязывает депутата, помогает ему сойти со стула, обнимает.

Антон. За что?

Игорь. За все! Если бы не твой хрустальный дворец, я бы до сих пор таксистом ишачил!

Целует Говорова взасос. Во время этой сцены появляется Вася. В его руках огромный двуручный меч. Первой его замечает Маша.

Маша. Вася…

Василий. Теперь уже Василий Петрович! (Размахивает мечом.) Женщины в сторону! А вы на колени!

Игорь. Осторожно! Он острый!

Сергей. Откуда меч?

Игорь. Сказал же, музей банкротили…

Василий. На колени!

Вася тычет мечом. Говоров, Игорь и Сергей опускаются на колени.

Антон (ворчливо). То вешают, то мечом тычут… Кошмар!

Василий. Знаете, кто вы все трое?

Сергей. Знаем. И так тошно!

Антон. Главное – не возражать и не злить его! В конце концов, даже интересно узнать, что народ думает!

Сергей. Народ не думает. Он или бессмысленно безмолвствует, или так же бессмысленно орет.

Василий (размахивая мечом). Не-ет! Народ думает. И ты сейчас узнаешь, что он думает. Я вот стоял и слушал, как вы друг на дружку вину перепихивали. Не получится, господа! Вы украли честь, достоинство и право на будущее у рабочих людей, трудом которых создается все – от гигантских машин до детских игрушек. Чтобы сделать свое черное дело, вы объединились в подлую трехголовую гидру. Первая голова – ты, Кошельков. Ты говорил: вам платят копейки, отдайте заводы нам, деловым людям, и вы будете жить, как в Америке. Мы поверили и лишились всего. Ты, Говоров, вторая голова гидры. Ты выступал с трибун и твердил, что у нас нет свободы, что мы рабы и поэтому лишены человеческих прав. Мы поверили, и теперь у нас осталось одно право – удавиться, когда нечем кормить детей, когда наши дочери выходят на панель, чтобы тешить твою гнусную похоть! А ты, Гранкин, третья, самая зловредная из голов! Ты, ты из вранья делал правду! Мы долго не понимали, что все вы головы, растущие из одного омерзительного ненасытного брюха. Но ваше время, господа, кончилось, мы вас поняли и разгадали! Социализм снова соединит разрушенный вами мир в единое великое целое. И так будет!

Лера. Ай да Василий! Ну прямо Павел Власов. Машенька, ты не находишь?

Маша. Это из какого сериала?

Лера. «Мать».

Маша. Я не смотрела.

Антон. А вы неплохой оратор, Василий! В Думу не пробовали баллотироваться? Могу помочь…

Василий. Не купишь! Плевал я на вашу продажную Думу!

Лера. Василий Петрович, пошутили и хватит. Отдайте меч!

Василий. Я не шучу! Я отрублю гидре все три головы! (Взмахивает мечом.)

Маша. Вася, не надо…

Антон. Под суд пойдете!

Василий. Очень хорошо! Я превращу суд в трибунал над всеми вами. Ваши продажные газеты и телевидение, конечно, ничего не напишут и не покажут. Но черная правда о вас пойдет из уст в уста, воспламеняя сердца праведным всесокрушающим гневом, и огромная мускулистая рука рабочего класса выбросит безголовую гидру на свалку истории. Так будет!

Вася взмахивает мечом. Женщины визжат. Мужчины сникают, готовясь принять смерть.

Игорь. Вася, можно перед смертью задать тебе один вопрос?

Вася. Задавай!

Игорь. Василий Петрович, а куда вы деваете деньги, которые присылают тайные соратники?

Вася. Какие такие деньги?!

Игорь. Ну, например, те, что в позапрошлом месяце тебе принесли в коробке из-под обуви. Расписочку показать?

Вася (потрясенно). Ты присылал?

Игорь. А кто же еще, пролетариат Зимбабве?

Лера. Ну ты, Кошельков, даешь!

Антон. Чрезвычайно грамотный ход.

Маша. Зачем?

Игорь. На всякий случай. Я же знал, что он работяг мутит. Борец! Народный вожак. Вот я его на вшивость и проверил, вожака.

Сергей. А если бы он твои деньги на борьбу пустил?

Игорь. Тогда бы я его зауважал. Даже-даже. Может быть, и киллера нанял…

Маша. Ты с ума сошел!

Игорь. Шутка. Я знал, что возьмет. Борцам тоже деньги нужны. Кроме того, надо всегда наперед думать. Черт их знает, вдруг победят? Станет Вася большим человеком. Приду к нему, покажу расписочку, может, и пожалеет меня, грешного…

Сергей. А ты умная сволочь!

Игорь. Ну, не тебе меня обзывать.

Василий. Ты… Ты…

Игорь. Да, Вася, да!

Вася в изнеможении роняет меч и садится. Трехголовая гидра поднимается с коленей.

Игорь. Вася, может, ты уже пойдешь в свое подполье?

Вася. Уйду… Сейчас… Сердце прихватило…

Игорь. А я думал, у тебя вместо сердца пламенный мотор… Коньячку? Успокаивает.

Маша подает Васе рюмку, гладит по голове.

Маша. Ничего-ничего… А жене-то купил что-нибудь на эти деньги?

Василий. Шубу. Цигейковую.

Маша. И ты тоже шубу?

Вася. Ага, в пикетах зимой холодно… (Всхлипывает.)

Игорь. Маша, отведи его в диванную! Пусть порыдает. Борец…

Маша уводит Васю. Тот попутно прихватывает с собой бутылку.

Антон. Наверное, пора расходиться. Все сказано. Все маски сорваны.

Лepa. Даже Васю разоблачили.

Антон (подходит к окну). Вроде бы не видно этой хулиганки. (Достает мобильный.) Оленька, это я… Да, заседание закончилось. Скоро буду. Целую!

Игорь. Ты смотри, как врать наблатыкался. Депутат!

Лера (задумчиво). Скажите, Тоша, а свою жену вы сюда не захватили, наверное, потому, что слишком ее любите?

Антон. Все червоточину во мне ищете?

Лера. Просто интересно.

Антон. Моя жена больна…

Сергей. Подождали бы, когда выздоровеет.

Антон. Она не выздоровеет.

Сергей. Извините.

Антон. Можете не извиняться. Ей шестьдесят пять. От старости не выздоравливают.

Лера. Кто-то из умных людей сказал, что жизнь – смертельная болезнь. Вам-то сколько лет?

Антон. Пятьдесят три.

Лера. А выглядите еще моложе.

Антон. Я берегу себя. Когда она умрет, я хочу жениться на молодой красивой порядочной женщине.

Лера. Какой вы жестокий!

Антон. Почему? Я не жестокий. Наоборот. Просто я знаю, что переживу мою жену.

Игорь. Зачем же ты на старухе женился?

Антон. Я женился не на старухе, а на прекрасной, умной, образованной тридцатипятилетней женщине. Потом она постарела, превратилась сначала в старшую сестру, потом в мать…

Сергей. Что ж ты матери по телефону врешь?

Антон. А разве правда делает вашу жену счастливее?

Лера. Не волнуйтесь, Сережа тоже врет. Но мне непонятно другое. Завели бы себе молодую порядочную женщину, даже несколько женщин. Зачем вы ходите свинговать?

Игорь. С проституткой…

Антон. А почему я должен вам отвечать на этот вопрос?

Лера. Можете не отвечать. Но вы уже про себя столько рассказали…

Антон. В самом деле… Хорошо, я отвечу, но вы взамен скажете, зачем привели сюда вашего мужа. Неужели вы думаете, я поверил, будто вы притащили его материал для статьи собирать!

Лера. Скажу.

Антон. Договорились. Понимаете, если я заведу серьезные отношения с порядочной женщиной, я уйду от жены. Но этого я сделать не могу. Она ждала меня из тюрьмы. Она любит меня. Остаются, конечно, девицы вроде этой Кси. Но мне они противны. А свинг – совершенно другое дело, одноразовая, ни к чему не обязывающая встреча с милой, порядочной женщиной, с такой, как вы, например, Валерия!

Сергей. Подонок!

Игорь. Ладно, мы его уже за это били…

Маша (Антону). Уходите из моего дома! Вы ничем не лучше этой Кси. Даже хуже!

Антон. Сейчас уйду. Но сначала я хочу получить ответ от вас, Валерия. Почему вы, такая умная и тонкая, пришли сюда да еще чуть не силой притащили своего мужа?

Лера. Мне необходимо, чтобы мой муж изменил мне на моих глазах.

Маша. Ты серьезно?

Сергей. Лера, опомнись! Ты же говорила…

Антон. Необходимо? Зачем?!

Лера. Я вам обещала сказать, зачем сюда пришла. А объяснять, зачем мне нужно, чтобы мой муж мне изменил, я не обещала.

Антон. У вас не женская логика.

Лера. Если бы…

Маша. Ничего не понимаю! Ты хотела, чтобы тебе изменил муж. Игорь хотел, чтобы я ему изменила. Этот, чтобы не бросить старую жену, водит по чужим домам проституток. Я сойду с ума! Пусть все сейчас же уходят! Хватит!

Игорь. А что это ты вдруг разволновалась?

Маша. Ты еще спрашиваешь? Мне надоела, надоела эта грязь…

Игорь. Нет, ты не поэтому разволновалась.

Маша. Почему же?

Игорь. Потому что теперь дошла очередь до тебя. Ты ведь нам ничего про себя так и не рассказала. (Нацеливает на нее бутылку.)

Маша. Ты про меня и так все знаешь.

Игорь. Нет, не все.

Маша. Например?

Игорь. Например, почему ты стала ходить в спортзал?

Маша. Дурак! Чтобы тебе нравиться. Я же растолстела после Димки.

Игорь. А может, чтобы понравиться кому-нибудь другому?

Сергей. Машенька, неужели у вас есть любовник?

Маша. Нет у меня никого. И никогда не было.

Лера. Правильно, Машенька! Женщина может сознаться в измене только в том случае, если она не изменяла.

Игорь. Как это никогда не было! А Миша?

Антон. Что за Миша? Это интересно… Можно я останусь до выяснения?

Маша. Это одноклассник. Я с ним встречалась до Игоря. У нас даже ничего такого не было. (Игорю.) Ты же знаешь!

Лера. Ты его любила?

Маша. Я за него замуж собиралась…

Лера. А почему не вышла?

Маша. Его в армию забрали.

Антон. Моя жена меня дождалась.

Маша. А я вот не дождалась.

Лера. Значит, не любила.

Маша. Не помню. Девчонкой была. А Кошельков… (Лepe.) Ты не представляешь, что Игорь вытворял, когда хотел мне понравиться! Помнишь, как Дик в «Черном венчании» добивался Глории? Игорь еще круче…

Лера. Кошельков, вы способны добиваться женщины?

Игорь. Когда у мужика есть деньги, ему и добиваться не надо! Бабы сами штабелями укладываются. Даже скучно. Но Машенька у нас не такая! Дочь офицера. «Я с посторонними не целуюсь!» Выяснил: мальчик у нее, студент. Верная оказалась. Большая редкость! Даже-даже. Вот, думаю, такая жена мне и нужна. Пошел в военкомат, дал взятку – и Мишу в армию забрали.

Маша (вскакивая). Ты мне про это никогда не рассказывал!

Игорь. А сегодня рассказал.

Лера. Но это же подло!

Сергей. Сволочь ты, Кошельков!

Игорь. Почему подло? Если любишь женщину, нужно ее добиваться по-всякому. И потом, должен же кто-то Родину-мать защищать? Что по этому поводу думает депутатский корпус?

Антон. Я воздержусь от комментариев.

Игорь. Правильно, воздержание – великая вещь. Вот нам Мария Николаевна о воздержании сейчас и расскажет!

Маша. Я тебя не понимаю!

Игорь. Понимаешь!

Маша. Ты же сам меня заставил… в этот свинг… а теперь… Ты думаешь, я хотела с Сергеем? Нет, мы договорились, что только сделаем вид… Скажите ему, Сергей!

Лера. Нет, тут что-то не сходится…

Игорь. Сейчас сойдется!

Звонок в дверь. Идет и открывает дверь. Входит Кси в шубке.

Игорь. Тебе чего?

Кси. Где Вася?

Игорь. Съели.

Кси. Где Вася? Буду кричать!

Игорь (жене). Приведи Васю, быстро!

Маша уходит за Васей.

Кси (Антону). Я тебя вспомнила! Ты совесть русской интеллигенции. Ты у нас в институте выступал. Значит, так, Тоша, с тебя штука баксов. Иначе пойду в газету и расскажу про тебя все.

Антон (устало). Еще одна шантажистка.

Сергей. Отдайте деньги! Действительно, пойдет и расскажет. А газетчиков я знаю. Представляете, шапка на первой полосе: «Развратник с депутатским значком» и подзаголовок «Совесть русской интеллигенции пришла на свинг с проституткой». И это накануне выборов.

Антон. Да, пожалуй, вы правы!

Антон лезет за деньгами. Игорь внимательно оглядывает Кси.

Игорь. Откуда у тебя эта шуба?

Кси. Не твое дело.

Игорь. Как раз мое. Где взяла?

Кси. Купила.

Игорь. Купила? Ты хоть знаешь, сколько она стоит?

Кси. Мне ее подарили.

Игорь. Ага, уже подарили.

Возвращаются Маша с Васей. Он пьян в хлам.

Вася (полуразборчиво). Я поползу к товарищам на коленях… Они простят… Я поползу…

Игорь. Маш, посмотри, у этой паршивки точно такая же шуба, как у тебя была!

Маша. Нет, у меня была другой расцветки.

Игорь. А я говорю, точно такая же.

Маша. Ну тебя… Кси, забирай своего Васю и уходи!

Игорь. Нет, подожди! Сейчас проверим.

Маша. Как ты проверишь?

Игорь. Очень просто. Когда делали ремонт, ты задела покрашенный косяк. Помнишь? На подкладке осталось пятно.

Подходит, отворачивает полу. Там пятно.

Антон. А ты еще и воровка! (Прячет деньги.)

Кси. Я не воровка.

Игорь. Откуда шуба?

Кси. Парень подарил.

Игорь. Какой парень?

Кси. Не скажу.

Игорь. Мне не скажешь – милиции скажешь. (Берет трубку телефона.)

Кси. Не вызовешь! Я им все про вас расскажу.

Игорь. Тебе не поверят. А вот депутату Говорову поверят. Тоша, посадим девочку?

Антон. С удовольствием!

Кси. Ладно. Скажу. У меня есть парень. В спортзале тренером работает.

Игорь. В каком спортзале?

Кси. В «Бичклабе».

Игорь. Вот оно что! Даже-даже! Значит, он шубу и украл?

Кси. Ничего он не крал. У него появилась клиентка… Отмороженная.

Игорь. Ты ее видела?

Кси. Нет. Я никогда не хожу в этот клуб.

Игорь. Почему?

Кси. Меня могут узнать. Клиенты… А парень мне нравится.

Игорь. И что он тебе рассказывал про отмороженную клиентку?

Кси. Ей все время нужны деньги. Сначала она предложила свою шубу. За четверть цены. Ну, он купил и подарил мне.

Маша. Врет! Вон из моего дома, проститутка проклятая! Шубу украли, я даже заявление писала…

Кси. Да – я проститутка! Но когда я выйду замуж, я буду мужа любить и машину у него угонять не буду!

Игорь. Стоп! Какая еще машина?

Кси. Это я так, вообще…

Игорь. Звоню в милицию.

Кси. Не надо! Я скажу. Еще она предложила угнать джип своего мужа. Объяснила, как отключается сигнализация, принесла ключи, чтобы дубликат сделать…

Лера. Маш, она врет?

Маша (после колебаний). Нет, не врет…

Игорь. Так, собирай вещи и уматывай, дрянь! Разведут нас быстро. На Димку я денег жалеть не буду. Но ты, стерва, не получишь ни копейки! Вернутся твои родители – я им все расскажу. Вырастили уголовницу. Мужа обобрала!

Сергей. Наверное, у тебя выучилась?

Игорь. Заткнись, умник!

Маша. Игорь… Я объясню…

Игорь. Объясни! Зачем тебе столько денег?

Маша (после внутренней борьбы). Для одного человека…

Игорь (почти весело). Для Мишеньки?

Маша. Ты знаешь про Мишу?

Игорь. А ты меня совсем за лоха держишь? Сидела дома, толстела, как корова. Потом вдруг в тренажерный зал побежала. Я сразу понял. Но сначала думал – тренер. Все вы с тренерами и гинекологами путаетесь. Нанял следака с Петровки. Он мне Мишин адресок и принес. Что, первая любовь не ржавеет?! Сначала хотел твоему Мишеньке руки-ноги переломать. А потом подумал: зачем? Дело-то сделано! Не-ет, я по-другому отомщу – и тебе, и кобелю твоему!

Маша. Вот зачем ты весь этот свинг устроил!

Игорь. Догадалась наконец! Жена ведь как новая тачка – бережешь до первой царапины. А потом – черт с ней. Другую куплю. Если есть Миша, то пусть все будут – и Гранкин, и Тоша, и Вася… А потом на свалку. Даже-даже!

Маша, закрыв лицо руками, убегает.

Лера. Верни ее, кретин!

Антон. По-моему, вы горячитесь!

Игорь. Куда она денется? Останется. Но я об нее буду ноги вытирать, специально по самой грязище шляться, приходить домой и об нее вытирать! (Показывает, как будет это делать.)

Лера. Господи, какая же я идиотка! Теперь еще и Машке жизнь изуродовала. Что я наделала!

Сергей. Ты-то здесь при чем?

Лера. Это же я все устроила. Я! Becь этот дурацкий свинг…

Сергей. Ты?

Игорь. Не понял?!

Антон. Вы? Каким же образом?

Лера. Я! Я написала эту статью для «Хомо эректуса». И напечатала под псевдонимом Максим Казанович. Я знала, что какой-нибудь болван обязательно клюнет…

Игорь. Даже-даже…

Антон. Можно уточнить по мотивам?

Лера (кивает на мужа). Он влюбился в практикантку с журфака. Это длится уже два года. Он хочет от меня уйти, но не решается…

Игорь. Ишь ты, тихушник! Колись!

Сергей. Я ни с кем не хочу обсуждать мою личную жизнь.

Антон. Минуточку, нашу личную жизнь вы обсуждаете, и даже с превеликим удовольствием, а свою не хотите?

Сергей. Не хочу.

Игорь. Красивая хоть телка?

Лера. Да, красивая, очень красивая! Но не в этом дело… Она его приворожила!

Антон. Молодая красивая женщина способна приворожить мужчину. Я знаю.

Лера. Вы не поняли. Она его приворожила по-настоящему. Околдовала!

Сергей. Что ты несешь?

Лера. Околдовала! Когда ты, Сереженька, запираешься в ванной и включаешь воду, чтобы поговорить с ней по телефону, ты думаешь, это любовь? А это колдовство! Я пошла к одной старухе. Мне дали адрес. И она сказала: твоего мужа приворожили, ищи!

Антон. Что искать?

Лера. Что-нибудь. Носовой платок с пятнышком месячной крови или волосы…

Сергей. Лера, какая кровь, какие волосы?

Лера. Я перерыла всю твою одежду и нашла в потайном карманчике пиджака.

Сергей. Что ты нашла?

Лера. Вот… (Достает маленький прозрачный пакетик.)

Антон (разглядывая). Позвольте! Действительно, волосы…

Игорь. Странные волосы. Меленькие какие-то…

Василий (пытается вырвать пакетик). Я поползу к товарищам на коленях… Мондиалисты…

Кси (перехватив пакетик). А там другие не растут. Я про такие феньки знаю. У нас одна клюшка вот так же банкира приворожила. Он даже ради нее жену бросил, но женился на какой-то актрисе.

Лера (забирает пакетик). Молодец, Кси, ты все понимаешь!

Сергей. Опомнись, Лера! Что ты несешь?

Лера. Что я несу? Я показала волосы старухе, и она сразу определила: приворот третьей степени, самый страшный. Чтобы снять порчу, нужно, чтобы мой муж мне изменил.

Антон. Ну, с этим как раз у вас проблем, кажется, нет…

Лера. Издеваетесь? Старуха сказала, что он должен изменить прямо на моих глазах. Обязательно – на моих глазах. Понимаешь, Кси?

Кси. Уж в это я с первого раза въезжаю.

Игорь. И ты придумала свинг?

Лера. Я надеялась… Господи, как это все страшно и глупо!

Сергей. На что ты надеялась, ненормальная?

Лера. А что мне еще оставалось делать?

Антон. Валерия, вы же образованная женщина. Психокультуролог. И вдруг, простите великодушно, какие-то колдуньи, приворот…

Лера. Что вы понимаете! Когда у тебя отбирают мужа, без которого ты просто сдохнешь, как собака без любимого хозяина, ты никакой не культуролог, ты просто баба, воющая от ужаса. Вы думаете, я плачу от стыда? Нет, от горя и бешенства, потому что ничего у меня не получилось! Ничего! (Мужу.) Ну что ж, уходи! Уходи к ней сегодня же! Я больше не могу слушать твое вранье, не могу переносить, как ты ночью вздрагиваешь от моего прикосновения, видеть, как ты ездишь в эти свои командировки… Уходи!

Сергей. Лера!

Лера. Не прикасайся ко мне. Я тебя ненавижу!

Сергей. Лера, что ты с собой делаешь?

Лера. А что ты со мной сделал? В кого ты меня превратил?

Выходит Маша с сумкой. Бросается к Лере, которая бьется в истерике.

Сергей ее успокаивает.

Маша. Что с ней?

Кси. Переживает. Это она, оказывается, весь этот свинг забабахала!

Маша. Зачем?

Кси. Чтобы мужа вернуть.

Маша. Вернула?

Кси. Кажется, вернула…

Маша. Такого я ни в одном сериале не видела.

Кси (снимает шубу). Возьми, ночью заморозки обещали.

Маша. Оставь себе. А где этот журнал – «Хомо эректус»?

Антон. Вот он… (Протягивает.)

Игорь. Зачем тебе журнал?

Маша. На память о жизнерадостной толстушке с покладистым характером. Как, ты, Лep, говоришь, это переводится?

Лера (всхлипывая). «Человек прямоходящий».

Маша. Смешно.

Маша крутит бутылку, смотрит на вращение и решительно идет к выходу.

Игорь. Ты куда?

Маша. Разговаривать будешь с моим адвокатом. Деньги за шубу и машину получишь, когда продам мою часть совместно нажитого имущества…

Игорь. Ах вот ты как заговорила!

Маша. Да, теперь так. Василий, акции завода оформлены на мое имя. Я их верну. А ты верни ему деньги, которые на борьбу… Нехорошо это.

Вася. Кормилица… На коленях поползу…

Игорь. Ты что распоряжаешься?!

Маша. С адвокатом…

Игорь. Нет, стой! Зачем ты у меня воровала? Я тебе мало денег давал? Мало?

Маша. Мало. Мне нужно было много денег.

Игорь. Зачем?

Маша. Я же сказала, для Миши…

Игорь. Нет, вы слышали? Она на мои деньги мужика содержала! Где ты с ним встретилась? Откуда он свалился на мою голову? Отвечай!

Маша. Мы с тобой вместе его встретили, но ты же ничего не видишь, кроме своих денег.

Игорь. Где мы с ним встретились?

Маша. Мы ехали за город. Остановились на красный свет. Он подбежал к нашей машине и стал протирать лобовое стекло. Я его сразу узнала, хотя он был оборванный и страшно худой… Я от неожиданности чуть сознание не потеряла. А ты даже ничего не заметил. Ты крикнул: «Не трогай стекло!» – а он все равно протирал. Зажегся красный – и мы уехали. Ты не дал ему ни рубля.

Игорь. А за что? Я его не просил…

Сергей. Мог бы и дать. Не бедный…

Антон. Да, знаете, при нынешней социальной напряженности надо делиться.

Игорь. Заткнитесь оба! А он тебя узнал?

Маша. Нет, конечно… Когда им плохо, они только в себя смотрят…

Игорь. Кому – им?

Маша. Наркоманам. Миша всегда был слабым… Он мне с самого начала говорил: если ты меня бросишь, я погибну. Это из-за меня он сломался…

Игорь (растерянно). Тогда уж из-за меня.

Сергей. Зря вы! Наркоманами становятся люди, к этому предрасположенные. Я писал о наркоманах. Вы тут ни при чем…

Лера. Да, Машенька, Сергей прав…

Маша. Ну почему, почему никто здесь не верит, что из-за меня кто-то может сломать себе жизнь? Почему?

Василий. Верим, дароносица!

Маша. Спасибо, Вася!

Игорь. Что дальше было?

Маша. Дальше? Я поехала к нему домой. Господи, видели бы вы его квартиру! Грязь, вонь и всюду шприцы, шприцы, шприцы… Сначала он даже не хотел со мной разговаривать, кричал, даже выгнал. Но я приезжала снова и снова… Уговорила его лечь в хорошую клинику…

Игорь. И у тебя украли шубу?

Маша. Да, и у меня украли шубу. Он вышел из клиники и снова сел на иглу. Когда я узнала – поехала к нему и избила его до крови, а потом дала денег… На дозы… Потому что ломка… Нет, даже вспомнить страшно…

Кси. У меня тоже был парень. Хороший. Год на него ишачила. Каждый день обещал: завяжу… Скопытился – от передозы…

Маша. Я Мишу два раза с того света вытаскивала. Потом нашла специалиста, который брался за совсем уж безнадежные случаи…

Игорь. И у меня угнали машину!

Маша. Да, угнали. Специалист бился с ним полгода и сказал, что Миша безнадежен. Но со мной уже что-то произошло. Я сама стала как наркоманка. Я ненавидела его и не могла бросить, жалкого, омерзительного… Я узнала: за границей делают очень дорогую операцию – удаляют часть мозга, отвечающую за удовольствия… И человеку ничего не нужно. Наркотики тоже не нужны… Я его обязательно вылечу…

Игорь. Зачем? Ты же его никогда не любила!

Маша. Игорь, ты даже глупее, чем кретин Винни из «Бескрылых ангелов». Прощай!

Лера. Машенька, прости меня!

Маша. Ничего, Лера, все будет хорошо…

Антон. Вы благородная женщина! (Целует Маше руку.)

Кси. Маш, главное – сама на иглу не подсядь! Так бывает…

Василий. Богородица! (Целует вторую руку.)

Игорь. Никуда ты не уйдешь!

Сергей (Игорю). Кошельков, вот я смотрю на тебя и не пойму: чего тебе жалко – денег или жены?

Игорь. Ты-то заткнись! Околдованный…

Бросается на Гранкина. Схватываются. Вася встревает. Драка. Женщины растаскивают мужчин и рассаживают по углам. Сначала все сидят молча.

Кси. Такой групповухи я еще не видела…

Сергей (тяжело дыша). Да… Свальный грех… В другом смысле…

Антон. Свинг по-русски!

Игорь (держась за бок). Даже-даже…

Лера. Что же нам теперь делать?

Маша. Не знаю…

Вася. Может, споем?

Игорь. Заткнись!

Лера. Не слушай его, Вася, запевай!

Вася (поет).

Степь да степь кругом,

Путь далек лежит.

В той степи глухой

Умирал ямщик.

Все подхватывают.

Хор.

И, набравшись сил,

Чуя смертный час,

Он товарищу

Отдавал наказ…

Открывается дверь. Десятилетний Дима вводит в квартиру смущенную девочку. Следом входят Ирина Марковна и Николай Егорович.

Хор.

Ты, товарищ мой,

Не попомни зла,

Здесь, в степи глухой,

Схорони меня!

Ирина Марковна. Поют. А я думала, напьются.

Николай Егорович. Хорошая у нас все-таки молодежь! Неиспорченная.

Родители присоединяются к пению.

Хор.

Ты лошадушек

Сведи к батюшке.

Передай поклон

Родной матушке…

Дима. Мама, это Катя!

Катя. Здравствуйте!

Маша. Здравствуй, Катя…

Катя. У нас дома тоже на праздники поют!

Игорь. Мы вас завтра ждали!

Николай Егорович. Это все Димка…

Дима. Я обещал Кате показать мой компьютер.

Ирина Марковна. Едва ее родителей уговорила отпустить к нам Катеньку погостить.

Дима. Когда я вырасту, мы поженимся…

Маша (улыбается и гладит сына по голове). Ну что ж, подождем…

Николай Егорович. Игорек, а мы думали, вы уехали…

Игорь. Почему – уехали?

Ирина Марковна. Ну как же, машины-то твоей нет у подъезда.

Игорь (вскакивает). Как это нет?

Николай Егорович. Нет. Мы решили, вы хряпнули и кататься убыли.

Игорь (орет). Что-о?!

Все замолкают. Игорь смотрит на Maшy, потом бежит к двери, останавливается, поворачивается и медленно идет назад. Все с испугом ждут. Он подходит и встает на колени перед женой. Василий запевает, и все подхватывают.

Хор.

А жене скажи

Слово прощальное,

Передай кольцо

Обручальное.

Да скажи ты ей,

Пусть не печалится,

С тем, кто сердцу мил,

Пусть венчается.

Про меня скажи,

Что в степи замерз,

А любовь ее

Я с собой унес!

Конец

2004 год

Он, она, они, или Женщины без границ

Мистическая комедия в двух актах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Она (Вера)

Он (Саша)

Они:…

Ирина Федоровна, ее мать.

Нина — его жена.

Виталик — ее муж.

Маша — его парикмахерша.

Валентин Борисович — ее первый мужчина.

Костя Мотылев — его друг.

Маргарита Львовна – ее босс.

Первый акт

Недорогой гостиничный номер. На стене большая репродукция – одна из климтовских женщин. Дверь в ванную. Балкон, с которого можно увидеть море. Широкая кровать в алькове заслонена полупрозрачной ширмой. Ближе к авансцене – обширный полукруглый диван и журнальный столик. Входят Он и Она. Оба средних лет. Вера одета как деловая женщина на отдыхе. В Саше угадывается артистический род занятий. Поставив чемоданы, он обнимает ее, и они сливаются в долгом поцелуе.

Она (оторвавшись). Боже, как сладко!

Он. А ведь это только начало!

Она. Если бы у любви было только начало! Но тогда и смерти не должно быть. И старости тоже…

Он. Зачем стареть? Абсолютно не надо стареть. Скоро ведь как будет…

Она. А как скоро будет?

Он. А вот так: заводишь собственного клона. Живешь, как хочется, на разрыв аорты, а твой клоник где-то пасется. На травке. Вдруг у тебя отказала, допустим, печень…

Она. Почему именно печень?

Он. Я – к примеру. Могут и почки отказать. Тогда отлавливают в полях твоего клоника, отрезают у него печенку и пришивают тебе. Ты как новенький. Проснись и пей!

Она. Больно будет!

Он. Кому?

Она. Клонику.

Он. Ты курочек ешь?

Она. Ем. Только грудки.

Он. А ведь им тоже больно. Курочкам.

Она. Да-а, знаю… Я даже хотела стать вегетарианкой. Но у меня не получилось… (Спохватившись.) У Марго получилось. Она сильная…

Он. У кого получилось?

Она (пропустив вопрос мимо ушей). А вот представляешь, у человека несчастная любовь! Разбито сердце. Или еще хуже: сердце устало от грешных, бессмысленных и ненужных чувств. Тогда берут у «клоника», но обязательно под общим наркозом и с благословения батюшки, новое, чистое, ни разу не любившее сердце. И все можно начать сначала. Представляешь?

Он. Представляю…

Привлекает ее к себе, и они снова сливаются в долгом поцелуе, во время которого он потихоньку влечет ее в альков.

Она. Погоди! Сашенька, я хочу тебя спросить…

Он. Спрашивай!

Она. Ты, когда целуешься, о чем думаешь?

Он. Честно?

Она. Конечно, честно! Если мы будем нечестны друг с другом, то тогда зачем все это?!

Он. А ты о чем думаешь?

Она. Я первая спросила.

Он (помявшись). Ну, если честно… Во время поцелуя, Вера, я думаю о том, что будет после поцелуя.

Она. Это по-мужски! А вот я во время поцелуя всегда что-нибудь вспоминаю.

Он. Ну и что ты сейчас вспоминала?

Она. Как мы познакомились. Знаешь, меня всегда потрясала одна вещь. Живут два человека в разных концах Москвы. Мужчина и женщина. Утром просыпаются, завтракают, едут на работу, вечером домой или в театр.

Он. Лучше – в ресторан.

Она. …Они даже могут где-нибудь оказаться рядом – невзначай соприкоснуться рукавами и переброситься случайными фразами, при этом так и не узнав о существовании друг друга. Но вот в один прекрасный день…

Он. …У женщины спускает колесо. П-ф-ф-ф-у… Она выходит из машины и смотрит на свой джипик с таким недоумением, точно вместо колес у него выросли ласты, как у тюленя… (Показывает, как смотрит женщина).

Она. …А в это время мимо шагает одинокий мужчина. Спаситель! А куда, кстати, ты шел?

Он. Так, прогуливался… в одно место. Вдруг вижу: дама в отчаянном положении. Ну, кровь кавалергардов вскипела в моих жилах…

Она. Сашенька, так ты из дворян?

Он. А что, разве не заметно?

Она (присматриваясь). Заметно! Все-таки породу не спрячешь.

Он. И не пропьешь!

Она. Что?

Он. Шутка. (Входит в образ.) Длинна и печальна моя родословная. Один прадед сгинул на Соловках, другой покоится в галльской земле, рядом со славными дроздовцами и каппелевцами. А их потомки в Совдепии семьдесят лет прикидывались стопроцентными пролетариями…

Она. Здорово прикидывались. Колесо ты виртуозно поменял. Я сначала подумала, ты слесарь, а не артист.

Он. Актер.

Она. Да, конечно, извини! Но потом, когда ты попросил у меня телефон, я все сразу поняла. Ты мне сказал: «Назовите семь цифр…»

Он. «…которые сделают мою жизнь осмысленной и счастливой!»

Она. Да, осмысленной и счастливой! Потом я ехала домой, и у меня было такое чувство… как в детстве, когда просыпаешься в день рождения и знаешь, что под подушкой – подарок. Еще не догадываешься, какой именно, а сердце сжимается от будущей радости. Я иногда целый день ходила вокруг, медлила, не заглядывала под подушку – оттягивала миг счастья…

Он (обнимая и увлекая в альков). Ну, хватит оттягивать, давай все-таки заглянем под подушку!

Она. Не торопись! Уже скоро.

Он. Скоро?! Три месяца прошло с тех пор, как у тебя колесо спустило!

Она. Подумаешь, два месяца и двадцать восемь дней! Я вот в «Караван-сарай-дайжесте» историю прочитала. В XVIII веке одной девушке, дворянке, между прочим, родители запретили выходить замуж за любимого. Так что, ты думаешь, они сделали?!

Он. Сбежали к морю? Тайком!

Она. Нет! Не сбежали. Они тайно обвенчались, и целых пять лет не прикасались друг к другу, встречались лишь на балах, как чужие. Вообрази! Потом все открылось, и они наконец соединились. Через пять лет!

Он. Ну, в XVIII веке и во Владивосток целый год ехали. А теперь восемь часов – и на месте. Если крыло у самолета не отвалится…

Она. Сашенька, возможно, я несовременная женщина, но пойми, для меня это очень серьезный шаг. Ты даже не представляешь, какой серьезный! Дело в том… Как объяснить? Видишь ли, я забыла… почти забыла, что это такое – быть с мужчиной…

Он. Как Станиславский: не верю!

Она. Не верь. Зачем мне тебя обманывать? Женщина без мужчины – разве это достоинство? Это беда. Хотя… если женщина семь лет не знала мужчину, то по церковному закону она снова считается девственницей…

Он (с испугом). Так ты девственница?

Она (потупившись). Ну, не совсем еще… (Смотрит на часы, смеется.) Можно сказать, без пяти минут.

Он. Но за эти пять минут можно сделать оч-чень много!

Она. Не надо шутить над этим! А у тебя, наверное, с тех пор, как ты… остался один, было много… всего?

Он. «Я одинок, как ослепленный раб, что брошен умирать в ночной пустыне…» А почему ты развелась?

Она. Мы разлюбили друг друга и расстались.

Он. Понимаю! Разлюбивший мужчина хуже себя самого настолько же, насколько любящий мужчина лучше себя самого…

Она. Как хорошо ты сказал! Ты очень хорошо говоришь! Значит, ты теперь лучше себя самого?

Он. Ты сомневаешься? (Снова подталкивает ее к алькову.)

Она. Давай сначала разберем вещи!

Он. Нет!

Она. Ну, тогда давай сходим искупаемся. Смотри, какое море! Господи, это же море, ты понимаешь, море!

Он. Нет!

Она. Ну, тогда спустимся в бар и выпьем. Для храбрости.

Он. Чего ты боишься?

Она. Может быть, когда-нибудь расскажу тебе…

Он. Не бойся, я буду нежен, как облако без штанов!

Она (с вызовом). Господи, какой неугомонный! Но душ-то я с дороги хотя бы могу принять?

Он (загораживая ей дорогу в ванную комнату). А знаешь, что Наполеон писал Жозефине, когда собирался к ней в Париж?

Она. Что?

Он. Жози, не мойся, я еду!

Она. Фу! Французы вообще страшные неряхи. Я читала в «Спид-инфо», что они и парфюм-то придумали, потому что не мылись. А на Руси в это время у самого крепостного крестьянина была баня. Отвернись и замри, я хочу сделать тебе сюрприз.

Он отворачивается, она открывает чемодан, берет оттуда какой-то сверток и идет к ванной комнате.

Она (скрываясь в ванной). Отомри! Я недолго…

Он. А я пока схожу в бар. Возьму чего-нибудь для храбрости!

Она (из ванной). Ты не забыл, я люблю брют!

Он (тихо, сам себе). И она любит брют, как Нина… Надо же!

Саша несколько мгновений стоит грустный, затем заглядывает в бумажник, вздыхает и направляется к выходу. Вдруг он замечает бледную женщину в белом платье. Останавливается, потрясенный. Женщина недвижно сидит в кресле под картиной Климта, поджав под себя ноги.

Он. Ты? Здесь?! Почему?

Нина. Ты не забыл, что я тоже любила брют! Трогательно! Даже забавно.

Он. Зачем ты пришла?

Нина. А почему бы и нет? Ты меня вспомнил – и я появилась. Я ведь, Санечка, все эти годы слежу за тобой. За каждым твоим шагом.

Он. Но этого не может быть!

Нина. Разве? Ты даже не представляешь себе, какими возможностями обладают ушедшие женщины! А эта твоя Вера – миленькая. Ноги, правда, полноваты… Неглупа, хотя немного простовата. Сколько ей?

Он. Я таких вопросов женщине не задаю!

Нина. Тебе неловко, что влюбился в мою ровесницу, а не в молодую дурочку! Кажется, она чуть-чуть похожа на меня?

Он. Ты тоже заметила?!

Нина. Конечно! Не пойму только чем? И брют ей тоже нравится…

Он. Нин, знаешь, меня прямо тряхануло, когда она первый раз сказала, что любит брют!

Нина. Это хорошо! Значит, ты меня еще не забыл. Нет, неплохой выбор. Когда ты, «ослепленный раб», спутался с этой парикмахершей, мне иногда, честное слово, хотелось вернуться и отхлестать тебя по щекам! А Вера – совсем другое дело. Но, по-моему, она от тебя что-то скрывает. Она служит? Или обобрала предыдущего мужа и отдыхает в бутиках?

Он. Служит. В фонде «Женщины без границ».

Нина. Это что-то международное?

Он. Да, очень серьезная работа. Даже борьба.

Она. За что же они борются?

Он. За права женщин.

Нина. Когда женщины начинают бороться за свои права, они сначала забывают свои обязанности, а потом и стыд. Готовить-то она умеет?

Он. Да, очень вкусно!

Нина. Смотри, не растолстей! Ну, что ж: мила, неглупа, домовита. Поздравляю! А ты все такой же: «Жози, не мойся, я еду!» Это откуда? Я забыла…

Он. Это из комедии «Наполеон в постели».

Нина. Вспомнила. Ты там играл толпу, кричал: «Да здравствует император!» И что она в тебе только нашла? Впрочем, о том же самом можно спросить и меня. Умоляю, Санечка, никогда никому не говори больше про антигигиеничную Жозефину! Это пошло.

Он. Не буду, Нин! Честное слово!

Нина. И про облако без штанов.

Он. Это не оттуда.

Нина. Я знаю. Но это неприлично!

Он. Обещаю.

Нина (вздохнув). Мы прожили с тобой столько лет, но я тебя так ничему и не научила.

Он. Научила!

Нина. Чему-у?

Он. Тому, что любящий мужчина настолько же лучше себя самого…

Нина. Это из «Смеющихся в камышах»? Единственный спектакль, где мы играли вместе. Про семь цифр, которые сделают тебя счастливым, ведь тоже оттуда?

Он. Оттуда. Знаешь, иногда кажется, у меня не голова, а затрепанный сборник пьес. Хочу сказать что-нибудь от себя, просто так, начинаю, а потом все как-то само собой выворачивается словами из старой роли. Даже и не помню часто, из какой именно…

Нина. Это профессиональное заболевание, как у таксистов геморрой. Но я не понимаю, почему она увиливает от постели?! Мне даже за тебя обидно. Тут что-то не так!

Он (горячо). Я тоже ничего не понимаю! Современные женщины команду «ложись» выполняют быстрее, чем отличники боевой подготовки…

Нина. Опять пошлишь! Сам придумал?

Он. Нет, что ты? Это из сериала «Гарнизонный декамерон». Я там начал сниматься. И роль хорошая! Почти главная: кавторанг, командир «морских львов» – подводников-спецназовцев. От него жена к банкиру уходит. У того роскошная яхта, вилла… В Сочи снимали. Тогда кавторанг поднимает своих «котиков» по тревоге и на абордаж!

Нина. А потом как обычно?

Он. Да… У оператора сын родился. Обмыли. Очнулся через две недели в Тамбове. В общем, режиссер озверел и сказал сценаристу всех подводников во главе со мной в Чечню отправить, в горы. С концами…

Нина. Совсем без меня распустился! Но ты ей нравишься, она даже влюблена и хочет от тебя ребенка.

Он. Ребенка? Ты уверена?

Нина. Уверена. Она смотрит на тебя по-особенному, как портниха на выкройку. Но почему же тогда к себе не подпускает? Странно…

Он. Ты, между прочим, тоже долго не подпускала.

Она. Да, я выбирала между тобой и Костей Мотылевым.

Он. Что-о?! Никогда ты не выбирала между мной и Костькой!

Нина. К сожалению, не выбирала. Почему, интересно, девочкам из хороших семей нравятся не образцовые, правильные мальчики, а хвастуны и хулиганы? Зачем ты наврал ей про дворянские корни?

Он. Это тоже из роли. Сам не знаю, как вырвалось…

Нина. Боже, за что я такого вруна полюбила?! (Грустно смеется и дает ему легкий подзатыльник) У тебя хорошая стрижка. А ты ей рассказал, за что тебя выгнали из труппы?

Он. Ну, зачем? Это лишнее…

Нина. А я думаю, ей будет интересно узнать, как впервые в истории мирового театра у Гильденстерна прямо на сцене началась белая горячка, и он гонялся за Розенкранцем с дорической колонной наперевес. Бедный Костя Мотылев! Ты мог убить своего лучшего друга.

Он. Говори, пожалуйста, тише! (С опаской оглядывается на дверь ванной.) Она услышит. И зачем я только про тебя вспомнил!

Нина. Не волнуйся, перед романтическим свиданием женщина занята восстановлением товарного вида. Это дело нескорое. Она еще не догадалась, что ты запойный?

Он. Нет пока. Я срывался только один раз, но ей сказал: грипп. Эпидемия.

Нина. Да, вечная русская эпидемия.

Он. Ты же знаешь, это началось у меня, когда ты заболела.

Нина. Не началось, а продолжилось в особо крупных размерах.

Он. Зря ты так! Я же тогда чуть с ума не сошел, переживал за тебя, ничего не видел вокруг…

Нина. Ну, конечно! А то я слепая и не замечала, как ты вслед медсестрам поглядывал.

Он. Это неправда!

Нина. Да ладно! Я долго болела, жутко выглядела. А ты здоровый молодой мужчина, актер. Жизнь продолжается…

Он. Нет, не продолжается. Мне тогда ничего не нужно было. Ничего!

Нина. Кроме водки! Когда меня отпели и все стали со мной прощаться, ты тоже подошел, поцеловал венчик на лбу. И я вдруг почувствовала этот омерзительный недельный перегар. Меня чуть не передернуло…

Он. Ты? Почувствовала?!

Нина. Конечно, почувствовала! У вас, живых, по отношению к нам, ушедшим, просто какой-то шовинизм. А ведь мы такие же, как вы, только мертвые. Кстати, она сейчас выйдет из ванной. Тебе пора за брютом.

Он. Когда я вернусь, ты уже уйдешь… к себе?

Нина. Не знаю, может, еще побуду. Но на всякий случай поцелуй меня! Да не в губы. В лоб, разумеется.

Он целует ее, пятится и выбегает. Почти тут же выходит из ванной Вера в белом банном халате. Некоторое время она вытирает волосы большим полотенцем, потом бросает его на кресло, не замечая Нину, которая, накрытая этим полотенцем, остается сидеть неподвижно. Вера распахивает халат, удовлетворенно разглядывает себя в зеркале, потом оборачивается к зрителям и снова на мгновение распахивает халат: на ней черные ажурные чулки, трусики и лифчик. Она некоторое время загадочно бродит, напевая, по номеру. Завлекательно устраивается на диване. Встает и решительно направляется к алькову, скрывается за ширмой, и мы видим ее силуэт, как в театре теней. Вдруг рядом появляется еще одна тень, явно мужская. Вера с воплем выбегает из-за ширмы. Следом выходит седой мужчина правозащитного вида.

Она. Вы?.. Вас тут только не хватало!

Валентин Борисович. Значит, не хватало!

Она. Уходите, Валентин Борисович! Я давно о вас и думать забыла.

Валентин Борисович. Забывчивость женщины имеет две фазы: сначала она не помнит себя, а потом она не помнит тебя. Но ты, деточка, меня не забыла. Я же твоя первая любовь.

Она. Лучше не напоминайте! И вообще все это было не со мной.

Валентин Борисович. С тобой! Ах, что было!

Она. Замолчите! Я вычеркнула вас из своей жизни.

Валентин Борисович. Допустим. Но тогда почему ты гляделась в зеркало и думала обо мне?

Она. Не о вас. Нет! Я подумала: если бы не вы стали моим первым мужчиной, а Сашенька, жизнь у меня могла сложиться бы по-другому. Какая же это глупость – влюбиться в учителя литературы!

Валентин Борисович. Не-ет, деточка, настоящая глупость – увлечься десятиклассницей. М-да, юная девушка в постели стареющего мужчины – это дорогостоящая иллюзия вечной молодости.

Она. Женатого мужчины! А супружеская измена – большой грех. Вот вас Господь-то и наказал.

Валентин Борисович. Да, уж Господь с твоей мамой постарались. И моя благоверная тоже добавила. Меня вышвырнули из школы, выгнали из семьи, исключили из партии, даже срок дали. И за что – за совращение несовершеннолетней. А разве я тебя совращал? Ты же сама этого хотела!

Она. Не знаю… Не помню… Исчезните, пожалуйста!

Валентин Борисович. Ага, деточка, тебе стыдно! Ведь одно твое слово тогда на суде могло меня спасти. Но ты промолчала. И я стал изгоем, как Спиноза. Однако непредсказуемая история иногда объявляет мизер – и последние становятся первыми. Началась, спасибо Горби, перестройка. Меня реабилитировали, подняли, я стал президентом Фонда жертв тоталитаризма.

Она. Да, вас часто теперь по телевизору показывают. Вы, кстати, неплохо сохранились. Вам ведь сейчас…

Валентин Борисович. Возраст мужчины определятся не годами, а количеством молодых женщин.

Она. Как это?

Валентин Борисович. Чем старше становишься, тем больше вокруг молодых женщин. Приходится подтягиваться. А ты просто прелестна!

Она. Лучше, чем в десятом классе?

Валентин Борисович. О, это некорректное сравнение! Тогда ты была весенний цветок, едва уловивший первый луч великого солнца любви. Какие у тебя были глаза – огромные, наивные и жаждущие! Я шел на урок и давал себе слово не смотреть на тебя. Но едва входил в класс… О, как ты умела слушать!

Она. Вы говорили. Я слушала. На этом бы нам и остановиться. Но я была дурой! Влюбленной дурой…

Валентин Борисович. Не дурой, а нежным женским эмбриончиком. Теперь ты прекрасная дама, полная тайного опыта. Красивая женщина, как ювелирная драгоценность: остается только гадать, в каких руках побывала и какие преступления ради нее совершены!

Она (подходит и кладет ему руки на плечи). Да, говорить вы всегда умели, могли осчастливить женщину одними словами.

Валентин Борисович (с грустью). Теперь, увы, наверное, только словами…

Она. А помните, как я приходила к вам домой и мы вместо занятий смотрели по видику «Эммануэль»?

Валентин Борисович. Что-о?! Это неправда! Вот опять, как тогда, на суде. Не «вместо»! Сначала ты отвечала домашнее задание, и если отвечала правильно, тогда я включал видеомагнитофон.

Она. Вы были хоро-ошим методистом. Самые опасные сцены смотреть мне не разрешали, приказывали отвернуться. Говорили: «сначала, деточка, поступи в институт!»

Валентин Борисович. Значит, помнишь, не забыла. А как чудовищно с тех пор преобразился мир! Двадцать лет назад у меня был единственный видеомагнитофон на весь наш огромный дом. А теперь? Везде, в каждой коморке, как раньше керосинка. Двадцать лет назад я, интеллигентный жизнелюб, старался оградить доверившуюся мне юницу от сомнительных сцен и постепенно подвести девственное тельце к головокружительным тайнам пола. Ты хоть раз слышала от меня это отвратительное слово «секс»?

Она. Нет, не слышала. Только видела…

Валентин Борисович. …Я хотел, чтобы ты стала женщиной так же, как куколка превращается в бабочку. Естественно, без шоковой, извините, терапии. А теперь? Какая естественность, какая постепенность?! Невозможно включить телевизор: на экране с утра до вечера все совокупляются: люди, звери, насекомые, пришельцы. Попарно, коллективно. Нет, не за это я боролся с тоталитаризмом. Просто хочется снять трубку и позвонить в КГБ!

Она. А откуда, кстати, у вас взялся видик? Тогда ни у кого еще не было.

Валентин Борисович. Жена привезла. Она служила во Внешторге и часто ездила за границу. Иногда надолго.

Она. А мне вы говорили, что совершенно одиноки.

Валентин Борисович. Я тебе не лгал, деточка. Никогда! Что такое, в сущности, брак? Парное одиночество.

Она. Да-а, я умела слушать. Верила любому вашему вранью! Вдруг входит ваша жена с чемоданами, с подарками. А мы голые. И все рухнуло, я даже не успела научиться говорить вам «ты». (Усмехается.) Без шоковой терапии… Как это было страшно и унизительно! Длинный коридор. Бесконечный. И меня ведут на экспертизу. Под конвоем. Слева мама, справа завуч Элеонора.

Валентин Борисович. Элеонора Генриховна. Лютая дама! Она меня возненавидела за то, что я ей отказал.

Она. …Потом – дверь, я упираюсь, а Элеонора шипит: «Не бойся! Ноги ты уже раздвигать умеешь!» А гинеколог – мужчина! Понимаете, молодой мужчина! У меня с того дня внутри все словно заиндевело.

Валентин Борисович. О, это совковое варварство! Как же я его ненавижу! Прости меня, деточка, прости! Мне тоже пришлось несладко. На химии. Но я ни о чем не жалею.

Она. А я так хотела замуж за вас!

Валентин Борисович. Ты? Но твоя мать сказала…

Она. …Я мечтала, как мы поженимся. Вы станете стареньким, немощным, а у меня будет еще много сил и здоровья, чтобы ухаживать за вами. Правда, глупо?

Валентин Борисович. Дай я тебя, деточка, поцелую!

Она (уклоняясь). Но если бы моя жизнь сложилась по-другому, я бы никогда не встретила Сашу.

Валентин Борисович. Вот это, деточка, и беспокоит. Мне кажется, он не совсем тот мужчина, который тебе нужен.

Она. Почему же?

Валентин Борисович. Он кто по профессии?

Она. Актер.

Валентин Борисович. Известный?

Она. Н-не очень.

Валентин Борисович. Вот видишь! Это неизвестным солдатом быть почетно, а неизвестным актером – стыдно.

Она. Ему предложили совершенно звездную роль в сериале.

Валентин Борисович. Какую же?

Она. Командира «морских котиков». Он обязательно прославится!

Валентин Борисович. Не дай бог! Ты что, собираешься замуж за бронзовый памятник с пищеварительным трактом? Лесть и кормление – вот твое будущее.

Она. А что это вы так озаботились моим будущим?

Валентин Борисович. Странный вопрос. Я беспокоюсь о тебе.

Она. С чего бы это?

Валентин Борисович. Как тебе объяснить… Знаешь, у меня был друг – инженер. Он изобрел оригинальную турбину. Ее установили в Сибири на электростанции.

Она. Какую еще турбину? Я-то тут при чем?

Валентин Борисович. Дослушай, деточка! Каждый год этот инженер обязательно выкраивал несколько дней из отпуска, чтобы слетать – проведать свое изобретение. А, умирая, он спросил: «Ну, как там моя турбиночка?» Ему сказали: «Нормально, крутит…» Он вздохнул и умер счастливым. А я еще жив и хочу, чтобы ты была счастлива!

Она. Не беспокойтесь, Валентин Борисович, с вашей «турбиночкой» все нормально. Крутит. Теперь уходите! Он сейчас вернется. Я вас прошу!

Валентин Борисович. Понимаю. Перестань думать про меня – и я тут же исчезну.

Она. Сейчас, перестану… (Ходит по номеру, трет виски.) Не получается!

Валентин Борисович. Сочувствую, но вынужден остаться.

Она. Он же вас заметит!

Валентин Борисович. Глупенькая! Чтобы заметить меня, он должен научиться видеть то, что у тебя здесь! (Показывает на ее лоб.) И здесь. (Показывает на ее сердце.) Но для этого надо жить душа в душу. А большинство живут тело в тело. И то нечасто. Нет, он меня не заметит.

Она. Ну, Валентин Борисович… Если вы опять поломаете мне жизнь, я вас… выгоню… из памяти навсегда!

Валентин Борисович. Деточка, это невозможно: всех встреченных людей и все совершенные поступки мы носим в себе до самой смерти. А, может, и после смерти.

Нина откидывает полотенце и внимательно, с интересом смотрит на Валентина Борисовича.

Она. Замолчите, отойдите и не вмешивайтесь!

Валентин Борисович отходит в сторону. Вбегает Саша с бутылкой шампанского и ананасом. Судя по всему, успел пропустить стаканчик.

Он.

В группе девушек нервных, в остром обществе дамском

Я трагедию жизни претворю в грезофарс…

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Из Москвы – в Нагасаки! Из Нью-Йорка – на Марс!

Она. Сашенька, ты и стихи сочиняешь?

Валентин Борисович (берет Веру под руку, отводит в сторону.) Господи, деточка, это же Северянин! Его проходят в десятом классе.

Она (отстраняясь). В десятом классе мы с вами проходили «Эммануэль».

Нина. Она невежественна. Это плохо!

Он (строго Нине). Ты еще здесь?

Нина. Теперь мне торопиться некуда. Это раньше – работа, магазины, кухня. Жду тебя после спектакля, жду, принаряжусь на всякий случай, а ты – в ресторан с друзьями или еще хуже – в общежитие «Щуки», к студенткам…

Он. Нина, тебе лучше вернуться… к себе!

Подходит к Вере.

Вера. Где ты взял ананас?

Нина. Я уйду, а ты напьешься.

Он (Нине). Это не твое дело!

Она. Что? Что ты сказал?

Он (замешкавшись). Ананас? Там, в баре. А стихи это не мои.

Она. Ну, конечно, не твои! Я пошутила. Это Северянин. (Незаметно показывает язык учителю, тот качает головой.)

Он. Я – гений Игорь Северянин!

Нина (нахмурившись). Ты что, уже тяпнул?

Он. «Едва заходит о здоровье речь, он ускользает с хитростью безумца!»

Саша вскакивает и умело откупоривает бутылку. Вера оборачивается и снова смотрит на учителя.

Валентин Борисович (с достоинством). «Гамлет».

Она. Это из «Гамлета»!

Он. О да, моя начитанная!

Разливает по бокалам. Выпивают. Нина огорченно отворачивается. Саша снова влечет Веру в альков.

Валентин Борисович. Деточка, сразу не уступай. Только женщина, которая умеет казаться недостижимой, как демократия в России, может по-настоящему привязать к себе мужчину.

Она. Спасибо за совет, Валентин Борисович, но вы мне мешаете!

Он. Что ты сказала?

Она (вырываясь). Нет, ничего. Давай сначала разберем вещи!

Он. Ну какие вещи? Меня сейчас интересует только одна вещь!

Нина. И куда же этот интерес девается через год после свадьбы?

Он (Нине). Я тебя прошу!

Она (обиженно). Ты не просишь, а настаиваешь.

Нина. Не приставай к ней больше. Ничто так не заводит женщину, как мужское равнодушие. Встань и гордо уйди в ванную!

Говоря это, Нина встает с кресла, берет Сашу за руку и уводит в ванную. Он на ходу оглядывается.

Она (Валентину Борисовичу, чуть не плача). Ну вот, он обиделся!

Валентин Борисович. Куда он, на хрен, денется? Вернется. Надуй губы и молча разбирай вещи. Ничто так не возбуждает мужчину, как холодность женщины. Особенно когда она неприступно моет полы!

Она. Мама правильно говорила: вы маньяк.

Она расстегивает чемодан, достает платье на плечиках, открывает зеркальный шкаф, чтобы повесить, но оттуда неожиданно вываливается зрелая, сильно накрашенная женщина.

Ирина Федоровна. Наконец-то про родную мать вспомнила!

Она. Я не вспоминала.

Ирина Федоровна. А то я не слышала. Почему ты не сказала, что улетаешь на курорт? Небось с мужчиной?!

Она. Не вмешивайся в мою жизнь! Прошу тебя, уходи! Я давно уже взрослая девочка.

Ирина Федоровна. Не груби матери!

Валентин Борисович. Да, деточка, со старшими надо повежливее! Здравствуйте, Ирина Федоровна!

Ирина Федоровна. Что? Он здесь! Ты с ним? С этим сластотерпцем!

Валентин Борисович. Вы имели в виду – страстотерпцем?

Она. Нет, мама имела в виду – сластолюбцем.

Ирина Федоровна. Подлец! Как только язык твой поворачивается мне здоровья желать! Я тогда чуть через тебя инфаркт не получила. Жизнь дочке испортил. Растлил!

Валентин Борисович. Я ответил за это по всей строгости закона.

Ирина Федоровна. Расстрелять тебя надо было по всей строгости и в новостях показать! Как в Китае. А то теперь как ни включу телевизор, батюшки, люди добрые, растлитель собственной рожей! Нравственный императив. Общечеловеческие ценности. Кризис духовности. Тьфу!

Она. Мама, хватит, столько лет прошло!

Ирина Федоровна. Нет, не прошло! Никогда не прощу! Никогда! А я еще обрадовалась: новый учитель литературы в школу пришел. Мужчина! Завуч Элеонора, говорили, для себя брала.

Валентин Борисович. Я ей отказал. После первого же раза отказал.

Она. Чему ты обрадовалась, мама?

Ирина Федоровна. Чему? Эх, ты… Мне тогда, дочка, сколько тебе сейчас было. А сладко, думаешь, куковать матери-одиночке, недообнятой? Но себя я соблюдала. Ты помнишь, чтобы к нам хоть кто-то из посторонних мужиков на жилплощадь таскался?

Она. Нет, не помню. Но у тети Лены ты часто ночевала.

Ирина Федоровна. Ну, ночевала. Или я неживая? Мужик – ведь он как: трезвый не интересуется, пьяный не справляется. Вот и стереги промежуток!

Она. Мама, зачем ты мне все это говоришь? Сейчас?!

Ирина Федоровна. А затем! Мы тогда в твоего Валентина Борисовича всем родительским комитетом влюбились. Одна другой краше. Подходи – бери. Я ведь его и в репетиторы с мыслью зазвала. Думала, познакомимся поближе, позову в гости, попробует, как я стряпаю и все остальное умею… Не-ет! На девчатинку потянуло.

Она. Так ты Валентина Борисовича хотела от жены увести? Это же грех!

Валентин Борисович. Вот, значит, почему вы не захотели, чтобы я женился на вашей дочери!

Она. Вы хотели жениться на мне?

Валентин Борисович. Да, хотел, предлагал Ирине Федоровне: я получаю разрешение в исполкоме и женюсь на несовершеннолетней, а она забирает заявление из милиции.

Она. Мама! Ты мне этого никогда раньше не рассказывала.

Ирина Федоровна. Щас! Разбежался. Нужен мне зять-развратник! Развел бы, не дай бог, гарем в моем доме. На нары!

Она. Мама!

Ирина Федоровна. Что – мама! Вон одёжа в чемодане вся, как лапша, слежалась. Где утюг?

Она. На этаже.

Ирина Федоровна. Пошли! (Валентину Борисовичу.) Ты с нами. Я вас вдвоем не оставлю.

Вера достает из чемодана несколько платьев, берет их в охапку. Валентин Борисович ей помогает. Все трое уходят. Тем временем из ванной возвращаются Нина и Саша, продолжая начатый разговор.

Нина. …А ты помнишь, из-за чего мы чуть не развелись в первый раз?

Он. Из-за грибов. Это было через два года после свадьбы.

Нина. Через год. Почему ты так рано начал мне изменять? Если я тебя не устраивала как женщина, зачем тогда ты на мне женился? Говори, не бойся! Мертвые не обидчивые.

Он. Правда? (Берет ананас, смотрит на него, как Гамлет на череп.) Ну, кто я был? Парень из заводского общежития. А ты дочь профессора. Я, когда в первый раз попал в вашу квартиру на Патриарших, обалдел: картины, красная мебель, бронзовые фавны. И ты в черной юбке, белой кружевной блузке…

Нина. С бабушкиной камеей на груди.

Он. Камея меня просто доконала! Я такие раньше только в кино видел.

Нина. Значит, ты женился на бронзе, мебели и бабушкиной камее?

Он. Нет, я женился на другой жизни.

Нина. Интересно, если бы я не умерла, ты бы меня все-таки бросил?

Он. Никогда! Верных жен не бросают.

Нина. А ты не боялся, что мне однажды осточертеют твои гулянки и я сама уйду от тебя?

Он. Нет, не боялся. Ты же однолюбка. И ты всегда мне верила.

Нина. Верила? Думаешь, я не поняла, зачем ты устроил тот грибной скандал?

Он. Нет, тот скандал устроила ты. Я хорошо помню. Мы с тобой поехали в Барыбино и набрали две корзины опят, маленьких, как шурупы. Они только пошли после дождей.

Нина. А что ты еще помнишь?

Он. Помню, как ты хотела заняться любовью в лесу. Я очень удивился, это было на тебя так не похоже!

Нина. Да, у меня тогда мелькнула сумасшедшая мысль, если мы… прямо в лесу, я наконец перестану быть для тебя закомплексованной отличницей. Я стану настоящей женщиной… без границ! Но ты заныл, что в лесу сыро, комары и нас могут увидеть. Потом мы вернулись домой, я стала чистить грибы, а ты сел смотреть футбол.

Он. Ну, конечно, наши с кем-то играли!

Нина. А когда ты как ненормальный заорал «судью на мыло!» – я взяла обе корзины и…

Он (возмущенно) …вывалила в мусоропровод! Да еще сказала…

Нина. Я актриса, а не домработница!

Он. Актриса? Не смеши меня! Ты бы в «Щуку» никогда не поступила, если бы не твой отец. У тебя же никакого таланта, ты всегда завидовала моей органике. Ты высокообразованное ничто и высоконравственное никак.

Нина размахивается и бьет его по щеке.

Он (держась за щеку). За что, за «высокообразованное ничто»?

Нина. За «высоконравственное никак».

Он. Я собрал вещи и уехал к Косте Мотылеву.

Нина. Нет, не к Косте. Ты помчался в Кимры, к этой своей травести.

Он. Ты и это знаешь? Костя проболтался?

Нина. Не важно. И тогда я решила с тобой развестись.

Он. Почему же не развелась?

Нина. Умрешь – узнаешь.

Саша достает пачку сигарет. Оба закуривают.

Он. Ты и там не бросила?

Нина. Нет. Но когда знаешь, что курение уже не вредит твоему здоровью, удовольствие совсем не то. (Гладит его по голове.) Хорошая стрижка! Скажи, а Вера знает про Машу?

Шумно входят Вера, Ирина Федоровна, Валентин Борисович с вещами.

Она (с порога). Саша, не кури, пожалуйста, в номере!

Нина. А я тебе разрешала курить даже в постели. Пошли на балкон!

Он (Вере). Хорошо, я покурю на балконе.

Нина и Саша уходят на балкон.

Ирина Федоровна (возмущенно). Живоглоты! За такие деньги я бы сама все перегладила.

Она. Это называется сервис.

Валентин Борисович. Мама права, не сервис, а грабеж! Нет, не за это я боролся с тоталитаризмом.

Ирина Федоровна (вешает платья в шкаф). Отвисятся. Бесплатно.

Она. Как вы мне оба надоели! Уходите! Сейчас же!

Ирина Федоровна. Еще чего? Родную мать гонишь. Совсем из-за него голову потеряла. Кто хоть он такой?

Она. Актер.

Ирина Федоровна. Все актеры – развратники!

Валентин Борисович. Не все, конечно, но профессия обязывает.

Она. Мама, ты-то откуда знаешь?

Ирина Федоровна. Журналы надо читать и телевизор смотреть. Женятся – разводятся, женятся – разводятся, а то еще в творческий кризис впадают, кокс нюхают и сексуальную ориентацию меняют. Ты с него справку обязательно спроси!

Она. Какую еще справку?

Ирина Федоровна. Про СПИД и так далее.

Она. Мама, у нас еще ничего не было.

Ирина Федоровна. Ничего? Почему? Больной, что ли? Без справки до себя не допускай!

Валентин Борисович. Самая серьезная неприятность, которую можно подцепить половым путем, это брак. Но справка не помешает. Мама права.

Она. Жалко, я с вас тогда, двадцать лет назад справку не спросила!

Валентин Борисович. Деточка, при советской власти секс был практически безопасен, если не считать парткома и уголовного кодекса.

Ирина Федоровна. Сколько же он зарабатывает?

Она. Не спрашивала.

Ирина Федоровна. А сам он тебе не сказал? Теперь все серьезные мужчины сразу докладывают, сколько зарабатывают. В долларах. Или в евро.

Она. Он пришел на первое свидание с огромным букетом белых роз!

Валентин Борисович. Чем огромнее букет, который дарит мужчина при начале знакомства, тем больше вероятность, что он брачный аферист.

Ирина Федоровна. Пьет?

Она. Нет, по-моему. Как все…

Валентин Борисович. Взаймы брал? Исчезал без объяснений на несколько дней?

Она. Нет, только гриппом болел.

Ирина Федоровна. Дома ты у него была?

Она. Он как-то не приглашал.

Ирина Федоровна. Ясно, бездомный. Жена небось выгнала. На твою площадь прицелился.

Она. Саша – вдовец. Я первая, на кого он посмотрел после смерти жены!

Ирина Федоровна. Дура ты взрослая. Кто тебе это сказал?

Она. Он сказал.

Валентин Борисович. Деточка, поверь мне, мужчина, чтобы понравиться женщине, врет еще бессовестней, чем депутат избирателям.

Она. Замолчите оба! Я не хочу вас слушать. Вы мне надоели!

Вера бросается в ванную. Ирина Федоровна и Валентин Борисович спешат за ней. Все трое скрываются в санузле. С балкона выбегает Саша, а следом молодая женщина, одетая как парикмахерша.

Он. Маш, отстань!

Маша. Как это – отстань? Что значит – отстань?

Он. Маша, все закончилось!

Маша. А если закончилось, почему вы обо мне думаете?

Он. Я думал о том, что в моей квартире тебе больше делать нечего. Ты должна куда-нибудь съехать.

Маша (плачет). Куда? Вы же обещали, что мы поедем в Венецию. Сами говорили: когда прикасаетесь ко мне, у вас в пряслах вулкан зажигается.

Он. В чреслах.

Маша. Какая разница! Главное, зажигается.

Нина (появляясь с балкона). «И в чреслах пробуждается вулкан…» Тоже из роли.

Он. Ну и что?

Нина. Я всегда знала, что после моей смерти ты наделаешь глупостей. Но так низко пасть… Ты посмотри на ее лицо!

Маша. На себя лучше посмотри! Краше в гроб кладут.

Он. Не груби! Это моя покойная жена Нина.

Маша. Ой, извиняюсь! Как же я вас сразу не узнала? Но на портрете вы получше…

Нина. Где же вы познакомились?

Маша. В парикмахерской. Я спросила Александра Ивановича: «Вы у меня уже стриглись? Вас я, кажется, уже видела, а вот волосы ваши не помню…»

Он. После рекламного ролика меня стали узнавать на улице.

Маша. Александр Иванович сказал, что он артист!

Он. Актер.

Нина. И конечно, в тот же вечер Маша поехала к тебе?

Маша. Вот еще! В первый день ехать к мужчине – себя не уважать. Александр Иванович меня в бар пригласил. Там и началось…

Нина. И как всегда, с пива?

Маша. Да, он сказал, что пиво примиряет с действительностью.

Нина. А потом он сказал, что пиво без водки – деньги на ветер?

Маша. Откуда вы знаете? Ах, ну да…

Он. Да, я так и сказал. И что же? Я тяжело переживал творческий кризис. В конце концов, человечество открыло алкоголь много тысячелетий назад. И если бы он был вреден, от него давно бы отказались.

Нина. Человечеству в целом, может, алкоголь и не вреден, но тебе персонально противопоказан. (Маше.) А потом он полирнул брютом?

Маша. Ага! Страшная кислятина. Я люблю сладенький шампусик.

Нина. А утром кричал: «Полцарства за коньяк!»

Маша. Точно! Ну, а потом… сами знаете. Разве только чертей не гонял. Но мне-то не привыкать: у нас в Стерлитамаке народ пьющий, а отец мой вообще буйный. Я его так намастырилась полотенцами вязать, что меня даже соседи приглашали, как профи, если кто-то разбуянится. Ваш-то в этом смысле – одно удовольствие: плачет, роли наизусть рассказывает, потом вдруг как загорится, как схватит, как отласкает. Куда там трезвому!

Нина. Это что-то новенькое! Я такого не припомню.

Он. В любви мужчина и женщина соприкасаются лучшими сторонами, а в браке – худшими.

Нина. Это из какой пьесы?

Он. Не важно.

Маша. Да, слов он красивых под этим делом много говорит. Одна беда: на подоконник все норовит вскочить, чтобы обнять… эту… как ее…

Нина. Ноосферу. Один раз обнял. Хорошо, со второго этажа в кусты упал. В гипсе месяц лежал.

Маша. Нет, у меня – ни-ни. Я к нему переехала, неделю его караулила, выхаживала, берегла. Чуть с работы не выгнали. А что Александр Иванович сделал с квартирой! Жуть! Все вымыла, выскоблила. Готовила, стирала, зарплату ему отдавала. У меня с чаевыми хорошо набирается. Жили, как люди. А он вдруг и говорит: «Уходи! Чтобы к моему возвращению тебя не было». (Плачет.) А куда? Я комнату раньше снимала. Дешево. Теперь знаете какие цены? Куда уходить-то?

Он. Ты рассказывала, за тобой шеф службы безопасности вашей парикмахерской ухлестывает!

Маша. Да, он серьезный, конфеты дарит и замуж зовет.

Он. Вот и выходи за него!

Маша. Эх, вы, Александр Иванович! Явитесь еще ко мне стричься – я вам уши-то обрежу.

Нина (задумчиво). Отрезать уши – это полумера.

Он. Вы мне осточертели! Обе!

Хватает их за руки, выволакивает на балкон и плечом подпирает дверь. Из ванной выскакивает Вера и тоже придавливает содрогающуюся дверь спиной.

Он. Наконец-то мы одни!

Она. В целом свете! Понимаешь, Сашенька, я уже в том возрасте…

Валентин Борисович (высунув голову в приоткрывшуюся дверь). Деточка, ни слова о возрасте! С мужчиной нельзя обсуждать три вещи: свой возраст, свое пищеварение и свое постельное прошлое. Все остальное можно.

Она. Отвяжись!

Он. Это ты мне?

Она (твердо, закрыв дверь). Нет-нет, все нормально. Понимаешь, я уже в том возрасте, когда в женщине щелкает какой-то предохранитель – и с той минуты она может лечь в постель только со своим мужчиной. Иначе – это пустяки и разврат. Грех!

Он. А со своим мужчиной не грех?

Она. Со своим – нет. Чистое, сладкое счастье!

Маша высовывает голову из-за балконной двери.

Маша. Он мой, мой мужчина!

Он. Заткнись!

Она. Это ты мне?

Он. Нет, что ты!

Саша, отпустив дверь, подбегает к Вере, чтобы успокоить. Нина и Маша, воспользовавшись этим, покидают балкон и устраиваются на диване.

Она (воодушевленно). Со своим мужчиной можно все что хочешь, и в этом нет ни капли пошлости. Любовь – она, как серебро, всю грязь уничтожает!

Он. Милая, дай, дай же мне доказать, что я именно твой мужчина!

Саша кивает на альков, отрывает Веру от двери и влечет к постели. Воспользовавшись этим, Ирина Федоровна и Валентин Борисович выходят из ванной и тоже садятся на диван – с другого края.

Она (слабо сопротивляясь). Нет, постель – еще не любовь. Слияние тел – всего лишь грубое, физическое подтверждение слияния душ. Просто человек так нелепо устроен, что свою душевную нежность обречен выражать через грубые плотские порывы. Но еще можно любить глазами…

Он. Ты в юности стихи не сочиняла?

Валентин Борисович. Еще как сочиняла! На суде ее стихи в качестве вещественных доказательств фигурировали.

Она. Исчезни!

Он. Верочка, я не понял?

Она. Извини, Сашенька, это я не тебе! Посмотри мне в глаза! И смотри долго-долго! Если почувствуешь, что я становлюсь частью тебя, а ты – частью меня, значит, ты – мой мужчина, а я – твоя женщина!

Он. Так просто?

Она. Разве ж это просто?

Они долго смотрят друг дугу в глаза, а потом, взявшись за руки, идут к алькову. Возле ширмы обнимаются.

Ирина Федоровна. Опять дочку не уберегла.

Маша. Александр Иванович, не делайте этого! Не надо! У нее… у нее… целлюлит начинается!

Валентин Борисович. Чем скромнее тело, доставшееся женщине от природы, тем больше нужно ума для его правильной эксплуатации. (Ирине Федоровне.) Но у нашей с вами девочки как раз все в порядке.

Маша. А тебя, старый хрен, вообще никто не спрашивает!

Ирина Федоровна. Помолчала бы, хабалка молодая! (Разглядывая женщин на другом конце дивана, учителю.) Мы тут не одни, оказывается!

Валентин Борисович. Ничего удивительного. Вы, Ирина Федоровна, всегда делали личную жизнь вашей дочери общественным достоянием.

Маша (вытирая слезы). Кто это еще сюда приперся?

Нина. Вероятно, они со стороны невесты.

Маша. А почему мы их раньше не замечали?

Нина. Значит, у Санечки с этой Верой все гораздо серьезнее, чем я думала.

Маша. Нет, он не может со мной так поступить!

Ирина Федоровна (сварливо). Чтой-то со стороны жениха многовато женщин.

Нина. Привыкайте!

Ирина Федоровна. А вы-то кто здесь такая?

Саша и Вера подходят к ним.

Он. Это моя покойная жена Нина.

Ирина Федоровна. Покойная? Тогда будем знакомы. Ирина Федоровна.

Она. Это моя мама. (Протягивает руку Нине.) А я – Вера. Саша мне много о вас рассказывал.

Нина. Мне – о вас тоже. Очень приятно.

Валентин Борисович (прикладываясь к Нининой ручке). Валентин Борисович, старый Верочкин учитель (пожимает руку Саше) и наставник…

Маша стоит в стороне и ревниво наблюдает за церемонией.

Ирина Федоровна (кивает на Машу). А это еще что за лимитчица?

Он. Это… это…

Она. Да, милый, а кто это?

Нина. Это бывшая Санечкина… парикмахерша.

Он (облегченно). Ну, вы здесь пообщайтесь, а мы с вашего позволения…

Она. Саша, это неудобно – оставлять гостей.

Он (тихо, но с раздражением). Я этих гостей не звал!

Валентин Борисович. Деточки, не обращайте на нас внимания, занимайтесь своим делом!

Саша ведет Веру к алькову.

Он. Повезло тебе с учителем. Толковый мужик.

Она. А тебе повезло с Ниной. Она тебя очень любила! Мне кажется, мы с ней чем-то похожи.

Она скидывает халатик и остается в ажурном черном гарнитуре.

Ирина Федоровна. Отвернулся бы, наставник!

Валентин Борисович. Зачем? Я горжусь моей ученицей!

Саша подхватывает Веру на руки и несет в альков.

Маша. Стойте! Стойте! Александр Иванович, вы просили, чтобы я какую-нибудь подружку привела! Ну… секс втроем! Я согласна! Я на все согласна!

Валентин Борисович. Экий озорник! И за что я только сидел?

Ирина Федоровна. Вот она, значит, какая парикмахерша! Втроем? Ты слышала? Справку, справку с него, дочка, возьми!

Она. Я ничего не слышу. И слышать не хочу…

Ирина Федоровна. Ох, дура! Ну, точно я в молодости.

Маша. Нина, хоть вы скажите! Остановите его, как жена… покойная.

Нина. А что я скажу? Чтобы в счастье не забывал и раз в год приезжал ко мне на могилку?

Маша. Господи, какие же вы, мертвые, эгоисты!

Вера и Саша почти скрылись за ширмой, но тут на сцену выкатывается на колесах диван, представляющий собой довольно сложное технотронное сооружение с компьютером, телевизором, стереосистемой и т. д. На диване комфортно устроился Виталик – бородатый мужчина в затрапезном халате и меховых тапочках.

Виталик. Прекратить прелюбодеяние! Немедленно!

Она. О нет! Тебя-то кто сюда звал?

Виталик. Ты! Ты же подумала сейчас: «Вот вернусь в Москву и разведусь с Виталиком!» Подумала?

Она. Подумала.

Он. Кто это?

Она. Это мой муж. Виталик.

Он. Какой еще муж?

Виталик (сурово). Законный!

Второй акт

На сцене все, как в конце первого акта: Виталик на диване. Остальные в недоумении. Саша вопросительно смотрит на Веру.

Она. Сашенька, познакомься, это мой муж – Виталик.

Он. Как в плохой пьесе.

Нина. В очень плохой!

Маша. Нет, вы только посмотрите: у самой муж имеется, а она чужих уводит!

Ирина Федоровна. Молодец, дочка, мужиков надо заготавливать впрок!

Он. Ты же мне сказала, что развелась.

Она. Я не говорила – развелась. Я говорила – рассталась.

Он. А это не одно и то же?

Валентин Борисович. Нет. Иногда жены расстаются с мужьями, даже не покидая супружеской постели.

Он. Ладно, допустим, это твой муж.

Виталик. Что значит «допустим»? Я могу и паспорт показать.

Он. Покажите!

Виталик подъезжает к нему на диване и протягивает паспорт. Саша берет документ и внимательно листает.

Виталик. Ну, как?

Он. В самом деле, муж. Со стажем.

Она. Только по паспорту. Между нами ничего нет. Абсолютно ничего!

Валентин Борисович. А вот это неправда, деточка: если между мужчиной и женщиной хоть однажды что-то было, это – навсегда. И потому я сейчас здесь.

Он. И давно между вами ничего нет?

Она. Сегодня – семь лет. Ровно семь лет назад, 24 сентября, в день преподобной Феодоры Александрийской это случилось в последний раз.

Виталик (что-то набирает на клавиатуре и смотрит на дисплей). Точно, 24 сентября, ровно семь лет назад, в День машиностроителя. С тех пор ни разу! Ни-ни!

Он. Значит, с сегодняшнего дня ты как бы девственница? (Подойдя к Вере вплотную.)

Она. Да! Пусть у нас все будет как бы в первый раз!

Он. А вы с Виталиком как бы венчанные?

Она. Нет. А ты хочешь как бы венчаться?

Он. Не «как бы», а по-настоящему!

Она (бросается ему на шею). Милый!

Нина. А мне он говорил, что люди венчаются от малодушия.

Маша. Мне тоже!

Валентин Борисович. Венчание – тот же брачный контракт, но печать ставит – почувствуйте разницу – не нотариус, а Господь!

Маша. Если он есть… Сколько я свечек в церкви понатыкала, а меня все время мужики бросают. Наверное, все-таки Бога нет!

Нина. Есть, разумеется!

Валентин Борисович. Вы уверены?

Нина. Умрете – узнаете.

Она. Если бы Господа не было, люди бы не влюблялись.

Обнимает Сашу.

Виталик. Эй, вы там, не задохнитесь от счастья! А я вот не дам развода, и все тут!

Ирина Федоровна. Ни себе, ни людям.

Она. Виталик, ну зачем ты вредничаешь?

Виталик. Испугалась! Шутка. (Саше.) А ты, значит, тот самый артист?

Она. Он актер.

Виталик. Да, я видел в рекламе.

Ирина Федоровна. Точно! Он укрепляющие таблетки рекламировал. Идет в черном костюме к венцу и, чтобы не опозориться, пилюлю принимает. Как же это лекарство называется? Забыла…

Нина. Санечка, неужели ты рекламировал виагру?

Он. Нина, у меня были трудные годы. Я работал даже Дедом Морозом. Но так низко никогда не опускался. Виагра – скажешь тоже! Я рекламировал иммодиум – таблетки от расстройства желудка, диареи. (Декламирует.)

Нынче снова в моде ум:

Принимай иммодиум!

Валентин Борисович. Ну, так это же совсем другое дело!

Виталик. Правильно! От диареи. (Он подходит к Виталику, возвращает паспорт, здоровается с ним за руку.) Давай знакомиться!

Он. Зачем?

Виталик. Как – зачем? Интересно ведь, в какие руки жену отдаю.

Валентин Борисович. Вы правы. У меня был друг – гидростроитель, он изобрел удивительную турбину…

Она. Валентин Борисович, рассказывали уже. Сколько можно?

Маша. Старперов часто клинит. Ко мне клиент ходит стричься и тоже всегда одну историю дундит – как при Брежневе он заначил от жены сотню, а нашел только при Путине. Каждый раз так расстраивается – валидол сосет!

Он (тихо). Маша, исчезни! Тебе здесь больше нечего делать.

Маша. А вот и не исчезну! Я лучше Виталика подстригу. (Достает ножницы, расческу, ерошит ему волосы, огорчается.) Как у вас все запущено! Лучше приходите ко мне в парикмахерскую!

Виталик. Вряд ли… Я ведь невыездной.

Валентин Борисович. В каком смысле?

Виталик. В прямом.

Она. Только на диване – по квартире.

Валентин Борисович. И давно?

Виталик. Давно. С тех пор, как случилось несчастье.

Он. Какое несчастье?

Виталик. Демократия.

Валентин Борисович. Что вы говорите? Опомнитесь! Благодаря демократии теперь мы можем ездить по всему миру.

Виталик. А я могу на диване по всей квартире.

Ирина Федоровна. Эх, зять – ни положить, ни взять. Когда я дочку за него отдавала, он нормальным был. Как все.

Виталик. Как все я никогда не был. Но тещу не любил, как все.

Она. Виталик был инженером. Самонаводящиеся ракеты конструировал.

Виталик. Ведущим инженером.

Она. Да – ведущим. На заводе дневал и ночевал. Ему даже орден дали.

Виталик. Медаль «За трудовую доблесть».

Она. А потом объявили, что ракеты больше не нужны и воевать нам не с кем, потому что Америка – самая миролюбивая страна в мире. Она ведь уже один раз сбросила атомные бомбы на Японию и больше ничего такого, конечно, делать не станет.

Валентин Борисович. Конечно, нет! Интеллигентное государство.

Она. А мы вот, неинтеллигентные, еще ни разу атомную бомбу ни в кого не кинули, потому весь мир переживает, что можем попробовать. Из чистого интереса…

Виталик. …И чтобы успокоить мировое сообщество, нам надо срочно разоружиться. Завод закрыли, а нас всех уволили.

Валентин Борисович. Правильно закрыли! Нам столько оружия не надо.

Виталик. Вот интересно! Вам не надо, а уволили меня.

Она. Раньше он возвращался с работы, ужинал и тут же садился за чертежи. А в тот день Виталик пришел, поел и лег на диван. Я обрадовалась: пусть отдохнет, успокоится. Но он лежал день, неделю, месяц…

Ирина Федоровна. Вместо того чтобы работу искать! Лодырь!

Виталик. Я не лодырь. Я так решил! Когда началось, я понял: бороться с этим можно только одним способом.

Он. Каким?

Виталик. Если все здравые люди лягут на диваны и затихнут, этот маразм скоро самоликвидируется. Под лежачего история не течет.

Он. Почему же маразм не самоликвидировался?

Виталик. Из-за штрейкбрехеров, вроде тебя! Зачем ты снимался в рекламе? Зачем? Лежал бы, как я.

Он. Деньги были нужны. А если, допустим, все люди в знак протеста не лягут, а запьют?

Виталик. Интересная мысль! Вера, ты нашла себе неглупого парня.

Валентин Борисович. Ерунда! История всех вас обтечет и двинется вперед.

Виталик. А вы уверены, что впереди лучше, чем сзади?

Валентин Борисович. Абсолютно уверен!

Виталик. В таком случае вы раб иллюзии линейного прогресса! Вам приходилось хотя бы листать «Царство количества» Рене Генона?

Валентин Борисович. Приходилось и при всех заявляю, что вы жертва инволюционного мифа.

Нина. Вы еще подеритесь, горячие интеллектуальные парни! Оба вы ничего в этом не понимаете.

Валентин Борисович и Виталик. Почему?

Нина. Умрете – узнаете.

Виталик (Нине). А вы читали египетскую «Книгу мертвых»?

Нина. Мне без надобности.

Он. Вер, у тебя умный муж! Такой начитанный.

Ирина Федоровна. Угу, начитанный. Чем больше мужик прочитал книжек, тем меньше у него на сберкнижке денег.

Она. Да, жить стало не на что, и я пошла челночить. Мы с одноклассницей возили в баулах ангорку из Кореи. А мне нельзя было таскать тяжести. Я ждала ребенка…

Виталик. А я конспектировал «Восстание масс» Ортеги-и-Гассета. Читал?

Он. Не довелось.

Виталик. Напрасно! Сокрушительная книга!

Ирина Федоровна. Я зятя стыдила: Верка надрывается, а он раскинулся без пользы. Не мужик, а пролежень!

Она. В общем, ребенка у меня не получилось. Наверное, подняла слишком тяжелый баул. На «Скорой» увезли…

Валентин Борисович. Верочка, не нужно рассказывать о своих неудачных беременностях. Мужчина должен думать, что он единственный, даже если из его предшественников набирается футбольная команда.

Она. А я, может, хочу, чтобы он знал про меня все. В жизни любимого не должно быть ничего такого, что нельзя принять или хотя бы понять. Верно?

Нина. Не верно. Ваш учитель прав: любовь – это искусство утаивания.

Он. И что же ты от меня утаивала, Нина?

Виталик (хохотнув). Умрешь – узнаешь!

Нина (с интересом взглянув на Виталика). Вы с юмором, хоть и лежачий.

Маша. А где вы ангоркой торговали?

Она. На стадионе имени Ленина. В Лужниках. Там был огромный рынок. (Дурным голосом). «А вот ангора прямо из Кореи по цене производителя!»

Виталик. Из-за того, что на всех стадионах устроили базары, у нас теперь нет футбола.

Валентин Борисович. Я-то полагал, у нас не стало футбола из-за того, что все на диванах разлеглись.

Маша. Мы с мамой тоже на этот стадион ходили, когда в Москву из Стерлитамака приезжали. Я первый раз полугодие без двоек закончила, и она мне купила ангоровый комплект: перчатки, кепочку и шарфик. Бирюзовые. Может, у вас… Но это оказалась поддельная ангорка. Перчатки через неделю продырявились, кепочка вылиняла, а шарфик потерялся…

Нина. Хорошее, Машенька, на стадионах не продается.

Ирина Федоровна. Я дочке говорила: не корми Витальку – сразу вскочит и работать побежит.

Виталик. Мне было, конечно, стыдно перед Веркой. Но встать значило признать свое поражение, признать, что весь этот капиталистический маразм – неизбежное зло.

Валентин Борисович. А где вы видели неизбежное добро? Зло – вот горючее прогресса. Вы читали «Кошмар злого добра»?

Виталик. Бердяева? Еще бы! Зло победить нельзя. Его можно только перележать.

Она. Ну и что, ты перележал?

Виталик. Как что? Гайдара перележал. Мавроди перележал. Ельцина перележал. Березовского перележал. Сейчас вот Абрамовича долеживаю… (Имена могут варьироваться в зависимости от политической ситуации в центре и на местах. – Ю.П.)

Она. Пока я валялась в больнице, моя одноклассница распродала товар, а мне сказала: украли. Я поверила. Подруга все-таки. Теперь-то я понимаю: чтобы по-настоящему узнать человека, надо с ним заняться бизнесом.

Он. Или любовью. (Пытается обнять Веру.)

Она. Погоди! Неужели тебе неинтересно?

Он. Мне про тебя все интересно.

Она. Тогда слушай! Я вычитала в газете про платные курсы секретарей-референтов. Отличникам обещали хорошее трудоустройство. И я пошла. Английский-то у меня еще со спецшколы вполне приличный.

Ирина Федоровна. Мы на образование дочки не жалели.

Валентин Борисович. Ничего не жалели!

Она. После курсов мне предложили сразу несколько мест. Сначала я выбрала риелтерскую фирму «Обмен без обмана».

Ирина Федоровна. Ага! «Обман без обмена».

Она. Зарплата хорошая. Но генеральный директор сразу стал приставать.

Маша. А что в этом плохого? Поработал – отдохнул. Кайф!

Она. Я устроилась в офис целительного пророка Григория Комсомольско-на-Амурского. Хорошая организация, познавательная. Одно плохо – зарплату выдавали брошюрками «С Богом по жизни». А мне Виталика надо кормить. Вот тогда я и перешла в фонд «Женщины без границ».

Валентин Борисович. «Женщины без границ»? Ну, как же, знаю! Солидная организация и небедная. Каждая богатая вдова сначала заводит себе молодого любовника, а потом, когда ее бросают, огорчается и начинает спонсировать феминистские организации.

Виталик. И феминизм перележим.

Маша. У, лежачий! Я бы такого сразу бросила.

Нина. А я, наверное, не смогла бы. Жалко все-таки.

Виталик. Благодарю за понимание! Я вижу, у нас много общего.

Нина. Да, пожалуй. В последние годы я тоже веду лежачий образ жизни.

Она. И я не смогла. Мне его было жалко. Все-таки Виталик – отец того, не родившегося ребенка. Да и сам он как маленький.

Ирина Федоровна. Мозгами зятек у нас – дитя, а жрет, как взрослый!

Виталик. Я теперь на самоокупаемости.

Ирина Федоровна. Будет врать-то!

Она. Мама, это правда. К десятилетию нашего брака я подарила Виталику компьютер.

Валентин Борисович. Только русские женщины делают подарки мужьям к юбилею неудавшегося брака.

Нина. Только русские мужчины такие подарки принимают.

Валентин Борисович. Так что вы там о самоокупаемости говорили?

Виталик. Я стал выходить в Интернет, прогуливаться, завел сайт. Потом вывесил манифест «Диваноборцы всех стран, соединяйтесь!» На русском и английском. Верка перевела. Оказалось, у меня множество сподвижников.

Нина. Точнее сказать, единолежников.

Виталик. Остроумно! И не только в России. В Англии даже один миллионер обнаружился – Майкл. Пока он лежал, вся родня поумирала, оставила ему приличное состояние и замок в Шотландии. Майклу мой манифест так понравился, что он мне назначил стипендию. Тысяча фунтов стерлингов в месяц. Я на эти средства диван модернизировал.

Ирина Федоровна. Дочка, а ты молчала, что зятек до таких денег долежался.

Она. Мама, меня не интересуют деньги.

Валентин Борисович. Напрасно, деточка. Деньги не нужны только мертвым. Кстати, Ниночка, а на том свете есть деньги?

Нина. Умрете – узнаете.

Виталик. А еще я продал свой диван одной американской фирме.

Ирина Федоровна. На чем же ты теперь будешь лежать, болезный?

Виталик. Не сам диван, конечно, а идею. Он у меня видите какой! На все случаи жизни. (Демонстрирует опции дивана, напоминающие по своему охвату жизненных потребностей оборудование кабины звездолета.)

Он (уважительно). Рукастый ты мужик!

Ирина Федоровна. За сколько продал?

Виталик. Не скажу, а то у вас сердце не выдержит.

Валентин Борисович. Виталий… э-э-э… простите, не знаю вашего отчества.

Виталик. Тимофеевич.

Валентин Борисович. Я так и думал. Виталий Тимофеевич, я представляю здесь «Фонд жертв тоталитаризма». Мы при социализме сидели. Вы при капитализме лежите. У нас много общего. Может быть, предпримем совместные акции? Подходы наши, расходы ваши.

Виталик. А кто вы здесь, собственно, такой? Вы со стороны жениха или невесты?

Валентин Борисович. Ну, как же, я – Валентин Борисович, давний друг вашей семьи. А разве Верочка вам про меня никогда не рассказывала?

Виталик. Не припомню.

Валентин Борисович. Я ее учитель.

Виталик. Учитель чего?

Она. Виталик, ну какая тебе разница!

Валентин Борисович. Учитель словесности. Изящной. Понимаете, в свое время Ирина Федоровна так увлеклась моей методикой индивидуальных занятий, что написала мне рекомендательное письмо в одну влиятельную организацию, которая мной заинтересовалась и отправила в длительную командировку, после которой, учитывая приобретенный опыт, мне доверили возглавить столь солидный Фонд.

Ирина Федоровна. Чего-чего?

Валентин Борисович. А разве я что-то не так сказал?

Ирина Федоровна. Все вроде так, но только наоборот. Правозащитник. Дочка, подумай, все-таки Виталик муж тебе, хоть и лежачий! Пусть лучше на диване деньги зарабатывает, чем по бабам-то бегать.

Она. Мама, я люблю другого человека.

Валентин Борисович. Деточка, мама права. В твоем муже есть какая-то обнадеживающая стабильность. А любить никто тебе не мешает. Но учти: при конвертировании любви в брак потери составляют до ста процентов.

Он. Вер, ты и в самом деле подумай! Зачем тебе безработный актер? (Смотрит на нее выжидательно.)

Она. Замолчите все! Уходите! Сейчас же. Вы мешаете нам! Ме-ша-ете! Неужели непонятно?! Вон!

Она выталкивает всех со сцены, кроме Саши, которого берет за руку и сама ведет к алькову.

Он. Я боялся, мы от них никогда не избавимся.

Она. Избавимся. Просто надо, чтобы ты думал только обо мне. А я о тебе.

Он. А ты сейчас думаешь только обо мне?

Она. Почему ты спросил?

Он. Не знаю. Мне показалось…

Она. Тебе показалось. Обними меня крепко-крепко! По-мужски. Чтобы дыхание перехватило. Пойдем! Теперь – пора.

Саша обнимает Веру. Но в этот момент внезапно появляется Марго, эффектная брюнетка в брутальном брючном костюме.

Марго. Отпусти ее!

Он. Что?

Марго. Отпусти, говорю!

Она (испуганно). Марго! Ну, зачем, зачем я о тебе подумала! Господи! Только не устраивай сцен! Я так устала сегодня от призраков прошлого.

Марго. Ах, я теперь призрак прошлого! (Подходит и бьет Веру по щеке.) Вот тебе от призрака!

Общественность громко ахает и возвращается на сцену.

Он. Прекратите хулиганить!

Хватает Марго за руки.

Марго. Убери руки!

Она, изловчившись, бьет его ногой в пах.

Он (скорчившись и держась за ушибленное место). «О, тяжело пожатье каменной десницы…»

Она. Сашенька, бедненький! Что с тобой?

Он. Кто это? Откуда?

Валентин Борисович. Пушкин. Из «Каменного гостя».

Нина. Он не о том. Кто эта драчливая субстанция?

Она. Марго. Моя… начальница.

Марго. Вера, собирайся! Зарубежная конференция на носу. Куча работы. Я не могу без секретарши.

Виталий. Оставьте в покое мою жену! Где право на отдых? В конце концов, у нас есть профсоюзы или нет?

Марго. Профсоюзы? Профсоюзы у нас есть, но они такие же, какой ты муж. Вера, мы уходим!

Валентин Борисович. Минуточку. Меня зовут Валентин Борисович.

Марго (Вере). Это ты мне про него рассказывала?

Она. Про него.

Марго. Сволочь!

Валентин Борисович. Не торопитесь с выводами, Маргарита… э-э-э…

Она. Львовна.

Валентин Борисович. Я так почему-то и думал. Маргарита Львовна, я представляю здесь «Фонд жертв тоталитаризма». А вы, насколько я понял, глава фонда «Женщины без границ»?

Марго. Вы правильно поняли.

Валентин Борисович. У наших организаций много общего. И вы, и мы защищаем тех, кто пострадал от несправедливости. Давайте предпримем совместные акции! Подходы наши, расходы ваши.

Марго. Да, общее у нас есть: мы защищаем женщин, которые стали жертвами таких вот жертв тоталитаризма, как вы. Вера, пошли!

Он (придя наконец в себя после удара). Я тебя никуда не пущу.

Марго. Это еще почему? Ты ей кто?

Он (на всякий случай оберегая пах). Я – ей… Я жених.

Марго. Не многовато будет? Один – муж. Другой – жених. И никакого толку. Даже смешно. Вера, собирайся! (Выхватывает из шкафа платья и швыряет Вере.)

Маша. Правильно, Маргарита Львовна, забирайте ее! А то ишь, сбежала с работы да еще с чужим парнем.

Ирина Федоровна. Возвращайся, дочка! Лучше бросить любовника, чем хорошую работу и богатого мужа.

Она. Замолчи, мама! Марго, отпусти меня! Прошу тебя!

Марго. Зачем он тебе? Скажи, зачем?

Она. Я его люблю!

Марго. Чушь! Мужчин вообще нельзя любить. Это атавизм! Много ты от них хорошего видела? От этого полового наставника? От этой диванной недвижимости? Теперь ты хочешь посадить себе на шею этого альфонса?

Она. Он не альфонс. Он актер.

Марго. Одно и то же.

Она. Марго, отпусти!

Марго. Отпущу. Но сначала ты ему все расскажешь. Всё.

Он. Да кто ты такая, чтобы командовать?!

Марго. Я? Ты действительно хочешь это знать?

Нина. Саша, прошу тебя, не настаивай! Это лишняя правда.

Он. Правда лишней не бывает. Ты же сама говорила. Кто она такая?

Марго. Я – Верин муж.

Всеобщее недоумение.

Виталик. Минуточку, я Верин муж. Могу и паспорт показать.

Марго. Паспорт? И только-то? Ты муж де-юре, а я де-факто. (Делает характерный жест рукой.)

Она. Марго, не надо! При нем. При маме. Она этого не вынесет…

Ирина Федоровна. Ты, дочка, за меня не волнуйся! Я по телевизору про это кино видела. «Голубое на розовом». Даже грешным делом подумала: может, я всю жизнь не там искала? (С вызовом глядит на Валентина Борисовича.) Ну что ты так смотришь? Дай мне хотя бы воды!

Он. Вера, это правда?

Марго (Вере). Что ты молчишь? Чего ты стыдишься? Того, что из женщин получаются хорошие мужья? Лучше, чем из мужчин! (Кивает на диван.) Пусть им будет стыдно! Рассказывай, или я расскажу…

Валентин Борисович. Деточка, помни: правду надо выдавливать из себя по каплям, как раба.

Он. Рассказывай!

Она. А что рассказывать? Я так радовалась, что шефом у меня оказалась женщина, умная, заботливая, обаятельная. Марго расспрашивала о семье, сочувствовала. У нее схожая история: муж попался неудовлетворительный…

Нина. Маргарита Львовна, скажите, вы хоть раз в жизни любили мужчину?

Марго. Конечно! Папу.

Нина. Спасибо!

Она. Марго каждый день подвозила меня с работы домой, брала с собой на вечеринки, в театр, в консерваторию.

Виталий. Ненавижу консерваторию! Дирижер похож на человека, отмахивающегося от мух. А оркестр напоминает кишечник и никак не может выдавить из себя симфонию.

Марго. Все мужчины – грубые бездуховные животные!

Она. Она дарила мне по любому случаю цветы, духи, конфеты…

Виталий. Конфеты были вкусные. Это правда. А квартира стала похожа на цветочный ларек. Я сразу догадался: любовника завела.

Он. Ты так спокойно об этом говоришь!

Виталий. Ты в армии служил?

Он. Я был командиром отряда «морских котиков».

Виталик. Тогда поймешь. Зима. Ночь. Ты в карауле. Холодища! Вдруг – чу! Скрип-скрип-скрип. Разводящий со сменой идут. Пост сдан. Пост принят. И – в каптерку греться. А склад пусть другой теперь стережет.

Марго. Диванное ничтожество!

Виталик. Фаллоимитаторша!

Марго. Вырожденец!

Виталик. Извращенка!

Валентин Борисович. Остановитесь, друзья! Мы живем в свободной стране, и каждый волен любить так, как хочет, и того, кого хочет. Именно за это я боролся с тоталитаризмом.

Нина. Чушь!

Валентин Борисович. Почему же?

Нина. Умрете – узнаете.

Она. Мы часто говорили с Марго о том, что настоящие мужчины перевелись, что женщины понимают друг друга гораздо лучше. А потом, однажды, она пригласила меня в гости. Мы сели ужинать. Стол был украшен орхидеями.

Марго. Очень чувственные цветы!

Она. Марго приготовила для меня креветки по-французски.

Марго. Сама я вегетарианка.

Виталик. Вегетарианка и лесбиянка в одном флаконе.

Марго. Тебе лучше лежать, чем говорить, диванозавр!

Она. Мы пили замечательное бордо.

Марго. Снаteau Angelus. 86-го года.

Валентин Борисович. Я всегда подозревал, что французская кухня – всего лишь прелюдия к разврату.

Ирина Федоровна. Уж молчал бы, постник!

Она. Мы сильно выпили. Марго поставила Пьяцеоллу, и мы ради смеха стали танцевать дамское танго. Господи, я ведь так любила танцевать! Так любила…

Ирина Федоровна. Это правда. Она у меня даже в кружок бальных танцев ходила. Я ей платье сшила, чтобы на конкурсах выступать. Такое газовое, с воланами.

Виталик. Я всегда ненавидел танцы. Глупее и бессмысленнее танцев только секс.

Он. Ну, ты, Виталик, дочитался.

Звучит Пьяцеолла. Вера в танце переходит то к Марго, то к Саше. В конце концов она остается с Марго.

Она. …И меня поразила шаровая молния счастья!

Маша (Саше). Александр Иванович, бросьте ее! Разве можно делать с женщиной то же самое, что с мужчиной? Или даже с двумя мужчинами.

Марго. Какие мужчины! Разве эти толстокожие человекообразные могут понять, что нам нужно на самом деле? А женщина дает женщине именно то, что хотела бы получить сама. В этом наша тайна.

Она. Это длилось несколько лет. Шаровая молния счастья постепенно превратилась в холодный бенгальский огонь. Я почувствовала себя девочкой, потерявшейся в чужой, неправильной стране. А еще я хотела ребенка. Очень хотела!

Ирина Федоровна. Да уж, дочка, детей тебе давно пора бы завести. (Смотрит на Валентина Борисовича.) А вот мне внуков еще рановато.

Марго. Я все поняла и предложила взять кого-нибудь из детского дома.

Она. Но я хотела свое дитя, чтобы оно вызрело во мне и я родила его в муке. Страдание искупает грех любострастия! Я даже хотела обратиться к Виталику… за помощью.

Марго. Чтобы родить от него диван.

Виталик. Ну, уж нет! Как можно заводить ребенка, если ты сам еще не понял, кто ты и зачем пришел в этот мир. Я уклонился. Я читал Тертуллиана «Воскрешение плоти».

Марго. Обойдемся. Я позвонила в семенной фонд «Аполлон-Плюс».

Она. Нет! В безымянном семени есть что-то недоброе, безбожное. У ребенка должен быть отец. Хотя бы в миг зачатия.

Марго. Тогда я стала думать, где взять мужчину?

Ирина Федоровна. Нет, посмотрите на нее! И тогда она стала думать, где взять мужчину! Тут всю жизнь голову ломаешь – и без толку.

Маша. Лично я знакомлюсь в парикмахерской или в баре.

Марго. Ходить по барам? Фи! Нужен здоровый, непьющий мужчина.

Нина (смотрит на Сашу). Ах, вот оно что! Очень интересно.

Маша. Тогда надо обращаться в службу знакомств.

Ирина Федоровна. Да бросьте! Я как-то пошла на встречу тех, кому… за много. Сборище нудных, лысых неудачников и жертв тоталитаризма.

Маша. Можно еще дать объявление в газете: «О/ж с ж/п ищет с/м без в/п» для с/с».

Валентин Борисович. Простите, милая, что вы сказали? Это по-русски?

Маша. Или! Перевожу: «О/ж – одинокая женщина с ж/п – с жилплощадью – ищет с/м – серьезного мужчину без в/п – вредных привычек – для с/с – создания семьи». Что непонятно-то? У меня так подруга вышла замуж. Потом, правда, развелась. Редкий урод оказался!

Марго. А нам был нужен производитель без изъяна. И вот однажды мы вышли из офиса, чтобы ехать в консерваторию…

Она. В театр. В консерватории мы были накануне.

Виталик. Тьфу!

Валентин Борисович. А что в тот день, деточка, давали в театре?

Саша до этого момента ведет себя отстраненно, но когда речь заходит о профессионально близкой ему области, несколько оживляется.

Она. Знаменитый спектакль! Три «Золотые маски»!! Мы давно мечтали посмотреть. «Двое на помойке» называется.

Валентин Борисович. Да-да, я читал восторженную рецензию критика Засланского в «Коммивояжере».

Он. Значит, точно спектакль – дрянь.

Она. Ну вот, вышли мы из офиса и видим: колесо у «Джипа» сдулось. А мы уже опаздываем.

Марго. Я надела перчатки, полезла за домкратом, как вдруг тормозит «Лексус», оттуда вылезает хорошо одетый мужчина и предлагает помощь. Вот тогда меня и осенило.

Она. Мы решили: я буду изображать безутешную даму, у которой лопнули шина и терпение.

Марго. А я из окна в морской бинокль буду рассматривать кандидата в отцы нашего ребенка и оценивать по пятибалльной системе.

Она. Но мне почему-то никто не нравился.

Марго. Еще бы, после меня-то!

Она. Одни сразу начинали пошло клеиться. Другие, едва взяв в руки монтировку, сообщали, сколько зарабатывают и где летом отдыхали. А некоторые все время поглядывали на часы. А потом, не выдержав, все-таки докладывали, сколько эти часы стоят. Так противно! (Саше.) Но ты мне сразу понравился. Сразу!

Он (холодно). Чем же?

Она. Разве это объяснишь? Просто внутри вдруг все как-то потеплело. Может быть, это из-за твоих слов: «Назовите семь цифр, которые сделают мою жизнь…»

Он (усмехаясь). «…осмысленной и счастливой!»

Марго. А мне он сразу не понравился. Актеришка! (Вере.) Когда ты прибежала и радостно сообщила: «Это тот, кто мне нужен!» – я готова была тебя убить.

Она. Почему?

Марго. Ты должна была сказать: «Это тот, кто нам нужен». Нам! Но я надеялась, все произойдет быстро, безболезненно и он навсегда исчезнет из нашей жизни. Я даже, идиотка, накупила разных книжек про младенцев, а одну сразу начала читать. Знаете, как она называлась? Только не смейтесь…

Валентин Борисович. Как?

Марго. «Мы растим гения».

Валентин Борисович. А вы знаете, что гении чаще всего происходят от пожилых отцов?

Ирина Федоровна. Будет врать-то!

Марго. Я читала и ждала, а они встречались. Каждый день! Она даже советовалась со мной, что надеть на свидание. Как же я ненавидела ее в эти минуты!

Она. А чего ты хотела? Чтобы я тут же легла в постель с чужим мужчиной? Ты за кого меня принимаешь? Я должна была, по крайней мере, привыкнуть к нему, присмотреться, нет ли у него вредных привычек, которые могут дурно сказаться на потомстве.

Марго. Врешь! На нем вот такими буквами, как на мавзолее, написано «Пьющий неудачник». Это же только слепая не видит.

Валентин Борисович. Или влюбленная.

Он. Нина, неужели это так заметно?

Нина. А ты, Санечка, думал, пиво с водкой – эликсир вечной молодости?

Маша. Александр Иванович, не слушайте их, вы роскошно выглядите!

Марго. Меня эта медлительность просто бесила. Я каждый день спрашивала: «Ну? Уже? Когда?!»

Она. Не торопи меня.

Валентин Борисович. Деточка, ты боялась?

Она. Да, боялась. Это был мой последний шанс! Я медлила, оттягивала, страшилась разочароваться и до конца жизни остаться в стране потерянных женщин. В твоей стране, Марго. Ведь мужчина – это так прекрасно! Мужчина от Господа.

Марго. И ты решила сбежать. С ним. От меня. Запомни: мужчина – от дьявола, а дурь твоя от этой книжонки «С Богом по жизни!». Вернемся домой – сожгу!

Она. А еще мне захотелось, чтобы все у нас с Сашей случилось именно в день преподобной Феодоры Александрийской. Ровно через семь лет. Глупо, наверное…

Марго. Чудовищно глупо! Неужели ты думаешь, я тебя отпущу? Пошли!

Вера с надеждой смотрит на Сашу, тот молча отворачивается.

Она. Почему ты отворачиваешься?

Он. Значит, все было подстроено.

Она. Нет, не все, только в самом начале.

Он. Значит, вы просто искали производителя. Нашли?

Марго. Это – она. Я бы нашла получше! Непьющего, по крайней мере.

Он. Выходит, я чуть не увел тебя из семьи? А соперником у меня была… женщина без границ. Эх, ты, без пяти минут девственница!

Марго. Вера, забудь его! Он никогда тебе не простит того, что сейчас узнал. А ребенка мы заведем без него.

Она. Каким же образом?

Марго. Клонирование. У нас будет два ребенка. Один от тебя, другой от меня.

Она (Саше). Видишь, Сашенька, а ты хотел всего-то новую печенку себе вырастить. Низко летаешь!

Он. Как умею.

Она. Мне уйти? С ней…

Маша. Конечно, уйти! (Берет под руку Сашу.) Я не ангел, и кое-что у меня в жизни было. Но такого! Не-ет!

Она. Саша, я жду ответа!

Он (Вере). Уходи!

Вера медленно идет к чемодану и начинает складывать вещи. Марго ей оживленно помогает, оказывая знаки внимания. Саша подходит к Нине, садится у ног.

Он. Я, наверное, сойду с ума! Что мне теперь делать? Скажи! Вы там все знаете.

Нина. Мы там знаем только то, что успели понять здесь. Не куксись и не пей! У тебя осталась Маша. На первое время. Но главная женщина, Санечка, у мужчины всегда впереди. Правда, когда она приходит, выясняется, что зовут ее – Смерть.

Он. А моя главная женщина позади. Каждый мужчина, даже неисправимый бабник, всегда втайне мечтает о преданной, умной, нежной, чистой подруге. У подножия верной женщины очищаешься! Ты была именно такой. Жаль, я понял это слишком поздно.

Нина. Это не из пьесы?

Он. Нет, кажется.

Нина. Что ж, приятно услышать такие слова хотя бы посмертно. Но смотри: Вера сейчас уйдет, и ты потеряешь ее навсегда. Не пожалей снова!

Он. Пусть уходит. В ее жизни было слишком много всего. Я уже там не умещаюсь.

Нина. Значит, дело только в этом? Глупый, ты даже не представляешь себе, сколько может уместить жизнь вполне порядочной женщины.

Он. Что ты имеешь в виду?

Нина. Что ж, пора объясниться. Любовь, Саша, – это взаимное рабство. К сожалению, потом, в браке, любовь чаще всего превращается во взаимное рабовладение. Взаимное! Ты же всегда про это забывал! Сначала твоя неверность разрывала мне сердце, но однажды… Помнишь нашу ссору из-за грибов?

Он. Мы сегодня ее уже вспоминали.

Она. А чем все закончилось, помнишь?

Он. Я послал Костю Мотылева, и он уговорил, чтобы ты меня простила.

Нина. А как он уговорил, рассказать?

Он. Что-о? Не-ет!

Нина. Да, Саша, да! Как ты меня назвал – «высоконравственное никак»?

Маша. Молодец, Нинка!

Ирина Федоровна. А с виду приличная такая покойница.

Он (обретя дар слова после шока). Нина, ты… Не может быть! Я же тебе так верил!

Валентин Борисович. Верить своей жене еще глупей, чем верить банку: все равно обманет, но, впрочем, так спокойнее.

Он. Сколько раз это было. Один?

Нина. Не важно. У мужчин количественный подход к любви, у женщин качественный.

Он. Сколько раз это было? Отвечай!

Нина. Ну, хорошо. Всякий раз, когда у тебя кто-то появлялся, я звонила Косте, и он приезжал. Можешь сосчитать.

Валентин Борисович. Неверность, повторенная многократно, это уже верность принципам.

Он. Заткнитесь! (Считает в уме, приходит в ужас.) Так много! Как ты могла? Нимфоманка!

Нина. Дорогой, темп задавала ты. Может, и больше. Помнишь, ты поехал на рыбалку в Конаково? Вы еще тогда привезли сома. Большого!

Он. Конечно, помню! Не каждый день берешь сома на полпуда.

Нина. А я подумала, ты снова помчался к этой своей кимрской травести. Ну и позвонила Косте. Ошибка. Извини!

Он. Не верю! Ты все это придумала только что… специально…

Нина. Придумала? Зачем, Санечка? Это вы, живые, говорите об ушедших хорошо или ничего. А мы о себе – только правду.

Он. Но тогда зачем, зачем ты мне это рассказала? Именно сегодня, сейчас! Зачем? Я не понимаю.

Нина. Умрешь – поймешь.

Саша от потрясения не может вымолвить ни слова.

Виталик. Санёк, я бы на твоем месте запил! Для здоровья. Знаешь, у древних римлян был бог запоя. Звали его Мом.

Валентин Борисович. Как вы сказали?

Виталик. Мом. Добрый, великодушный бог забвения. Запиваешь, и весь мир становится радостно-справедливым. Ненадолго, но все-таки. Налить?

Открывает богатый бар, вмонтированный в диван.

Валентин Борисович. Какой замечательный диван! Я понимаю, почему он так заинтересовал американцев.

Виталик. Ну? Налить?

Он. Нет! Не надо… Алкоголь – это не выход, а тупик.

Нина. Санечка! У тебя новая роль? Снимаешься в рекламе безалкогольного пива?

Он. Отстань!

Виталик. Что же ты теперь будешь делать?

Он. Не знаю.

Виталик. А то ложись рядом! Диван большой, раскладывается.

Ирина Федоровна. Ну, прямо как в сериале «Голубое на розовом».

Саша с недоумением смотрит на него, качает головой, отходит в сторону, садится и в отчаянии ерошит свои волосы. К нему подходит Маша и начинает его причесывать.

Маша. Я знаю, что делать. Буду по выходным стричь на дому. Накоплю денег, и мы поедем в Венецию. Валентин Борисович, давно хотела спросить: гондольеры в Венеции так называются, потому что гарантирует пассажиркам романтический и безопасный секс?

Валентин Борисович. Вы недалеки от истины. (Подойдя к Саше, тихо.) Александр, не расстраивайтесь! Машенька тоже очень мила и к тому же отличается редкой вагинальной любознательностью.

Ирина Федоровна (помогает дочери складываться). Маргарита Львовна, что-то вы давно Верочке зарплату не прибавляли.

Она. Мама, при чем тут деньги?

Марго. Не волнуйтесь, Ирина Федоровна, вашей дочери вообще больше не придется работать. Я введу Веру в правление нашего фонда. У нее будут безграничные возможности.

Марго берет за руку Веру, подхватывает чемодан, ведет к выходу.

Виталик. Вот уж никогда не думал, что сдам пост бабе.

Проходя мимо сникшего Саши, Марго останавливается, смотрит на него с превосходством.

Марго. Ну, ты теперь всё понял, мужчина?

Она. Прощай, Сашенька.

Он. Прощай, Вера.

Он и Она долго смотрят в глаза друг другу. Марго тянет Веру за руку, но та упирается. Саша встает, медленно подходит к Виталику.

Он. Мом, говоришь? Ну, тогда наливай! А как у них звали бога похмелья?

Виталик. Не знаю, но по Интернету можно выяснить.

Он. Выясни, пожалуйста!

Виталик. Что же ты будешь делать?

Он. Сейчас увидишь!

Выпивает подряд несколько рюмок, потом скрывается за кулисами, вытаскивает оттуда упирающегося Мотылева, бьет его долго и подробно. Потрясенный Костя не может от неожиданности вымолвить ни слова, а Саша вкладывает в удары все свое отчаяние и разочарование.

Маша. Кто это?

Нина. Это Костя Мотылев.

Маша. Он его убьет!

Нина. Ничего страшного: он же его только в своем воображении лупит.

Марго. Неплохой хук.

Виталик. Не скажите! Я читал у Папюса: черный маг протыкает спицей воображаемого врага, а копыта откидывает настоящий.

Валентин Борисович. Да, да, я тоже об этом где-то читал.

Нина. Ну, хватит! Достаточно, я сказала. Какой ревнивый!

Разошедшийся Саша утаскивает избитого Костю за кулисы, потом решительно направляется к Марго. Вырывает чемодан и отшвыривает в сторону, потом обнимает Веру. Она – его. Страстно.

Марго. Верка, не смей! Что ты делаешь?

Она. То, что хочу!

Целует Сашу.

Марго. Дура! Посмотри на своего педагога! Он испортил тебе юность. Посмотри на своего диванного мужа! Он испортил твою молодость. Ты хочешь, чтобы этот актеришка испортил то, что осталось?

Она (не отдышавшись после поцелуя). Да, хочу. Хочу, хочу, хочу!

Марго. Ведь снова приползешь ко мне.

Она. Нет, не приползу.

Марго. Тварь неблагодарная!

Марго бросается на Веру, но Саша твердо останавливает разъяренную женщину. Марго пытается снова ударить его в пах коленом, но на этот раз Саша начеку и перехватывает нападающую болевым приемом.

Марго. Отпусти, животное! Мне больно.

Он. А сейчас будет еще больнее.

Нина. Берегитесь, Марго, в его жилах вскипела кровь кавалергардов!

Валентин Борисович. Александр, неужели вы можете ударить женщину?

Он. Женщину – нет! Но того, кто посягает на мою женщину – да! Виталий, у тебя в диване оружие есть?

Виталик. Странный вопрос! (Достает молоток.)

Он. А посерьезней?

Виталик. Обижаешь! (Достает топор.)

Он. А еще посерьезней?

Виталик. Только для тебя, сменщик. (Достает дрель с метровым сверлом.)

Он. Годится. Как ты сказал? Протыкаем воображаемого врага. Просверлю!

Она. Саша, прошу, не делай ей больно. Она несчастная женщина.

Он. Ну, если просишь ты, пусть живет. (Марго.) Иди и больше никогда близко не подходи к границе моей жизни! Поняла?

Марго. Поняла.

Саша нехотя опускает сверло. Она отбегает на безопасное расстояние.

Марго (Вере). Я уйду. Но ты уволена. У твоего ненормального нет ничего. Я навела справки: единственная роль, которую ему еще доверяют, – Дед Мороз. Из сериала его выгнали за пьянку. Побираться будешь, Снегурочка!

Она (обнимая Сашу). С милым рай в шалаше.

Марго. Если, если этот шалаш на Мальдивах за двести долларов в сутки. И все включено.

Ирина Федоровна. Дочка, и вправду – на что мы будем с ним жить?

Валентин Борисович. Деточка, запомни: бедность для любви – то же самое, что капитализм для России.

Она. Не пропадем! Опытные секретарши везде нужны.

Он. «И я буду работать, а через какие-нибудь двадцать-тридцать лет работать уже будет каждый человек. Каждый!»

Пауза. Все удивленно смотрят на Сашу.

Валентин Борисович (Вере, тихо). Деточка, не верь ему! Это из «Трех сестер».

Марго. Работать? Ха-ха-ха! На приличную жизнь украсть-то не всегда получается. А он заработать хочет.

Он. Ты еще здесь, безграничная?

Включает дрель и наступает на Марго. Та прячется за диван.

Виталик. Девочки-мальчики, не переживайте! Я за этот диван получил очень хорошие деньги. По закону, половина – Веркина.

Она. Виталик, я не могу взять твои деньги.

Виталик. Не возьмешь – не дам развода.

Нина. Не ломайся, Вера, бери! Санечка их быстро прогуляет, как папины картины, бронзу и даже бабушкину камею.

Он. Замолчи!

Нина. Она хочет знать про тебя всё. Пусть узнает.

Саша привлекает Веру к себе.

Он. Пусть! (Вере.) Какой, ты сказала, сегодня день?

Она. Преподобной Феодоры Александрийской.

Он. Запомню. Пошли!

Тянет ее к алькову. Она упирается.

Она. Сашенька, может, не сейчас? Может, сначала искупаемся? И потом они еще здесь… мне неловко.

Он. Пошли, пошли, девственница!

Саша решительно подхватывает ее на руки и несет в альков.

Валентин Борисович. А хорошую все-таки, Ирина Федоровна, мы с вами девочку вырастили!

Ирина Федоровна. Эх, ты, раститель-растлитель! Мы ведь в тебя целым родительским комитетом влюблены были.

Валентин Борисович. Ты мне тоже нравилась! Но тут жена привезла из Канады «Лолиту». Я прочитал, загорелся: нимфетки и все такое. Сажать надо писателей за такие книжки, ей-богу!

Ирина Федоровна (нежно). Все бы тебе сажать.

Треплет его по голове. Саша и Вера скрываются за ширмой.

Марго. Вернись, дура, натуралка проклятая! В ногах будешь валяться!

Маша (в отчаянии). Александр Иванович, что вы делаете? Я же лучше и моложе!

Марго с интересом смотрит на Машу. Внезапно Саша, обнаженный по пояс, выходит из-за ширмы.

Он. Та-ак. Вы еще здесь, тени прошлого? Чтобы через минуту никого не было! Ясно?

Включает для устрашения сверло.

Валентин Борисович. Не волнуйтесь, Александр, мы уходим!

Виталик. Не отвлекайся, преемник! Мы уезжаем.

Нина. Вот ты, оказывается, какой, Санечка?

Он. Да, такой!

Скрывается за ширмой.

Марго (Маше). Женщин стрижешь?

Маша (удивленно). Стригу.

Марго (протянув визитную карточку). Мне нужен личный разъездной парикмахер. Скоро в Венеции научная конференция «Гендер как тендер». Надумаешь – звони!

Маша вчитывается в визитку и смотрит на Марго с восторгом.

Маша. Чума!

Вера и Саша за ширмой. Как в театре теней, видны обнажающиеся тела.

Нина. Господи, как же красива живая плоть!

Марго. Отвратительно! Меня сейчас стошнит.

Маша. Просто безобразие какое-то!

Виталик. Вы ничего не понимаете. Ради этого, пожалуй, стоит слезть с дивана. Нина, можно я запишу ваш электронный адрес?

Нина. Нельзя. Я умерла четыре года назад.

Виталик. Жаль! Но я читал, лет через десять можно будет обмениваться эсэмэсками даже с загробным миром.

Нина (испуганно). Не дай бог!

Валентин Борисович. Это, конечно, не совсем то, что я хотел для Верочки. Но кому интересно наше мнение? Мы здесь лишние. Им не до нас.

Ирина Федоровна. Эх, ты, дочь, – замуж невмочь! На кого мать бросила?

Нина. Он про меня больше не думает. Пора возвращаться.

Марго (Маше). Нет, ты представляешь: она думает только об этом пьяном самце, неблагодарная тварь!

Маша. А он только – о ней, алкоголик!

Виталик. Просто они счастливы – и мы для них больше не существуем.

Ирина Федоровна. Ничего! Остынут, отрезвеют – и вспомнят про нас.

Валентин Борисович. Пойдемте, коллеги, не будем им мешать!

Ирина Федоровна. Валя, ты меня проводишь?

Валентин Борисович. Конечно, Ирочка. Пошли!

Марго. Но мы еще вернемся.

Валентин Борисович. Обязательно вернемся!

Нина. Вернемся…

На сцене темнеет. Призраки исчезают один за другим, точно гаснут… На освещенном экране ширмы два любящих силуэта сливаются в один.

Конец

2005

Одноклассница

Мелодрама

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Светлана Погожева

Анна Фаликова

Михаил Тяблов

Федор Строчков

Борис Липовецкий

Виктор Черметов

Иван Костромитин

Евгения Петровна Костромитина — его мать.

Ольга — дочь Светланы.

Окопов — майор

Солдат

1-й телохранитель

2-й телохранитель

Действие разворачивается в областном городе на великой русской реке.

Первый акт

Комната типовой трехкомнатной квартиры, неплохо обставленной по стандартам восьмидесятых годов прошлого века. Направо кухня с балконом. Налево дверь во вторую комнату, прямо дверь в третью комнату, так называемую «запроходную». На стене фотопортрет улыбающегося бойца-интернационалиста, одетого в «песчанку» и тропическую панаму. В одной руке у него «калашников», в другой – гитара. Под портретом на тумбочке лежит гитара – та самая. В квартире полным ходом идет подготовка к застолью. Евгения Петровна и Светлана носят с кухню в «запроходную» комнату тарелки и блюда. Разговаривают…

Светлана. …И Чермет приедет?

Евгения Петровна. Звонили от него, сказали: обязательно приедет, если сможет!

Светлана. А разве он не за границей?

Евгения Петровна. Наверное, вернулся. Ему ж за границу слетать, как мне на рынок сходить. Богатый! Вон охрана-то с самого утра во дворе крутится. Иду из магазина, а меня у подъезда спрашивают: «Вы к кому?» «К себе!» – говорю. Не верят!

Светлана (смеясь). Пропустили?

Евгения Петровна. Пропустили. Но в сумку заглянули.

Светлана. Террористов боятся!

Евгения Петровна (как на митинге). Социальной несправедливости надо бояться! Терроризм – следствие. Раньше один вохровец с пустой кобурой целый завод охранял! А теперь? Везде эти… сик… сик…

Светлана. Сикьюрите…

Евгения Петровна. Вот именно! С автоматами. В универсаме – охрана, в школе – охрана, даже в детском саду – охрана! Миллионы молодых мужиков, если в масштабах страны брать, баклуши бьют! От кого, спрашивается, охраняют? Ясно дело: от народа. Но если народ поднимется…

Светлана. Нет, Евгения Петровна, не поднимется.

Евгения Петровна. Почему же это он не поднимется?

Светлана. Народ у нас умный стал – понял: чем чаще поднимаешься, тем ниже тебя опускают. А вот охранников, думаю, поднять можно. Да! Особенно тех, которые богатых стерегут!

Евгения Петровна. Ты считаешь? Почему?

Светлана. Ну, сами подумайте: они же видят, как эти новые русские от дурных денег бесятся, свинячат, надуваются. И втайне их всех ненавидят. Кто в революцию помещиков громил? Дворня. Даже у Александра Блока усадьбу сожгли. Исторический факт. Вот вы, Евгения Петровна, охранников-то и поднимайте! Оружие у них, кстати, уже есть…

Светлана смеется, открывает дверь на балкон, смотрит вниз.

Евгения Петровна. А что, интересная мысль! Армия деморализована. Крестьяне спиваются. Пролетариат спился. Интеллигенция… Ну, она у нас всегда была профессиональной предательницей народных интересов. А вот охранники! Как же я сама не додумалась? Надо будет в «Правду» письмо написать!

Светлана (с балкона). Собаку привезли. Такую рыженькую! Бомбу ищут. Значит, Чермет точно приедет…

Евгения Петровна. А чего это ты так Черметом интересуешься?

Светлана. Он мне, Евгения Петровна, очень нужен.

Евгения Петровна. Зачем это?

Светлана (вздыхает). Муж в бизнес вступил. Хотела попросить… совета. Может, даст… Одноклассник все-таки!

Евгения Петровна. Ну, попроси, попроси… Может, и даст. А как в школе дела?

Светлана. Нормально. Работаю. Прислали новый учебник истории. Теперь снова можно детям говорить, что Сталин лучше Гитлера… Чуть-чуть.

Евгения Петровна. А раньше запрещали?

Светлана. Не рекомендовали.

Евгения Петровна. То ли еще будет! А как у тебя с Павликом? Что-то он, говорят, в Москву зачастил!

Светлана (холодно). Нормально у меня с Павлом. Я же говорю вам, бизнес у него теперь…

Евгения Петровна (тормошит ее). Ну что ты сегодня такая тусклая? Помнишь, Ванечка тебя всегда Светлячком называл!

Светлана. Значит, отсветилась…

Евгения Петровна. И не стыдно? В сорок лет, при живом муже да с дочерью-красавицей отсветилась она! Нет, вы послушайте! Что ж мне теперь с моим-то горем совсем не жить?!

Светлана. Евгения Петровна, простите! Я не хотела. Я… Понимаете… Если со мной что-нибудь случится, вы за Ольгой присмотрите!

Евгения Петровна. Да что ж с тобой может случиться-то?

Светлана. Мало ли что…

Евгения Петровна (с тревогой). Заболела?

Светлана. Нет, я так, на всякий случай.

Евгения Петровна. Замолчи! Накличешь! Эх, ты! Ванечка очень бы огорчился! Он так тебя любил! Так любил.

Светлана. Я его тоже любила. Его все любили. Он был замечательный!

Евгения Петровна. Господи, ну, за что мне это, за что?!

Роняет полотенце, закрывает лицо руками.

Светлана. Ну, Евгения Петровна… прошу вас! Не плачьте!

Евгения Петровна. Расстроила ты меня, Света, разбередила!

Светлана. Ну, не надо! Такой день сегодня…

Евгения Петровна. Какой день? Какой?! Господи, столько лет прошло! Я уже все, что только можно, отдумала, отплакала, привыкла даже. А иногда вдруг как током в самое сердце! Ну почему именно с моим сыночком это случилось? С самым умным, самым добрым, самым чистым! Все мои подруги давно с внуками. А я? А мой Ванечка… Почему?!

Плачет. Светлана ее успокаивает. Дает воды.

Светлана. Наверное, потому что он был самый умный, самый добрый, самый чистый…

Евгения Петровна. А Бог тогда зачем?

Светлана. А это вы у Мишки Тяблова спросите, если придет.

Евгения Петровна. Обязательно спрошу, как же Господь допустил, чтоб от такого мальчика ничего на свете не осталось – ни кровиночки?! Я ж как мечтала: вернется он из армии, вы поженитесь, детишек заведете… (С обидой.) А ты – и полгода не прошло – замуж вылетела!

Светлана. Вы мне этого, наверное, никогда не простите!

Евгения Петровна (успокаиваясь). Простила, Светочка, давно простила. На жизнь долго обижаться нельзя.

Раздается звонок в дверь.

Светлана. Кто это?

Евгения Петровна. Как – кто? Федя Строчков. Он всегда раньше других приходит. (Вздохнув.) И всегда со стихами…

Снова звонок, немного нервный.

Светлана (мечтательно). Наш великий Федя! Помню, уже звонок на большую перемену, в коридоре топот, крик, а Галина Остаповна нас из кабинета не выпускает, говорит: «Продолжай, Феденька! А вы все, слушайте и гордитесь вашим одноклассником!» Его Чермет потом чуть не убил…

Евгения Петровна. За что же это?

Светлана. Как за что? Чермет с Анькой Фаликовой каждую перемену бегали в раздевалку…

Евгения Петровна. Зачем?

Светлана. Зачем… Целоваться! Спрячутся между пальто – и целуются. Взасос. Их даже на педсовет за это вызывали.

Евгения Петровна. Свет, а, Свет, а вы с Ванечкой, ну… целовались?

Светлана. А он вам разве не рассказывал?

Евгения Петровна. Ну что ты! Он был такой благородный мальчик. Сказал мне только: когда вернется, вы поженитесь. И все!

Светлана отворачивается. Снова звонок, на этот раз продолжительно-нервный.

Светлана. Какой Федя нервный стал!

Евгения Петровна. Ванечка Федины стихи наизусть знал.

Светлана (мечтательно).

Дразнилки, драки, синяки, крапива.

Соседний двор. Мальчишечья война.

А в том дворе, немыслимо красива,

Была в ту пору девочка одна!

Евгения Петровна. Хорошо! Вроде обычные слова, а сердце-то сжимается, и мурашки по коже…

Истошно-бесконечный звонок в дверь.

Светлана. Это, Евгения Петровна, талант называется. Не пускайте его, пожалуйста, в квартиру!

Евгения Петровна. Не могу, он в окно влезет. Ты же знаешь Федю!

Идет открывать. В комнату врывается трясущийся с похмелья Строчков с букетом. Одет он, как бомж, а цветы явно подобраны на помойке.

Федя. Евгения Петровна, скорблю и взыскую суровости! Сочинил стихи к Ванечкиному сорокалетию. (Галантно целует ей руку, вручает букет.)

Евгения Петровна (опасливо смотрит на цветы). Эх, Федя, Федя…

Федя. Светик, дай обойму от полноты души! Неужели тебе тоже сорок?

Светлана. У тебя есть какие-нибудь сомнения? (Отшатываясь.) Федя, ты где теперь живешь?

Федя. Где тепло – на вокзале.

Светлана. А твоя комната?

Федя. Сперли на рынке жилья. А-а, поэту жилплощадь ни к чему. Отвлекает. Евгения Петровна, реанимационные сто грамм. Немедленно!

Евгения Петровна. Федя! Только когда все соберутся.

Федя. А вы знаете такую песню? (Поет.) «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…» Знаете?

Евгения Петровна. Знаем, знаем. «Пусть солдаты немного поспят…»

Федя. А кто сочинил, знаете?

Евгения Петровна. И кто же?

Светлана. Алексей Фатьянов.

Федя. Правильно, отличница! Фатьянов. Гений русской песни! А от чего умер, знаете?

Светлана. От чего же?

Федя. А-а, не знаете! Жена похмелиться не дала! Всю жизнь потом каялась. Понятно?

Светлана. Евгения Петровна, надо помочь таланту! Гибнет на глазах!

Евгения Петровна. Ну, если это вопрос жизни и смерти…

Евгения Петровна разрешительно машет рукой. Светлана наливает. Федя выпивает и преображается.

Федя. Взыскую суровости! Требуется ваша цензура. Немедленно!

Светлана. Цензура? Зачем?

Федя. Литература без цензуры – как собака без поводка.

Светлана. Федя, опомнись! Кто же это Пушкина или Достоевского на поводке-то водил?

Федя. А зачем на поводке водить? Поводок может и в кармане лежать. У хозяина. (Хлопает себя по карману.) О-бя-за-тель-но!

Светлана. Ну, ты, Федя, прямо как Фаддей!

Федя. Какой еще Фаддей?

Светлана. Булгарин. Лучше уж стихи читай!

Федя встает в позу, напоминающую позу конькобежца перед стартом, читает, профессионально завывая и обращаясь к портрету воина-афганца.

Федя.

По мрачным скалам Кандагара

Шли танки и броневики,

Ты с автоматом и гитарой

Нес свет и счастье в кишлаки.

В последний бой шагнул ты смело.

Кругом благоухал июль.

Ты принял в голову и в тело

Смертельный рой душманских пуль…

И пал на землю, пораженный…

Евгения Петровна (перебивая). Феденька, это случилось в августе…

Федя. Что? Эх, жаль! Хорошая рифма: июль – пуль. Август – хуже. Хрен срифмуешь. Цензура – страшная вещь! Но нужна, сволочь! Еще, пожалуйста, сто грамм для вдохновения!

Евгения Петровна. Нет, Федя, нет!

Федя. Драматурга Теннесси Уильямса знаете?

Евгения Петровна. Кого?

Светлана. Знаем, знаем! «Трамвай “Желание”».

Федя. Подавился пробкой от пузырька с лекарством. Насмерть.

Евгения Петровна. Господи, твоя воля…

Светлана. Ну и что?

Федя. А то, что я немедленно иду в аптеку, покупаю настойку боярышника. И не одну! А там пробки. Риск очень велик!

Евгения Петровна. Федя, ты же себя губишь!

Федя. Лучше умереть от отчаянного пьянства, чем от трезвого отчаяния!

Светлана. Хорошо сказал! (Наливает ему еще.) Но это – последняя.

Он выпивает и, бормоча, идет в угол комнаты.

Федя. Август – агав хруст. Август – мангуст…

Садится по-турецки, достает блокнот и карандашик.

Светлана. Август – стакан пуст.

Федя. Поэта легко обидеть!

Евгения Петровна. Отвлеклись мы с тобой, Светочка! Что нам еще нужно сделать?

Светлана. Вы говорили, чеснок порезать.

Федя (из угла). Учтите, чеснок – растение мистическое! Чертей отгоняет.

Светлана. Работай над словом, мистик без определенного места жительства! Скоро уже все соберутся.

Федя. А Чермет будет?

Светлана. Обещал. Зачем тебе-то Чермет?

Федя. Затем же, зачем и всем. Деньги просить буду.

Снова звонок в дверь. Евгения Петровна открывает. Входит Анна Фаликова, эффектная, но потрепанная жизнью дама. Она с цветами и большим круглым тортом.

Евгения Петровна. Анечка! Красавица наша. Легка на помине!

Анна. Женечка Петровна, с именинником вас!

Целует ее, отдает торт и цветы.

Евгения Петровна. Спасибо, что вспомнила! Спасибо, королева! А мы про тебя только что со Светочкой говорили…

Светлана (наставительно). Именинник – это тот, у кого именины. А у кого день рождения, тот – новорожденный.

Анна. Неправда! Я сама по телевизору слышала…

Светлана. Лучший способ разучиться говорить по-русски – слушать телевизор. Запомни, королева!

Анна. Ух, ты, строгая наша! Ну, здравствуй, одноклассница! (Целует Светлану.) А что вы про меня тут говорили?

Светлана. Вспоминали, как ты с Черметом в раздевалке целовалась.

Анна. Жалко, только целовалась! Кто ж знал, что он олигархом станет…

Евгения Петровна. Замуж-то не вышла, королева? Или все ищешь своего принца?

Анна. С принцами в Отечестве хреново. Одни нищие и пьющие.

Федя (из угла.) А чем это тебе пьющие нищие не нравятся?

Анна. И ты здесь, стихоплет? Как жизнь?

Федя. Как в вагине у богини!

Светлана. Федя! Фу! Как не стыдно!

Федя. У бомжей ничего нет, даже стыда.

Евгения Петровна (чтобы замять неловкость). Ах, какой торт!

Анна. А там еще и написано!

Евгения Петровна. Что написано?

Анна. Сейчас посмотрим! Сама не знаю… (Развязывает коробку.) Я еще и свечки купила. Четыре десятка. Вот… (Читает надпись на торте.) «В сорок лет жизнь только начинается!»

Евгения Петровна закрывает лицо руками и уходит на кухню.

Федя (из угла). Красота без мозгов погубит мир!

Анна. Заткнись, гад!

Светлана. Ну, ты, Анька, совсем…

Анна. Черт, я же не знала! Я по телефону торт заказывала. Говорю: напишите, что обычно к сорокалетию пишут. (Всхлипывает.) Вот всегда у меня так…

Светлана (успокаивая). Ну, ладно, будем считать, ты этот торт нам с Федей привезла. У нас-то все еще впереди! Правда, поэт?

Федя (из угла). Впереди – зима. Мне бы теперь в Сочи! Там в парке на лавочке даже зимой спать можно. А вот странно, девчонки! Для инвалидов Олимпийские игры проводят. А для бомжей нет. Почему?

Анна. По кочану. Водки с олимпийской символикой на вас не напасешься.

Федя. Грубо, но честно. Одноклассницы, пожертвуйте на билет до Сочи инвалиду творческого труда!

Светлана. Придет Чермет – попросишь. Он у тебя всегда сочинения списывал.

Анна (оживляясь). А что, и Чермет будет?

Светлана. Обещал.

Анна. То-то я смотрю: суета во дворе. Охрана. Собаки. Подиум строят.

Федя. Тебе, королева, теперь везде подиумы мерещатся!

Анна. Заткнись, Строчок! Тебя-то как пропустили?

Федя. Меня его служба безопасности знает. Один раз говорю им: «Не пускаете к хозяину – тогда хоть налейте!»

Анна. Налили?

Федя. Насыпали.

Появляется Евгения Петровна. Слушает.

Анна. А меня вот спросили, к кому иду. Торт «пикалкой» проверили.

Светлана. Это после взрыва на кладбище. Боятся.

Анна. Да, я что-то слышала, но забыла…

Федя. Есть такая народная мудрость: не подкладывай тринитротолуол другому, сам в него попадешь. Чермет рванул Гуковского, вот теперь и боится.

Анна. А Гуковский это кто?

Федя. Ты с какой кровати упала, баядера?

Анна. С какой надо, помоечник!

Евгения Петровна. Мальчики, девочки, не ссорьтесь! А ты, Федя, лучше объясни!

Федя. Объясняю: Гуковский – его партнер. Был. Тоже, между прочим, афганец. Они на двоих наш чугунолитейный комбинат купили.

Евгения Петровна. С ума сойти! Весь Советский Союз две пятилетки комбинат строил, а они на двоих купили. Как? На что? Я не понимаю…

Федя. А тут и понимать нечего. Арифметика! Если есть люди, у которых, как у меня, совсем нет денег, значит, есть и такие, у которых денег птеродактили не клюют.

Анна. Это правда, Евгения Петровна, богатые мужики попадаются. Но все почему-то женатые. И чем богаче, тем женатее…

Евгения Петровна. С охраной ходят…

Анна. А как же! Мужчина без охраны – как женщина без косметики.

Евгения Петровна (переглянувшись со Светланой). Обязательно напишу в «Правду»! И это даже хорошо, что богатые друг друга теперь уничтожают.

Светлана. Почему же – хорошо?

Евгения Петровна. Это Господь для нового социализма предпосылки готовит…

Светлана. Вы только при Чермете про эти предпосылки ничего не говорите! Не поймет.

Федя. Я что-то не усваиваю, Евгения Петровна, вы вообще-то коммунистка или верующая?

Евгения Петровна (строго). Я – верующая коммунистка.

Светлана. Так не бывает.

Евгения Петровна. Бывает. Чего нет у Ленина, есть у Иисуса, а чего нет у Иисуса, есть у Ленина.

Федя. А чего нет ни у Ленина, ни у Иисуса – есть на помойке. Особенно после праздников…

Анна. Я же говорю – помоечник! Так за что он этого Галковского взорвал?

Светлана. Гуковского. Но доказательств того, что этот взрыв устроил Чермет, не нашли.

Федя. Не факт!

Светлана. Факт. У моего ученика отец в прокуратуре работает.

Федя. Доказательства, отличница, – это не окурки, их не ищут, а продают и покупают.

Евгения Петровна. Я тоже не верю. Витя, конечно, был трудным мальчиком, но потом в Афганистане, как Ванечка, воевал. У него орден…

Федя. За ордена, Евгения Петровна, убивают врагов, а за акции – друзей. Но следствие не закончено. Вот он в мэры и собрался. За неприкосновенностью. Взял власть – и живи всласть!

Анна. Ты-то откуда все знаешь?

Федя. Газеты надо читать!

Евгения Петровна. Это верно, Феденька, раньше я все газеты выписывала и читала. Особенно – «Литературку». В почтовый ящик не помещались. А теперь – дорого стало…

Федя. Да бросьте вы, Евгения Петровна! На улице всяких газет полно валяется. Обчитайся! Вот вы послушайте лучше, как я стихи переделал! (Встает в свою «конькобежную» позу, декламирует):

Был август. В бой шагнул ты смело.

И пал на землю, словно куль,

Приняв и в голову, и в тело

Смертельный рой душманских пуль…

Здорово? А?!

Светлана. Не очень. «Словно куль»… Про героя так нельзя.

Федя. Сразу учительницу литературы видно! Можно… нельзя… В искусстве можно то, что нельзя, и нельзя то, что можно! Понятно?

Анна. А мне не нравится: «приняв в голову…» Это как?

Федя (подступая к ней.) А ты, глупая королева, вообще заткнись!

Анна (отворачиваясь). Федя, ты хоть когда-нибудь моешься?

Федя. Нет. К немытым грязь жизни не пристает!

Евгения Петровна. Вот что, Федор, пошли-ка в ванную! Нехорошо: люди соберутся, а ты… Я тебе подарю Ванечкин спортивный костюм. Ему выдали, когда он в «Олимпийских резервах» тренировался.

Федя. Святая вы женщина, Евгения Петровна! Еще сто граммов, чтобы от мыла не сдохнуть! Умоляю вас, как мать героического сына!

Евгения Петровна. Ни капли, пока все не соберутся!

Федя. Нет, не святая…

Она силой уводит Федю. Анна и Светлана некоторое время молчат.

Светлана. Боже, что жизнь с людьми делает! Помнишь, Федька к нашему выпускному вечеру сочинил:

Сегодня мы зрелы, у нас аттестаты,

Мы рады, мы даже как будто крылаты…

Анна (с усмешкой подхватывает).

И словно огромные легкие крылья

Нам в чистое небо дорогу открыли…

Светлана. Если бы мне тогда сказали, что наш замечательный Федя станет алкоголиком и бомжем, никогда бы не поверила!

Анна. Знаешь, Свет, мне вообще иногда кажется, что жизнь – это просто какое-то специальное издевательство над мечтами. А разве можно поверить в то, что с Ванечкой случилось?

Светлана. Я и не верю.

Анна. Такого мальчика погубили, сволочи! Как мы все на тебя с Ванькой тогда смотрели, завидовали! Прямо Ромео и Джульетта. С первого класса. Слушай, Свет, колись: у тебя с Ванькой хоть что-нибудь было? Только честно! Помнишь, как мы в детстве говорили: соврешь – умрешь!

Светлана. Какая, Ань, теперь разница: было – не было. Через двадцать лет все теряет смысл, даже самое главное… А вот ты что-то, одноклассница, давно сюда не приходила?

Анна. Моталась, работала…

Светлана. Кем же может работать королева?

Анна. Как бы тебе попроще, отличница, объяснить. Если у женщины качественное тело, она может работать сопровождающим лицом. Поездила по миру. Потом замуж за одного мерзавца вышла…

Светлана. За мерзавца? Зачем?

Анна. Ну, не всем же, как тебе с Павликом, повезло! Мой, правда, тоже сначала ничего был: веселый, щедрый. Но мужиков запоминаешь не такими, какими они были в начале, а какими они стали в конце. А в конце все они сволочи! Ни одной юбки мимо не пропускал. «Секс-коллекшен» называется…

Светлана. Ну, и правильно, что ты его бросила!

Анна. Вообще-то все гораздо хреновей получилось: застукал меня с барменом. Ох, какой мальчик! Нос мне сломал, скотина!

Светлана. Бармен?

Анна. Да не бармен – мой дурак. Нет, ты подумай: когда он – это секс-коллекшн, а когда я чуть-чуть, с горя, – это уже измена. Мужской шовинизм! Пластику пришлось делать. Такие деньги отдала! Заодно нос подправила. Посмотри: лучше стало? (Предъявляет нос.)

Светлана. Совсем незаметно!

Анна. Вот за это с меня столько и слупили. Мой гад ни копейки не дал!

Светлана. Ну, хоть мир посмотрела!

Анна. А-а, везде одно и то же. Только деревья разные: там – пальмы, здесь – елки. Ты-то как?

Светлана. Нормально. Школа – семья. Семья – школа. Ученики ко мне ходят. Репетирую. Тем и кормимся. Вот еще Евгению Петровну навещаю. Помогаю как умею. Ольга выросла…

Анна. Сколько ей?

Светлана. Двадцать. Сложный возраст…

Анна. Еще бы! Моему первому аборту тоже скоро двадцать. Как Павлик-то поживает? Когда ты его из Москвы сюда привезла, все просто отпали… Вот вам и Светка-тихоня!

Светлана. Не спрашивай! Сидел, сидел на своей кафедре и вдруг бизнесом занялся! На нашу голову. Занял денег. Теперь не знаю, что и делать!

Анна. Перемелется. Весь мир в долг живет. А Чермет… Он-то как?

Светлана. Что именно тебя интересует?

Анна. Женат, наверное? Пятеро детей. Богатые любят размножаться.

Светлана. По-моему, у него сын. Один. Но с женой, слышала, недавно развелся. Говорят, она с этим, взорванным Гуковским путалась.

Анна. Да ты что?! Вот сучка…

Светлана. Может, просто слухи. Про богатых и знаменитых любят разные глупости выдумывать.

Анна. Свет, как ты считаешь, я еще ничего?

Светлана. Очень даже ничего!

Анна. А нос?

Светлана. Замечательный нос!

Анна. Знаешь, Светка, Чермет был в меня страшно влюблен. Он ведь, когда из Афгана вернулся, меня замуж звал! Так звал! Умолял!!

Светлана. Тебя – замуж?

Анна. Меня. А что ты так удивляешься? Я тебе разве не рассказывала?

Светлана. Нет. Не помню…

Анна. Ну, конечно, ты же в Москве училась. А я – с конкурса на конкурс, с подиума на подиум. Я тогда, Свет, как с ума сошла…

Светлана. Еще бы! Наша одноклассница Анька Фаликова – областная королева красоты! Виват!

Анна. Вот тебе и виват… Думала, весь мир у ног, а я на вершине, почти на небе. Сама теперь не понимаю, чего хотела, чего ждала?! Погоди! (Достает из сумочки маленькую корону, примеривает.) Вот!

Светлана. Ух, ты! Та самая?

Анна. Она! Когда я в Турции работала, у меня ее один… ну, я его сопровождала… чуть не спер. Значит, говоришь, разведенный Чермет в мэры собрался? Ладно, достану корону в ответственный момент!

Раздается звонок. Из ванной выбегает Евгения Петровна.

Светлана. Как там Федя?

Евгения Петровна. Отмокает…

Идет открывать. Входят два человека. Один, облаченный в рясу, священник Михаил Тяблов. Другой – тоже бородатый, одет, как рейнджер: замшевая куртка с бахромой, джинсы, мокасины, ковбойская шляпа. На боку футляр с любительской видеокамерой.

Отец Михаил. Мир вашему дому!

Светлана. Благослови, отец Михаил!

Благословляет собравшихся.

Анна. Если бы мне в десятом классе сказали, что Мишка Тяблов будет меня благословлять, я бы со смеху сдохла. А это что еще за Крокодил Данди?

Отец Михаил. Не узнаете? Эх, вы! Борьку Липовецкого не узнали!

Евгения Петровна. Боренька!

Анна. Точно – Липа! Откуда?

Борис (с легким эмигрантским акцентом). Из славного города Канберра.

Евгения Петровна. Это где ж такой?

Светлана. В Австралии, Евгения Петровна!

Борис протягивает перевязанный ленточками сверток.

Борис. Это вам!

Евгения Петровна. А что это?

Борис. Копченая кенгурятина. Очень вкусно!

Евгения Петровна. Спасибо, Боренька. С нашей пенсии на курятину-то не всегда наскребешь. А тут Бог кенгурятины послал! Побалуюсь!

Анна. Ну, ни фига себе! Липа из Австралии! Даже я там не была. Ты-то как туда попал?

Борис. Сначала мы уехали к маминой тете в Польшу. Потом к другим родственникам в Германию, а оттуда уж в Австралию к двоюродному дяде перебрались.

Анна. Интересно, почему у тебя, Липа, родственники везде, а у меня только в Кимрах и Воркуте?

Борис. Это неполиткорректный вопрос, мэм.

Анна. А что ты там, в Австралии делаешь?

Борис. Живу. Деньги зарабатываю, мэм.

Анна. И много заработал? Или это снова неполиткорректный вопрос?

Борис. Нам хватает, мэм. У нас свой ресторан. Еще мы с отцом газету выпускаем. «Русский австралиец».

Евгения Петровна. С охраной, наверное, ходишь?

Борис. Почему с охраной? В Австралии низкая преступность. Но если надо, можем нанять. Сами понимаете, пресса – это большая политика, расследования, разоблачения…

Светлана. Ну да, ты же у нас на журфаке учился. А отец твой в областной газете работал. Кажется, в отделе коммунистического воспитания?

Анна. Молодец, Борька! Взял-таки жизнь за вымя! А что ты мне всё: «мэм» да «мэм»… Я плохо выгляжу?

Борис. Выглядишь, как королева! Только у тебя нос теперь другой. Предыдущий тебе лучше подходил!

Анна (с обидой, но игриво). Это неполиткорректный ответ, сэр! Миш, ты где нашел этого невежу?

Отец Михаил. Возвращаюсь с утренней службы. В облачении. Мне еще колесницу шестицилиндровую освятить надо. Смотрю: у двери гражданин неправославной наружности топчется. Спрашиваю: «Вам кого?»

Борис. А я отвечаю: у меня тут раньше друг жил… Мишка Тяблов… Знаете?

Отец Михаил. Знаю, – говорю, – я – Мишка Тяблов. А ты кто таков?

Борис. Я в шоке! Я же Тяблика с бородой и в рясе никогда не видел. Говорю: я – Борька Липовецкий!

Отец Михаил. Присмотрелся: Липа! Только бородатый. Ну, обнялись. Быстренько съездили – освятили машину. И к вам!

Борис. Хороший у Миши бизнес! (Показывает, как батюшка машет кадилом, а потом пересчитывает деньги.) А колесница… Новейшая модель. Я таких у нас в Канберре еще не видел!

Отец Михаил. Это – Россия, Липа… Привыкай!

Светлана. Сколько ж ты у нас не был?

Борис. Целую жизнь! Шестнадцать лет…

Анна. Мать честная, курица рябая! Как одна ночь с хорошим мужиком пролетели!

Светлана. А у Ванечки на дне рождения ты был? Я что-то не помню…

Борис. Только один раз. Когда его привезли… оттуда… Тогда весь класс у вас собрался.

Евгения Петровна. Да, Боренька, поначалу все приходили. Я у соседей даже стулья просила. Потом меньше, меньше. Жизнь… Не до нас. Бывало, и никто не придет. Только – Светочка и Федя. Они ни одного дня рождения не пропустили. Светочка специально из Москвы приезжала, когда там училась. А сегодня у Ванечки сразу столько гостей-одноклассников! Даже Витя Черметов обещал прийти…

Отец Михаил. И Чермет придет? Ну, конечно: все-таки сорокалетие.

Светлана. Скорей уж сороковины. Бесконечные сороковины…

Анна. Ах, святой отец, не говори этих слов: сорокалетие. Мне двадцать один, в крайнем случае, если накануне повеселилась, двадцать семь.

Отец Михаил. «Святой отец», дочь моя, это у католиков. А у нас, православных, ба-тюш-ка.

Анна. Миш, не смеши, ну какой ты батюшка? Ты Тяблик, который полез в школьный сад за яблоками, зацепился штанишками за ветку и повис. Помнишь, как тебя всем классом снимали?

Отец Михаил. Сладчайшее детство…

Анна. А как тебя в попы-то занесло?

Отец Михаил. Это промыслительная история…

Анна (нетерпеливо). Понятно! Ну, и где же ваш Чермет? Слушайте, а как его по отчеству?

Светлана. Не помню…

Евгения Петровна. Семенович.

Анна. Во память-то!

Евгения Петровна. На память не жалуюсь. Я ведь от родительского комитета над Витиным отцом, Семеном Ивановичем, шефствовала. Ну, чтобы пьяным на собрания в школу не приходил. Буянил – страшное дело!

Борис. А что это вы все так Чермета ждете?

Анна. Ты хоть знаешь, австралиец, кто он теперь?

Борис (с иронией). Ну и кто же?

Анна. Самый богатый человек в области!

Борис (изумленно). Чермет?! Его же из школы два раза выгоняли.

Появляется свежевымытый Федя в старомодной советской олимпийке.

Отец Михаил. М-да… И последние станут первыми.

Борис. Он же Чичикова с Чацким на экзамене перепутал.

Федя. Зато он эмиссию с эмитентом никогда не перепутает!

Борис. Можно воды?

Анна. Лучше выпей водки.

Федя. Кто сказал «водка»?! Вы знаете, что слово материально? (Вглядывается в Бориса.) Минуточку! Липа? Ну, ни хрена себе! Откуда?

Анна. Из Австралии!

Федя. Окенгуреть можно! Дай обниму от полноты души! Не бойся, я вымылся в трех шампунях!

Борис (высвобождаясь с недоумением). А это кто? Голос знакомый…

Светлана. Федя Строчков.

Борис. Федя?! Совсем на себя не похож.

Светлана. Жизнь у него тяжелая.

Отец Михаил. Жизнь у всех тяжелая. У меня вон в храме трубы потекли. А водочки, отцы честные и жены непорочные, пора бы! Ноги после службы гудят, а выпьешь – отпускает. Сосуды расширяются…

Федя. Расширим сосуды и сдвинем их разом!

Анна. А разве святым отцам… сорри… батюшкам можно водочку-то?

Отец Михаил. Нам курить нельзя. А от водки в телесах благободрение.

Раздается звонок, требовательный. Все настораживаются.

Евгения Петровна. Наверное, Витенька… Наконец-то!

Светлана (негромко). Витенька? Евгения Петровна, вы же только что охранников хотели против капиталистов поднимать? По-моему, вы поступаетесь принципами!

Евгения Петровна. Ах, Света, какие могут быть принципы, если пенсия сто долларов?! (Торопится к двери.)

Анна. Точно, он! Богатые даже в дверь по-особенному звонят. (Делает пальцы веером.) Что же вы не открываете, это же я – сам Чермет!

Евгения Петровна идет открывать. Вбегает Ольга, дочь Светланы.

Ольга. Ой, тетя Женя, здрасте!

Евгения Петровна. Здравствуй Оленька! Ну, прямо невеста! Хорошо, что пришла!

Ольга. Где же моя мамочка? Ах, вот она… (Решительно направляется к Светлане.) Мам, что за хрень?

Федя, воспользовавшись тем, что общее внимание переключено на Ольгу, скрывается в «запроходной» комнате.

Светлана. Наверное, надо сначала со всеми поздороваться!

Ольга (издевательски раскланивается). Здрасте, кого не видела!

Анна. Ух, ты какая стала! Не пойму только, в кого?

Борис. Дочь? Твоя?! Совсем на тебя не похожа…

Ольга. Я реально ни на кого не похожа! Я чудовище и враг семьи.

Светлана. Ольга, думай, что говоришь!

Из «запроходной» комнаты выглядывает Федя. Он с рюмкой.

Федя.

Весь класс опередив,

Я пью аперитив!

Ну, где вы там? Идите сюда! Борь, Миш! Водка стынет.

Анна. Пошли! Не будем мешать воспитательному процессу!

Все скрываются в «запроходной» комнате.

Светлана. Что случилось, чудовище?

Ольга. Что случилось! Я приехала, никто не открывает. Вещи куда девать? Хорошо – соседка взяла. Я не догоняю, мам, вы чего? Где человек, похожий на моего отца?

Светлана. Не смей так про него!

Ольга. Ладно, проехали. Но в квартире-то я пока еще прописана!

Светлана. Не надо было ключи швырять, когда ты к своему брокеру уезжала! Навсегда.

Ольга. Байкеру. Ну, уезжала! Всем хочется фонтанчиков. А потом… облом.

Светлана. Конкретнее?

Ольга. Что именно ты хочешь знать?

Светлана. Что произошло? Подлежащее – сказуемое! Ну!

Ольга. Я не виновата, что он оказался жадным тормозом, и меня от него тошнит.

Светлана. Раньше тебя от нас с отцом тошнило!

Ольга. Ой, только не лечи меня! От вас и сейчас тошнит, но от него сильнее. Козел на мотоцикле. Ну, серьезно, где отец? Ты же говорила, он из дому никуда не выходит – ему нельзя.

Светлана. В квартире стало опасно. Они снова звонили. Угрожали. Он уехал, спрятался…

Ольга. Куда?

Светлана. Не скажу. Тебе лучше не знать.

Ольга. Не надо было бабки у бандюков брать! Как дети, честное слово! Что теперь делать-то будете, ботаники?

Светлана. Не знаю. Может, достану денег. А ты как догадалась, что я здесь?

Ольга. Я, конечно, не такая дочь, о какой ты мечтала, но когда надо, соображаю. Где же ты еще можешь быть в та-акой день? Конечно, у тела! Вам же, совкам, обязательно надо на какую-нибудь мумию молиться…

Светлана. Замолчи! Что ты понимаешь?

Ольга. Я? Больше, чем ты думаешь. Ключи!

Незаметно появляется Черметов. С изысканным букетом цветов. За ним два телохранителя. Он прикладывает палец к губам и взмахом руки отпускает охранников. Стоит, слушает объяснения матери и дочери.

Светлана (отдает ключи). На, возьми – и убирайся!

Ольга. А деньги?

Светлана. Денег нет. Ты же знаешь!

Ольга. Ни тебе родительской ласки, ни денег. Полный отстой! Может, мне тут остаться, а? У вас я, чувствую, сегодня круто будет!

Светлана. Почему?

Ольга. Там внизу аппаратуру разгружают.

Светлана. Какую еще аппаратуру?

Черметов. Скоро узнаете!

Светлана (испуганно оборачивается). Чермет!

Черметов. Счастливые люди, живете с незапертыми дверями. А сколько нужно денег юной леди?

Ольга. А сколько пожилому джентльмену не жалко?

Черметов (оценивает Ольгу взглядом, сравнивает с матерью). Для такой красивой девушки ничего не жалко! (Протягивает купюру.)

Светлана. Виктор, не надо! Ольга, не смей брать!

Смотрит на Чермета, потом на дочь.

Ольга. Щас! И не мечтай!

Ольга хватает деньги, показывает матери язык и убегает. Черметов теперь с интересом рассматривает Светлану. Она явно смущена.

Черметов. Ну, здравствуй, Светлячок! Сколько же мы не виделись? А ты все такая же строгая!

Светлана. Здравствуй… Ты зря ей дал деньги.

Черметов. Почему?

Светлана. Ветер в голове. Живет как вздумается. Не знаю, что с ней делать! Мы такими не были!

Черметов. А какими мы были? Ты помнишь?

Светлана. Помню…

Черметов. Хорошо помнишь?

Светлана. Чермет, может, сейчас не самое удачное время, но я хотела…

Черметов. Погоди! Успеем еще! Надо сначала со всеми поздороваться! (Во весь голос.) Это квартира героя-афганца Ивана Костромитина?!

На его крик все высыпают из «запроходной» комнаты.

Евгения Петровна. Витенька, заждались!

Обнимает его, он протягивает ей букет.

Евгения Петровна. Ой, спасибо, родной! Я сейчас, мы сейчас…

Уходит в боковую комнату. Черметов смотрит на Фаликову, заслоняясь рукой, как от яркого света.

Черметов. Королева, это ты?

Анна (с тревогой). Я. А что такое? Меня трудно узнать?

Черметов. Наоборот. Ты нисколько не изменилась!

Анна (подходя к нему). А вы, Виктор Семенович, наверное, думали, женщины в сорок лет уже старухи? В сорок женщина стоит двух двадцатилетних! Вы это знаете?

Черметов. Ну какой я тебе «Виктор Семенович»? Зови, как раньше! Здравствуй, королева! (Обнимает ее.)

Федя. Ты, Фаликова, стоишь не двух, а трех двадцатилетних!

Черметов. А, Федя! (Пожимает ему руку.) Как жизнь?

Федя. Как в вагине у богини!

Черметов. Неплохо, надо запомнить. Что-то ты давно не возникал?

Федя. Возникал. Охрана не пустила. Недобрые они у тебя!

Черметов (с улыбкой.) Ну, ничего – я им скажу. (Замечает Тяблова.) О, и батюшка тут! Отец Михаил, рад тебя видеть! Благослови чадо недостойное!

Отец Михаил. Во имя Отца и Сына и Святого Духа… (Тихо.) Вить, трубы совсем никакие. Разморожу храм по зиме, прихожане благочинному нажалуются. Снимет меня с прихода. Вить, обещал же помочь!

Анна (подслушав). А у вас, я смотрю, в церкви дисциплина. Как в армии!

Черметов. Если бы в армии была такая дисциплина, как в церкви, королева, мы бы жили в другой стране! Отец Михаил, не журись, в понедельник перечислю. Честное капиталистическое!

Отец Михаил. Спаси тебя Бог!

Черметов. Слушай, Миш, а давай я лучше владыке позвоню! Даст тебе нормальный приход. Я как раз новый храм достраиваю. В центре города. А?

Отец Михаил. Не стоит. У каждого свой крест. А что-то ты давно не исповедовался и к причастию не ходил?

Черметов. Зайду, зайду…

Черметов отстраняет батюшку и вглядывается в Липовецкого, который с изумлением наблюдает за происходящим.

Черметов. Липа, ты что ли?!

Борис. Узнал!

Черметов. Ты откуда такой?

Борис. Из Австралии.

Черметов. Хороший островок. У меня там пара гостиниц. А у тебя?

Борис. Сеть ресторанов. Газетный холдинг «Русский австралиец». Ну и еще кое-что по мелочам.

Черметов. Газетный холдинг? Значит, в пиаре соображаешь!

Борис. Оф кос! Большой опыт работы на двух континентах!

Черметов. Это хорошо! Мне сейчас нужны свои, надежные люди с таким опытом! В мэры иду.

Борис. Я вообще-то отдохнуть прилетел. Сам понимаешь: родина, релакс, ностальжия…

Черметов. Поговорим. Не обижу!

Федя (торжественно и пьяно). Внимание, господа! Кавалер ордена «Красной звезды» гвардии сержант Иван Алексеевич Костромитин!

Все замирают. Евгения Петровна из спальни вывозит коляску с Ванечкой. На нем китель с наградами, тельняшка, голубой берет. Борис торопливо достает видеокамеру и начинает снимать. Ванечка полностью парализован и на первый взгляд безучастен. Однако на его лице все-таки отражаются некие тени эмоций.

Евгения Петровна (как маленькому). Вот, Ванечка, твои друзья, одноклассники! Они пришли поздравить тебя с сорокалетием. Даже Витя Черметов пришел! (кивая на сына) Вот, видите – улыбнулся!

Светлана. Вам показалось…

Продолжительная пауза. Все вглядываются в лицо героя. Вдруг Фаликова глупым голосом запевает: «Happy birthday to you!» Борис, продолжая снимать на камеру, подхватывает. Но все остальные на них смотрят как-то странно – и они смущенно замолкают. Липовецкий даже убирает камеру.

Черметов. Эх, Ванька, прости, что давно не был! Дела, знаешь, всякие… А ты почти не изменился. Только похудел.

Светлана. И поседел.

Анна. Морщины появились.

Борис. Он постарел. А что, так ничего и нельзя было сделать?

Евгения Петровна. Ничего. Каким только врачам не показывали. В Москве лежал. Экстрасенсы брались. Последнее им отдала. Даже в Германию возили. Спасибо Витеньке! (Целует его в плечо.) Посмотрели и отказались. Необратимые процессы. Медицина бессильна. Зато я Рейхстаг увидела…

Борис. А он хоть что-то слышит или чувствует все-таки?

Евгения Петровна. Одни доктора сказали: совсем ничего. Другие считают – он вроде только на прием работает, а выразить ничего не может. Разве только улыбнется, нахмурится… Плачет иногда. От шума. Особенно на Новый год, когда петарды запускают. Но большинство докторов говорят: сознание утрачено. Одно тело осталось…

Федя. Эх, Ваня, Ваня… Был человек, а стал те-ло-век.

Светлана. Как ты сказал?

Федя. Теловек. Человек без души.

Отец Михаил. Человека без души не бывает. Господь душу дарует. Душа бессмертна.

Анна. Лучше бы тело было бессмертно.

Евгения Петровна. А я вот с Ванечкой все равно разговариваю, рассказываю, что происходит у нас во дворе, в городе, в России, ну и вообще в международном масштабе. Знаете, мне иногда кажется: все, что я сыночку говорю, прямо к Богу уходит…

Отец Михаил. А куда ж еще? Конечно, к Нему. Господь всеведущ.

Евгения Петровна. Нет, серьезно! Рассказывала я Ванечке, какой у нас губернатор хапуга. Рассказывала, рассказывала… Услышал! Губернатора нашего сняли!

Светлана. В Москву министром перевели. Если Господь всеведущ, как же он такое позволяет?

Отец Михаил. Не позволяет, а попущает. И не будем о суетном. Вспомним, зачем мы собрались!

Федя. Вот именно! Разрешите стихи прочесть!

Светлана. Федя, не надо! Слышали уже.

Черметов. Я не слышал. Читай!

Федя (встает в свою позу).

По мрачным скалам Кандагара,

Шли танки и броневики.

Ты с автоматом и гитарой

Нес свет и счастье в кишлаки…

Был август. В бой шагнул ты смело.

И пал на землю, как герой,

Приняв и в голову, и в тело

Душманских пуль смертельный рой…

Произнеся последние строки, он с достоинством смотрит на Светлану.

Борис. Какую свободу он нес? Ты чего, Федя? Это же всё имперские амбиции…

Федя. Липа, не пыли!

Черметов. Нет, ребята, все не так было. Они в засаду попали – в ущелье. Его взрывом на камни бросило и переломало. А через пять минут наши вертушки прилетели и спасли. Мне рассказывали…

Федя. Жаль. «Душманских пуль смертельный рой» – хороший образ. Правда, Свет?

Светлана. Хороший.

Евгения Петровна. Ну, и пусть остается. Смерть должна быть красивой. Иначе зачем человек живет? Господи, если бы Ванечку тогда из отпуска не отозвали, может, и обошлось бы…

Отец Михаил. Не нам судить промысел Божий.

Федя. Миш, давно хотел спросить: а чем Божий промысел от попущения отличается?

Отец Михаил. Как бы тебе объяснить, сын мой… Прямо не знаю…

Федя. Да уж постарайся, отче!

Отец Михаил. Вот, например, ты большой талант, стихи сочиняешь. Это промысел. А то, что пьешь до самоизумления, – это попущение. Понял?

Федя. Понял. Но лучше б – наоборот было.

Евгения Петровна. Ладно, богословы, давайте уж к столу!

Федя (радостно катит коляску с Ванечкой). К столу-у!..

Евгения Петровна. Не надо, Феденька! Он от шума расстраивается. Пусть лучше здесь побудет. Один.

Все уходят в «запроходную» комнату. Остается только Ванечка в кресле. Слышен сначала голос Тяблова, читающего молитву, потом звон бокалов. Шум застолья. В это время появляются два телохранителя. Они что-то проверяют, заглядывают в углы, проходят на балкон, попутно с удивлением осматривают Ванечку. Затем покидают квартиру, бессловесно объясняясь характерными для службы безопасности жестами. Тем временем выходит обиженный Федя, пошатывается, замечает удаляющихся телохранителей и грозит им пальцем. Один из охранников показывает ему кулак. Поэт устало садится у ног Ванечки.

Федя. Вань, представляешь, они сказали, что мне уже хватит! Мне!! Да я могу выпить бочку и сохранить абсолютную ясность ума. Вань, как тебе мои стихи? (Словно ждет ответа, вглядывается в лицо героя.) Хмуришься? Мне тоже не очень. Но чтоб ты знал: даже Пушкин писал на случай, а Державин вообще был лютый конъюнктурщик. Тебе-то хорошо: сидишь там у себя внутри, а мы живем снаружи! Знаешь, как тут дерьмово? Особенно по утрам. Да, кстати, спасибо, за «олимпийку». Теплая! Это правильно, Вань, что ты не пьешь. И не начинай! Хочешь спросить, почему я пью? Объясняю: у меня после первого стакана в голове такие метафоры, такие гиперболы! Маяковский отдыхает. Если бы я на первом стакане, ну, в крайнем случае на втором остановился, давно бы Нобелевку взял. Но не могу остановиться. Не могу! А «душманских пуль смертельный рой» – хорошо! Скажи, хорошо? Ну, хоть улыбнись! (Вглядывается в лицо.) Спасибо! Эх, Ванька, Ванька, теловек ты мой любимый! (Целует его.) Поехали к столу. С тобой они меня не прогонят. Ты же у нас герой!

В это время раздается звонок. На шум выходят гости. Евгения Петровна идет открывать. Федя, воспользовавшись этим, увозит Ванечку к столу.

Евгения Петровна. Кто же это еще может быть?

Входят офицер и рядовой в сопровождении двух телохранителей.

Окопов. Майор Окопов. Из военкомата. Где наш герой?

Борис. А что – на переподготовку хотите забрать?

Черметов. Майор, в чем дело?

Окопов. Хочу поздравить с заслуженным сорокалетием и вручить подарок от некоммерческого фонда «Сын Отечества».

Евгения Петровна. Мой сын не может… Он…

Окопов. Понимаю. Устал. Юбилей. Тогда прошу ему передать! Боец!

Солдат пытается передать коробку, перевитую георгиевскими лентами. Чермет кивает – телохранители забирают коробку.

Евгения Петровна. Что это?

Чермет снова кивает, телохранители осторожно открывают коробку – там протез руки.

Окопов. То, что доктор прописал! Протез правой руки. Новейшая модель. Облегченный каркас. Сенсорное управление. Современные крепления. Голландия. Родина помнит ваш подвиг!

Евгения Петровна. Нам не нужен протез правой руки.

Окопов. Минуточку! Разве ваш сын не инвалид войны?

Евгения Петровна. Инвалид. Но руки у него целы…

Окопов. Не может быть! (Заглядывает в какие-то бумаги.) Как ваша фамилия?

Евгения Петровна. Костромитин Иван.

Окопов. Виноват! В канцелярии что-то напутали! Честь имею! Боец!

Телохранители по кивку шефа возвращают напрасный дар. Солдатик укладывает протез в коробку, и все четверо уходят. Гости некоторое время стоят молча. Появляется Федя с рюмкой, которую тут же выпивает, и с коляской, в которой сидит безучастный Иван.

Федя. Это кто был?

Анна. Идиот какой-то! Протез Ванечке приносил.

Борис. Дикая страна!

Федя. Что ж ты, австралопитек, в нашу дикую страну притащился? Сидел бы в своей цивилизованной Австралии.

Борис. Соскучился. По дикости.

Светлана. Ладно тебе, Борь, перепутали – бывает! Ведь не забыли же!

Борис. Лучше б забыли!

Федя. Слушай, Липа, и за что ты так нашу Россию не любишь?

Борис. А ты любишь?

Федя. А то! Проснусь зимой среди ночи в подвале и чувствую: не могу жить без Родины. Аж трясусь! Пошли, Борька, выпьем за Россию!

Евгения Петровна. Федя, тебе хватит!

Федя (строго). За Родину мне никогда не хватит! Ясно?

Евгения Петровна. Уж куда ясней!

Отбирает у него коляску с сыном и ставит на прежнее место. Все снова отправляются к столу. В последний момент Черметов задерживается, достает мобильный, набирает номер. Аня, Светлана тоже останавливаются. Дамы явно хотят поговорить с олигархом.

Чермет (в трубку). Ну что, мне тебя вместе с твоим долбаным фондом закопать?.. Ты что прислал, баран?! …Кому? Однокласснику моему, Ваньке Костромитину! (Дамы неловко переглядываются.) Час тебе даю! И не серди меня больше! (Черметов прячет телефон и замечает одноклассниц.) При социализме, по-моему, дураков было меньше!

Светлана. Просто у них не было денег – и они не так бросались в глаза.

Черметов. Возможно. А что вы обе на меня так смотрите?

Светлана. Да нет… ничего…

Анна. А что, теперь на тебя и смотреть нельзя?

Светлана пожимает плечами и оставляет их наедине. Точнее, в присутствии безучастного Ванечки.

Черметов. Как жизнь королевская?

Анна. Нормально. А у тебя?

Черметов. Тоже нормально.

Анна. Ты, говорят, развелся?

Черметов. Да, так получилось…

Анна. Разлюбил?

Черметов. Да, очень сильно разлюбил.

Анна. Я тоже развелась.

Черметов. Что так?

Анна. Измена. Простить невозможно. Понимаешь?

Черметов. Понимаю. Дети есть?

Анна. Нет.

Черметов. А у меня парень. Володька…

Анна. Он с тобой живет?

Черметов. Нет, с матерью. Отсудила. Вижусь с ним два раза в неделю. Ну, ничего. Еще не вечер! После выборов посмотрим!

Анна. В мэры, значит, собрался?

Черметов. Да, так спокойнее.

Анна. А ничего, что ты в разводе?

Черметов. Не критично. Но и хорошего тоже мало. Конкуренты могут на этом сыграть.

Анна. А сколько лет Володеньке?

Черметов. Двенадцать.

Анна. Замечательно!

Черметов. Конным спортом увлекается.

Анна. Потрясающе!

Черметов. Я специально ему маленький ипподром построил.

Анна. Фантастика!

Черметов. Тренера из Англии выписал. Он раньше с принцем Гарри занимался.

Анна (оправившись от восхищения). …А ты помнишь, как мы в раздевалке целовались?

Черметов. Помню. Но потом ты стала королевой. Снежной…

Анна. Да, так глупо… Лучше бы я тогда проиграла! Я тебя потом часто вспоминала.

Черметов. Неужели?

Анна. А знаешь, что написано на торте, который я принесла?

Черметов. Что?

Анна. «В сорок лет жизнь только начинается».

Черметов. В шестьдесят, говорят, тоже.

Анна. Нет, в шестьдесят поздно. Для женщины.

Черметов. Поэтому ты торопишься?

Анна. Я? Тороплюсь?! С чего ты взял?

Черметов. Иди сюда!

Анна. Куда?

Черметов. В раздевалку…

Чермет обнимает ее, долго целует в губы, потом почти отталкивает.

Анна. Какой сюрприз…

Черметов. Настоящий сюрприз впереди!

Он быстро уходит в комнату, где шумит застолье. Анна некоторое время пытается перевести дыхание.

Анна. А целоваться он так и не научился. Это хорошо!

Она подходит к Ванечке, осторожно гладит по голове.

Анна (вглядывается в его лицо). Ванечка, не сердись! Так надо! Как ты думаешь, я могу снова ему понравиться? Еще пять, ну, десять лет – и на меня уже никто не взглянет. Ты чистый, хороший мальчик. Даже если у тебя со Светкой что-то и было, ты все равно ничего в этом не понял. Не успел! А я поняла. Видишь, мое тело! (Подпирает груди.) Немножко силикона. Ну и что? За красоту надо бороться. Помнишь, как я была счастлива, когда стала королевой? Где она, эта чертова корона? (Достает из сумочки и прилаживает к прическе.) Будь она проклята! Сначала подиумы, презентации, дефиле, потом сауны с каруселью. Ванечка, это даже удивительно, как незаметно королева может превратиться в шлюху! И замужем я не была. Просто один мерзавец таскал меня за собой дольше, чем другие. А порядочная женщина должна побывать замужем хотя бы один раз. Лучше два. Чермет, Ванечка, это мой шанс! Честное слово, я бы и Володеньку любила как родного. Между прочим, один доктор сказал, что я еще могу родить! Ну, вот, ты, кажется, и улыбнулся. Да, могу! Если очень захочу. Есть способы. Но это стоит дорого! А у Чермета есть деньги, понимаешь?

Уходит к гостям. Костромитин остается один. Слышен звонок мобильного. Появляется Чермет, за ним следом – Борис с камерой и Светлана.

Черметов (в телефон). Прилетел? Отлично! Как будете готовы – звони! Без моей команды не начинать!

Светлана. Чермет…

Борис (перебивая ее). Виктор, я хотел обсудить условия нашего возможного сотрудничества…

Светлана пожимает плечами, поворачивается и уходит.

Черметов (кивая на камеру). Условия? А своего телеканала у вас в Австралии случайно нет?

Борис (с достоинством) Нет. Но мы с папой подумываем.

Черметов (жестко). Понятно. Значит так. Условие первое: никогда не перебивай женщину!

Борис. Что? Ну, знаешь… в таком тоне…

Черметов. Условие второе: кто платит – тот выбирает тон. Ясно?

Борис. Нет… Я не привык…

Черметов. Условие третье: догони и приведи ее сюда! (Задушевно.) Я тебя очень прошу, Липочка, как друга!

Борис. Ну, если ты просишь! (После самолюбивых колебаний.) А если она не пойдет?

Черметов. Тогда мы не будем обсуждать условия нашего возможного сотрудничества.

Борис (с натужной веселостью). Хорошо, я попробую, босс…

Борис уходит. Черметов рассматривает Ванечку, сравнивает с портретом.

Черметов. Да, Ванечка, да, пока ты благородно отсутствовал, мы тут превратились… Сам знаешь во что. Я иногда думаю: люди стареют и умирают только оттого, что накапливают в себе всю эту жизненную дрянь. Ты, правда, тоже постарел, но это, наверное, из-за того, что Евгения Петровна тебе про все рассказывает. Зря! Если б не рассказывала, ты бы остался молодым…

Появляется Борис. Он буквально тащит Светлану за руку.

Борис. Я сделал это!

Светлана. Да отпусти же ты меня!

Черметов. Ступай! Я тобой доволен.

Борис уходит.

Светлана. Слушаю вас, Виктор Семенович!

Черметов. Это я вас слушаю, Светлана Николаевна! Вы же хотели меня о чем-то попросить?

Светлана. Откуда ты знаешь, что я хочу попросить?

Черметов. У человека, который собирается просить, глаза, как у голодной собаки. А потом, мне давно уже никто ничего не предлагает, все только просят. Ну, проси!

Светлана. А ты психолог!

Черметов. Работа такая. С деньгами. Ну, смелее!

Светлана. Чермет… Помоги мне! Понимаешь, мы… я… попала в трудную ситуацию…

Черметов. Попала? Понятно. А что же случилось?

Светлана. Павел хотел бизнесом заняться, взял деньги под проценты…

Черметов. Заняться бизнесом? Занимаются любовью. А в бизнес идут, как на войну. Как в Афган! Сколько же он взял?

Светлана. Много. За одни проценты квартиру теперь хотят забрать.

Черметов. На счетчик, что ли, поставили?

Светлана. Поставили…

Черметов. А у кого он взял?

Светлана. У Мочилаева.

Черметов. У Мочилаева?! Он дурак, что ли, твой Павлик? Зря ты за него вышла!

Светлана. Что теперь говорить…

Черметов. А дочка хорошая получилась!

Светлана. Помоги! Если квартиру отнимут, не знаю, что делать…

Черметов. С Федькой вместе бомжевать – вот что делать!

Светлана. Я верну. Постепенно. Меня зовут в лицей. Там хорошо платят…

Черметов. Не смеши! Она вернет…

Светлана. Чермет, но ведь мы… у нас… мы же одноклассники… У тебя хоть что-то святое осталось?

Черметов. Конечно, осталось: деньги. И денег просто так я не даю даже одноклассницам.

Светлана. Ну что, мне перед тобой на колени стать?

Черметов. Если тебе так удобнее…

Делает вид, что расстегивает ремень. Светлана на некоторое время теряет дар речи.

Светлана. Ты что, Чермет? Ты дурачишься? Это неудачная шутка…

Черметов. Это не шутка. За это я дам тебе денег.

Светлана. Чермет, я тебе не верю…

Черметов. Чему не веришь? Что дам денег?

Светлана. Не верю, что ты мне это предлагаешь!

Черметов. Лучше поверь! Будет где жить – тебе и твоей дочери.

Светлана. Как у тебя только язык повернулся? При нем… (Кивает на неподвижного Костромитина.)

Черметов. Объяснить или сама догадаешься?

Светлана (жалобно). Чермет, мне сорок лет… Тебе молодых мало?

Черметов. А может, мне интересно, как моя одноклассница в сорок лет голой выглядит? Чему научилась за эти годы?

Светлана. Тебе же потом самому стыдно будет!

Черметов. Вот! Вот! Может, я хочу испытать это забытое, сладкое, детское чувство стыда! Помоги мне, Светлячок! А я верну твой долг…

Светлана. Господи, Витя, ты сошел с ума со своими деньгами!

Черметов. Это ты сошла с ума, когда брала деньги у Мочилаева. Смотри, я и расхотеть могу!

Светлана (колеблясь). Хорошо. Завтра. Лучше в отеле, за городом…

Черметов. Нет, отличница, сегодня. Здесь!

Светлана. Ты ненормальный!

Черметов. Нормальный. И не просто здесь, а на глазах у твоего Ванечки!

Светлана. Никогда.

Черметов. Почему? Он же не понимает. Он теловек. Овощ из мяса.

Светлана. Никогда. Никогда. Никогда.

Черметов. А знаешь, как Мочилаев долги выбивает? Твой Павлик зря прячется. Увезут дочь – сама все отдашь…

Светлана (пугается). Господи, какая же я дура! Что я наделала?!

Бросается к телефону, набирает номер, путается, нервничает. Чермет тем временем подходит к Ванечке, поправляет на нем десантный берет.

Черметов. Видишь, Ванька, как женщины детей любят! Тебе не понять. Ну, не хмурься!

Светлана. Алло! Оленька… Слава богу! Почему не брала трубку? …Какую голову мыла? Зачем? Срочно собери вещи и уезжай назад к своему брокеру! …Ну да – байкеру! …Знаю, что жадный тормоз. Скажи: простила… (Нетерпеливо слушает, срывается на крик.) Ну и что – что голова мокрая!

Черметов. По пути перехватят.

Светлана. Нет, сиди дома, никому не открывай. Я скоро приеду…

Бросает трубку, направляется к выходу.

Черметов. Бесполезняк. Войдут под видом милиции. С липовым ордером. Увезут вас обеих…

Светлана. Ну что мне делать? Что-о?!!

Черметов. Я тебе, кажется, объяснил – что!

Светлана. Хорошо! Я согласна… Помоги!

Черметов. М-да, попала ты, одноклассница! Я к твоей квартире своих людей пошлю. Они никого не подпустят.

Светлана. Спасибо…

Черметов. Пока не за что.

Светлана (спохватившись). Адрес… Запиши адрес!

Черметов. Расслабься! Я помню адрес. Это ты все забыла.

Светлана. Забыла… Мне прямо сейчас раздеться?

Черметов. Не делай из меня дурака! Я, может, и скотина, но не дурак. Разденешься, когда скажу. А сейчас иди к гостям и улыбайся, улыбайся! Выпей – проще будет. Может, и не вспомнишь потом ничего…

Светлана. Мне кажется, выпить надо тебе! И как можно больше…

Светлана уходит. Чермет достает телефон, набирает номер.

Черметов. Анвар, ну как там, все нормально? Сколько эта байда продлится? …Набрось-ка минут десять. Нет, пятнадцать! (Подмигивает Ванечке)… Что значит – если откажется? Удвой гонорар! Будешь готов – звони! Погоди! Пробей-ка мне такого Липовецкого Бориса… отчества не помню. Живет в Австралии, в Канберре… Что-то не нравится он мне. Работай!

Чермет прячет телефон, берет гитару, лежащую под портретом, перебирает струны, настраивает.

Черметов (Ванечке). Слышал, как твоя любимая Светочка согласилась на все! На твоих, Ваня, глазах готова… Она, конечно, мать, ее можно простить. Но каков, Ваня, мир! Если через тебя все идет напрямую к Богу, пусть он там узнает, какая у него здесь помойка получилась и каких он крыс по своему образу и подобию наплодил. Думаешь, если бы ты вернулся здоровый, остался человеком? Видел я, как из таких вот чистеньких сволочи вылуплялись. Оч-чень быстро! А теловеком быть хорошо, спокойно, благородно. Это человек может в крысу превратиться, а теловек никогда. Знаешь, Ванька, я тебе даже иногда завидую. Честное слово!

Несколько раз бьет по струнам, громко, на разрыв. Лицо Ванечки плаксиво морщится. На звуки гитары из «запроходной» комнаты шумно выходят Борис, Тяблов, Евгения Петровна, Федя. Анна тянет за руку Светлану.

Анна. Ну, чего ты? Пойдем! Чермет, спой!

Евгения Петровна. Ванечкину любимую…

Черметов. Спеть, Светочка?

Светлана. Как знаешь…

Черметов поет.

На поле битва грохотала,

Солдаты шли в последний бой,

А молодого командира

Несли с пробитой головой…

…Подхватывают все. Борис поет и снимает на камеру. (Кстати, автор не настаивает на том, чтобы исполнялась именно эта песня, и полагается на интуицию господ актеров.) Допев, Чермет обнимает Светлану и Анну.

Черметов. Девчонки, ребята, как же я вас всех люблю, если б вы только знали! Ванька, слышишь? Я всех вас лю-блю-ю-ю!

Второй акт

Та же комната. Все расселись возле неподвижного Костромитина. Черметов перебирает струны гитары.

Анна. Чермет, ну, и где же твой сюрприз?

Черметов. Потерпи! Мне тоже очень хочется, а я жду. И Светочка ждет! (Напевает под гитару.) «А я так ждал, надеялся и верил, что зазвонят опять колокола, и ты войдешь в распахнутые двери…»

Светлана отворачивается.

Евгения Петровна. Ванечка тоже хорошо играл на гитаре…

Черметов. Так ведь я, тетя Женя, у него научился. Подумал: что я, хуже, что ли?! Попросил – он мне аккорды и показал.

Анна. Конечно, если парень с гитарой, все девчонки с ним! (Напевает.) «Кто этот, кто этот, кто этот парень с гитарой…»

Борис. А если парень с деньгами?

Анна. Тебе видней. Ты же теперь первый парень на континенте!

Борис. Что Австралия по сравнению с Россией! Настоящие деньги теперь здесь! Правда, Чермет?

Черметов. Это кому как…

Светлана. Что ж ты тогда, Боренька, от нас уехал?

Борис. Погромы обещали – вот и уехали.

Анна. Погромы? А тебе-то что?

Борис. Как что? Я, мэм, к вашему сведению, еврей.

Светлана. Борь, ну какие у нас погромы?! Что ты говоришь?

Борис. А что, ни одного не было?

Светлана. Ни одного.

Борис. Странно, обещали…

Светлана. Кто обещал?

Борис. По телевизору.

Федя. Телевизор, Липа, – это окно в коллективное бессовестное.

Анна. Сам придумал?

Федя. Нет, у тебя списал!

Светлана. А знаете, ребята, я однажды классный журнал случайно на какой-то странице открыла. Там все наши национальности были указаны. Смотрю, напротив Липовецкого написано «еврей». Я так удивилась! Честное слово! Мы же тогда вообще об этом не думали, кто русский, кто нерусский. Просто одноклассники. Здорово было!

Отец Михаил. Во Христе нет ни эллина, ни иудея…

Федя. У нас в бомжатнике тоже интернационал. Правда, центральную свалку почему-то кавказцы держат. Чермет, купи у них свалку, а?

Черметов. Я подумаю. Так почему ты, Липа, все-таки уехал?

Федя. Я знаю: потому что в армию не хотел идти!

Борис. Врешь! Я – лейтенант запаса. А вот ты, Строчок, не служил.

Федя. Мне нельзя. Я – больной.

Анна. Мой бывший тоже от армии откосил. Тоже больной! Сам железный, хрен стальной!

Евгения Петровна. Анечка, нельзя же так! И что вы все к Бореньке пристали. Уехал и уехал… Судьба такая…

Борис. Не знаю, может, и судьба… Понимаете, тогда казалось, здесь уже ничего хорошего не будет. Конец! Ведь всё развалилось. Отца из газеты уволили. А там можно было начать совсем новую жизнь. Не выпрашивать, не доставать – а зарабатывать столько, сколько ты стоишь на самом деле.

Черметов. Большинство стоят гораздо меньше, чем предполагают.

Федя. Ясно, Липа, за длинным долларом погнался!

Отец Михаил. В Евангелие сказано: «Там, где твое сердце, там и твое сокровище…»

Черметов. Тот-то я смотрю, твой благочинный на новом «Мерседесе» рассекает!

Отец Михаил. Зато владыка на «Волге» ездит. Смиряется…

Федя. Хорошо, что поэту не нужны деньги. Только небо над головой!

Анна. И вокзальная лавка под головой…

Федя. Хлебников был нищим, а Верлен – пьяницей. Свет, скажи им!

Светлана. Не всякий нищий – Хлебников, и не всякий пьяница – Верлен.

Федя. И ты против меня! Что с тобой? Ты какая-то не такая стала! Эх, а еще друг называется!

Евгения Петровна. Федя, не расстраивайся! Почитай нам лучше стихи!

Федя (ерничая). «По мрачным скалам Кандагара…»

Евгения Петровна. Нет, не эти. Другие…

Федя. Какие?

Светлана. Про девочку из соседнего двора.

Федя. А-а! Помните! Знаете, я ведь благодаря Ванечке поэтом стал!

Анна. А бомжом ты благодаря кому стал?

Федя. Дура ты, Анька! Ничего не понимаешь. У тебя, наверное, теперь и в голове силикон.

Анна. Какой еще силикон? Ты что говоришь, помоечник!

Черметов. Помолчи, королева! Рассказывай, Федя!

Федя. В девятом классе, помните? Я уже много стихов написал, целую тетрадь, а показывать боялся. Это же как перед всеми догола раздеться…

Светлана вздрагивает и смотрит на Чермета.

Анна. Подумаешь! Если тело красивое…

Светлана. А если некрасивое?

Черметов. Девочки, о телах потом. Попозже… (Смотрит на Светлану, та опускает голову.) Не перебивайте поэта!

Федя. …Ванечка однажды заметил, как я на уроке стихи в тетрадку записываю, и попросил почитать. Через два дня вернул. Молча. Я сразу понял: не понравились. Потом в школе концерт был к Восьмому марта… Свет, а сейчас в школах есть концерты, какая-нибудь самодеятельность, как у нас?

Светлана (очнувшись от своих мыслей). Что? А-а… Есть, но мало…

Евгения Петровна. Почему?

Светлана. Потому что мы теперь воспитываем свободных граждан. Заставлять нельзя – можно нечаянно раба вырастить. А если не заставлять – какая же самодеятельность?

Борис. Правильно, раба из человека надо с самого детства выдавливать! Нельзя железной метлой загонять в счастье…

Федя. Липа, у меня такое впечатление, что ты эти двадцать лет в холодильнике с включенным телевизором пролежал!

Светлана. Боренька, я не знаю, как у вас в Австралии, а у нас России если не заставишь – ничего не будет. Это плохое само к человеку прилипает, а хорошее нужно к нему пришивать суровыми нитками…

Черметов. Суровыми?

Светлана. Суровыми! А раба у нас из себя если и выдавливают, то почему-то вместе с совестью.

Некоторое время они молча смотрят друг другу в глаза.

Евгения Петровна. Феденька, а что дальше-то было?

Федя. Дальше? Ну, Ванечка вышел и стал читать стихи. Мои. Я сижу в зале и понимаю: сейчас умру, потому что стихи отвратительные! И вдруг все захлопали. А Ванечка заставил меня выйти на сцену. Ну и…

Анна. И все узнали, что у нас в школе есть свой гений!

Федя. А через неделю эти стихи напечатали в областной газете…

Борис. Это я отца попросил. Мне тоже можешь сказать «спасибо»!

Федя. Спасибо, Липа!

Борис. Пожалуйста, Строчок!

Евгения Петровна. Феденька, почитай нам эти стихи!

Федя. Эти? Даже не знаю… Совсем юношеские…

Черметов. Давай-давай! У нас сегодня вечер воспоминаний.

Федя. Ну, хорошо… Сейчас… (Закрывает глаза, встает в свою позу.)

Дразнилки. Драки. Синяки. Крапива.

Соседний двор. Мальчишечья война.

А в том дворе – немыслимо красива —

Была в ту пору девочка одна.

Я жил, учебник не приоткрывая,

Я потерял надежду и покой.

Граница меж дворами – мостовая.

Я вдоль бродил, но дальше ни ногой.

Пришла метель на смену летней пыли.

Велись слезопролитные бои…

А во дворе у нас девчонки были.

Конечно, не такие, но свои.

В руках – синица, и мало-помалу

Любовь пропала. Где-то к февралю.

И девочка-красавица пропала.

Квартиру, видно, дали журавлю.

Смешно сказать, через дорогу жили.

Я был труслив, она была горда…

(Забывает текст, трет лоб.)

Я был труслив… труслив…

Борис. Это мы уже слышали.

Светлана. Не мешай!

Федя. Черт… Забыл… свои стихи. Такого со мной еще не было!

Светлана. Напомнить?

Федя. Нет! Я сам. Просто надо еще выпить…

Евгения Петровна. Не надо, Феденька!

Федя. Эх, да что вы понимаете!

Убегает в «запроходную» комнату – выпить.

Евгения Петровна. Лечить надо Федю. Гибнет!

Черметов. Бесполезно. Я его два раза в больницу клал. Убегал. А насильно лечить теперь нельзя. Свобода, понимаешь ли!

Евгения Петровна. В Серпухов его надо везти.

Борис. А что там в Серпухове?

Отец Михаил. Там чудотворная икона «Неупиваемая чаша».

Борис. И что?

Евгения Петровна. Помогает. Соседка наша так зятя вылечила. Пил страшно. Жену, дочку соседкину, бил смертным боем. Повезла, приложила его к образу – и как отрезало. Правда, теперь жалеет она.

Анна. Почему?

Евгения Петровна. Зять с пьяных-то глаз жену лупцевал, а с трезвых сразу бросил. Но все равно чудо!

Борис. Я в чудеса не верю…

Отец Михаил. Просто ты с настоящим чудом еще никогда не сталкивался.

Борис. Сталкивался! Прилетаю на родину, а мой одноклассник Тяблик, с которым мы за девчонками в ду́ше подглядывали, поп! Разве не чудо?

Отец Михаил. Чудо, что Ванечка в десятом классе дал мне почитать Библию. Через Ванечку меня Господь и позвал…

Борис. Откуда у него Библия взялась? Тогда трудно достать было. Моему отцу в обкоме партии выдали как бойцу идеологического фронта, чтобы знал опиум по первоисточнику.

Евгения Петровна. От деда моего осталась. Он церковным старостой был до революции. Но я скрывала, а Библию прятала. Но Ванечка мне говорил: нечестно такую книгу от людей прятать! Такой справедливый мальчик…

Светлана. Чермет, а помнишь, как в шестом классе ты Борьке глаз подбил?

Черметов. Конечно, не помню! Я много кому чего подбивал…

Борис (радостно). Я помню! Только это в седьмом было. На контрольной по алгебре. Я Вите… Виктору неправильный результат подсказал.

Черметов. А-а, вспомнил! Нарочно, гад, наврал!

Борис. Ну, вот опять! Конечно, не нарочно!

Черметов. А почему тогда мне пару поставили, а тебе тройку?

Светлана. Потому что Борькин папа чуть что, сразу Гестаповне звонил!

Евгения Петровна. Кому он звонил?

Анна. Галине Остаповне. Директрисе. Она его как огня боялась.

Евгения Петровна. А-а… хорошая женщина. Как она, жива?

Отец Михаил. Преставилась. У нас в храме отпевали. Лежала на одре, как школьница. (Встает.) Пойду с Федей поговорю. Может, поедет в Серпухов?

Черметов. Денег, скажи, на дорогу дам!

Тяблов уходит в «запроходную» комнату.

Борис. Гестаповна как увидела меня с фингалом, сразу заверещала и стала разбираться: кто, где, когда? Я молчу, Чермета не выдаю!

Анна. Да ладно уж, пионер-герой! Он бы тебя просто убил! Правда, Вить?

Черметов. Это точно! Предательства не прощаю никому!

Светлана. Тогда Гестаповна собрала наш класс на допрос. Никто не сознается. Все на тебя, Чермет, смотрят. А ты молчишь, трусишь – отца в школу вызовут.

Черметов. Да, у бати рука тяжелая была!

Светлана. А Гестаповна психует – Борькиного отца боится…

Евгения Петровна. Боренька, а как твой папа? Жив, здоров?

Борис. Жив! Кипучий старик! За права аборигенов теперь борется…

Евгения Петровна. Не скучает по России?

Борис. Скучает. Советские песни каждый день слушает. Даже плачет иногда…

Анна. Погоди, Свет, а чем тогда все закончилось?

Светлана. А вот чем: Гестаповна сказала: если виновного не выдадим, на майские праздники в поход на озеро не пойдем. А мы всю зиму готовились. Вот тогда Ванечка встал и объявил, что это он Липовецкому глаз подбил, когда они боксерские приемы отрабатывали. Гестаповна, конечно, не поверила, но Борька подтвердил.

Борис. Точно! Я сразу подтвердил. И отцу то же самое сказал.

Светлана (Чермету). А Ванечка потом в лицо назвал тебя трусом…

Черметов. И мы дрались за гаражами. По-настоящему.

Евгения Петровна. Господи, вот и узнала через столько лет! Ваня тогда домой пришел – живого места не было. Ему даже губу зашивали…

Черметов. Мне тоже хорошо досталось, Ванька крепкий был парень! Зуб мне вышиб. А потом отец еще добавил за порванную форму. (Обходит неподвижного героя.) Спасибо, тебе Ванечка! Спасибо! Смотрите, кажется, улыбнулся!

Светлана. За что же – спасибо?

Черметов. Ну как же! Если бы я в Афган не попал, кем бы сегодня был? Никем. Там всему научился: и дружить, и ненавидеть, и до конца идти!

Светлана. И убивать.

Черметов. И убивать. До сих пор по ночам душманов мочу и кишки однопризывнику моему Сереге Рыбину в брюхо назад засовываю. Спасибо, Ванечка! Ты же первым в Афган попросился. Ну как же от тебя отстать? (Смотрит на Светлану.) Никак нельзя! Мне сначала в военкомате отказали. Чтобы башку под пулю подставить, оказывается, надо еще и характеристику хорошую иметь! Добыл, спасибо Гестаповне! На смерть послали, как наградили! Умела советская власть мозги компостировать…

Евгения Петровна. Ты советскую власть, Витенька, не ругай – она тебя выучила!

Светлана. И завод чугунолитейный подарила.

Черметов. Не подарила, а расплатилась со мной! (Поднимает рубаху и показывает шрам.) Вот за это!

Анна. Ух, ты! (Гладит шрам.) Бедный Черметик…

Светлана. Что ж она с Ванечкой заводом не расплатилась? А только вот этим? (Показывает на Ванечку.) Поделился бы с героем!

Евгения Петровна. Это ты зря, Светочка! Витенька давно счет на Ванечку открыл и каждый месяц деньги переводит…

Светлана. И много?

Евгения Петровна. Нам хватает.

Светлана. Вы мне этого никогда не говорили!

Евгения Петровна. Не велел…

Анна. Кто бы на мое имя счет открыл?

Черметов. Королева! О чем разговор!

Анна. А знаете, я ведь королевой тоже благодаря Ванечке стала. Он прочитал где-то про областной конкурс и уговорил меня пойти. Сама бы я ни за что не решилась. Мне казалось, у меня нос длинный. Я даже по утрам перед зеркалом плакала. Представляете? А Ванечка принес какой-то журнал и стал показывать, какие некрасивые носы у фотомоделей. И я решилась…

Борис. Нет, королевой ты стала… благодаря мне!

Анна. Как это?

Борис. А вот так. Я отца за тебя попросил. Он был председателем жюри.

Анна. Да? Я не знала. Я думала… То-то он меня потом за кулисами обнимал. Еле отвязалась.

Черметов. Правильно думала! Ты и была самая красивая! А жюри это просто по достоинству оценило. А вообще-то интересно получается: все мы тут, оказывается, чем-то Ванечке обязаны. Только одна Светочка молчит, скрывает, ничего не рассказывает…

Борис. Я тоже еще не рассказывал, чем Ванечке обязан. А ведь он научил меня…

Черметов (презрительно). Иди-ка лучше посмотри, чтобы Федя с батюшкой в хлам не надрызгались!

Борис (растерянно). Да, конечно, сделаю…

Понуро уходит в другую комнату.

Анна. Чермет, он у тебя просто ручной стал, наш гордый австралиец!

Черметов. За деньги можно кого угодно приручить! Правда, Светик? Ну, давай рассказывай, чем ты Ванечке обязана! Соврешь – умрешь!

Светлана. Я перед Ванечкой очень виновата. Очень… (Всхлипывает.)

Возвращаются Борис с Тябловым. Они поддерживают Федю.

Евгения Петровна (обнимает Светлану). Ну, ладно, ладно… Что было, то было. Жизнь есть жизнь. (Сыну, с наигранной веселостью.) Видишь, Ванечка, какие у тебя одноклассники! Не забыли, помнят, какой ты хороший был!

Федя (с трудом ворочая языком). Евгения Петровна, ну какие мы одноклассники? Одноклассники – это люди одного класса. Богатые… Бедные… Нищие… А мы здесь все давно уже разноклассники!

Звонит мобильный телефон. Чермет берет трубку.

Черметов (слушает, смотрит на Бориса.) Я так и думал. Не важно. Через минуту начинайте!

Анна. Что, что начинается?

Черметов. Как что? Сюрприз! Фейерверк в честь Ванечкиного сорокалетия!

Федя. Фейерверк – реликт сакральных инициаций в честь бога огня…

Черметов. Реликту больше не наливать!

Евгения Петровна. Витенька, но фейерверк – это же, наверное, дорого!

Борис (готовя камеру). В Австралии жутко дорого.

Черметов. Когда душа просит, ничего не дорого! Запомни это, австралиец, если хочешь у меня работать! А потом – концерт!

Анна. Какой еще концерт?

Черметов. Узнаешь, зайка моя!

Анна. Ну кто, кто? Скажи!

Черметов изображает известного певца. (Или певицу.)

Анна (потрясенная). Настоящий? Не может быть! У нас во дворе? Не верю! Двойник, наверное?!

Черметов. Двойник? Ну, нет… у меня все натуральное!

Анна (игриво). У меня тоже!

Федя. Врет!

Черметов. Проверим!

Федя. Чему ты радуешься, глупая королева? Безголосый балбес будет орать под фанеру какую-нибудь чепуху… «Киска моя, я твой хвостик!»

Анна. Ну и не ходи!

Федя. Не-ет! Я пойду, буду слушать и презирать!

За окном с визгом взвиваются первые гроздья фейерверка.

Черметов. Начинается! Все во двор!

Все бросаются к выходу. Черметов в суматохе удерживает за руку Светлану. Они остаются вдвоем, если не считать Ванечку. Его лицо искажено ужасом. Некоторое время они стоят молча, смотрят на фейерверк за окном. Черметов хочет развернуть Ваню так, чтобы и ему были видны грозди огней.

Светлана. Не надо! Он боится этого…

Она затыкает Ване руками уши – его лицо успокаивается.

Черметов. А ты?

Светлана. Мне все время кажется: вот сейчас ты засмеешься и скажешь, что это просто жестокий розыгрыш.

Черметов. Зачем ты вспомнила про ту драку?

Светлана. Захотелось почему-то…

Черметов. Я ведь для тебя тогда с Ванькой подрался. Чтобы ты не думала, будто я трус.

Светлана. А ты не трус?

Черметов. Нет, не трус. Раздевайся! Светлана. Значит, это не розыгрыш. Тогда дверь запри!

Черметов запирает дверь. Она отнимает руки от ушей инвалида и расстегивает блузку. Лицо Вани снова искажается ужасом.

Светлана. Закрой балкон! Видишь, ему плохо!

Черметов. Сейчас ему будет хорошо! (Закрывает, в комнате становится тише.) А почему ты даже не спрашиваешь, зачем мне это нужно?

Светлана. Ты уже объяснил, что хочешь посмотреть на свою голую сорокалетнюю одноклассницу.

Черметов. Да, хочу!

Светлана. Чермет, я не виновата, что твоя жена спала с этим… Гуковским.

Черметов. Виновата. Раздевайся!

Светлана. Ну что ж, смотри… (Продолжает раздеваться.)

Черметов (оценивая). А ты еще очень даже ничего! (Разворачивает Ванечку.) Ванечка, гляди, как наша с тобой Светочка хорошо сохранилась! Улыбается!

Светлана. Я рада, что не разочаровала тебя. Чего ты еще хочешь?

Черметов. Всего!

Светлана. Хорошо. Пойдем в спальню!

Черметов. Нет, здесь! При нем!

Светлана. Хорошо, при нем…

Снова поворачивает Костромитина лицом к окну.

Черметов. Нет, чтобы он видел!

Чермет разворачивает кресло с Ванечкой.

Светлана. Чермет, ты – извращенец?

Черметов. Ну, почему же? Может, я хочу дать Ванечке шанс!

Светлана. Какой еще шанс?

Черметов. Последний! Я недавно по телевизору видел: жена привела домой любовника, а муж у нее такой же никакой, после аварии. И что ты думаешь? Увидел соперника, очнулся, вскочил… Потом, правда, опять вырубился. От огорчения. Может, и Ванечка… если увидит… А?

Светлана. Ну, ты и скотина!

Черметов. Почему же? (Подходит, обнимает ее, целует в шею.) Разве ты не хочешь вылечить Ванечку?

Светлана. Они сейчас вернутся…

Черметов. Нет, не вернутся. Фейерверк еще не кончился. А потом будет концерт звезды. Все соседи откроют окна, выбегут на улицу, не веря своему счастью! Деньги, конечно, жуткая дрянь, но на них можно купить счастье… для других. Помнишь, как мы во дворе орали под гитару? (Поёт.)

Птица счастья завтрашнего дня

Прилетела, крыльями звеня.

Выбери меня, выбери меня,

Птица счастья завтрашнего дня!

Светлана. А на тебя с балкона водой плеснули? Чтобы спать не мешал.

Черметов. А попали на бедную Светочку. Ты была в такой беленькой кофточке, тоненькой. Кофточка сразу стала прозрачной, как стекло. И я увидел, что у нашей отличницы есть тело. Настоящее. Женское. Красивое. Ты засмущалась, покраснела, как первомайский шарик, и убежала домой – переодеваться. А грудь у тебя с тех пор почти не изменилась! (Гладит ее грудь.)

Светлана. Всё изменилось. (Кивает на Ванечку.) А он тогда, между прочим, отвернулся.

Черметов. Ну, Ванечка, что же ты теперь не отворачиваешься?

Светлана. А ты все смотрел, смотрел, смотрел… Я хотела тебя возненавидеть. Но почувствовала совсем другое.

Черметов. Что же ты почувствовала? (Снова обнимает и целует ее.)

Светлана. Это нельзя объяснить. Но именно этим объясняется то, что потом с нами случилось.

Черметов (целует ее в шею). Ты умная! Ты строгая. Ты чистая. Я именно о такой мечтал. Если бы ты меня не предала, я бы сегодня был совсем другим. Как ты думаешь, Ванечка видит сейчас, что мы делаем? А?

Светлана. Чермет, ты кому хочешь отомстить – ему или мне?

Черметов. За что мстить Ванечке? Он святой теловечек. Таким и останется. Или нет? Погоди, кажется, пошевелился? Неужели очнулся? (Подходит ближе, вглядывается.) Нет, померещилось…

Светлана. Значит, ты мстишь мне?

Черметов. Да, тебе! И ты отлично знаешь, за что! Ну, давай, давай – пока ты разделась только на половину того, что занял твой Павлик.

Светлана. Чермет, не надо! Ты же на самом деле не такой!

Черметов. Ах, ты даже еще помнишь, какой я на самом деле?

Светлана. Помню…

Черметов. Значит, помнишь? Ну, Ванька, смотри, что сейчас будет!

Валит ее на пол.

Светлана. Отпусти!

Она вырывается, вскакивает, прячется за коляской с безучастным Иваном.

Черметов. Сейчас он восстанет и спасет тебя! (Трясет афганца.) Ну, вставай! Нет, не спасет. Может, он тебя, Светик, не очень-то и любил? Просто приехал в отпуск, отдохнул. Иногда так смешно бывает…

Светлана. Что тебе смешно?

Черметов. Ну, когда въезжаешь в отель, тут же звонят, спрашивают: «Молодой человек, не хотите с девушкой отдохнуть?» А разве с женщиной отдыхают? С настоящей женщиной работают, вкалывают! До седьмого пота, до кровавых волдырей на сердце! Светик, а давай по-другому… Ты с Ванечкой попробуй! Потормоши героя! Вдруг ему как раз этого для жизни не хватает? Я отдельно заплачу. А?

Светлана подходит и бьет Черметова по лицу.

Черметов. Ай, как больно!

Светлана. Не надо мне твоих денег! Какая же я дура!

Черметов. О дочери подумай!

Светлана. Я о ней и подумала!

Светлана хватает свою одежду, выбегает из квартиры.

Черметов. Куда? Сама же вернешься!

В открытую дверь врывается шлягер. Чермет нервно ходит по комнате, потом гневно оборачивается к Ивану, лицо которого от шума снова сделалось плаксивым.

Черметов. Доволен? Ты всегда был первым. Но с ней был первым я. Я! Ну почему тебя не шарахнуло на месяц раньше? Зачем ты в отпуск приперся? Молчишь, героический баклажан? Ну, и молчи! Я ее найду. Приведу! Понял? Ты увидишь! Все увидишь! (Вдруг, словно спохватившись, вынимает телефон, набирает номер.) Анвар, срочно бери людей и езжай на квартиру к Погожевой… Да, туда… Там девчонка. Ольга. Привезешь сюда, но из машины не выпускать. Работай! (Костромитину.) Вот так вот, Ванечка!

Черметов выходит из квартиры. Ванечка сидит неподвижно. Только блики от цветомузыки играют на его плачущем лице. Появляется отец Михаил, прикрывает дверь – музыка стихает. Он подходит к Ванечке, крестится, садится рядом с ним.

Отец Михаил. Не могу смотреть на этот срам… Нравится! А не должно нравиться! Грех! Знаешь, Ванечка, грешен я. И все как-то мелко грешен. На прихожанок молоденьких заглядываюсь, а одна, взыскующая, ко мне все ходит, мол, растолкуй, отец Михаил, что имел в виду Спаситель в притче про пятерых мудрых невест, которые с одним женихом на брачном пиру затворились? Говорю: аллегория это! А взыскующая не унимается: аллегория чего? А кто ж знает? Я экзамены перед рукоположением экстерном сдавал. Все хочу в толкование заглянуть, да недосуг: служу каждый день да храм ремонтирую. Деньги вот у Чермета на ремонт взял. Да и себе толику оставил. Что, Ванечка, делать? Матушка сердится, мол, детей в школу, как положено, одеть не на что. Были бы у тебя дети, ты бы меня понял! А ведь есть, Ванечка, люди безгрешные, как ангелы. Я недавно в храме бумажку скомканную нашел. Прихожанка, видно, к исповеди грехи свои припоминала. И под циферкой «один», значит, написала: гневалась на кошек. А под циферкой «два» – ничего. Пусто! Понимаешь?! Она гневалась на кошек – и всё! И всё, Ванечка! Тебе-то хорошо: нет соблазна – нет и греха…

Возвращается заплаканная Светлана. Она успела одеться.

Светлана. А где Чермет?

Отец Михаил. Не знаю. Наверное, концерт слушает. Что с тобой сегодня, матушка моя? Присядь! Успокойся! Расскажи…

Светлана. Отец Михаил… Ми-иша, я не знаю, что мне делать…

Отец Михаил. А что случилось? Чего от тебя Чермет хочет?

Светлана. Этого я даже тебе не могу сказать.

Отец Михаил. Не можешь – не говори. А чего тебе от Чермета надо, можешь сказать?

Светлана. Павел деньги занял. Большие. Под проценты. Хотел бизнес начать…

Отец Михаил. М-да, сказано во «Второзаконии»: «Не давай в рост брату своему ни серебра, ни хлеба… Иноземцу отдавай в рост, а брату своему не отдавай».

Светлана. Значит, мы для них иноземцы. А Павел уехал, спрятался. Мне теперь надо долг отдавать. Денег нет.

Отец Михаил. Как это Павел спрятался – от жены с дочерью?

Светлана. Миш, понимаешь… Ольга не его дочь.

Отец Михаил (присвистывает от удивления, крестится.) А чья?

Светлана. Не важно… Сейчас не важно.

Отец Михаил. Как это не важно?! Ну, ты, отличница, даешь! В тихом омуте, прости Господи… Ты что ж, с пятью женихами на брачном пиру затворялась?

Светлана. С какими женихами? Не понимаю!

Отец Михаил. Ладно, это аллегория. Павлик-то знает?

Светлана. Конечно. Я за него уже беременная выходила. Мы с ним в Москве на одном курсе учились. Влюбился в меня. Но я ему сразу сказала: у меня парень в Афгане – и я его жду. А Павел все равно надеялся…

Отец Михаил. Свет, дело прошлое, ты мне в седьмом классе тоже очень нравилась. Но я и в мыслях ни-ни. Все ведь знали, что вы с Ванечкой…

Светлана. А откуда все знали-то?

Отец Михаил. Ну, как же, вы с первого класса…

Светлана. Ясно! Два учительских идеала нашли друг друга. Знаешь, Миш, что крепче всего держит вместе мужчину и женщину? Нет, не постель, не привычка и даже не дети. А то, что все вокруг уверены, будто эти двое созданы друг для друга.

Отец Михаил. А разве вы не были созданы друг для друга?

Светлана. Кто же теперь скажет? Для этого надо годы вместе прожить. А я прожила их совсем с другим мужчиной, который оказался…

Отец Михаил. Погоди, может, еще все утроится!

Светлана. Нет, не устроится. Знаешь, когда я помогаю Евгении Петровне мыть Ванечку и гляжу на него… мне становится страшно и смешно от мысли, что это то самое тело и что мы с ним… Как там у вас говорится – были «единой плотью»…

Отец Михаил. «И прилепится жена к мужу, и станут они едина плоть…» Это у вас еще до армии началось или когда он в отпуск приезжал?

Светлана. В отпуск. А я домой на каникулы…

Отец Михаил (грозит пальцем Костромитину.) Ой, какой озорник! Смотри, Свет, вроде он улыбнулся!..

Светлана. Тебе показалось.

Отец Михаил. Значит… Слава тебе, Господи! Зачем же ты от Евгении Петровны столько лет скрывала? Счастье-то ей какое! Внучка. Продолжение рода Костромитиных!

Светлана. Нет, Миш, все гораздо хуже… Грешней!

Отец Михаил. Не понял… Почему? Обоснуй!

Светлана. Потому что сначала провожали в Афган Чермета. Помнишь?

Отец Михаил. Ох, я тогда и напился, прости, Господи! Отец его, Семен Иванович, мне все подливал. Крепок был! Пил как дышал.

Светлана. Я тоже выпила. Чермет пошел меня провожать. А родители мои на дачу уехали. Ванька, прости меня, дорогой! (Подходит, целует его посветлевшее лицо, обращается к нему.) Я тобой восхищалась, я верила, что мы будем вместе, но с тобой голова у меня не кружилась. А с ним закружилась! И я ничего не смогла с собой поделать. Ничего! Это оказалось сильней меня…

Отец Михаил. Ух, ты! Надо же… Ванечка, надеюсь, об этом не узнал?

Светлана. Узнал…

Отец Михаил. Неужели Чермет, гад, растрепал?

Светлана. Нет, я сама Ванечке рассказала…

Отец Михаил. Зачем? Да разве так можно?!

Светлана (с усмешкой). Соврешь – умрешь. Ванечка через неделю после Чермета приехал. Евгения Петровна нарочно к подружке ушла, чтобы нас вдвоем оставить. Я не хотела… Но он был такой нервный, нетерпеливый. Даже грубый. Он очень изменился. Всё про войну рассказывал, про убитых товарищей… Я осталась. Думала, если любит – простит. Не простил. Потом всю ночь я плакала, а он молчал. А на следующий день сразу уехал. Сказал, срочно в часть вызвали. Если бы он весь свой отпуск пробыл, как положено… Понимаешь, Миша?

Отец Михаил. Теперь понимаю.

Светлана. Это я виновата в том, что он…

Отец Михаил. Не вини себя! Как же ты с такой тяжестью жила-то? Пришла бы исповедалась, легче стало бы…

Светлана. Стыдно же!

Отец Михаил. Стыдно? Ко мне убийцы ходят. Такое рассказывают!

Светлана. А я и есть убийца! Ванечка уехал. Ни строчки от него. А от Чермета каждый день по конверту. Я рвала не читая. Написала ему только, чтобы забыл обо всем. Вдруг позвонили из военкомата, сказали: Ванечка тяжело ранен. Мы полетели с Евгенией Петровной в Термез, в госпиталь. И я его увидела… вот такого… Мне стало плохо, затошнило… В общем, я поняла, что беременна. Хотела сначала избавиться от ребенка. А потом подумала: вдруг все-таки – Ванечкин?

Отец Михаил. Да-а, Светка, удивила ты меня! Я на исповеди разное слышу. Чего только не бывает с людьми. И, понимаешь, давно заметил: в такие вот истории почему-то чаще всего влипают отличницы, вроде тебя. Просто какая-то женская загадка!

Светлана. Никакой загадки. Не надо быть отличницей.

Отец Михаил. Погоди, а Чермет? Вдруг это его дочь?.. Ты же могла…

Светлана. Не могла! Ну какой, какой после всего случившегося Чермет? Вы бы на меня пальцем показывали!

Отец Михаил. Да, ситуация…

Светлана. А тут снова Павел… Умолял выйти за него, клялся, что будет самым лучшим отцом. Своим родителям сказал, что ребенок его.

Отец Михаил. Благородный поступок!

Светлана. А потом проболтался. Они обиделись, отказали от дома. Мы после института сюда перебрались – к моим. А здесь никто ни о чем и не догадался. Ну, приехала из Москвы с мужем и дочерью…

Отец Михаил. Евгения Петровна на тебя только сильно обиделась…

Светлана. Простила. А Павел поначалу даже радовался, говорил: Россия живет провинцией. Знаешь, Миш, есть люди, которым нельзя совершать благородные поступки. Они от этого опустошаются. С ним так и получилось. Меня он разлюбил. Не сразу, конечно… Ольгу так и не полюбил. А ведь я была ему верной женой. Даже чересчур верной…

Отец Михаил. У апостола Павла сказано: «Каждый имей свою жену и каждая имей своего мужа, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим…»

Светлана. Миш, ты помнишь нашего историка?

Отец Михаил. Рабкрина? Конечно!

Светлана. А помнишь, почему мы его так прозвали?

Отец Михаил. Он чуть что – сразу на Ленина ссылался и чаще всего на статью «Как нам реорганизовать Рабкрин?».

Светлана. Так вот ты мне сейчас этого нашего Рабкрина напоминаешь.

Отец Михаил. Ну, ты скажешь тоже, матушка! Нет, правда, что ли?

Светлана. Извини, похож.

Отец Михаил. Обдумаю. А Рабкрин в 93-м умер. От огорчения.

Светлана. Ты-то откуда знаешь?

Отец Михаил. Его в нашем храме отпевали. Я тогда уже пономарем служил. Родственники сказали: смотрел по телевизору расстрел Верховного Совета – и не выдержало сердце…

Светлана. А я вот, Миша, выдержала. Прожила с Павликом почти двадцать лет. Люди, которым плохо вдвоем, почему-то больше всего страшатся одиночества. Но ты думаешь, Павлик не мог мне забыть чужого ребенка? Нет! Знаешь, чего Павел не смог мне простить по-настоящему?

Отец Михаил. Чего?

Светлана. Того, что я его из Москвы увезла. Если бы он там остался – говорил – у него бы вся жизнь по-другому пошла.

Отец Михаил. По-другому? Сомневаюсь. У Афанасия Великого… Хм… Не важно… Свет, а может, тебе генетическую экспертизу сделать?

Светлана. Ага, чтобы весь город потом судачил: завуч тринадцатой школы Погожева выясняет, от кого она двадцать лет назад родила.

Отец Михаил. Ну, конечно, это ведь надо Чермета и Ванечку привлекать. Не скроешь. М-да, ситуация… Ну, а все-таки, Свет, неужели ты сама не чувствуешь, чья Ольга дочь? Ведь есть же какая-то женская интуиция!

Светлана. Интуиция? Ты, батюшка, посмотри сначала на Ольгу, а потом на Ванечку, а потом на Чермета. Вот тебе и вся интуиция!

Вбегает Черметов в сопровождении охранников. На какое-то мгновение становится слышна очередная песня. Он кивком приказывает закрыть дверь.

Черметов. (Светлане). Ах, вот ты где? (Охранникам.) Всем – отбой!

Охранники, переглядываясь и жестами показывая друг другу, что шеф не в себе, уходят.

Отец Михаил (смотрит на него внимательно). А где же нам быть, грешным?

Черметов (Тяблову). Ты чего на меня так смотришь?

Отец Михаил. Любуюсь.

Черметов. Вы что здесь делаете?

Отец Михаил. Гневаемся на кошек.

Черметов. На каких еще, к черту, кошек?

Отец Михаил. Это так, аллегория…

Черметов. Не до аллегорий! (Светлане.) А тебя, между прочим, все ищут! Я уже начальника охраны уволил.

Светлана. За что?

Черметов. За то, что не заметили, как ты из подъезда вышла!

Светлана. Я из подъезда не выходила. Поднялась этажом выше, поплакала и вернулась…

Черметов. Зачем вернулась?

Светлана. Ты сам знаешь, зачем!

Черметов. Миш, пойди-ка послушай концерт!

Светлана. Отец Михаил, прошу тебя, не уходи!

Отец Михаил. Вить, «не зачинай в сердце своем грех и не порождай чад беззакония!»

Черметов. Какие еще чада? Что ты мне голову морочишь?! Тяблов, ты храм ремонтировать собираешься?

Отец Михаил. Господь милостив, может, трубы еще зиму и продержатся.

Черметов. А я вот сейчас благочинному позвоню и расскажу, как тебе уже два раза на ремонт давал. Где деньги, падре?

Отец Михаил. Так ведь стройматериалы втрое подорожали.

Черметов (достает телефон). Втрое, говоришь?

Отец Михаил (с вызовом). Звони, звони, Виктор Семенович! Потом вместе покаемся.

Светлана (устало). Ладно, Миш, иди! Мы люди взрослые – разберемся.

Отец Михаил. Когда разбираться будешь, не о себе, о дочери своей думай! Она теперь главная…

Отец Михаил крестит Светлану и уходит. Снова доносятся звуки концерта.

Черметов. Ты что, ему все рассказала?

Светлана. Исповедовалась.

Черметов. Зачем?

Светлана. А-а, стыдно стало! Не рассказала. Не бойся! Мне самой до тошноты стыдно. Ну, что, одноклассник, продолжим вечер воспоминаний!

Светлана начинает раздеваться.

Черметов. Погоди! Не надо!

Светлана. Почему ж не надо? Надо, Чермет! Мне очень нужны деньги.

Черметов. Не думай больше об этом!

Светлана (продолжая раздеваться). Тогда, может, хоть Ванечку оживим. Посмотри, как он?

Черметов. А меня ты не хочешь оживить?

Светлана. Тебя? А это еще возможно?

Черметов. Возможно! Знаешь, что со мной было, когда ты написала: «Все случившееся – ошибка. Я люблю Ванечку». Знаешь? Хорошо в учебке нам оружия в караул не давали, а то бы меня раньше Ваньки привезли. И не теловеком, а трупом в цинке. Я же без тебя не мог! Совсем не мог, понимаешь?

Светлана. Ты и без королевы не мог! В раздевалке…

Черметов. Да при чем здесь королева? При чем здесь раздевалка?! Ты мне была нужна. Ты! Я и в Афгане-то выжил для того, чтобы вернуться и посмотреть тебе в глаза!

Светлана. Поэтому, когда вернулся, Аньку замуж позвал!

Черметов. А кого звать? Тебя? Ты – в Москве, с мужем и ребенком. Анька для меня всегда была… протезом. Вроде того, что этот майор приносил. А что мне оставалось? Ты же с самого начала была для Ванечки. Ах, какая пара! Ах, они созданы друг для друга! Я привык. Смирился. И вдруг ты дала мне надежду! И какую надежду! Зачем? Скажи мне, зачем?!

Светлана. Я была просто пьяна…

Черметов. Пьяна? Ерунда! Ты этого хотела! Я это сразу понял. Мы, мы с тобой были созданы друг для друга! Почему ты меня не дождалась? Почему? Я бы на тебя молился. И как Пашка никогда бы с тобой не поступил!

Светлана. А как он со мной поступил?

Черметов. Как? Ты хоть знаешь, зачем Павлик занял столько денег?

Светлана. Хотел заработать. Затеял бизнес. Я же объясняла. Ему стыдно было, что мы так плохо живем.

Черметов. Неужели? Перед кем же?

Светлана. Передо мной, перед дочерью…

Черметов. Бедненькая моя одноклассница! Никакого бизнеса у Павлика нет и никогда не было. Зато у него есть вторая семья. В Москве. Юная подруга и ребеночек. Вот такусенький. Деньги он взял для них! Больно?

Светлана (закрывшись, как от удара). Нет. Не очень…

Черметов. А должок свой он на тебя оформил!

Светлана. Откуда ты знаешь?

Черметов. Знаю… Но ты-то о чем думала, отличница?

Светлана (растерянно). Так многие делают. На жен оформляют…

Черметов. Правильно. Многие. У меня тоже вот на бывшую жену кое-какое имущество было оформлено. Поэтому она сейчас в полном порядке. Имущество, а не долги. Разница, надеюсь, понятна?

Светлана. Понятна…

Черметов. И квартира ведь на тебя записана. Так?

Светлана. Так. Она же родительская…

Черметов. Ты понимаешь теперь, что он просто отдал тебя с дочерью бандитам?

Светлана. Ничтожество…

Черметов. Я знаю, где он.

Светлана. Откуда?

Черметов. Знаю. Хочешь, его привезут сюда? Я поставлю его на колени перед тобой и заставлю лизать твои туфли.

Светлана. Ты бы лучше Гуковского заставил…

Черметов. Да не взрывал я его! Не взрывал! Меня подставили.

Светлана. Я верю тебе, Чермет! Ты добрый.

Черметов. Ну, привезти Пашку? (Достает телефон.)

Светлана. Ты лучше Ольгу сюда привези!

Черметов. Зачем?

Светлана. Узнаешь. Ты сегодня многое узнаешь интересного!

Звонок мобильного телефона.

Черметов (в трубку). Что? Пусть еще поет. Заплати, сколько просит!

Светлана. Не разоришься?

Черметов. Я? Нет. У меня много денег. Кстати, твой долг я уже вернул. Ни о чем не беспокойся.

Светлана. Спасибо, Чермет, ты настоящий друг! Дай, пожалуйста, телефон. (Набирает номер, напрасно ждет ответа, начинает нервничать.) Странно, очень странно! Я же сказала ей никуда не выходить… Что-то случилось? Ты же обещал послать своих людей!

Черметов. Не бойся, все нормально – ее уже везут сюда.

Светлана. Ну, ты даешь!

Черметов. Да, Светочка, да! Вот так бы мы и жили: ты еще не успела попросить, а я уже выполнил твое желание. Представляешь? А то ли еще будет! Когда к деньгам добавляется власть, можно землю перевернуть!

Светлана. Вот вы и перевернули. Вместе с нами. И все мы теперь ходим вниз головой. А откуда ты все-таки знаешь, что долг оформлен на меня?

Черметов. Я же объяснил.

Светлана. Нет, не объяснил!

Черметов. Я скажу, но ты ведь тоже мне что-то хотела сказать. Интересное.

Светлана. Ты первый. Но помни: соврешь – умрешь!

Черметов. Ну, если все так серьезно! Ладно… Мочилаев – мой человек. Я с самого начала все знал.

Светлана. Ты… знал? Значит, все это… устроил ты!

Черметов. Да, я очень хотел тебя наказать.

Светлана. За что? За ту ночь? За мое несчастье?

Черметов. За то, что ты меня предала!

Светлана. Я себя предала. И Ванечку погубила… Знаешь, Чермет, а ведь это ты взорвал Гуковского. Ты и со своей бывшей женой что-нибудь сделаешь, как только власть получишь…

Черметов. Не говори ерунду! Я бы его по-другому наказал. Не так шумно.

Светлана. Ну, почему же? Ты ведь любишь, как моя Ольга говорит, зажигать! Ну где же она?

Светлана распахивает балконную дверь, смотрит вниз. Как раз заканчивается популярная песня. Гром аплодисментов во дворе.

Голос певца. Спасибо, друзья! Как я люблю ваш прекрасный город на великой русской реке! А сейчас я хочу пригласить на сцену человека, который сделал невозможное – подарил вам мой концерт. Это кандидат в мэры, ваш земляк, можно сказать, ваш однодворец… Встречаем: Виктор Черметов!

Аплодисменты. Крики.

Светлана (вернувшись с балкона). Чермет, ты гений! Всё в одном флаконе: и сладкая месть, и встреча одноклассников, и выборы… Я тобой горжусь!

Черметов. Нет, понимаешь, я не специально… Так получилось!

Светлана. Отлично получилось! Иди – тебя ждут избиратели!

Черметов. Я скоро вернусь. Скажу им какую-нибудь ерунду и вернусь. А ты оденься! Сейчас привезут твою дочь…

Светлана. Твою дочь.

Голос певца. Виктор Семенович, мы вас ждем!

Черметов. Что-о? Ты что сказала?

Светлана. А ты как думал? Испортил отличницу – и никаких следов?!

Черметов. А Павел?

Светлана. Час убавил…

Черметов. Так… Стой! Теперь понятно, почему он тебя кинул. Теперь все логично… У меня дочь! (Хватает ее за плечи.) А знаешь, когда я ее сегодня увидел, у меня внутри что-то дрогнуло!

Голос певца. Ну где же вы, Виктор Семенович? Давайте все хором: Чер-мет-ов! Чер-мет-ов!

Толпа за окном подхватывает. Раздается звонок мобильного.

Черметов (в трубку). Сейчас. Иду! Выпусти пока Аньку Фаликову… Кого-кого! Королеву красоты. Областную. (Тихо, отвернувшись.) Привезли? Приведите сюда. Вежливо.

Светлана. Смотри-ка, все пригодились. Даже королева. А ты говорил – протез. Пусть еще и Федя стихи прочтет!

Черметов. Так вот из-за чего ты замуж выскочила! Но почему мне сразу не сказала? Ведь все, все было бы по-другому! Светка! Почему?

Светлана. Мне перед ним было стыдно!

Она кивает на Ванечку. Черметов обнимает ее и крепко к себе прижимает, долго не отпуская. Это даже начинает казаться взаимностью.

Голос певца. Сейчас на сцену выйдет друг и соратник Виктора Семеновича – Анна Фаликова. Королева красоты! Встречаем!

Светлана (освобождаясь от его объятий). Иди, кандидат! Королева долго не продержится…

Аплодисменты. Крики.

Голос Фаликовой. Голосуйте за Виктора Черметова! Он знает, как жить! Ур-р-ра-а-а!

Черметов. Я сейчас… я быстро… (Уходит и тут же возвращается, наклоняется к Ванечке.) Моя дочь. Понял? Моя!

Убегает. Светлана подходит к Ванечке.

Светлана. Я должна была ему это сказать, Ванечка! Прости! Ну что ты на меня так смотришь? Да, я плохая… Очень плохая женщина. Но знаешь, как мы все эти годы жили? Ольгу еле подняла. Пусть хоть у нее будет по-другому. Я знаю, о чем ты молчишь. Грязные деньги счастья не приносят! Приносят, Ванечка, оказывается, приносят! Счастье покупают почему-то именно за грязные деньги. И если не себе, то уж детям точно. А за честные деньги, мой милый герой, можно купить только интеллигентную нищету. И это, Ванечка, главное, что я поняла за эти проклятые годы… Ты улыбаешься? Почему?

Телохранители вводят Ольгу. Все трое некоторое время смотрят на полураздетую Светлану. Охранники с интересом, девушка с изумлением.

Ольга. Мама! У вас здесь групповой фитнес?

Светлана. Да что же это?! Да как же это…

Она спохватывается, прикрывается. Телохранители неохотно уходят.

Ольга. Я не догоняю, что случилось? Столько народу во дворе! (Замечает Ванечку, разглядывая, щелкает перед его лицом пальцами.) Ух, ты! (Смотрит на портрет.) Это и есть твой афганец? И сколько он уже так кемарит?

Светлана (одеваясь). Да, это наш Ванечка…

Ольга. А в молодости он ничего был! (Теряет к нему интерес.) Кстати, кто эти гоблины, которые меня привезли? Тачка, конечно, у них крутая, но фейсы кислотные. Всю дорогу ждала – сейчас скажут: «Это похищение!» Ну, думала: продадут в гарем – оттянусь!

Светлана. Погоди! Оленька, будь серьезной хоть сейчас! Это очень важно!

За окном слышен голос Черметова, усиленный микрофоном.

Черметов. Дорогие земляки! Я вырос в этом дворе, и потому мне особенно приятно, что сегодня здесь собрались люди, которые знают меня с детства, с которыми я мужал, вступая в трудовую жизнь…

Ольга. А-а, у вас тут митинг! Кого впаривают пиплу?

Светлана закрывает балконную дверь. Голос Чермета теперь еле слышен.

Светлана. Оля, дочка, послушай! Я перед тобой очень виновата…

Ольга. Да ты что?! Это прямо какие-то новые песни о главном…

Светлана. Не перебивай! Прошу… Мне тогда было столько же, сколько сейчас тебе. И я просто запуталась, растерялась…

Ольга. Пока, мама, запуталась я. Соберись! Представь, что занимаешься с отстающим дебилом. Подлежащие – сказуемое. Ну, давай!

Светлана. Оля, твой отец – не твой отец…

Ольга. Неслабое подлежащее! Можно не падать в обморок? Я это знаю.

Светлана. Ты? Откуда?

Ольга. Оттуда! Или ты думаешь, за моей партой плохо слышно? Ладно, с подлежащим разобрались. Теперь сказуемое. И кто же фирма-производитель?

Входит Борис с видеокамерой.

Светлана. Тебе чего?

Борис. Чермет сказал с тобой посидеть.

Светлана. А ты у него теперь на побегушках?

Борис (показывая камеру). Я у него теперь пресс-секретарь.

Светлана. Липа, уйди, мне с дочерью поговорить надо!

Борис. Говори, я не слушаю. (Затыкает уши.)

Ольга. Липа? Какое странное у дяденьки имя!

Светлана. Это не имя. Это диагноз…

Светлана берет Ольгу за руку и уводит в «запроходную» комнату, закрыв за собой дверь. Липовецкий сначала прислушивается. Потом подходит к неподвижному Костромитину.

Борис. Вань, смотри, обиделась твоя отличница! Зря. В России все такие обидчивые! Это потому что в эмиграции не были. Там обижаться не на кого, только на себя. Я вот не обижаюсь, что ресторан наш прогорел. Ну, не ресторан… Забегаловка… «Борщ и слезы» называлась. Это еще мама покойная придумала. Наверное, потому что не хотела уезжать из России. А газету мы с отцом в самом деле издавали. Раз в месяц. Сто экземпляров. Постоянным клиентам дарили. Не помогло. Жена моя Оксана – ну ты помнишь, она в нашей школе классом моложе училась, – на почте теперь работает. Два сына у нас. Старший, Марк, еще здесь родился. И знаешь, у него улыбка абсолютно русская. Да, русская! Чего ты удивляешься? А у младшего, Володьки, совершенно австралийская. Вот такая! (Показывает.) Но Марк не хочет возвращаться в Россию! А мы с женой хотим. И папа тоже очень хочет. Он переживает, что без него у вас в России демократия не туда завернула…

Шумно, обсуждая концерт, входят Евгения Петровна, отец Михаил, Фаликова с цветами, Федя. Впереди Черметов с огромным букетом цветов.

Евгения Петровна. Какой концерт! Спасибо, Витенька!

Федя. Пчелка моя, я твой трутень! Тьфу!

Анна (виснет на Чермете). Вить, а правда мы с тобой на сцене хорошо смотрелись? Все потом интересовались, спрашивали: кто я тебе?

Черметов. Им же ясно сказали: соратница.

Анна. А как я выглядела в короне? (Прикладывает корону к прическе.)

Федя. Как принцесса Диана. После катастрофы…

Анна. Я тебя убью, стихоплет несчастный!

Борис (снимая их на камеру). А что, босс? Сильный предвыборный ход: одноклассники – король чугуна и королева красоты – находят друг друга через двадцать лет! Делаем ролик для телевидения…

Черметов. Где Светлана?

Борис. Там…

Черметов. Позови! Быстро!

Борис зовет. Из комнаты выходят Светлана и Ольга. Отец Михаил переводит взгляд с Ольги на Ванечку и Черметова.

Евгения Петровна. Девочки, что с вами?

Светлана (смотрит в глаза Черметову). Все хорошо! Все хорошо…

Евгения Петровна. Оленька! Что стряслось?

Ольга. Ничего. 425-я серия «Санта-Барбары».

Ольга, не отрываясь, глядит на Черметова. Евгения Петровна перехватывает ее взгляд.

Евгения Петровна. Витенька, что случилось? Ты хоть объясни!

Черметов (радостно). Случилось! Стряслось! Сейчас Светлана все вам объяснит. Говори! (Весело.) Соврешь – умрешь!

Все с недоумением смотрят на Светлану. Она молчит.

Ольга. Мама, ну! Подлежащее… Сказуемое…

Светлана (через силу). Я давно должна была это сказать. Я скрывала. Я думала, так будет лучше для всех. Я ошибалась… Но теперь я поняла и я хочу, чтобы все знали… Мой муж… бывший… Павел… не отец Ольге…

Федя. Как же это так, белоснежная ты наша?

Анна (сделав характерный жест). Ес-с! Так я и знала!

Евгения Петровна (опускаясь на стул). А кто же отец?

Светлана. Оля… моя Оля – дочь Ванечки. Моего любимого, единственного Ванечки!

Ольга (визжит). Мама, ты что, с мозгами поссорилась?

Светлана. Замолчи! (Светлана с плачем опускается на колени перед Костромитиным, на его лице выражение ужаса.) Прости меня, Ванечка… Прости! Знаешь, как трудно было с этим жить! Но теперь всё, всё… (Плачет.)

Евгения Петровна. Господи! Услышал! Мишенька. Он услышал!

Целует руки священнику. Тот удивленно смотрит на Светлану.

Отец Михаил. Вот вам и чудо Господнее!

Черметов. Это не чудо, а вранье!

Светлана. Это правда!

Черметов. Но ты же сама…

Светлана. Я тебе лгала. Из-за денег…

Борис. Евгения Петровна, требуйте генетическую экспертизу! У нас в Австралии…

Евгения Петровна. Да зачем же, Боренька, экспертиза-то? Я и без экспертизы от счастья сердца не чую! Внученька, внученька…

Обнимает, целует растерянную Ольгу, которая все время озирается то на мать, то на Черметова.

Черметов. Да, срочно нужна экспертиза! Я сейчас позвоню начальнику Облздрава! (Выхватывает телефон.) Ольга не его дочь!

Евгения Петровна. А чья же еще, Витенька?

Отец Михаил. Не надо, Чермет, звонить! Я про это давно уже знаю.

Черметов. Ты? А почему молчал?

Отец Михаил. Тайна исповеди. Слышал про такую? (Подходит к Костромитину.) Ванечка, посмотри, это твоя дочь! Оленька, подойди к отцу!

Анна. Ну просто как две капли!

Ольга медленно неуверенно, оглядываясь на Черметова, подходит к неподвижному Костромитину.

Евгения Петровна. Внучка, поцелуй папу!

Ольга качает головой и медленно пятится.

Федя. Ванька, очнись, у тебя дочь! Понимаешь ты, дочь! Сейчас. Ага! Вот…

В последний бой шагнул ты смело… э-э-э

Судьбу не в силах превозмочь.

Но вдалеке …э-э-э… родное тело

Уже вынашивало дочь!

Ну, как?

Ольга. Пафосно!

Светлана. «Тело вынашивало…» – плохо.

Федя. Ну тебя! Сразу видно: учительница! Лучше налей! Счастье надо запить.

Борис (снимает на камеру). Какой информационный повод! Недвижный герой через двадцать лет обретает свою дочь. А ты им, босс, что-нибудь даришь к этому событию. Новую инвалидную, допустим, коляску… А? Делаем ролик для телевидения!

Черметов. Пошел вон, дурак! Ты уволен!

Борис (в отчаянии). За что?

Раздается звонок в дверь. Евгения Петровна открывает. Входят майор Окопов и рядовой в сопровождении двух телохранителей.

Окопов. Виноват. Все разъяснилось. Теперь как положено… Боец!

Солдат бережно передает телохранителям красивую коробку, которая вдвое больше прежней. Те с предосторожностями распаковывают и достают оттуда протез ноги.

Черметов (угрожающе). Что это?

Окопов. То, что доктор прописал! Протез правой ноги. Новейшая модель. Титановый каркас. Сенсорное управление. Современные крепления. Голландия. Распишитесь в получении!

Отдает Евгении Петровне накладную. Идет с ногой к Ванечке.

Окопов (подойдя к Ванечке). А ну, герой, примерь! Зачем молчишь, воин?

Ольга (дотронувшись до протеза). Готика!

Евгения Петровна (потрясая бумажкой). Вы что – издеваетесь?

Борис (снимая на камеру). Дикая страна!

Ванечка неподвижен. Окопов, начиная догадываться о своей новой невольной оплошности, с опаской озирается, пятится. Черметов взвывает по-волчьи.

Черметов. Я тебе сейчас распишусь! (Телохранителям.) Дайте сюда протез!

Окопов. Прибор казенный…

Анна. Не давайте ему ногу! Он возбужден после митинга!

Один телохранитель хочет выполнить приказ шефа. Второй, указывая на нервное состояние начальства, препятствует. Все это – жестами.

Чермет. Уво-олю!

Вырывает протез у телохранителей.

Федя. Ну, теперь будет настоящий фейерверк!

Отец Михаил. Витя, не «порождай чад беззакония»!

Черметов. Породил. Убью-ю!

Бросается на Окопова. Рядовой в ужасе падает на землю, накрывшись коробкой. Черметов бьет майора протезом.

Окопов (закрываясь руками). Отставить! Голландия! Титановый каркас…

Светлана (охранникам). А вы что стоите?! Он же покалечит!

Евгения Петровна. Охрана! Вяжите эксплуататора!

Охранники, обменявшись знаками, кидаются на шефа. Потасовка.

Черметов. А-а… Восстали!

Анна. Витя, не надо! Умоляю! У нас выборы! Рейтинг! Липа, выключи камеру, гад!

Борис (продолжая снимать). Я уволен, королева!

Черметов сражается с Окоповым и телохранителями. Анна вырывает камеру у Липовецкого и бросается на помощь кандидату в мэры. Феде, тоже попытавшемуся вмешаться, хорошенько досталось.

Ольга. Реально живут!

Федя (утираясь). Как у нас в бомжатнике…

Светлана. Чермет! Господи, зачем? Миша, останови его! Что он делает?!

Отец Михаил (разводя руками). Гневается на кошек…

Во время драки все как-то забыли о Ванечке. От крика и грохота борьбы на его лице, повернутом к зрителю, сменяются одно за другим выражения безмолвного недоумения, отчаяния, ужаса… И вдруг он начинает хохотать. Все громче и громче. Его тело, ранее неподвижное, сотрясается в коляске. Услышав странный звук, все прекращают потасовку, оборачиваются на содрогающегося героя и застывают, точно каменея. А он все хохочет…

Конец

2007

Как боги

Мелодрама в двух актах

Действующие лица:

Вера Николаевна Гаврюшина, 39 лет, консультант по этикету

Леонид Иванович Гаврюшин, 60 лет, ее муж, отставной дипломат

Алена, их дочь, 20 лет, студентка

Алевтина Мак-Кенди, 55 лет, первая жена Гаврюшина, в девичестве Чумина

Максим, 35 лет, их сын, начинающий бизнесмен

Артем Михайлович Бударин, 30 лет, самородок из Сибири

Эдуард Никитич Непочатый, 60 лет, крупный бизнесмен

Китаец, 2000 лет.

Действие происходит в Москве в недавнем прошлом.

Первый акт

Картина первая

Гостиная в просторной квартире. Много книг. Направо – двери в спальню и детскую. Налево – арка, ведущая в кухню-столовую. Прямо – застекленный выход в лоджию. Видна старинная липа, опустившая желтые ветви на ограду. Осень. На каминной полке стоят по ранжиру три сосуда на коротких ножках, позеленевшие от времени, а также фигурка пузатого Будды. В углу – красивая ширма, расписанная красочными драконами. В гостиной никого, кроме Китайца, осторожно стирающего пыль с сосудов. Одет он в длинный средневековый белый халат с широкими рукавами. Волосы собраны на затылке в пучок и скреплены старинной заколкой. (Автор лишь обозначает участие Китайца в сюжете. Остальное зависит от воображения постановщика и актеров.)

С лоджии доносится разговор.

Голос Непочатого. Вера Николаевна, выходите за меня замуж!

Голос Гаврюшиной. У вас уже есть жена, Эдуард Никитич! Молодая.

С лоджии входят Гаврюшина и Непочатый. Они не видят Китайца. Но тот из конфуцианской вежливости кланяется и скрывается за ширмой.

Непочатый. Ну, и что? Когда не можешь найти настоящую женщину, приходится жениться на молодых. Разведусь. Не впервой!

Гаврюшина. Ого! Даже так? Но ведь и я… как это там у Гоголя… в некотором роде замужем.

Непочатый. Бросайте вы к чертовой матери своего Гаврюшина! Зачем вам, такой наркотической женщине, пьющий бездельник?

Гаврюшина. Он не бездельник, он переводит великих китайских поэтов. Ли Бо, Ду Фу…

Непочатый. Фу! Какая же это работа?

Гаврюшина. Надомная. И потом – мы венчанные.

Непочатый. Давно?

Гаврюшина. Еще при советской власти.

Непочатый. Ого! А разве тогда на его должности можно было?

Гаврюшина. Мы потихоньку, в сельской церкви…

Непочатый. Развенчают. У меня в Патриархии связи.

Гаврюшина. Если бы вы сказали, что у вас и на небесах связи, я бы не удивилась. Нет, от Леонида Ивановича я не уйду…

Непочатый. Тогда будьте мне любовницей! Многого не обещаю, но скучно не будет!

Гаврюшина. Не могу. Леонид Иванович обидится.

Непочатый. Не обидится. Куплю ему домик с видом на горы и воды. Какая разница, где водку хлебать и Ду Фу переводить. А мы с вами…

Гаврюшина. Интересно, сколько же вы мне в месяц положите?

Непочатый. Вера, что за вопрос! Содержание должно соответствовать форме! Выдам золотую карточку: трать до изнеможения. Но сначала махнем в Ниццу, у меня там квартира на Английской набережной, с балкона можно в море плевать!

Гаврюшина. Эдуард Никитич, а почему вы такой богатый?

Непочатый. Сам удивляюсь!

Гаврюшина. Скажите, только честно, смогли бы вы за деньги убить человека?

Непочатый. За деньги? Человека? Нет! Если только из ревности…

(Пытается обнять ее и поцеловать.)

Гаврюшина (резко отстраняется). Предложение заманчивое, но есть одна проблемка.

Непочатый. Проблемка? Устраним!

Гаврюшина. Боюсь, не получится. Любовник – он ведь от какого слова?

Непочатый. От какого? Ну, ясно, от какого! (Снова хочет ее обнять.)

Гаврюшина. От слова «любить». А вы мне даже не нравитесь.

Непочатый. Странно! А тогда в Завидово, ночью, мне показалось… Помните?

Гаврюшина. Не помню. Вам показалось.

Непочатый. Зря! Я добрый и горячий.

Гаврюшина. Когда денег много, добрым быть легко. А с тех пор, как придумали виагру, все мужчины горячие… до смерти.

Непочатый. Унижаете? Все равно никуда вы от меня не денетесь!

Гаврюшина. Эх, Эдуард Никитич, когда десять лет назад вы приехали из Старосибирска, на вас приятно было смотреть: робкий, милый, неуклюжий… А теперь! Куда что подевалось? Вы в который раз мне все это предлагаете?

Непочатый. Уж и не помню.

Гаврюшина. Тогда запоминайте: еще раз заикнетесь – получите по лицу, и ноги вашей тут не будет. Я не шучу! Кстати, если леди дает джентльмену пощечину, что он должен ответить?

Непочатый. «Спасибо, не ожидал!»

Гаврюшина. Правильно! Не забыли. Значит, это и есть то важное дело, по которому вы заехали?

Непочатый. Нет, это я так, на всякий случай. Не обижайтесь, но даже у самых замужних женщин бывают минуты, когда их можно взять голыми руками. Из-мено-пауза, так сказать, нежная беззащитность. Как у креветок, когда они панцирь меняют. Ведь правда же?

Гаврюшина. Вам видней. Это всё?

Непочатый. На самом деле у меня просьба: нужно одного человечка быстренько окультурить. Ну, как меня когда-то…

Гаврюшина. Быстренько? А кто это?

Непочатый. О, парень с небом над головой! Самородок!

Гаврюшина. Где же вы его откопали?

Непочатый. Есть у меня в Старосибирске заводик. Никудышный. Лет пять назад там работяги забузили, вышли, перекрыли федеральную трассу. Сразу журналисты слетелись, как воронье. Дошло до Кремля. А Кремль у нас, сами понимаете, главный регулятор рынка.

Гаврюшина. С чего же это они вдруг забузили?

Непочатый. Из-за ерунды: зарплату полгода не получали.

Гаврюшина. Что ж вы так? Надо делиться!

Непочатый. Эх, Вера Николаевна, бизнес – это когда берешь сразу, а отдаешь потом.

Гаврюшина. Или совсем не отдаешь.

Непочатый. Ну, это идеальный бизнес! Так вот, примчался я на завод. Ко мне сразу делегация. Орут, руками машут, плакатами тычут, а я прикидываю: кто закоперщик? Понял: сменный мастер. Фамилия Бударин. Жесткий. В Чечне воевал. И вот что интересно, все требуют: дай, дай, дай! А он мне стал объяснять, почему производство на боку лежит. Послушал я его и говорю: если такой умный – сам и управляй!

Гаврюшина. Смело!

Непочатый. Я давно понял: если враг не сдается, его покупают. Безоткатно!

Гаврюшина. Ну, и как – справился ваш Дубарин с заводом?

Непочатый. Бударин! Справился? Не то слово! Завод в полном ажуре.

Гаврюшина. А что там производят?

Непочатый. Какая вам разница! Главное – покупают. Теперь вызвал я его в Москву. Нужен помощник. Устаю: все сам да сам. Так нельзя. А вдруг вы согласитесь и мы поедем в Ниццу, должен же я кого-то на хозяйстве оставить. Буду делать его своей левой рукой.

Гаврюшина. Все на «изменопаузу» надеетесь? Напрасно. Почему ж тогда не правой рукой?

Непочатый. Не-е! Правая рука – моя! (Помахивает правой рукой.) Так спокойнее. Ну, берете парня? Надо его обтесать. С работягами он говорить умеет, а вот столичного обхождения не понимает. Простоват.

Гаврюшина. Даже и не знаю. У меня сейчас много учеников…

Непочатый. Надо, Вера Николаевна, очень надо!

Гаврюшина. Ладно. Но и у меня к вам просьба. Макс решил бизнесом заняться…

Непочатый. Опять?!

Гаврюшина. Опять… Поддержите его! Одолжите денег! Он отдаст…

Непочатый. Не могу: все вложено, крутится. Ни копейки лишней!

Гаврюшина. А на что же вы меня в Ниццу везти собирались?

Непочатый. Понимаете, у каждого делового человека есть два кармана. В одном деньги для бизнеса, в другом для удовольствий. Тот, кто путает эти карманы, быстро разоряется. Я не путаю. У меня строго: или-или.

Гаврюшина. А если деньги для Макса провести по статье «Удовольствия»?

Непочатый. Легко! Только согласитесь, наркотическая вы женщина!

Гаврюшина. Снова за свое? (Делает вид, что хочет его ударить.)

Непочатый (притворно закрывается). Виноват!

Гаврюшина. Ну, тогда хоть советом помогите!

Непочатый. Это – пожалуйста! Передайте Максу: пусть забудет само слово «бизнес».

Гаврюшина. Это почему же?

Непочатый. Вашему пасынку заниматься бизнесом – то же самое, что безногому – балетом.

Гаврюшина. Ну, вы и скажете тоже!

Непочатый. Поверьте, он не нашей породы. Вот Артем – нашей!

Гаврюшина. Какой Артем?

Непочатый. Бударин.

Гаврюшина. Ладно, присылайте вашего Артема Бударина.

Непочатый. Может, я его прямо сейчас позову? Очень хочет заниматься. Прямо трясется. В машине ждет. (Вынимает телефон.)

Гаврюшина. А почему вы его сразу с собой не взяли? Стеснительный?

Непочатый. Бударин? Не смешите! Наоборот. Не дал бы поговорить.

Из спальни выходит похмельный Гаврюшин, одетый в старый китайский халат. Из-за ширмы выскальзывает Китаец, что-то шепчет ему на ухо, Гаврюшин кивает.

Гаврюшина. Ладно: завтра в двенадцать тридцать.

Непочатый. А может, все-таки… (Снова хочет обнять ее.)

Гаврюшина (отстраняясь). Завтра!

Гаврюшин (вяло). Ну, и что там у вас на завтра? Измена?

Непочатый (отпрянув). Леня, привет! Это я так… в шутку…

Гаврюшин. Эдик, кто же пристает к женщине в шутку? Это неприлично! В девятнадцатом веке пришлось бы с тобой, кобелем, стреляться, а теперь можно просто занять денег.

Непочатый (поспешно). У меня все вложено в дело!

Гаврюшин. Тогда я тебя зарежу! Где мой кинжал эпохи Борющихся царств?

Гаврюшина. Ты его продал, Леня. В трудную минуту…

Гаврюшин. Да, в очень трудную… Почему-то все считают, что русские никогда не доводят дело до конца. Чушь! Если мы напиваемся, то до ненависти к водке. Так и быть: я задушу тебя, Эдик, шелковым шнурком, как красавицу Ян Гуйфэй.

Китаец с готовностью подает ему длинный шнурок.

Непочатый. Леня, брось, не ревнуй!

Гаврюшин. Ревнуют юных жен и любовниц, а ревновать соратницу по совместному старению – это глупо. Обедать останешься?

Гаврюшин делает Китайцу едва заметный знак, и тот разочарованно скрывается за ширмой.

Непочатый. Нет, спасибо, у меня бизнес-ланч в «Мариотте».

Гаврюшина. А по-русски нельзя сказать?

Непочатый. Как это по-русски?

Гаврюшина. Обыкновенно: у меня деловой обед.

Непочатый. Виноват! Надо учить русский язык. Вера Николаевна, прошу вас об индивидуальных занятиях!

Гаврюшин. Где моя сабля эпохи Тан? Ах, да…

Непочатый, смеясь, целует руку Гаврюшиной и уходит.

Гаврюшин. (С показной ревностью.) Ну, и что у вас там завтра?

Гаврюшина. Ничего нового. Придет какой-то паренек от Непочатого.

Гаврюшин. Будешь облагораживать свиное рыло русского капитализма?

Гаврюшина. А у нас есть другой источник доходов?

Гаврюшин. Понял. Странно, что ты еще ни к кому от меня не сбежала.

Гаврюшина (устало). Ты же знаешь, мне никто не нужен.

Гаврюшин. Обычно после этого добавляют «кроме тебя».

Гаврюшина. Кроме тебя…

Гаврюшин. Не ври! Не умеешь.

Гаврюшина. Как ты сказал: «соратница по совместному старению»? Неужели я такая старая?

Гаврюшин. Чтобы влюбиться – еще нет. Чтобы начать новую жизнь, увы, – да. А где Алена?

Гаврюшина. Отсыпается.

Гаврюшин. И давно вернулась?

Гаврюшина. Утром.

Гаврюшин. Одна?

Гаврюшина. Нет, с каким-то пьяным барменом.

Гаврюшин. Почему ты решила, что с барменом?

Гаврюшина. Он тряс вот этим. (Показывает на большой серебристый шейкер на столе.)

Гаврюшин (оживая). Шейкер!

Гаврюшина (с укором). Смеситель, Леня, смеситель! (Отходит к окну, задумчиво смотрит на липу.)

Муж встряхивает шейкер и радостно обнаруживает: там что-то есть.

Гаврюшин. Он еще здесь, этот бармен?

Гаврюшина. Нет, я его выгнала. Не дом, а проходной двор. Сначала был художник с Арбата. Этюдник до сих пор в прихожей стоит. Потом культурист из тренажерного зала. Раньше таких качками называли. И что она только делала с этой горой мускулов, бедная девочка!

Гаврюшин, пока жена смотрит в окно, пытается отвинтить крышку шейкера. Торопится. Нервничает.

…Потом появился байкер. В ванне после него оставалось столько грязи, будто мыли мотоцикл. Они что, никогда не моются, байкеры? (Оборачивается.)

Гаврюшин (успевает, вернув шейкер на стол, напустить на себя отрешенность). Вряд ли… В лучшем случае обтираются бензинчиком.

Гаврюшина (снова отворачивается к окну). И в кого она у нас такая? Помнишь, мы с тобой уже заявление в загс подали, платье заказали, а мама все равно не разрешала мне у тебя оставаться.

Гаврюшин. Наверное, боялась, что передумаешь…

Гаврюшина (смотрит в окно). Осень в этом году красивая! Знаешь, я бы хотела жить там, где всегда солнечный сентябрь. Но скоро зима, наша бесконечная зима! На лоджии утром был иней. И еще прилетала большая птица с черными крыльями. Она смотрела на меня так, словно хотела о чем-то предупредить… Что ты молчишь? С Аленой надо что-то делать!

Гаврюшин (наконец отвинчивает крышку, трясущимися руками подносит шейкер ко рту, залпом выпивает содержимое и оживает). Может, лучше еще родить кого-нибудь? Улучшенный вариант. От пожилых отцов случаются гении…

Гаврюшина. Да? Мысль интересная, но я не припомню, чтобы от храпа появлялись дети.

Гаврюшин. В Поднебесной говорят: вино дарит желанья, но отнимает силы.

Гаврюшина. Умеют китайцы красиво – о грустном! Нет уж, давай как-нибудь разберемся с нашим ухудшенным вариантом.

Гаврюшин (отдышавшись). Ее надо срочно выдать замуж.

Гаврюшина. «Выдать» – плохое слово. Напоминает предательство. За кого? Художник, кажется, был самым приличным из всех, кого она водила. Если придет за своим этюдником, будь с ним полюбезней!

Гаврюшин. Что-то не приходит. Обидела его, наверное. Она это умеет. Может, нам ее пороть по субботам? Хотя нет… Недужных бить нельзя.

Гаврюшина. Чем же она больна?

Гаврюшин. Девушка из интеллигентной семьи – это диагноз.

Гаврюшина (поворачивается и смотрит сначала на посветлевшее лицо мужа, а потом на шейкер; качает головой). Тогда и дипломат – тоже диагноз.

Гаврюшин. Какой, интересно узнать?

Гаврюшина. Фуршетный алкоголизм. Мог бы и до обеда дотянуть! Придут люди. Неудобно.

Гаврюшин (нервно). Значит, не мог! Не первый год с алкоголиком живешь. Пора привыкнуть. А кто будет к обеду?

Гаврюшина. Макс.

Гаврюшин. Что это он вдруг про отца вспомнил?

Гаврюшина. Не догадываешься?

Гаврюшин. Опять? Нет! Не-ет! Никогда!

Гаврюшина. Да, Леня! Да! И у него снова надежный бизнес-план.

Гаврюшин. В прошлый раз его затея стоила нам тещиной квартиры.

Гаврюшина. Мама не любила, когда ты называл ее «тещей». Максим будет не один.

Гаврюшин. Неужели нашел себе богатую невесту? Тогда пусть чудит…

Гаврюшина. Нет, он нашел себе богатую мать.

Гаврюшин (меняясь в лице). Алевтина в Москве? Яду мне, яду!

Гаврюшина. Яд ты только что принял. Можно подумать, до меня ты десять лет жил с крокодилом!

Гаврюшин. С крокодилом? Это было бы счастьем! Я жил с Чумой!

Открывается дверь комнаты, выходит растрепанная, полуодетая Алена.

Алена. Сколько времени?

Гаврюшин. Рабочий полдень, дочка.

Алена. А где Ашотик?

Гаврюшина. Наверное, протирает свою барную стойку.

Алена. Мам, почему тебе не нравятся мои друзья? Они такие прикольные!

Гаврюшин. Оденься! Постеснялась бы. Все-таки я мужчина.

Алена. Неужели?

Гаврюшин. Где мой кнут эпохи Перемен?

Алена (встряхивает пустой шейкер). Там же, где и сабля эпохи Тан.

Гаврюшин. Грубо. Без уважения к старшим. Не по-конфуциански…

Алена. А выхлебать мой коктейль – по-конфуциански?

Гаврюшин (бормочет).

Сыновья, дармоеды, родному отцу

Никакого почтенья не кажут.

И вопят, и ругаются, что на обед,

Как всегда, не хватило им риса![1]

Китаец почтительно провожает его до спальни и скрывается за ширмой.

Алена. Ты поняла, что он сказал?

Гаврюшина. Поняла. Это из Ду Фу.

Алена. Сюр какой-то! Черт, башка трещит! Это все коктейль «Добрый лось». Говорила я Ашотке: водку, текилу, ром, абсент, кальвадос, коньяк и виски нельзя смешивать… с томатным соком. Экспериментатор долбаный! (Заглядывает в шейкер.) Ни капли не оставил. Отец называется! Так обломиться! Нажрусь нурофена…

Гаврюшина. Погоди! Сядь!

Дочь садится на стул, а мать начинает делать ей массаж головы.

Алена. Ой, больно!

Гаврюшина. Зато пройдет. Разве так можно?! От тебя разит, как…

Алена. …от папы?

Гаврюшина. Речь о тебе! В твоем возрасте я читала книжки, а не сшибала парней по ночным клубам.

Алена. Я не сшибаю, а коллекционирую.

Гаврюшина. Знаешь, как это называется?

Алена. Знаю! И о том, что вы с папочкой познакомились в очереди на выставку Петрова-Водкина, тоже знаю…

Гаврюшина. Да, в очереди. Заметь, к Петрову-Водкину, а не за водкой.

Алена (взвешивая на руке шейкер). А что, разве за водкой раньше в очереди стояли? Жестяк! Ну и правильно, что ваш Совок гавкнулся. Сейчас очереди только в крутые клубы. А правда, в Совке секса реально не было?

Гаврюшина. Конечно, не было. Откуда? Нас с отцом вывели в инкубаторе, как цыплят. А тебя нашли…

Алена. В капусте?

Гаврюшина. В конопле!

Алена. Мам, после того раза я с дурью завязала. Честно!

Гаврюшина. Надеюсь. Снова поймать тебя за шиворот можем и не успеть.

Алена. Ну, прости, я была козой! Мне теперь в лоджию даже выйти страшно. Мам, а почему ты не изменяешь папе?

Гаврюшина (после молчания). Зачем?

Алена. Ну, не знаю, для тонуса хотя бы. Ты молодая, красивая женщина, а он пьяная развалина.

Гаврюшина. Не надо так! Он пьет, потому что ему сломали карьеру!

Алена. Мама, он выпил уже за тысячу сломанных карьер. И тебе жизнь испортил. Я бы, между прочим, право на измену включала в брачный контракт. Отдельным пунктом. «В случае невыполнения обязанностей можно нарушать супружескую верность в одностороннем порядке…»

Гаврюшина. Измена от слова «изменить», а не «переспать». Можно свою жизнь так изменить, что мало не покажется. Кстати, а любовь в брачный контракт надо включать или тоже не обязательно?

Алена. Любовь?

Гаврюшина. Не верти головой!

Алена. Любовь не обязательно. Это же просто такое настроение. Сегодня одно, завтра другое. Даже если на кого-то запала, ничего страшного. Клин клином вышибают…

Гаврюшина. Насмотрелась я твоих клиньев. Больше в дом не води. Ясно?!

Алена (вздохнув). Ясно.

Гаврюшина. Особенно – байкера.

Алена. Не приведу. От него бензином воняет.

Гаврюшина. Марку Захаровичу снова звонить не надо?

Алена. Мама, сколько можно! По глупости залетают один раз. Теперь все под контролем. Да здравствует секс, безопасный, как бритва!

Гаврюшина. Алена, ты шлюха, что ли?

Алена. Мама, я просто живу. А настоящих шлюх ты еще не видела!

Слышен звонок в дверь.

Гаврюшина. Иди – оденься прилично! Ходишь, как девка по утреннему борделю. У нас гости.

Алена. Мамочка, ты бывала в борделях?

Гаврюшина. Читала. Уйди с глаз моих!

Алена. Какие еще гости?

Гаврюшина. Максим с матерью.

Алена. Это не гости. Это чума!

Гаврюшина. Поговори еще у меня! И не сутулься, а то швабру вставлю!

Алена. Яволь, мой фюрер!

Гаврюшина. Как ты сказала?

Алена. Шутка. Со скинхедом я больше не встречаюсь. Честное слово!

Снова звонок. Нервный. Алена уходит, а Гаврюшина открывает дверь. Появляются экстравагантная молодящаяся дама в шляпе и мужчина лет тридцати пяти. Дамы целуются.

Мак-Кенди. Верочка, здравствуй!

Гаврюшина. Здравствуй, Алевтина!

Мак-Кенди. Сколько же мы не виделись? Три года?

Максим. Мама…

Мак-Кенди. Что-о-о?

Максим. Извини, Тина, в последний раз ты была в Москве пять лет назад.

Мак-Кенди. Да? Время летит, как деньги. Верунчик, а почему ты так хорошо выглядишь? Прямо девочка! Молчи! Сама догадаюсь (Вглядывается в ее лицо.) Подтяжка? Нет, не похоже. Поняла: золотые нити!

Гаврюшина. Нет.

Мак-Кенди. Стволовые клетки?

Гаврюшина. Никогда!

Мак-Кенди. Почему?

Гаврюшина. Наш батюшка отец Никон категорически против.

Мак-Кенди. Мракобес! Когда я училась в школе, ходить в мини-юбке мне запрещал секретарь райкома. А теперь, значит, батюшка!

Гаврюшина. Я тоже носила мини-юбку, но мне никто не запрещал.

Мак-Кенди. Во-первых, ты училась позже на… Ну, не важно! А во-вторых, какая у тебя была юбка?

Гаврюшина (показывает рукой немного выше колен). Вот такая…

Мак-Кенди. Какая же это мини? Это макси. Не сбивай меня! Значит – крем. А-а, знаю: вытяжка из простаты тигровой акулы!

Гаврюшина. Не угадала.

Мак-Кенди. А что же тогда еще?

Гаврюшина. По утрам я просто умываюсь ледяной водой.

Мак-Кенди. Просто? Ледяной? Бр-р-р… Но почему ты так выглядишь?

Входит Гаврюшин. Он переоделся и стал похож на дипломата.

Гаврюшин. Потому что не меняет мужей, как палочки для еды. (Сыну.) Здравствуй, Макс!

Максим. Здравствуй, папа!

Мак-Кенди. А со мной ты не хочешь поздороваться?

Гаврюшин. Ты сейчас за кем замужем?

Мак-Кенди. За лордом Мак-Кенди.

Гаврюшин. How do you do!

Мак-Кенди. Не завидуй, Гаврюшин! А ты, вижу, как всегда, с утра пораньше? Посол пьет рассол.

Гаврюшин. Кто пьян с утра – тот счастлив целый день.

Мак-Кенди. Это твой Ду Фу?

Гаврюшин. Вряд ли… Ты надолго?

Мак-Кенди. Не бойся – завтра улетаю.

Гаврюшин. Алевтина, тебе чего надо? Просто так ты не приходишь.

Мак-Кенди. Мне? Ничего. У меня все есть. Но я мать…

Гаврюшин. Ты уверена?

Максим. Папа, понимаешь, мама хочет, чтобы я…

Мак-Кенди. Что-о-о?!

Максим. Извини! Папа, Тина хочет, чтобы ты мне помог…

Гаврюшин. Сынок, тебе уже никто не поможет. И с каких это пор ты зовешь родную мать Тиной?

Мак-Кенди. А ты хочешь, чтобы этот лысеющий обалдуй звал меня мамой и все знали, сколько мне лет?

Максим. Папа, дай мне шанс!

Гаврюшин. Шанс? Ты еще наморщи лоб, как эти голливудские дебилы, когда наугад обезвреживают атомную бомбу под детским садиком. И почему ты говоришь «папа»? Зови меня Леней! А то все догадаются, что у меня цирроз. Слушай, Вера, пусть Алена зовет тебя по имени, а то все поймут, что тебе уже тридцать девять!

Мак-Кенди. Shit-faced![2]

Гаврюшин. Что-о?!

Мак-Кенди. Что слышал!

Максим. Папа, в этот раз все будет по-другому!

Гаврюшин. У идиотов по-другому не бывает…

Алевтина передергивает плечами, отходит к батарее и греет руки.

Гаврюшина. Ладно, вы пообщайтесь по-родственному. А я стол накрою. (Уходит через арку на кухню.)

Мак-Кенди (вдогонку). Веруша, поставь чайку – никак не согреюсь. В Шотландии такие холодные замки!

Гаврюшин. Алевтина, что тебе от меня нужно?

Мак-Кенди. Мне? Ничего. А вот нашему сыну нужны деньги.

Гаврюшин. У тебя богатый муж. Попроси у него.

Мак-Кенди. Лорды жмоты. Но мой особенно! Камин разводит через день, а центрального отопления в замке вообще нет. Я когда-нибудь задушу эту шотландскую сволочь каминными щипцами!

Гаврюшин. Это который твой муж?

Мак-Кенди. Четвертый… Нет, пятый. Но точно – не последний. Старость я хочу встретить с кем-нибудь теплолюбивым.

Гаврюшин. Папуаса у тебя еще точно не было.

Мак-Кенди. Леня, мужчина должен быть добрым в быту и злым в постели. У тебя все наоборот. Но я давно простила…

Гаврюшин. Ты? Простила?! Меня?!! Ну, знаешь ли…

Мак-Кенди. Знаю! Ты должен помочь сыну!

Гаврюшин. После того, что он натворил в прошлый раз!

Максим. Папа, теперь я буду гораздо экономнее!

Гаврюшин. Больше, чем сэкономила на тебе природа, – не получится…

Мак-Кенди. Гаврюшин, хватит издеваться! Его сверстники ездят на «Лексусах» и «Ягуарах», а наш бедный Макс – на старом «Рено».

Максим. «Пежо»…

Мак-Кенди. Гаврюшин, и тебе не стыдно за сына?

Гаврюшин. Почему мне должно быть стыдно? Многие вообще ездят на метро. И счастливы.

Мак-Кенди. Человек, который ездит на метро, не может быть счастлив по определению. Мне больно смотреть на ребенка!

Гаврюшин. Алевтина, мальчику за тридцать! У него лысина.

Максим. Я записался на пересадку волос…

Гаврюшин. Лучше запишись на пересадку мозгов! (Мак-Кенди.) В его возрасте я был атташе. И скажи мне: когда ты бросила Макса одиннадцати лет от роду, тебе не больно было на него смотреть?

Мак-Кенди. Гаврюшин, не будь занудой! Я тебя разлюбила, так вышло…

Гаврюшин. Это лучшее, что ты сделала в своей жизни!

Мак-Кенди. Очень смешно! Да, я виновата перед сыном и хочу помочь.

Гаврюшин. За мой счет?

Максим. Папа, в этот раз все будет по-другому!

Гаврюшин. И что у нас в этот раз?

Мак-Кенди (гордо). Клиника для кошек!

Китаец с изумлением выглядывает из-за ширмы.

Гаврюшин. Для кошек? Вы оба ненормальные?

Максим. Папа, мы нормальные! В Москве, по данным ВЦИОМ, миллион домашних кошек. Представляешь, какой это рынок! Вот бизнес-план. (Протягивает отцу красочный альбом.)

Гаврюшин (рассеянно листает). И как будет называться твоя клиника? «Кис-кис»?

Максим. «Чик-чик».

Гаврюшин. Почему «Чик-чик»? Это название кошачьей парикмахерской.

Максим. А вот и нет! Чик – и нет проблем. Самая востребованная услуга, кстати. Это мама придумала.

Гаврюшин. Не сомневаюсь.

Максим. Вложения окупятся через пятьсот дней. Я возьму кредит. Но мне нужно немного наличными.

Гаврюшин. Зачем? Ты же берешь кредит.

Мак-Кенди. Гаврюшин, такое впечатление, что в России живу я, а не ты. Кто тебе даст хороший кредит без взятки?

Гаврюшин. Сколько?

Максим. Там написано, в графе «Представительские расходы».

Гаврюшин (вчитывается, изумляется). Сколько? Даже если я продам печень с почками, не хватит.

Слышен звонок в дверь, но они не замечают.

Мак-Кенди. Гаврюшин, ты столько пьешь, что твои почки с печенью ничего не стоят. Мозги, думаю, тоже. Продай вот это! (Указывает на полку со старинными бронзовыми сосудами.)

Гаврюшин. Жертвенники эпохи Троецарствия? Ты обалдела!

Из-за ширмы выскакивает Китаец и отчаянно машет руками.

Мак-Кенди. Твои жертвенники похожи на ночные горшки. Продай!

Гаврюшин. Что? Да ты знаешь, сколько стоят эти ночные горшки?

Мак-Кенди. Знаю! Поэтому – продай, ну хотя бы один!

Гаврюшин. Никогда! Никогда!

Он делает Китайцу знак – тот скрывается за ширмой. Снова слышен звонок в дверь. Настойчивый. Из кухни выбегает Гаврюшина в фартучке.

Гаврюшина. Сколько можно трезвонить?!

Из двери справа выскакивает полуодетая Алена.

Алена. Вы что – в отпуске? Открыть трудно?

Гаврюшина (Алене). А поздороваться с гостями?

Алена. Общий привет родным и близким! Как вас не хватало!

Максим. Приветик!

Мак-Кенди. Аленушка, ну, совсем стала большая!

Гаврюшин. Кто же это так звонит?

Алена. Может, Тимурка за шейкером прибежал? Мельхиор все-таки.

Гаврюшина. Или художник за этюдником. Сказала же тебе: оденься поприличнее!

Алена. Ага, сейчас! Только корсет зашнурую и вуаль поглажу.

Мак-Кенди. Правильно, Аленка! Кто в молодости не чудит, тот в старости не мудрит. Веселая девочка у вас выросла.

Дочь скрывается в прихожей, чтобы открыть дверь.

Гаврюшина (на всякий случай снимает фартук и вешает его на спинку стула). Даже слишком. Кто же это может быть?

Мак-Кенди. Гаврюшин, продай горшок! Помоги ребенку!

Максим. Ну, папа-а-а…

Гаврюшин. Заткнись!

Мак-Кенди. Конфуций так бы сыну не сказал!

Гаврюшин. Конфуций его просто убил бы!

Из-за ширмы выглядывает Китаец и согласно кивает.

Мак-Кенди. Shitsky![3]

Из прихожей удивленно пятится Алена. На нее наступает молодой человек – высокий, широкоплечий, с буйной шевелюрой. В руках у него большая спортивная сумка.

Алена. Вам кого?

Гаврюшин (смущенно). Шейкер мы отдадим, но он пустой…

Алена. Папа, это не бармен.

Гаврюшин. А-а… Понятно. Верни ему этюдник!

Алена. Это не художник. Гораздо лучше!

Максим (тихо). Это наводчик… Они всегда дверью ошибаются!

Артем. Мне бы Веру Николаевну…

Гаврюшина. Я – Вера Николаевна. В чем дело?

Артем. Вера Николаевна, давайте прямо сегодня, сейчас…

Гаврюшина. Что сегодня?

Артем. Ну, то самое, о чем договорились.

Гаврюшин. Интересно, о чем вы договорились?

Артем. Это вас не касается.

Максим. А повежливей нельзя?

Мак-Кенди. Верочка, у меня тоже есть молодой друг, но он не такой настойчивый…

Алена (ей, тихо). У мамы никого нет.

Мак-Кенди. Ну и зря!

Гаврюшина. Ничего не понимаю! О чем мы договорились? Вы кто?

Артем. Я от Непочатого.

Гаврюшина. Ах, вот оно что!

Гаврюшин. Кто это?

Гаврюшина. Это господин… э-э-э… Бударин. Он пришел на первое занятие. Вас как по отчеству?

Артем. Можно без отчества. Просто – Артем.

Гаврюшина. Нельзя. Человеку нельзя без отчества.

Артем. Михайлович.

Гаврюшина. Артем Михайлович, я же сказала: завтра, в двенадцать тридцать. Сегодня у нас семейный обед. Приехали родственники…

Артем. Обед? Это хорошо. Я в аэропорту только булку с кофе выпил.

Алена с интересом разглядывает молодого человека.

Гаврюшина. Булки, молодой человек, не пьют.

Артем. Извините… Я кофе с булкой съел…

Алена. А кофе не едят. Какой вы смешной!

Мак-Кенди. Да, в аэропортах обычно отвратительный кофе. Я там никогда не пью. За исключением Вены и Рима. Вы откуда такой прилетели?

Артем. Из Старосибирска.

Мак-Кенди. А-а… Ну, извините, извините…

Максим. Он еще и гастарбайтер.

Гаврюшин. Если человек из Сибири, надо его накормить!

Алена. И напоить.

Гаврюшина. Спиртного в доме нет.

Артем. У меня с собой. Наш продукт! (Вынимает из сумки огромную бутылку водки.) «Старосибирская»! По рецепту Григория Распутина.

Алена. Ух ты, какая большая!

Артем. При царе четвертью называлась. Григорий Ефимович за обедом один выкушивал.

Гаврюшина (строго). Во-первых, Распутин пил мадеру. Во-вторых, Артем Михайлович, жду вас завтра в двенадцать тридцать и без бутылки. Всего доброго!

Гаврюшин. Вера, нельзя же так! Человек издалека. Что он подумает? Представь, ты приезжаешь в Сибирь, и с тобой вот так же! За это Москву и не любят. Проходите, молодой человек, раздевайтесь и немедленно к столу! Обычно я пью «Путинку». По праздникам. А тут целая «Распутинка»! (Забирает бутыль.) Алена, помоги гостю раздеться! Конфуций высоко ценил гостеприимство…

Гаврюшина (обреченно). И всегда ходил в гости с четвертью.

Артем (снимая куртку). Спасибо. А где тут у вас…

Гаврюшин. Дочка, проводи молодого человека к богине Цзы Гу!

Алена. Пошли, распутинец, покажу!

Они уходят. Гаврюшин уносит в столовую бутылку, держа ее бережно, как младенца.

Мак-Кенди (глядя ему вслед). I shit a brick![4]

Гаврюшина (с укором). Алевтина, не ругайся!

Мак-Кенди. Я в бешенстве! Ленька не хочет помочь Максу! Скажи ему – он тебя слушается!

Гаврюшина. Ты видела, как он меня слушается.

Мак-Кенди. Я подам на него в Европейский суд!

Максим. Мама, это очень долго!

Мак-Кенди (истерично). Какая я тебе мама? Просила же!

Максим. Прости, Тина!

Гаврюшина. Не ссорьтесь! Алевтина, а ты что, своего первого мужа совсем уже забыла?

Мак-Кенди. Конечно, забыла. Когда часто выходишь замуж, все они в голове перемешиваются. Это как в круизе, уже и не помнишь, где какой музей или замок и у кого какой шпиль…

Гаврюшина. Я напомню. Когда он трезв, с ним лучше не разговаривать. После двухсот граммов теплеет. Между тремястами и полулитром щедр до неузнаваемости. Потом резко мрачнеет и засыпает. Вспомнила?

Мак-Кенди. Вспомнила! Сынок, мы можем опоздать! Скорее! К нему!

Мать и сын, налетая на мебель, мчатся в столовую. Гаврюшина уходит на кухню. Из ванной появляются, слившись в поцелуе, Алена и Артем. Возвращается Гаврюшина.

Гаврюшина. Брек!

Алена (отскакивая). Уп-пс!

Артем (отдышавшись). Повеситься на два месяца.

Гаврюшина (рывком снимает со стула забытый передник; дочери). Марш в детскую, коллекционерша!

Алена понуро бредет в свою комнату, оглядываясь на Артема.

Артем (смущенно). Это не то, о чем вы подумали…

Появляются Гаврюшин с рюмкой в руке.

Гаврюшин. К столу! Заждались…

Гаврюшина (Артему). Вам, молодой человек, лучше уйти.

Гаврюшин. Вера, он же из Сибири!

Гаврюшина. Артем Михайлович, жду вас завтра. В двенадцать тридцать.

Артем обиженно удаляется. Гаврюшина, посмотрев ему вслед и покачав головой, уходит на кухню, захватив фартучек. Из-за ширмы появляется Китаец и декламирует.

Китаец.

Случайно встретились они,

Как два листка в реке.

Что суждено им – вместе плыть?

Расстаться навсегда?

Картина вторая

Та же гостиная. Все по-прежнему. Правда, на полке теперь только два старинных сосуда-жертвенника. Алена шваброй протирает пол. В кресле сидит Артем и наблюдает.

Артем. Давай помогу!

Алена. Не надо. Я наказана.

Артем. За что?

Алена. Сам знаешь, за что!

Артем. Ты первая начала.

Алена. Просто хотела проверить твою реакцию.

Артем. Я думал – эрекцию.

Алена. У вас, в Сибири, все такие простые?

Артем. А что я такого сказал?

Алена. Разве можно порядочной девушке напоминать про ее слабости? Она и так все помнит. В отличие от непорядочной девушки. Кстати, твоя реакция запоминается. (Смотрит на пол.) Господи, откуда же столько грязи?

Артем. Осень. Вы бы хоть тапочки гостям выдавали.

Алена. Мама говорит: в приличном доме гостей не переобувают.

Артем. Она у вас всегда опаздывает на занятия?

Алена. Никогда… Очень редко.

Артем. Папа-то жив после вчерашнего? Четверть – не четвертинка все-таки.

Алена. Ты его недооцениваешь. Для дипломата алкоголь – часть профессии. Прикинь, он однажды самого Ельцина перепил!

Артем. Если твой отец дипломат, почему дома сидит, а не за границей?

Алена. Он в отставке. Но посол – это как генерал – на всю жизнь.

Артем. Ясно. За что выгнали?

Алена. За правду!

Артем. А-а… Я думал за это! (Щелкает пальцем по кадыку.)

Алена (вздохнув). Кто же на трезвянку правду скажет? Ельцин приехал с государственным визитом, подписал что-то, а вечером собрались в узком кругу, в посольстве. Раскрасили мир. Ну, он и приказал: «Говори, Леонид Иванович, мне всю правду! А то мои чубайсы врут, как враги!» Ну, папа ему и вывалил: про шоковые реформы, обнищание народа, предательство геополитических интересов…

Артем. И про предательство?

Алена. И про предательство! Ельцин папу обнял и заплакал. Сказал, что давно не встречал такого порядочного человека и место ему в Москве! Потом его унесли…

Артем. Папу?

Алена. Ельцина. А папа стал ждать красный халат.

Из-за ширмы появляется Китаец в красном халате. Он подходит к полке и оглаживает оставшиеся ссуды, горюя об утрате.

Артем. Чего?

Алена. Красный халат. В Древнем Китае в красном ходили самые крутые боссы. И знаешь, президент слово сдержал: папу действительно отозвали в Москву. Лет пять он почтительно ожидал назначения. Это китайцы так выражаются. А потом его уволили из МИДа. Вот и все!

Артем. Повеситься на два месяца! Президентам, как и девушкам, правду лучше не говорить. А это что там за кастрюли?

Алена. Сам ты кастрюля! Это жертвенники. Знаешь, сколько стоят?

Артем. Сколько?

Алена. Каждый – как новый «мерин».

Артем. Да ладно!

Алена. Ты больной? Это же эпоха Троецарствия. Им две тысячи лет!

Артем. И откуда дровишки?

Алена. Из Китая. Папа на рынке купил. За сто баксов.

Китаец хватается за голову.

Артем. Врешь!

Алена. Девушки не врут, а экономят правду. Но это правда. Там же во время культурной революции всех преподов разогнали, поэтому в артефактах никто вообще не шарил. А на сто долларов семья могла целый год прожить. У нас ведь тоже раньше можно было у бабульки икону семнадцатого века почти даром взять…

Артем. Это точно! Но моя бабушка продавать отказалась, и у нее украли, пока она огород полола. Дверей-то не запирали. Но воры честные оказались. Оставили пять банок тушенки и бутылку кагора. Вместо денег. Вот времена были! Теперь еще и дом бы спалили – для смеха. А как же он провез эти горшки через таможню?

Алена. Дипломатов не досматривают. Так ты, значит, из крестьян?

Артем. А ты что – из дворян?

Алена. Мама точно из дворян.

Артем. Вот откуда она этикет знает!

Алена. Нет, она в протоколе работала. Потом стала послихой: приемы, официальные завтраки, то да сё… А вот папа у нас из простых. Гаврюшин. Смешная фамилия, да?

Артем. Нормальная. Русская. (Осматривает сосуды, вызывая страдания Китайца, берет с полки пузатого Будду.) Почти мой однофамилец! Будда.

Алена. Да, у тебя фамилия красивая – Бударин.

Артем. Мне тоже нравится. Фамилия с будущим. Слушай, а про какую богиню твой отец вчера говорил?

Алена. Цзы Гу.

Артем. Она что, в сортире живет?

Китаец оживленно кивает головой.

Алена. Можно и так сказать. Цзы Гу – богиня отхожего места. У китайцев реально за каждую ерунду отвечает какой-нибудь божок. И к этим жертвенникам тоже дух приставлен.

Артем. Ясно: китайский домовой.

Алена. Он ходит по дому, бродит, как призрак… Папа, если сильно выпьет, с ним разговаривает…

Она насмешливо, но довольно точно показывает, как ходит Китаец. Тот обижается и уходит за ширму.

Артем (ставит на место Будду, снимает с полки томик, листает). Ты все это прочитала?

Алена. Что я – крейзи? А мама точно прочитала.

Артем. Значит, она крейзи?

Алена. Скоро узнаешь.

Артем (смотрит на часы). Да уж поскорей бы! Время – деньги.

Алена. Не будь буржуем! Это скучно.

Артем. Ладно, не буду… Отдохни! (Отбирает у нее швабру, драит пол.)

Алена (садится, любуется им). Здорово у тебя получается!

Артем. Еще бы! Школа молодого бойца! А какая у тебя в детстве любимая книжка была?

Алена. «Гарри Поттер». Прикинь, я даже плакала по ночам, что не могу стать «принцем-полукровкой».

Артем. Почему?

Алена. Я же девочка.

Артем. А по-моему, женщиной быть интереснее, чем мужчиной.

Алена. Если тебя любят – да. Но если не любят, быть женщиной ужасно! А тебе какие книжки в детстве нравились? Про трансформеров?

Артем. Почему про трансформеров? «Мифы Древней Греции». Мне мама на день рождения подарила. Сказала: «Прочтешь, пока я в больнице буду лежать. Выпишусь, перескажешь своими словами». Не выписалась… Она у меня тоже учительницей была. В младших классах.

Алена (после сочувственной паузы). А отец?

Артем. Отец? Лучше спроси: кто мне из древнегреческих богов больше всех нравился?

Алена. Знаю. Аполлон!

Артем. Какие вы тут в Москве все – с подъелдыком! Не угадала.

Алена. Тогда – Геракл.

Артем. Почему Геракл?

Алена. Из-за тринадцатого подвига.

Артем. Тринадцатый подвиг? В книжке было только двенадцать.

Алена. Это потому что книжка твоя – для детей. А тринадцатый подвиг для взрослых. Геракл за одну ночь лишил невинности сорок девственниц.

Артем. Так не бывает!

Алена. Почему? Он же Геракл!

Артем. Да хоть сам Шварценеггер! Где он взял столько девственниц? Из «Красной книги»? Мне за всю жизнь только одна попалась. Я от удивления чуть не женился…

Алена. Почему «чуть»?

Артем. Меня в армию взяли, а она… Ладно, проехали.

Алена. А тебе так важно быть у женщины первым?

Артем. Первым надо быть в жизни. У женщины надо быть последним.

Алена. Круто!

Артем. А из богов мне больше всех нравился Гермес.

Алена. Почему?

Артем. Во-первых, у него были крылатые сандалии и он мог летать, как истребитель пятого поколения. Во-вторых, Гермес мог выпутаться из любого положения и всегда добивался своего. Любой ценой! Помнишь, как он украл коров у Аполлона?

Алена. Не помню.

Артем. Я читал эту книжку и думал: когда вырасту – буду жить, как боги.

Алена. Это как?

Артем. Просто! Хочешь – сделай. Нужно – возьми. Боишься – преодолей себя или умри. Мешают – отодвинь. Сопротивляются – победи. Любишь – обними и не думай о том, что будет потом. В общем, живи, как душа просит.

Алена. Ого! Ну, и зачем тебе тогда мамины занятия?

Артем. Мне? Незачем. Но Никитич говорит, без этого в большом бизнесе делать нечего. Она у тебя строгая?

Алена. Жуть! В детстве я сутулилась и досутулилась до искривления позвоночника. Знаешь, как мама меня вылечила? Смотри! (Продевает ручку швабры между спиной и руками.) Понял? Я даже шваброй делала. Поэтому у меня теперь такая осанка. Как у балерины. Заметил?

Артем. Заметил.

Алена. Нравится?

Артем. Нравится! (Пытается ее обнять.)

Алена. А Макс у нас сутулый.

Артем. Это твой брат?

Алена (уклоняется). Сводный.

Артем. Значит, он сын той лахудры в шляпе?

Алена. Да, мы зовем ее Чума.

Артем. Почему?

Алена. Ее девичья фамилия Чумина. Теперь-то она Мак-Кенди. Но как была чумой, так и осталась. Она сбежала от папы к шведскому журналисту, а Максика на память оставила. Был жуткий скандал. Разведенным за границей тогда работать запрещали, но ведь папа не виноват, что его жена бросила. Прикинь, порядочки были? А ты после того раза так и не женился?

Артем. Нет.

Алена. Никто не берет?

Артем. Никому не даюсь.

Алена. Ну прямо «Дикая орхидея»! В общем, отца вызвали и сказали: дуй в отпуск и без новой жены не возвращайся. Он прилетел в Москву и пошел прогуляться. Видит около Третьяковки очередь, спрашивает: «Кто крайний и что дают?» А последней стояла мама, она, конечно, поняла, что он прикалывается, и ответила: «Дают Петрова-Водкина. Но Водкин кончился. Остался только Петров». Папа сразу в нее и влюбился…

Артем (наступая на нее). С первого взгляда?

Алена. С первого.

Артем. Как я…

Алена. А разве ты?…

Пользуясь беззащитностью девушки, руки которой скованы шваброй, он долго целует ее в губы. Из прихожей торопливо входит Гаврюшина в плаще.

Гаврюшина. Закрепляете пройденное?

Молодые люди отскакивают друг от друга.

Алена. Мама, я показывала, как ты меня отучала сутулиться.

Гаврюшина. Да-а? У тебя, кажется, зачет по исторической грамматике?

Алена. Да. Но…

Гаврюшина. Вот и позанимайся! А я займусь Артемом Михайловичем.

Алена нехотя уходит в свою комнату.

Гаврюшина. (Снимает плащ, уносит в переднюю, возвращается.) Артем Михайлович! (Обходит его вокруг, рассматривая.) Должна извиниться за опоздание. Вы деловой человек, у вас каждая минута на счету…

Артем. Все нормально. Мы тут с Аленой о книжках разговаривали…

Гаврюшина. Видела. Еще раз извините! Мы отрабатывали с учеником этикет делового завтрака. В его загородном доме. Попали в пробку. Интересно, когда у нас будут строить нормальные дороги?

Артем. Когда все начальники построят себе загородные дома. А можно как бы начать занятие?

Гаврюшина. Конечно. Однако за каждое «как бы» я буду вам сбавлять оценку. Договорились?

Артем. Не обсуждается.

Гаврюшина. Итак, вы хотите научиться вести себя в обществе?

Артем. Это Эдуард Никитич хочет. Мне и так хорошо.

Гаврюшина. В самом деле, зачем самородку манеры? Присаживайтесь!

Он садится.

Первая ошибка. Нельзя садиться в присутствии дамы. Надо предложить ей сесть первой.

Артем (вскакивает, смущается). Извините, присаживайтесь!

Гаврюшина. Вы очень любезны! (Садится.)

Он садится рядом.

Гаврюшина. Ошибка вторая: надо дождаться, пока дама предложит вам сесть.

Артем (вскакивает). Пардон!

Гаврюшина. Вы говорите по-французски?

Артем. Нет.

Гаврюшина. Тогда присаживайтесь! Скажите, чем вы занимаетесь в свободное время?

Артем. У меня и времени-то свободного нет. Работы много. Никитич все соки выжимает. ГУЛАГ отдыхает.

Гаврюшина. Значит, вы трудоголик?

Артем. А что в этом плохого? Алкоголик, наверное, хуже…

Гаврюшина (сухо, поняв намек). Да, конечно. Кстати, носки должны быть такой длины, чтобы, когда вы сидите, не выглядывала голая нога.

Артем (одергивает штанину). Понял. (Откровенно рассматривает Гаврюшину.)

Гаврюшина. И когда вы с кем-то разговариваете, не отводите взгляда, смотрите в глаза, это вызывает доверие. А вот если вы уставитесь на грудь женщины, как некормленый младенец, она решит, что вы наглец. У вас в Сибири так принято – приставать к девушке, едва войдя в незнакомый дом?

Артем. Я не приставал.

Гаврюшина. Я видела!

Артем. Вы не все видели! (Встает.) Сколько я должен за первое занятие?

Гаврюшина. Нисколько. Первый урок я даю бесплатно. А вот за последний беру дорого!

Артем. Последнего не будет. Я больше к вам не приду. За унижения не платят. (Решительно направляется к двери, останавливается, возвращается, бросает в жертвенник крупные купюры.)

Гаврюшина. Платят, Артем Михайлович, еще как платят! И если это наше первое и последнее занятие, тогда вот вам прощальный совет: когда говорите кому-то неприятные слова, обязательно улыбайтесь! Лучше действует. Ведь что такое улыбка? Это оскал зверя, облагороженный человеческой цивилизацией…

Артем (удивленно оборачиваясь). Вы серьезно? Улыбка? Повеситься на два месяца.

Гаврюшина (морщась). Я редко шучу. А вам, Артем Михайлович, пора отвыкать от старосибирских прибауток. Это не комильфо.

Артем. Что?

Гаврюшина. Не катит. Так понятнее?

Артем. Понятнее.

Гаврюшина. И учитесь правильно улыбаться! Улыбкой можно выразить все, любой оттенок чувств и мыслей. Я давно заметила: чем разнообразней и тоньше улыбается человек, тем успешней его жизнь. А вы мужчина видный. Вас будут любить женщины. Вам надо обязательно овладеть искусством прощальной улыбки. Ну-ка, повторите: «Я больше к вам не приду!» И улыбнитесь!

Артем (поколебавшись, повторяет, улыбаясь). Я больше к вам не приду!

Гаврюшина. Добавьте немного иронии!

Артем. Я больше к вам не приду!

Гаврюшина. Уже лучше! Немного вежливой скорби!

Артем. Я больше к вам не приду.

Гаврюшина. Почти то, что надо! А теперь скажите так, чтобы женщина вам не поверила!

Артем. Я больше к вам не приду!

Гаврюшина. Отлично, Артем Михайлович! Схватываете на лету.

Артем (зло). И хватаю я тоже на лету! (Уходит.)

Гаврюшина смотрит ему вслед, пожимает плечами и уходит в спальню. Из-за ширмы осторожно выходит Китаец, достает из сосуда деньги, смотрит купюры на свет, пересчитывает и хихикает.

Картина третья

Та же гостиная. В окно видно, как на перила лоджии старая липа опустила заснеженные ветки. Зима. Китаец разглядывает игрушки на новогодней елке. Услышав шум в прихожей, скрывается за ширмой. Входят Артем и Гаврюшина. Она в вечернем платье. На нем хороший костюм с ярким галстуком.

Артем. Почему вы хмуритесь? Опять мною недовольны?

Гаврюшина (поправляет ему галстук). Галстук ярковат…

Артем. Это всё?

Гаврюшина. Нет. На вешалке дубленка Максима, а после его приходов Леонид Иванович обычно запивает. От огорчения. Но и вы меня сегодня не порадовали. Ставлю вам четыре с минусом.

Артем. Почему с минусом?

Гаврюшина. А почему четыре, вам неинтересно?

Артем. Нет. Пятерки вы мне никогда не ставите.

Гаврюшина. Объясняю. Во-первых, вы трижды сказали «как бы».

Артем. Черт!

Гаврюшина. Нечистая сила тут ни при чем. Надо следить за своей речью. Во-вторых, вы держали бокал с красным вином за ножку. А надо?

Артем. Снова забыл! За ножку держат шампанское и белое. А красное надо – за емкость. Вот так… (Показывает, растопырив пальцы.)

Гаврюшина. Правильно!

Артем. Теперь запомню.

Гаврюшина. Ничего не надо запоминать. В этикете все логично. Нужно понять эту логику. Она проста: делай так, чтобы удобно было тебе и не мешало другим. Почему бокал с шампанским держат за ножку? Да потому что шампанское подают холодным. Пальцы отморозишь. А красное вино пьют…

Артем. Теплым!

Гаврюшин. Комнатной температуры. Третья ошибка. На приемах не ведут споры об организации производства в депрессивных районах и не хватают за локоть гостя, если он хочет наконец от вас отойти. На приемах просто знакомятся, обмениваются карточками. Потом можете встречаться и спорить до хрипоты. И уж, конечно, нельзя спрашивать у постороннего: «Кто эта хохочущая выдра с силиконовым бампером?» Тем более, если это хозяйка приема…

Артем. Повеситься на два месяца!

Гаврюшина. Артем Михайлович, мы же договаривались!

Артем. Виноват. Но ведь она же дура!

Гаврюшина. Разумеется, если даром кормит и поит таких неблагодарных гостей, как вы. Кстати, когда едите устриц, вовсе не обязательно из пустых раковин строить на тарелке что-то вроде Пизанской башни.

Артем. Исправлюсь.

Гаврюшина. Ну, и последнее. Когда вы наконец запомните: в лифт первым входит мужчина, а выходит первой женщина.

Артем. Почему?

Гаврюшина. Давайте рассуждать логично!

Артем. Как с бокалами?

Гаврюшина. Да, как с бокалами. Лифт – место опасное, вроде лодки. Вдруг она дырявая? Ведь в лодку-то вы сначала прыгнете сами, а потом уже пригласите туда даму, предложив руку? Так?

Артем. Так…

Гаврюшина. Теперь допустим, лифт сломан. Оборвался трос. Вы мужчина и принимаете опасность на себя. Ясно? А доехав до нужного этажа, можно без опаски пропустить вперед женщину, как в дверь. Это понятно?

Артем. А если в подъезде или возле квартиры ждет наркоман с бритвой?

Гаврюшина. Ну, это вы придумываете. Маловероятно.

Артем. Гораздо вероятнее, Вера Николаевна, чем оборванный трос.

Гаврюшина. Неприятная история… Алена мне рассказала. У нас такой тихий, интеллигентный подъезд. Все-таки кооператив МИДа. Их было четверо?

Артем. Двое.

Гаврюшина. Странно. Алена говорила – четверо. (С уважением смотрит на него.) У вас в Сибири все так хорошо дерутся?

Артем. Все… кто в спецназе служил.

Гаврюшина (поколебавшись). Артем Михайлович, я убеждена, что мать не должна вмешиваться в личную жизнь взрослой дочери, но тем не менее…

Артем (участливо). Что-нибудь случилось? Алена снова не ночевала дома? Вернулась утром с большим букетом?

Гаврюшина. Нет, теперь она ночует дома, но у нее заплаканные глаза.

Артем. А раньше с ней такого никогда не было?

Гаврюшина. Такого? Никогда. С Аленой что-то происходит. Не замечаете?

Артем. Нет.

Гаврюшина. Странно… Могли бы заметить: ведь все это из-за вас!

Артем. Почему же – странно? Вы тоже не замечаете, что происходит со мной. Из-за вас!

Гаврюшина (отводя взгляд). Артем Михайлович, вы о чем?

Артем. О том же, о чем и вы, Вера Николаевна!

Они долго смотрят друг другу в глаза. Артем пытается взять ее за руку, даже обнять – она отшатывается. Но тут из комнаты с грохотом выбегает Максим. За ним гонится отец. На шум из-за ширмы выглядывает Китаец.

Гаврюшин. Стой, урод, все равно убью!

Максим прячется за спины Гаврюшиной и Артема.

Гаврюшина. Что случилось?

Гаврюшин. Он снова просит денег!

Гаврюшина. Это продолжается уже двадцать лет. Мог бы и привыкнуть!

Максим. Папа, меня посадят!

Гаврюшин. И очень хорошо! Вот, смотри, стоит человек! Твой ровесник. И все у него нормально. Он благородный муж. А ты? Попрошайка!

Гаврюшина. Объясните, в чем дело?

Максим. Мне нечем гасить кредит!

Гаврюшин. Слышала? Я продал жертвенник эпохи Троецарствия, а этому солитеру нечем платить по кредиту!

Гаврюшин подбегает к полке и стучит кулаком по опустевшему месту. Из-за ширмы выныривает Китаец и тоже возмущенно стучит по полке. Гаврюшин делает ему знак, и тот удаляется в свое укрытие.

Гаврюшина. Макс, отец дал тебе кучу денег. Как же так?

Максим. Я сейчас все объясню…

Гаврюшин. Нет, это я вам сейчас все объясню! Артем Михайлович, не сочтите за труд, скажите, какой на вас костюм?

Артем. А что, плохо сидит? (Косится на Гаврюшину.)

Гаврюшин. Отлично сидит. Как влитой. Фирма какая?

Артем. Фирма… Мы с Верой Николаевной вместе выбирали…

Гаврюшина (смущенно). «Хьюго Босс».

Гаврюшин. Вот! Вице-президент холдинга носит скромный «Хьюго Босс». А этот кошкодав напялил «Бриони». Кастрированному коту, видите ли, крайне важно, что его мучитель одевается у Бриони! (Хватает сына за лацканы.) Годовая зарплата учителя!

Гаврюшина. Макс, можно бы и поскромнее!

Максим. Вера Николаевна, вы поймите, это философия моего бизнеса.

Гаврюшин. Философия? Шопенгауэр недорезанный! А снять помещение для кошачьего абортария на Кутузовском проспекте, в доме, где жил Брежнев, – тоже философия?

Максим. Конечно! Я хотел привлечь випов. Они же не повезут кисок в Тропарево. Я лично принимаю каждого клиента, и они должны видеть, что обратились в крутую фирму, что цены соответствуют уровню. Ну Артем, ну скажи им, что галстук, костюм, часы… Все это очень важно! Иначе нельзя…

Гаврюшин. Часы-ы! Ага! Покажи, мерзавец, часы! (Хватает его за руку.) Так и знал: «Брегет». А перстень-то, перстень, как у цыганского барона! Вера, отдай ему бусы, которые мы купили в Калькутте!

Гаврюшина. Леня, успокойся, что сделано, то сделано!

Гаврюшин. Ха-ха! Сделано? Ты еще не знаешь, что сделано! Скажи, сынок, а ремонт обязательно делать в древнеегипетском стиле?

Максим. О да! Ведь наши киски произошли от нильского камышового кота.

Гаврюшин. Убью!

Артем. Погодите, Леонид Иванович, по маркетингу пока все нормально. Конечно, Макс, с представительскими расходами ты переборщил. Но теперь должна пойти прибыль. Ты в каком банке брал кредит?

Максим. В «Эльбрусе».

Артем. У Мусаева?

Максим. Да, у Вахи Джохаровича. Ты его знаешь?

Артем. Я с ним воевал. Попрошу: он немного подождет.

Гаврюшин. Какая, к дьяволу, прибыль! У него все кошки сдохли!

Артем. Как сдохли?

Гаврюшин. А как кошки дохнут? Мяу – и лапки кверху.

Гаврюшина. Почему сдохли?!

Гаврюшин. А вот это самое интересное! Рассказывай, плевок природы!

Гаврюшина. Леня, успокойся! Не надо употреблять такие выражения. Где твоя конфуцианская сдержанность?!

Гаврюшин. Где? Чтобы это объяснить, мне нужны и не такие выражения!

Гаврюшина. Прошу тебя: остынь! Макс, отчего сдохли кошки?

Максим. Они не сдохли, а умерли.

Гаврюшина. Хорошо, отчего они умерли?

Максим. От препарата «Анти-март».

Гаврюшина. Что за препарат?

Максим. Новейшая разработка. Нанотехнология. В инструкции написано: «радикально избавляет котов от либидо».

Гаврюшин. А у котов есть либидо?

Максим. Конечно, папа! Поэтому они в марте так страдают. Я и подумал: если хозяин любит своего пушистого друга – он заплатит любые деньги, чтобы обойтись без «чик-чик». Дал объявление – и клиенты просто валом повалили. А потом вдруг…

Артем. Где ты взял препарат?

Максим. На фирме «Котовасия».

Артем. Ты их нашел или они – тебя?

Максим. Они. Сказали, клинические испытания закончены, но бумаги оформляются долго, и на рынке «Анти-март» появится только в следующем году. Понимаете, это же эксклюзив!

Гаврюшин. От этого эксклюзива весь Интернет теперь взорвется: Максим Гаврюшин – живодер и враг всего прогрессивного кошачества! Охрана животных устроит пикеты возле «Чик-чика», а хозяева усопших подадут в суд. Вера, ты понимаешь, сколько они слупят с нашего дебила?

Гаврюшина. Какой ужас!

Артем. Макс, дай мне адрес этой «Котовасии». Мы их тряхнем!

Максим. Я туда ездил. Нет там никакой фирмы. И никогда не было.

Артем. Подстава. Плохо! Как же ты так повелся? Надо было проверить!

Максим. Они предложили хорошую скидку, если я возьму всю партию.

Артем. И ты взял?

Максим. Взял. Хотел стать монополистом на рынке. Так во всех учебниках по бизнесу написано.

Гаврюшин. Учиться бизнесу по книжкам – то же самое, что учиться любви по «Камасутре». Значит, денег нет?

Максим. Нет. Совсем нет.

Гаврюшина. Артем Михайлович, сделайте одолжение поговорите с Вахой Джохаровичем об отсрочке. Все-таки вы однополчане…

Артем. Поговорю. Думаю, к батарее Макса приковывать не будут. Только вы не поняли, мы не однополчане. Наоборот. Мы воевали друг с другом, а познакомились под Хасавюртом, когда пленных обменивали. Правда, тогда у него другое имя было. Но мужик он нормальный и не хочет, чтобы о нем лишнее узнали.

Гаврюшина. Спасибо!

Артем. Не за что. Но долги все равно надо возвращать. Это только отсрочка.

Входит Алена.

Алена (бросается на шею Артему). Артемон, а почему ты не сказал, что у тебя новая тачка?

Гаврюшин (подозрительно). Какая еще тачка?

Алена. Красный «Ягуар».

Артем. Это не мой. Мы с Верой Николаевной на такси приехали.

Алена. А чей же? В нашем доме ни у кого такого нет.

Максим. Наверное, у кого-нибудь гости…

Все невольно смотрят на Макса. Тот опускает голову.

Гаврюшин. А «Ягуар» ты, вошь череповецкая, зачем купил? Котов кастрированных по домам развозить? Убью!

Максим. Папа, это философия моего бизнеса! Ягуары тоже из семейства кошачьих…

Гаврюшин бросается на сына, тот выбегает из квартиры. Отец – за ним. Неловкая пауза.

Гаврюшина. Ну, мне надо к следующему занятию готовиться. Скоро придет ученик. А вы бы, дети, сходили куда-нибудь! (Уходит в спальню.)

Алена. Точно! Почему бы детям и не сходить куда-нибудь, а? Может, Артем Михайлович, изучим, как следует вести себя в подпольных казино Москвы?

Артем. У меня много работы.

Алена. И поэтому ты не звонишь? Раньше у тебя не было столько работы! А может, ты просто коллекционер? Поймал бабочку, приколол иголочкой к стенке. В старости будешь сидеть в кресле-качалке и вспоминать: вот эта, с белыми крылышками, попалась мне…

Артем. Я не по этой части.

Алена. Артем, ну, поедем к тебе! Ну что ты смотришь? Да, я проходила с мамой краткий курс девичьей гордости. Знаешь, чем воспитанная девушка отличается от невоспитанной?

Артем. Чем же?

Алена. Невоспитанной приходится вести себя так, чтобы думали, будто она воспитанная. А воспитанная может делать все, что захочет. Она же воспитанная, ей наплевать, если кто-то что-то подумает. Артем, ты не понимаешь? Я же тебя люблю!

Артем. Ты разве умеешь?

Алена. Я научусь! Я хочу, чтобы ты был моим последним мужчиной!

Артем. У меня не получится.

Алена (после долгого молчания). Значит, расфрендились?

Артем. Нет, почему же? Дружить мы будем, если хочешь…

Алена. Нашел другую… А мы к тебе так привыкли. Мама раз десять спрашивала, не делал ли ты мне предложение. Чтобы я ни в коем случае не отказывалась. Знаешь, раньше я всем отказывала. Ночь, проведенная вместе, не повод для замужества. Ночь можно провести с кем угодно, а жизнь – только с одним человеком. Я думала, этот человек – ты!

Артем. Ты ошибалась.

Алена. Жаль, я не залетела! Была бы теперь зеленая от токсикоза, а ты, как порядочный человек, женился бы на мне. Правда же?

Артем. Как порядочный человек, я бы обеспечил ребенка.

Алена. Значит, мы больше не увидимся?

Артем. Ну, почему же? Вера Николаевна хочет заняться со мной деловым английским. Я буду приходить к вам…

Алена. Нет, не будешь!

Артем. Почему?

Алена. Не получится! С дочерью – постельным английским, а с матерью – деловым! Тоже мне, молодой бог! Гермес старосибирский! Вылетишь отсюда в своих крылатых валенках! Ты меня не знаешь! Я сейчас заору, позову родителей и скажу, что ты со мной такое сделал… такое…

Артем. И что же такое я с тобой сделал, чего ты не знала?

Алена. А этого я не скажу. Буду рыдать, вопить, царапаться, и они вообразят самое жуткое. Так страшнее! Ну, едем к тебе?

Артем. Нет.

Алена. Подумай! Не будет делового английского. Ничего не будет!

Артем. Алена, ты сама не понимаешь, что говоришь!

Алена (спокойно). Значит, нет? Хорошо… (Истошно визжит.) Папа! Мама! А-а-а!

На крик прибегают Гаврюшины: мать – из спальни, отец – из прихожей. Китаец тоже появляется из-за ширмы.

Гаврюшина. Что случилось?

Гаврюшин. Артем, в чем дело?

Алена (торжественно). Он… Артем… Артем Михайлович… Сейчас… Он сделал… мне предложение…

Гаврюшин. Наконец-то! Поздравляю!

Гаврюшина (удивленно). Это правда?

Все смотрят на Артема. Каждый по-своему. Он молчит.

Алена (хихикая). Шутка! Обманула, а вы и поверили! Идиоты! Они поверили! Уроды! Уроды! Уроды! (Смех переходит в хохот.)

Родители бросаются на помощь. Китаец обмахивает лицо Алены большим веером.

Гаврюшина (Артему). Ну, что вы стоите? Несите воду! У нее истерика…

Второй акт

Картина первая

Та же гостиная. Но на полке остался единственный жертвенник. Рядом стоит Китаец и с тоской смотрит на последний сосуд. В окне видно, как старинная липа опустила на перила лоджии зеленые ветви. Лето. В кресле сидит Гаврюшин. Перед ним бутылка водки и рюмка. Раздается звонок в дверь. Гаврюшин не реагирует. Китаец бежит в прихожую, потом скрывается за ширмой. Входит Непочатый, он в деловом костюме.

Непочатый. Леня, у тебя дверь нараспашку!

Гаврюшин. Не исключено. Ходил за недостающим звеном и не запер.

Непочатый. За чем ты ходил?

Гаврюшин. За водкой. Рюмка водки иногда кажется мне недостающим звеном, без которого нельзя понять смысл жизни. Выпьешь – и поймешь. Выпиваешь…

Непочатый. И не понимаешь…

Гаврюшин. Верно! Думаешь: зато уж следующая – точно недостающее звено! (Наливает.) Выпьешь?

Непочатый. Нет, спасибо.

Гаврюшин. Зачем тогда пришел?

Непочатый. Ехал мимо. Позвонила секретарша: переговоры на полтора часа перенесли. Ну, думаю: зайду к тебе по-русски. Без предупреждения.

Гаврюшин. Если зашел по-русски – пей!

Непочатый. Говорю тебе: переговоры.

Гаврюшин. Ты кому рассказываешь – мне, карьерному дипломату? Переговоры без алкоголя, как большой спорт без допинга.

Непочатый. Ладно, только одну рюмку.

Гаврюшин наливает. Они чокаются, выпивают.

Гаврюшин. Рекомендую! Маринованный имбирь. Человечество лучшей закуски еще не придумало!

Непочатый. А соленые огурцы?

Гаврюшин. Вторично! Вот чем еще хорош алкоголь: избавляет от лишних дел. Ну, теперь понял – нужны тебе эти переговоры?

Непочатый. Нет, пока не понял.

Гаврюшин. Тогда еще по рюмке!

Выпивают снова.

Непочатый (смотрит на одинокий жертвенник). Ну что, расплатился Максим с долгами?

Гаврюшин (вздохнув). Расплатился. Ты не представляешь, почем теперь дохлые кошки! Да еще судья оказалась кошатницей, вкатила за моральный ущерб по полной программе. Семьям убитых милиционеров столько не выплачивают. Я сказал Максу: больше никаких котов!

Непочатый. И чем он теперь занимается?

Гаврюшин. Открыл ресторан «У Хеопса».

Непочатый. Почему у Хеопса?

Гаврюшин. Ну как же! Клинику он отделал в древнеегипетском стиле. Ну, и чтобы деньги не пропадали, там теперь восточная кухня. У входа живой верблюд пасется…

Непочатый. Неплохо придумано. И с рестораном, и с верблюдом.

Гаврюшин. Артем подсказал. Договорился с Мусаевым об отсрочке, даже купил у Макса «Ягуар», чтобы мой раздолбай кредит вернул. Толковый Артем парень. Жаль, у них с Аленой не сладилось…

Непочатый. Слишком толковый! Оборзел! Всюду лезет. С Мусаевым этим связался. Боюсь, у него головокружение от успехов…

Гаврюшин. Главное, чтобы головокрушения не было… Ну, что ты решил с переговорами?

Непочатый. Не пойду. К черту! Наливай!

Гаврюшин. Правильно!

Чокаются. Выпивают. Закусывают.

Непочатый (озирается). А-а-а… где?..

Гаврюшин. Где я беру маринованный имбирь?

Непочатый. М-м-м… Да!

Гаврюшин. В китайском магазинчике. Недалеко. Могу показать.

Непочатый. Спасибо! А-а-а…

Гаврюшин. Как здоровье Алены?

Непочатый. М-м-м… Да!

Гаврюшин. Лучше. Конечно, нервный срыв на почве неразделенной любви никому на пользу не идет, но теперь она, кажется, успокоилась. Мы ее подлечили, осенью снова в институт пойдет, замуж вроде бы собралась…

Непочатый. За кого?

Гаврюшин. За художника. Он у нас этюдник забыл. Пришел забирать… Ну и как-то сладилось. В этом возрасте шрамы на сердце заживают, как в детстве ссадины на коленках.

Непочатый. Давай за Аленку, чтобы счастлива была!

Гаврюшин. Давай!

Выпивают, закусывают, переводят дух.

Непочатый. А где?..

Гаврюшин. Вера Николаевна?

Непочатый. Да! Да! Да!

Гаврюшин. Работает. Она теперь редко бывает дома.

Непочатый. Много учеников?

Гаврюшин. Я бы не сказал. С Артемом много занимается. Теперь вот приучает его к консерватории. Шопен, Бетховен, Стравинский…

Непочатый. Под Шопена хорошо думается. Я под Шопена несколько схем ухода от налогов сообразил. Но вообще-то странно…

Гаврюшин. Что – странно?

Непочатый. Меня Вера Николаевна всего за три месяца окультурила. А с Будариным возится и возится.

Гаврюшин. Она всегда хотела сына. Вот и возится…

Непочатый. И чем же они теперь занимаются, кроме музыки?

Гаврюшин. Этикет давно кончился. Деловой английский тоже. Наверное, деловым французским. А может, любовью…

Непочатый. И ты так спокойно об этом говоришь?

Гаврюшин. Эдик, мудрые китайцы советуют: если берешь молодую жену, приготовь на ложе место для третьего.

(Китаец выглядывает из-за ширмы и часто кивает.)

Гаврюшин. Твоей-то Елене сколько?

Непочатый. Марине.

Гаврюшин. Прости, не уследил. В дочки годится или уже во внучки?

Непочатый. Не важно. Я покупаю все только самое свежее. И не волнуйся, она у меня под колпаком. Круглосуточно!

Гаврюшин. В каком смысле?

Непочатый. Как Штирлиц у папаши Мюллера. Нанял ветерана наружного наблюдения. Он еще Солженицына пас.

Гаврюшин. Дорого?

Непочатый. Недешево. Зато надежно.

Гаврюшин. Выброшенные деньги. Следить за своей женой, как за своим здоровьем – все равно не уследишь.

Непочатый. А ты бы все-таки последил, куда они ходят, что делают?

Гаврюшин. Мне некогда. Я китайцев перевожу. Хочешь, прочту?

Непочатый. Не хочу.

Гаврюшин. Тогда слушай! (Декламирует нараспев, стараясь подражать тонике китайского стиха).

Выпал снег молодой.

В небесах засияла луна.

И на белом пушистом снегу

Даже старая лошадь прекрасна![5]

Непочатый. Ты к чему это прочитал?

Гаврюшин. Ни к чему. Просто такие стихи.

Непочатый. Хочешь, мой ветеран и за твоей присмотрит? Безоткатно.

Гаврюшин. Зачем? Что нового я узнаю? Мне уже изменяла жена. Алевтина. Причем в особо крупных размерах. Сначала такое чувство, что обрушился мир, а потом… словно воспользовался чужой зубной щеткой. Но если тебе, Эдик, так хочется – пусть последит.

Непочатый. С чего ты взял, что мне хочется? Я только – ради тебя.

Гаврюшин. Эдик, кому ты врешь? Я дипломат, меня специально учили честно лгать и чуять чужую ложь. Первому я, увы, так и не научился, а вот вторым овладел неплохо. Отстань ты от Веры! Купи себе еще свежего мяса в стрингах и успокойся.

Непочатый. Леня! В чем дело? Я? Вера?! Ты сошел с ума!

Гаврюшин. У тебя есть квартира в Ницце?

Непочатый. Допустим…

Гаврюшин. Ты звал туда Веру, предлагал заняться непристойными вещами?

Непочатый. Ты о чем?

Гаврюшин. Я? Я – о плевании с балкона в Средиземное море!

Из-за ширмы выглядывает Китаец и хихикает.

Непочатый. Клевета! Откуда знаешь?

Гаврюшин. У меня тут живет китайский домовой. Где же он? (Вертит головой.) Вышел куда-то… Он все слышит и мне докладывает.

Непочатый. Леня, ты много пьешь и стал подозрительным. Надеюсь, твой домовой донес, что мне было отказано. В резкой форме.

Гаврюшин. И это правильно! Если бы я был Верой и выбирал, с кем мне изменить… я бы тоже выбрал Артема. Ты, Эдик, староват, с тобой можно изменить только Родине!

Непочатый. Леня, ты из позапрошлого века! Сегодня мужчина с каждым заработанным миллионом становится моложе на пять лет!

Гаврюшин. Значит, Абрамович еще не родился?

Непочатый. Значит, так…

Гаврюшин. Но главное не возраст. Ты нечистоплотен.

Непочатый. Я?! У меня в квартире сауна с джакузи, а на даче каскадный бассейн.

Гаврюшин. Да хоть Ниагарский водопад. Повторяю: ты нечистоплотен. В бизнесе. А Вера из хорошей семьи – и очень щепетильна.

Непочатый. В бизнесе по-другому нельзя.

Гаврюшин. М-да, в России богатство как дизентерия…

Непочатый. В каком смысле?

Гаврюшин. Болезнь грязных рук. Давай выпьем за то, чтобы в России бизнес стал прозрачным, как слеза налогового инспектора!

Непочатый. Давай!

Выпивают, закусывают.

Гаврюшин. Вот скажи мне, Эдик, только честно: если бы ты был Верой, с кем бы ты мне изменял, – с собой или с Артемом?

Непочатый. Что? Если бы я был Верой… Хм… Погоди, попробую представить себя Верой…

Из прихожей слышен звук открываемого замка.

Гаврюшин. Ладно, не тужься! Вот она – дверь отпирает. У нее и спросим.

Непочатый. Откуда ты знаешь, что отпирает она? Может, Алена…

Гаврюшин. Сразу видно, ни одной своей бабы ты толком не прочувствовал. Когда долго живешь с женщиной, знаешь про нее все: когда правду говорит, когда обманывает, когда вздыхает от счастья, когда от скуки, знаешь, как дверь отопрет, как войдет, как посмотрит и что скажет…

Непочатый. Ну и что она сейчас скажет?

Гаврюшин. Она спросит: «Леня, ты опять пьешь без закуски?»

Непочатый. А имбирь?

Гаврюшин. Это не закуска.

Появляется Гаврюшина. Она явно чем-то взволнована.

Гаврюшина. Здравствуйте, Эдуард Никитич! Давненько вы у нас не были…

Непочатый. А что мне к вам заходить-то? Вы теперь все больше по консерваториям…

Гаврюшина (резко). Это не ваше дело!

Гаврюшин (встревоженно). Вера, да что с тобой?

Гаврюшина (очнувшись). Все нормально… Извините! Просто голова болит. Погода меняется. Ты опять пьешь без закуски?

Гаврюшин (гордо глядя на собутыльника). А вот – имбирь.

Гаврюшина. Имбирь не закуска. Я вам сейчас что-нибудь приготовлю. (Хочет идти на кухню.)

Гаврюшин. Вера, погоди! Эдик хотел тебя спросить. Спрашивай!

Непочатый. Не хочу спрашивать.

Гаврюшин (грозно). Спрашивай! А то я сам спрошу!

Гаврюшина. Эдуард Никитич, вы бы уж спросили.

Непочатый. И спрошу! Вера Николаевна, можно мы пойдем куда-нибудь посидим? У нас очень интересный разговор.

Гаврюшина. Леониду Ивановичу надо не посидеть, а полежать.

Гаврюшин. Ты меня недооцениваешь. Но в одном права: древние были ближе к природе и пировали лежа. Но «куда-нибудь» я не хочу…

Непочатый. А куда ты хочешь?

Гаврюшин. К Хеопсу.

Непочатый. Я знаю места получше. Есть один загородный ресторан: сам ловишь стерлядь на удочку, а потом жаришь на мангале…

Гаврюшин. Нет, хочу к Хеопсу! Там верблюд. И могу я увидеть наконец на что ухлопал два жертвенника эпохи Троецарствия?!

Гаврюшина. Ладно уж, идите к Хеопсу! Это недалеко. Но под вашу, Эдуард Никитич, личную ответственность. Сами привезете Леонида Ивановича домой, живым или мертвым. Максу привет! Вам все понятно?

Непочатый. Нет.

Гаврюшина. Что непонятно?

Непочатый. Почему вы не моя жена?

Гаврюшина. Идите, идите, многоженец!

Гаврюшин (встает, шатается, опираясь на Непочатого). Эдик, ты пьян, за руль тебе нельзя. Вызывай верблюда!

Поддерживая друг друга, они покидают квартиру. Оставшись одна, Гаврюшина садится на диван, трет пальцами виски. Звонит мобильный телефон. Она его выключает. Потом долго дребезжит городской. Она выдергивает шнур из розетки. Затем кто-то терзает входной звонок. Она затыкает уши. Сидит, уставившись в одну точку. Смахивает с глаз слезинки, роется в сумочке, находит платок, удивленно достает из сумки красную коробочку, открывает, смотрит на кольцо, захлопывает и швыряет в сумочку. Ложится ничком на диване. Из-за ширмы появляется Китаец и бережно укрывает ее пледом. Вдруг шторы раздвигаются, и с лоджии в комнату бесшумно проникает Артем, одетый в джинсы и дорогую кожаную куртку. Через плечо сумка. Китаец скрывается за ширмой. Бударин подкрадывается и гладит Гаврюшину по волосам.

Гаврюшина (вскрикивает). Ты?! Как?

Артем. Сержант Бударин. Полковая разведка. Ваш третий этаж – пустяки. Я однажды в Чечне на сторожевую башню залез. Там снайпер сидел…

Гаврюшина. Убил?

Артем. Зачистил.

Гаврюшина. Зачистил… Как много зависит от слов…

Артем. Вера, что с тобой? У нас сегодня такой день!

Гаврюшина. Какой день?!

Артем. Не-за-бы-ва-е-мый! (Достает из сумки шампанское, обдирает фольгу с горлышка.)

Гаврюшина (с горечью). Хочешь отметить победу? Убери!

Артем (нехотя прячет бутылку в сумку). Вера, чем я тебя обидел? Почему ты не отвечаешь на звонки?

Гаврюшина. А ты не понимаешь?

Артем. Нет, не понимаю! Что плохого случилось? Нам было так хорошо! Ведь хорошо? Ты же не притворялась?

Гаврюшина. Нет, я не притворялась…

Артем. Тебе понравилась моя квартира?

Гаврюшина. Что?.. А ведь ты обещал: «Мы только посидим-поговорим».

Артем. Ты еще скажи, что никогда мужу не изменяла!

Гаврюшина. Не поверишь?

Артем. Не поверю. И в любовь с первого взгляда в очереди за Петровым-Водкиным я не верю. …

Гаврюшина. Это тебе Алена рассказала?

Артем. Какая разница!

Гаврюшина. Да, это была не любовь. Это была месть с первого взгляда.

Артем. Месть! Кому?

Гаврюшина. А кому мстят? Не знаешь? Тем, кого любят. И чем сильнее любят, тем страшнее мстят!

Артем. И кого же ты так сильно любила?

Гаврюшина. Такого же, как ты – мальчика с небом над головой. И он меня любил, кажется. Но женился не на мне, а на однокурснице со связями.

Артем. Он что – совсем козел?

Гаврюшина. Нет, он был очень умным, все рассчитал и составил хитрый план: мы продолжаем встречаться тайком, а как только его карьера становится необратимой, он разводится и возвращается ко мне! Ну не смешно?!

Артем. Нет, не козел – хорек!

Гаврюшина. …Я так долго смеялась над этим планом, что сошла с ума и, наверное, что-нибудь с собой сделала бы… Но я была начитанная девочка с фантазиями и ждала свадьбы, чтобы испортить ему этот день. На всю жизнь! И вдруг – Леонид Иванович. Несчастный. Забавный. Дипломат. Обещает: из загса – прямо за границу. А знаешь, что значило тогда слово «за-гра-ни-ца»? Не знаешь… Мой глупый карьерист ради этого и женился. Я поняла: вот она, настоящая месть! Мама отговаривала, умоляла! Но мне так хотелось отомстить! И я отомстила. Себе. На всю жизнь.

Артем. А он?

Гаврюшина. Не знаю. Мы с мужем уехали в Китай. Я его больше не видела. Потом, на вечере выпускников, кто-то сказал, что жена его бросила, он искал меня, сильно пил и умер от инфаркта в метро. Наверное, это очень больно, потому что он насквозь прокусил себе губу…

Артем. Ты его до сих пор любишь?

Гаврюшина. Артем, нельзя любить прошлое. Можно помнить. Я помню.

Артем. Я теперь тоже прошлое?

Гаврюшина. К сожалению, настоящее…

Артем. Почему «к сожалению»?

Гаврюшина. Не понимаешь? Что мне теперь делать? Раз в неделю тайком прибегать к тебе – «посидеть-поговорить»?

Артем. Каждый день!

Гаврюшина. А потом попасться, как блудливая домохозяйка? Нет, так я не хочу, а изменить свою жизнь не могу. И помолодеть не могу…

Артем. Тебе не надо молодеть. Я люблю тебя такой, какая ты есть…

Гаврюшина. Спасибо не сказал, что будешь любить меня такой, какой я стану через десять лет. Не поверила бы!

Артем. Мы уедем!

Гаврюшина. Когда люди не знают, что делать, они обычно так и говорят: мы уедем. Куда?

Артем. Не важно. Куда захотим! У меня есть деньги.

Гаврюшина. Откуда?

Артем. Непочатый был мне должен.

Гаврюшина. Непочатый?! Тебе? Странно. Раньше все были должны ему.

Артем. А теперь по-другому…

Гаврюшина. Напрасно ты подложил мне это кольцо. Если я сказала не возьму, значит, не возьму. А тебе когда-нибудь пригодится… (Насильно вкладывает ему в руку коробочку с кольцом.)

Артем. Уедем, Вера! Денег хватит. Мы будем жить как боги!

Гаврюшина. А ты знаешь, мальчик, как жили боги? Ты внимательно читал эту свою книжку? Боги! Они ради власти и похоти убивали, лгали, обманывали, предавали, оскопляли друг друга, как Макс этих бедных котов. Они крали друг у друга коров, жен, наложниц… А несчастные женщины, которые на свою беду приглянулись блудливым небожителям, гибли или превращались в паучих, в змей, в камни… Иногда всего за одну ночь страсти!

Артем. Но ты же любишь меня, Вера!

Гаврюшина. И что теперь?

Артем. Но ведь любовь главнее всего!

Гаврюшина. Кто сказал тебе эту чушь? Главней чего? Жизни? Чьей? Твоей, моей или жизни близких людей? Ты как себе все это представляешь? Мы тайком удерем и дадим телеграмму: «Привет с Лазурного берега? До моря можно с балкона доплюнуть…»

Артем. С какого балкона?

Гаврюшина. Не важно. Ты понимаешь, что будет с Аленой, с Леонидом Ивановичем?

Артем. А что будет с нами, тебе не интересно?

Гаврюшина. Ничего с нами не будет. Остынем. Сначала ты. Потом и я.

Артем. Не решай за меня! Я не остыну. Почему ты не хочешь это понять?

Гаврюшина. Потому что Алена тебя до сих пор любит. Не заметил?

Артем. У нее художник…

Гаврюшин. Ты так ничего и не понял, хитроумный Гермес! Кому-то для мести нужен брошенный дипломат, а кому-то хватает уличного художника. Если она про нас догадается, не знаю, что будет… Я останусь без дочери.

Артем. Никто не узнает. Мы будем осторожны…

Гаврюшина. Осторожны? Как сегодня? Не смеши! Боже, что я наделала! Господи, почему ну, почему так поздно, почему так не по-людски?!

Артем. Неужели нет выхода?

Гаврюшина. Есть. Это наше последнее занятие. Ты оказался способным учеником, чересчур способным. Познал все, что хотел. Мне больше нечего тебе дать. Ты очень вежливо попрощаешься с моей семьей и больше никогда здесь не появишься. Это единственный выход.

Артем. Ты сдержала обещание.

Гаврюшина. Какое?

Артем. Что последнее занятие будет стоить мне дорого.

Гаврюшина. Уходи, Артем, пожалуйста!

Артем (улыбаясь). «Я к вам больше никогда не приду»?

Гаврюшина. Не смешно! Скоро вернется Алена.

Артем. Вера, зачем ты себя обманываешь? Ты же теперь не сможешь как ни в чем не бывало жить со своим вечно пьяным Леонидом Ивановичем. Ты не сможешь без настоящего мужчины, без меня не сможешь! Ты же сама мне шептала…

Она с размаху бьет его по щеке.

Артем. (Опешив). Спасибо, не ожидал…

Гаврюшина. Вон отсюда! Настоящие мужчины так себя не ведут!

Артем. Именно так они себя и ведут!

Хватает ее, бросает на диван. В прихожей раздается грохот. Любовники вскакивают, приводят себя в порядок. Входят, поддерживая друг друга, Непочатый и Гаврюшин.

Непочатый. Видишь! Что я тебе говорил?

Гаврюшин. А что ты мне говорил?

Непочатый. Забыл?

Гаврюшин. Вспомнил! (Артему и жене.) Чем это вы тут занимаетесь? Практическое занятие по адюльтеру?

Гаврюшина. Леонид Иванович, ты совсем пьян. Иди ложись!

Гаврюшин. Когда лежишь – еще обиднее.

Поддерживаемый Китайцем, выскочившим из-за ширмы, он медленно уходит в спальню.

Непочатый. Артем, нельзя брать чужое, даже если оно… хорошо лежит!

Артем. Вы о чем, Эдуард Никитич? Я беру только своё.

Непочатый. Ой ли?! Артем, с огнем играешь! Я тебя любил, как сына…

Гаврюшина. Я думала, вы только деньги любите…

Непочатый. Да, я люблю деньги. Деньги не изменят, как жена. Не предадут, как друг. Не обворуют, как подлый партнер. Не бросят в старости, как неблагодарные дети. Что такое деньги? Это твои ум, труд, упорство, превращенные в волшебные цифры, исполняющие все желания. Безоткатно!

Гаврюшина. Да вы поэт! Но хочу вас огорчить: не все желания!

Непочатый. Вы хоть и наркотическая женщина, но лучше помолчите!

Артем. Почему вы так разговариваете с Верой Николаевной?

Непочатый. Как хочу, так и разговариваю. Не твое дело, сопляк! Ты ей не муж.

Артем. Согласно деловому этикету, Эдуард Никитич, к младшим партнерам следует обращаться с подчеркнутый вежливостью…

Непочатый. Окультурила на мою голову! Мальчишка, ты еще не знаешь, что я с тобой могу сделать!

Артем. Эдуард Никитич, когда угрожаете, надо улыбаться. Так страшнее! Ведь улыбка – это звериный оскал. Правда, Вера Николаевна?

Непочатый. Ах, ты сволочь! Обокрал, да еще издевается! (Бросается на него, хватает за грудки.)

Артем умелым движением выворачиваем ему руку, втыкая лицом в диван.

Гаврюшина. Вы все с ума сошли! Прекратите!

На шум из спальни, опираясь на Китайца, появляется Гаврюшин.

Гаврюшин. Ага! Стреляться! Немедленно! Через платок!

Из передней входит Алена с цветами и небольшой картиной, упакованной в бумагу. Увидев ее, Артем отпускает Непочатого. Тот тяжело дышит.

Алена. Что происходит? Мама, это новая методика деловых переговоров?

Гаврюшина. Алена, заткнись!

Гаврюшин. Делят годовую прибыль, дочка. Дикий капитализм.

Алена. Жесть! Артем Михайлович, а что это там за верблюд плюет на ваш «Ягуар»?

Китаец бежит в лоджию смотрит вниз и возвращается, удивленно кивая.

Артем. Верблюд? Не знаю…

Гаврюшин. Это наш верблюд! Макс дал нам до дому доехать.

Непочатый (хрипло). Врешь! Ты без спроса взял, верблюдокрад!

Гаврюшин. Взял. Имею право! Из-за этого двугорбого губошлепа я продал жертвенники эпохи Троецарствия, а он, сволочь, не знает правил дорожного движения. Прет на красный свет…

Алена. Как же вы доехали?

Гаврюшин. Пришлось дворами пробираться. Верблюд может заменить автомобиль, но только страшно воняет. (Кивает на картину.) Что это у тебя?

Алена. Мой портрет.

Гаврюшин. Жених нарисовал? Покажи!

Алена распаковывает портрет.

Гаврюшин. Ну-ка, ну-ка!

Все смотрят на картину – нелепо авангардную. Китаец качает головой.

Артем. Повеситься на два месяца!

Гаврюшин. Разве это ты, дочка?

Непочатый. У девушек не бывает так много глаз…

Гаврюшина. Это авангард, наверное…

Алена. Вы ничего не понимаете! Авангард – прошлый век. Это актуальное искусство!

Артем. По-моему, даже слишком актуальное…

Алена. Ой, Артем Михайлович, вы теперь даже в живописи разбираетесь! Знаете уже, кто такой Петров-Водкин? Мама, ты прошла с ним краткий курс истории искусства? Когда же успели?..

Непочатый. Долго ли, умеючи!

Гаврюшина. Эдуард Никитич, в чем дело? Подите вон!

Непочатый. Вера Николаевна, вы хоть и наркотическая женщина, но еще пожалеете! Леня, берешь моего ветерана?

Гаврюшин. Зачем? Как говорят в Поднебесной, любовь женщины – это рябь на воде.

Китаец скорбно подтверждает сказанное.

Алена. Какая рябь? Какой ветеран? Папа, я ничего не понимаю!

Гаврюшин. А тут и понимать нечего. Запомни и передай своим детям: художник, изображая любимую, обязан быть реалистом! В противном случае он просто не умеет рисовать, и его надо гнать из искусства поганой метлой!

Алена. Папа, а как же Пикассо и Кандинский?

Гаврюшин. Пикассо надо гнать первым!

Непочатый. Кандинского вторым.

Артем. А твоего жениха третьим!

Алена. Прошу не лезть копытами в мою личную жизнь!

Гаврюшина. Так! Хватит! Всем спокойной ночи!

Гаврюшин. До завтра, Артем! Пивка прихвати, ладно? Для ремонтно-восстановительных работ…

Артем. Не получится.

Гаврюшин. Почему?

Артем. Я больше к вам никогда не приду!

Алена. Какая жалость! А ко мне на свадьбу?

Артем. Нет.

Алена. Почему?

Артем. Сегодня у нас с Верой Николаевной было последнее занятие.

Непочатый. А вот это правильно!

Гаврюшина. Артема Михайловича больше учить нечему. Он готов к покорению олимпов.

Гаврюшин. Последнее занятие – это повод. Где недостающее звено?

Гаврюшина (строго). В доме спиртного нет!

Артем. Есть. (Достает из сумки бутылку шампанского.)

Алена. Какая предусмотрительность!

Артем. Хотел отметить… последнее занятие.

Гаврюшина. Хватит!

Гаврюшин. В самом деле, хватит слов. Открывай!

Бударин открывает шампанское, разливает по бокалам, поданным Аленой. Китаец тоже подставляет чашечку, но ему не наливают, и он обиженно уходит за ширму.

Артем. Ваше здоровье, Вера Николаевна!

Гаврюшина. Вы неправильно держите бокал, Артем Михайлович!

Артем. Значит, вы еще не всему меня научили!

Гаврюшин. И не научит!

Непочатый. Почему?

Гаврюшин (осушив бокал). Потому что женщина – это биологический вид, еще не известный науке… (Накреняется.)

Непочатый, Гаврюшина уводят его в спальню. Оставшись одни, Артем и Алена некоторое время молчат.

Артем. Цветы он подарил?

Алена. Он.

Артем. А портрет и вправду хреновый. Извини…

Алена. Знаю.

Артем. Когда свадьба?

Алена. Еще не решили. Он готовит выставку на «Винзаводе». Потом…

Алена. А ты помнишь, какие цветы я тебе дарил?

Алена. Они мне не нравились.

Артем. Почему?

Алена. Не помещались в лифте. Купеческий размах…

Артем. Теперь я знаю: букет должен быть небольшой. И каждый цветок что-то означает. Ландыш – невинность, маргаритка – скромность, фиалка – скрытность, алая роза – страсть, желтая – измена, барбарис – обида…

Алена. Барбарис – обида? Не знала… Мама с тобой хорошо поработала! Ты действительно к нам больше не придешь?

Артем. Никогда.

Алена. Жаль.

Артем. Почему?

Алена. Ты смешной. Был. Прощай!

Артем. Можно я тебя поцелую?

Алена. Зачем?

Артем. На прощание.

Алена. Раньше ты не спрашивал.

Артем. Я был не окультурен. Можно?

Алена. Попробуй…

Он целует. Она роняет цветы и обнимает его за шею, но вдруг вырывается и отскакивает в сторону.

Алена… Зачем, зачем тебе это?

Артем. Я без тебя не могу!

Алена. Врешь!

Артем. Честно!

Алена. Но ты же меня бросил! Меня!

Артем (обнимает ее). Я сам не знаю, что со мной было! Знаешь, Москва – это как болезнь! Но я выздоровел. Это – тебе… (Протягивает ей коробочку с кольцом.)

Алена (недоверчиво берет, открывает, рассматривает, надевает на палец, любуется). Красивое кольцо. Неужели ты делаешь мне предложение?

Артем. Да!

Алена. Жаль…

Артем. Почему – жаль?

Алена. Потому что поздно. (Пытается снять кольцо с пальца, но у нее не получается.)

Артем. Я никогда не опаздываю!

Алена. Ах, я и забыла: у тебя сандалии с крылышками.

Артем. Выйдешь за меня?

Алена. Нет.

Артем. Я так и думал! (Кричит.) Вера Николаевна! Леонид Иванович! Все сюда! Скорее!

Непочатый и Гаврюшина возвращаются, ведя пьяного дипломата. Китаец тоже появляется из-за ширмы.

Гаврюшина (холодно). В чем дело? Вы еще не ушли?

Артем. И не уйду! Теперь я всегда буду с вами.

Гаврюшина (замечая кольцо на пальце дочери). П-почему?

Артем. Потому что Алена Леонидовна согласилась стать моей женой.

Все смотрят на Алену.

Гаврюшина. Это правда?

Алена (не сразу). Да, мама!

Гаврюшина. А как же твой художник?

Алена. Он не умеет рисовать. Правда, красивое кольцо? Это мне Артем подарил.

Непочатый (рассматривает камень на кольце). Так можно сорить только чужими деньгами.

Гаврюшин. Артем – реалист! За это надлежит выпить!

Гаврюшина. Шампанское кончилось. Больше ничего нет.

Гаврюшин. Столько лет живешь с пьющим мужем и не знаешь, что мы, алкоголики, всегда делаем запасы, как белочки – на зиму.

Гаврюшина. И где у тебя дупло, белочка?

Гаврюшин. Никогда не догадаешься!

Делает знак, и Китаец, достав из жертвенника бутылку водки, почтительно подает ему.

Непочатый. Как можно! После шампанского водку!

Гаврюшин. Мне можно. Я эклектик.

Картина вторая

Та же гостиная. За окном видна желтеющая липа. За столиком сидят Гаврюшин и Китаец. Они пьют из маленьких чайных чашечек.

Китаец. Сиятельный господин, прошу, не продавай последний жертвенник! Не хочу покидать твою семью. Я привык к вам, как месяц к шуршанию ночного тростника.

Гаврюшин. Не волнуйся, мой благородный друг! Без тебя и я как утреннее озеро без тумана. Не продам. В деньгах мы теперь не нуждаемся. Алена вышла за богатого и достойного мужа. Знаешь, где играли свадьбу?

Китаец. В кипарисовом павильоне?

Гаврюшин. Подымай выше – в «Метрополе»! (Мечтательно.) Какая была закуска! Ты видел когда-нибудь осетра размером с торпеду?

Китаец. Никогда!

Гаврюшин. Но люди, знаешь, стали меньше пить. На столах осталось столько водки, что я плакал, когда уходил…

Китаец. Рисом посыпали новобрачных?

Гаврюшин. У нас принято пшеном.

Китаец. Рисом надежнее. Говорят, ты произнес речь, достойную древних мудрецов!

Гаврюшин. Ну, это, конечно, преувеличение, однако несколько занятных мыслей мне действительно пришло в голову…

Китаец. Сиятельный господин, я сгораю от любопытства, как свеча юноши, который за полночь читает «Проделки праздного дракона»!

Гаврюшин. Я уж и позабыл, что говорил тогда. Погоди! Ну, вот хотя бы такая мыслишка: «Счастливый брак – это сложение судеб, несчастный брак – вычитание».

Китаец. О, мой мудрый господин, я должен это записать для потомков!

Китаец разворачивает свиток, отвинчивает крышку тушницы, достает кисточку и чертит иероглифы. Гаврюшин любуется его искусством.

Гаврюшин. Ты отменный каллиграф!

Китаец. Меня учил великий Гао Фэ! А еще? Что ты еще сказал, мудрый господин?

Гаврюшин. Еще? Ну вот, хотя бы… «Женщина намного лучше того, что ты о ней думаешь, но гораздо хуже того, что ты о ней не думаешь»…

Китаец несколько мгновений смотрит на Гаврюшина, тщетно пытаясь понять смысл сказанного, потом записывает.

Китаец. Глубоко, как горное озеро!

Входит Гаврюшина.

Гаврюшина. Опять пьешь?

Китаец убегает за ширму.

Гаврюшин. Я пью чай.

Гаврюшина. Чай?

Гаврюшина. Чай? (Подносит чашку к носу, морщится.) Леня, доктор сказал, твоей печенью можно пугать студентов!

Гаврюшин. Вера, не волнуйся, медицина развивается так стремительно, что скоро люди будут умирать практически здоровыми. А что там молодожены?

Гаврюшина. Собираются в свадебное путешествие. Обещали заехать – проститься. Леня, приди в себя! После того, что ты отчудил на свадьбе, пусть хоть перед отъездом они увидят тебя в человеческом состоянии!

Гаврюшин. Я действительно наговорил лишнего?

Гаврюшина. Неужели не помнишь?

Гаврюшин. Конечно, помню! Пятнами…

Гаврюшина. А как ты утверждал, что моногамия – это подвиг без награды, помнишь?

Гаврюшин. Я? На свадьбе? О боже! Пойду прилягу… (Удаляется в спальню.)

Гаврюшина (неуверенно подходит к телефону, колеблется, снимает трубку и не решается набрать номер; наконец набирает; в трубку). Алло, Марк Захарович? Добрый день… Это Гаврюшина. Узнали?.. Нет-нет, с Аленой все в порядке. Вышла замуж. Представьте себе… На этот раз помощь нужна мне… Восемь недель… Да, понимаю, что это большая радость. Особенно в моем возрасте… Я все обдумала… Спасибо, буду ждать вашего звонка! (Кладет трубку, ходит по комнате.)

Раздается звонок в прихожей. Она открывает. Вваливаются Алевтина Мак-Кенди в трауре и понурый Макс.

Мак-Кенди. Зашла попрощаться! Где этот штопаный Цицерон?

Гаврюшина. Болеет.

Мак-Кенди. Еще бы! Все выпили – на то и свадьба. Я тоже утром не могла вспомнить, с кем уехала…

Максим. Со мной.

Мак-Кенди. С тобой? Значит, старею. Но Ленька отчердачил! Во-первых, так долго не говорят. Люди раз пять хряпнули, пока он тост приканчивал. А что городил? (Передразнивая.) «Господь очень смеялся, когда придумывал способ размножения для людей!» Нет, я согласна: чем меньше любишь мужика, тем глупее выглядит то, что вытворяешь с ним в постели. Но зачем на свадьбе-то? Перед первой брачной ночью? Алена еще не беременна?

Гаврюшина (вздрогнув). Нет, кажется…

Мак-Кенди. Странно. Раньше девушки выходили замуж невинными. Иногда. А теперь чаще всего – беременными.

Гаврюшина. Она мне ничего не говорила.

Мак-Кенди. Не важно. Был бы муж – ребенок напихается. А ты, обормот, когда женишься? До пенсии гулять собираешься, пока стручок не отсохнет?

Максим. Мама…

Мак-Кенди. Что-о-о?

Максим. Прости, Тина, но я еще не встретил женщину, удовлетворяющую моим требованиям.

Мак-Кенди. Ты сначала сам удовлетвори хоть одно требование женщины, лузер! Да, Верочка, все забываю спросить: идет мне траур?

Гаврюшина. Стройнит.

Мак-Кенди. И бодрит!

Гаврюшина. Что я такое говорю! Прими еще раз мои соболезнования!

Мак-Кенди. Да ладно! В идеале женщина так и должна жить: замужество – траур – замужество – траур… Белое – черное – белое – черное…

Гаврюшина. Алевтина, извини, на свадьбе не удалось поговорить. Как же это случилось? Так неожиданно…

Мак-Кенди. В восемьдесят два смерть – долгожданная неожиданность. К тому же, идиот Мак-Кенди все свои деньги держал в офшоре. Открыл утром газету, прочитал заголовок «Финансовый апокалипсис в офшорах», схватился за сердце, пискнул: «О, my God!» – и помер. Был бы русским, гаркнул от души: «Распротак вашу мать-перемать!» Глядишь, выжил бы…

Гаврюшина. Мне очень жаль, Алевтина! Очень…

Мак-Кенди. А уж мне-то как жаль! Замок и все имущество оказались под залогом. Теперь-то я понимаю, почему он жался с дровами. В общем, на Британщине у меня ничего не осталось, кроме дурной репутации.

Гаврюшина. И что ты собираешься делать?

Мак-Кенди. Хотела пожить в Москве на иждивении богатого сыночка. Ну, что молчишь, растяпа? Рассказывай!

Максим. А что говорить?

Мак-Кенди. Правду!

Максим. Я не хотел… То есть наоборот, я хотел… заработать…

Мак-Кенди. Перевожу с балбесского на русский. Этот недоумок получил договор на кормление делегатов Всероссийского съезда фермеров. Ему даже аванс перечислили…

Гаврюшина. И что в этом плохого?

Мак-Кенди. Ничего, если б делегаты не подхватили «У Хеопса» синегнойную палочку.

Гаврюшина. Что подхватили?

Мак-Кенди. Как тебе объяснить? Зараза такая, от нее в животе клокочет реактивный двигатель, и весь организм вылетает через прямую кишку…

Гаврюшина. Кошмар!

Максим. Это конкуренты подсыпали! В соседнем доме ресторан «Привал бедуина», кухня там жуткая, их клиентура перешла ко мне, вот они и…

Мак-Кенди. Может, и так, но санэпидемстанция сказала: из-за верблюда. Его, оказывается, надо регулярно мыть.

Максим. Где его мыть, где? В ванной, что ли?

Гаврюшина. В ванной нельзя мыть даже байкера. А если на автомойке?

Максим. На автомойке? В самом деле… Как же я не догадался?!

Мак-Кенди (дает ему подзатыльник). Чучело! С санэпидемстанцией мы договорились. Недорого. А вот с прокуратурой никак. Даже странно, что в государственной организации работают такие жадные люди!

Гаврюшина. А при чем тут прокуратура?

Мак-Кенди. Как при чем? Не мне, подданной Ее Величества, рассказывать тебе, Вера, как мало в России фермеров. Наперечет. Почти все приехали на съезд и вдруг поголовно, точнее, покишечно подхватили синегнойную палочку. Это что? Ясно, диверсия. Как они там, в своем протоколе написали?

Максим (тоскуя). «…нанесен злонамеренный урон продовольственной безопасности Российской Федерации…»

Мак-Кенди. Вот, слышала – злонамеренный! Взяли с ребенка подписку о невыезде. Если не расплатимся в течение недели – посадят.

Гаврюшина. А много запросили?

Мак-Кенди. Ужас! Опять приходится рассчитывать только на себя. Снова надо замуж идти. Но теперь я твердо решила – только за русского. Русские добрее и не едят по утрам овсянку.

Гаврюшина. Ну что ж, в Москве много богатых женихов.

Мак-Кенди. Вера, окстись! Кто же это в Москве ищет русского мужа?

Гаврюшина. А где же?

Мак-Кенди. Ну, я не знаю, в Баден-Бадене, в Монте-Карло, в Ницце, в Коста-Брава. Махну в Испанию! Намерзлась я в этой голоногой Шотландии.

Гаврюшина. А почему не в Москве?

Мак-Кенди. По кочану! Я тебе не говорила, как Гаврюшина охомутала?

Гаврюшина. Нет.

Мак-Кенди. И он не рассказывал?

Гаврюшина. Никогда. Леня про тебя вообще редко вспоминал.

Мак-Кенди. Странно! Про мою жизнь эпос надо складывать. Я ведь сама-то из Гладких Выселок…

Максим. Тина, это где?

Мак-Кенди. Корни свои, сынок, знать надо! Как из Гуся Железного выедешь, сразу направо. В общем, после десятого класса я в институт поехала поступать. В Рязань. Провалилась, конечно. Деревня! У нас все предметы директор школы преподавал, кроме физкультуры. Без ноги был. Фронтовик. Ну, вернулась к себе на выселки – коров доить.

Максим (потрясенно). Мама, ты?!

Мак-Кенди. Я, сынок, я… Затемно вставала. Петухов будила. Придешь ни свет ни заря в хлев, сядешь на табурет, подставишь под вымя ведро, смажешь соски вазелином и – цык, цык, цык… (Показывает.) Потом – идешь огород полоть. Вдруг к нам из Москвы студенты приезжают, из Института международных отношений, новый коровник строить. Мы доим. Они раствор таскают, кирпич кладут. Никто никого не замечает. Каждый своим делом занят. Потом объявляют: в воскресенье в клубе танцы! Ну, одолжила я у подруги финские джинсы. А югославский батник – вот с таким вырезом – у меня был: в Рязани, в вокзальном туалете у спекулянтки купила. Накрутила волосы, высушила голову в печи…

Максим. Почему в печи?

Мак-Кенди. Не было у нас, милый, в деревне фенов. Не было. Нарисовала польской косметикой глаза, вылила на себя пузырек духов «Быть может», чтобы коровий дух перешибить, и пошла в клуб. Гаврюшин-то на меня сразу стойку сделал! Я ведь ух какая была: кровь с молоком, грудью стену пробить можно, а задом… Ты, сынок, вот что, иди уже к папе, начинай рассказывать про синегнойную палочку!

Максим. Может, вместе?

Мак-Кенди. Я скоро подтянусь. И возьми с собой… (нюхает чашку с «чаем») чайник. Про это без наркоза нельзя!

Максим уходит с чайником и чашкой.

Гаврюшина. И что потом?

Мак-Кенди. Повела я его наши края осматривать. Луна. Стога. Духмянь. Соловьи верещат, что резаные. Разгорячились. Молодые. Кровь гудит, как высоковольтные провода. Остудились в пруду. Я без купальника. Вроде дома забыла… А через три месяца приехала в Москву со справкой из женской консультации. Мол, ребенку нужен отец. Он: тыр-пыр, восемь дыр… А куда денешься? При советской власти с этим строго было: или в загс, или в партком. А какой партком, если он будущий боец невидимого фронта? Ясен хрен: в загс! Поженились. Поначалу ничего – слежались. Добрый Ленька мужик, безвредный, хоть и не стахановец в смысле отбойного молотка. Ну ты сама знаешь. Зря я его, конечно, бросила! Синдром советской бабы: на импорт потянуло. А что такое импорт? Одна упаковка… К чему я тебе это говорю? Забыла…

Гаврюшина. Не знаю, просто рассказываешь.

Мак-Кенди. Нет, не просто. Ты для головы что-нибудь пьешь?

Гаврюшина. Нет, не пью.

Мак-Кенди. Надо пить. Ага, вспомнила! Наши русские олигархи здесь в Москве вроде как коровник строят, а мы, интересные женщины, вроде как буренок доим. Они нас не замечают. А вот в Марбелье или в Ницце у них глазенки сразу открываются, как в сельском клубе на танцах. Там их брать и надо, тепленькими! Одно плохо: нельзя выглядеть бедной. Большие деньги ловят на маленькие, как щуку на живца. Самая дорогая бадья, наверное, осталась?

Кивает на последний жертвенник. Из-за ширмы вылетает Китаец и закрывает сосуд своим телом.

Гаврюшина. Очень! Эрмитажная вещь.

Мак-Кенди. Ну и что? В конце концов, сын дороже!

Гаврюшина. Алевтина, давно хотела тебя спросить: Максим – точно сын Леонида Ивановича? Или к вам после стройотряда еще кто-нибудь на картошку приезжал?

Мак-Кенди (молчит, потом подходит к ней вплотную). Точно! Во-первых, такой же бестолковый. А во-вторых, Верочка, я хоть из Гладких Выселок, но крепко знаю, с чем можно баловаться, а с чем нельзя!

Гаврюшина. Ты это к чему?

Мак-Кенди. Не поняла?

Гаврюшина. Нет. Не поняла.

Мак-Кенди. Ты, Веронька, лучше на зятя вообще не смотри! От твоего равнодушного взгляда скоро лампочки начнут взрываться! Молодые-то надолго уезжают?

Гаврюшина (растерянно). На две недели…

Мак-Кенди. Куда едут?

Гаврюшина. По Европе…

Мак-Кенди. На красном «Ягуаре»?

Гаврюшина. Да, на красном «Ягуаре».

Мак-Кенди. Шикарно! А вернутся – где жить собираются? С вами?

Гаврюшина. Нет, у Артема Михайловича квартира.

Мак-Кенди. Правильно: двум курицам на одном насесте нельзя. Хорошая квартира-то?

Гаврюшина. Хорошая… Кажется… Не знаю…

Мак-Кенди внимательно смотрит на нее, потом пытается снять с полки жертвенник. Но Китаец не отдает.

Мак-Кенди. Прилип, что ли?

Дергает жертвенник с такой силой, что Китаец падает. Взяв сосуд, она уходит в спальню. Гаврюшина без сил опускается на стул. Звонок в дверь. Она, пошатываясь, идет открывать. Входит Непочатый. Китаец, потирая ушибленное место, уходит за ширму.

Непочатый. Здравствуйте, Вера Николаевна! Какая-то вы бледная! Не заболели?

Гаврюшина. Немного. Проходите!

Непочатый. Вы одна?

Гаврюшина. Нет. Но они там, у Леонида Ивановича. У вас ко мне что-то срочное? Надеюсь, вы явились не в Ниццу меня звать?

Непочатый. И не надейтесь! Кстати, как там наш златоуст в отставке? Ну, отчудил, ну, порадовал! «Лучше холодная жена в постели, чем холодный ужин на столе!»

Гаврюшина. Вы пришли восхищаться его свадебным спичем? Он был пьян. Давайте в другой раз. У меня болит голова…

Непочатый. Еще бы! И головная боль у нас с вами общая: Бударин! Что будем делать?

Гаврюшина. Вы о чем?

Непочатый. Ну, не о любви же! О моих деньгах, которые он увел через банк «Эльбрус». Вера Николаевна, зря он связался с Вахой. Это опасный человек…

Гаврюшина. Опаснее вас?

Непочатый. Сравнили! Артему трудно будет вынуть мои деньги из его банка.

Гаврюшина. Артем не мог взять чужое.

Непочатый. Видимо, решил, это его деньги. Бывает. Поговорите с ним!

Гаврюшина. Говорите с ним сами.

Непочатый. Говорил. Смеется. Кем он себя вообразил? Суперменом, что ли? У него даже в кабинете стоит этот уродец с крылышками. Знаете, скольких суперменов я опустил на землю? Могу уничтожить его хоть сейчас! Но мне не нужна война. Пусть отдаст! Вас он послушает.

Гаврюшина. Почему вы обращаетесь ко мне, а не в милицию?

Непочатый. Какая милиция? У вас точно сегодня с головой нехорошо. Деньги, которые он взял, их как бы и нет, но они все мои. Безоткатно!

Гаврюшина. Ничего не понимаю.

Непочатый. И не поймете! Для этого надо знать передовую экономическую мысль!

Гаврюшина. Неужели? А может быть, достаточно Уголовного кодекса?

Непочатый. Хватит! Не до шуточек. Скажите ему, чтобы вернул!

Гаврюшина. Почему я?

Непочатый. Потому у него головокрушение. Из-за вас!

Гаврюшина. Из-за меня? Что за чушь!

Непочатый. Она еще делает вид, что не понимает! Закрутила парню башку!

Гаврюшина. Что-о-о? Вы забываетесь! Видимо, я вас плохо учила…

Непочатый. Да ладно глазами-то сверкать! Отлично учила. Но весь этот твой этикет хорош, пока все тип-топ. А когда у меня увели два миллиона зелени, к черту цирлих-манирлих! Скажи ему, влюбленная курица: пусть вернет по-хорошему!

Гаврюшина. Вон! И больше никогда…

Непочатый. Уйду, уйду. Но сначала покажу одну вещицу. (Достает из кармана маленький фотоаппарат.) Вот ведь, как пудреница, а снимает, что твой «Никон»! Дорогая вещица. Дарю!

Гаврюшина. Мне от вас ничего не надо! Наши отношения закончились.

Непочатый. Они только начинаются. Дарю со всем содержимым.

Гаврюшина. С каким еще содержимым?

Непочатый. Вот сейчас и посмотрим!

Он нажимает кнопки и показывает ей экранчик. Заинтригованный Китаец выскальзывает из-за ширмы и заглядывает через плечо Непочатого.

Гаврюшина. Думаю там ничего интересного.

Непочатый. Сейчас посмотрим. Ой, и где же это мы? Это мы в ресторане. Сладкая парочка. А это? В парке целуемся. А это? Нет, это детям до восемнадцати нельзя! (Китаец, закрыв лицо ладонями, убегает за ширму.) Не думал, что вы такая затейница! Смотрите, там еще есть, там много всего!

Гаврюшина (растерянно смотрит на экран). Зачем?

Непочатый. Из любопытства. Да и ваш муж меня попросил.

Гаврюшина. Лжете!

Непочатый. Ей-богу! Правда, мой человек начал вас снимать еще до того, как он попросил. Я всегда работаю на опережение. Безоткатно!

Гаврюшина. Леонид Иванович видел?

Непочатый. Ему-то зачем показывать? Он философ. Посмотрит и скажет: «Измена – это профилактика брака». А вот Алена – совсем другое дело!

Гаврюшина. Какой же вы, Непочатый, подлец!

Непочатый. Я, Вера Николаевна, початый подлец. Давно уже початый. И по сравнению с тем, что мне приходилось раньше делать ради денег, это – пустячок.

В прихожей слышен звук открываемой двери.

Голос Алены. Эй, мы пришли! Мы торопимся…

Гаврюшина (протягивает руку за фотоаппаратом). Отдайте!

Непочатый (прячет камеру за спину). Ну, показываем дочери? Или все-таки поговорите с Будариным, вместе снимочки посмотрите? Возбуждает!

Она хочет его ударить. Он перехватывает ее руку, больно заламывает.

Гаврюшина. Хорошо, я все сделаю…

Непочатый. Быстро на лоджию! И запоминайте, что ему надо объяснить! Слово в слово…

Непочатый и Гаврюшина поспешно уходят в лоджию. В гостиной появляются молодожены, одетые для путешествия. Алена в расшитой джинсовой курточке, Артем в дорогом спортивном костюме с надписью «Сделан в СССР».

Алена. Эй! Где же все? Эй, обитатели моей прошлой жизни! Где же вы, где? Почему нас не встречаете? Мы пришли проститься! Мы уезжаем! Вместе! Мы теперь муж и жена, единая плоть! Вы даже не представляете себе, как это прекрасно: проснуться утром женой и, сладко потягиваясь, ждать, когда любимый муж принесет в постель кофе. А потом, подкрепившись, снова и снова сливаться с ним в космическом счастье, торопя миг, когда в твоем теле наконец взорвется сверхновая звезда любви!

Артем. Не кричи! Они могут услышать…

Алена. А я хочу, чтобы все услышали!

Артем. Не надо, прошу тебя!

Алена. Почему? А как же боги из твоей любимой книжки? Они никогда не стеснялись своих страстей – ни счастья, ни горя? Артемончик, что с тобой?

Артем. Ничего. Поехали! Говорил: не надо прощаться. Позвоним с дороги.

Алена. А ты знаешь, где мы сегодня ночуем?

Артем. В Смоленские.

Алена. А конкретнее?

Артем. Где?

Алена. В монастыре. Там теперь гостиница. Я заказала нам келью.

Артем. Почему келью?

Алена. Потому! Еще я купила в магазине «Все для карнавала»…

Артем. Что?

Алена. Одежду монашки.

Артем. Зачем?

Алена. Как зачем? Не догадываешься? Правильно сказал папа на свадьбе: «Брак – это холодильник любви». Хочу в келью! Скорее, скорее в келью! Артемончик, можно я поведу?

Артем. Ты уже водила. Еле успели к отъезду отремонтировать. Если бы Ваха своих башибузуков в автосервис не послал, так бы и копались еще с жестянкой.

Алена. Артемончик, ну я аккуратненько поведу!

Артем. Хорошо, выедем за Окружную – сядешь за руль.

Алена. Нет, я хочу от дома, чтобы все видели. Ну, пожалуйста, дай ключи!

Артем (отдает ключи). Бери и поедем. Скорее!

Алена. В келью?

Артем. В келью, в келью…

Раздается телефонный звонок.

Алена (подходит и берет трубку). Алло! О, Марк Захарович, это вы? Здравствуйте! А я вышла замуж, да!.. Спасибо! …Я скажу маме, что вы звонили. До свиданья!

Артем. Кто это?

Алена. Наш дамский доктор. Маму спрашивал.

Артем. Маму?

Алена. Артемончик, умоляю: только не зови ее мамой. Это как-то по-деревенски. Улыбнись! Помнишь, папа на свадьбе выдал: «Жена от Бога, а теща от черта».

Артем. Мне понравилось: «Брак – это двуспальная неволя».

Алена (наступая на него). Неволя?

Артем. Это не я сказал.

Алена. Но запомнил!

В гостиной появляются Мак-Кенди, Максим и Гаврюшин, прижимающий к груди жертвенник.

Алена. Всем привет!

Гаврюшин. Нет, никогда не продам! Я обещал! Здравствуй, дочка!

Мак-Кенди. Хэлло, ребятки, как спалось? Гаврюшин, Макса посадят!

Максим. Папа! Не хочу в тюрьму! Доброе утро, Артем, у тебя классный костюм!

Гаврюшин. Достоевский сидел, и это пошло ему на пользу.

Мак-Кенди. Shithead![6]

Артем. Видно, утро не такое доброе. Опять проблемы?

Максим. Я не виноват…

Артем. И на сколько же ты теперь попал?

Максим понуро подходит к нему и шепчет на ухо.

Не слабо! Ладно, потяни время. Я вернусь – что-нибудь придумаем.

Максим. Спасибо!

Гаврюшин. Артем, не делай этого! Он не человек, он печь для сжигания денег!

Артем. Да, ладно, мы же теперь родственники.

Мак-Кенди. Наконец-то в этой скупердяйской семейке появился хоть один щедрый член!

Артем. А пока, чтобы тебя не закрыли, отдай им вот это! (Достает из барсетки пачку купюр и протягивает Максиму.)

Мак-Кенди перехватывает деньги. С лоджии входят Непочатый и Гаврюшина: она прижимает к груди камеру, он ревниво смотрит на пачку денег в руках Мак-Кенди.

Максим. Тина, почему?

Мак-Кенди. Не бойся, сынок, у меня как в банке.

Максим. Этого я и боюсь!

Непочатый. Откуда у тебя столько денег?

Артем. Заработал.

Непочатый. Где же, интересно узнать?

Артем. У вас, Эдуард Никитич, у вас!

Гаврюшина (решившись). Артем, мне надо с вами поговорить!

Алена. Мама, он все знает…

Гаврюшина (опешив). Что он знает?

Алена. …что в Амстердаме меня нельзя пускать в кофейни, где продают травку. Ты это хотела сказать?

Гаврюшина. Да, но не только…

Алена. Остальное потом. Нас ждет келья!

Мак-Кенди. Правильно, Верочка, очень правильно!

Гаврюшина. Что правильно?

Мак-Кенди. Камера! Надо сняться вместе. На память. Свидимся ли еще! Может, и нет! Вот мой Мак-Кенди – раз, и квас!

Гаврюшин. Бог даст, не свидимся!

Мак-Кенди. Быстренько, быстренько, встаем! Девочки впереди, мальчики сзади. Чи-и-из! Верунчик, take a picture![7]

Мак-Кенди ставит родственников в ряд. Китаец тоже пристраивается сбоку. Гаврюшина, неловко обращаясь с незнакомой камерой, делает снимок. Вспышка.

Алена. Мам, вставай вместе со всеми!

Алена выхватывает у матери из рук фотоаппарат. Китаец хочет помешать, но не успевает. Гаврюшина от неожиданности теряется.

Гаврюшина. Не надо… Вы опоздаете…

Алена. Мы уже никуда не опоздаем. Артемончик, ты что, лимон съел? Улыбаемся, жизнь прекрасна и удивительна! (Оценивая камеру.) Ух, ты, крутая штука! У нас такой не было.

Непочатый. Это я подарил.

Алена. Спасибо! Еще разок. Для вечности. (Вспышка.) Та-ак, посмотрим, что получилось? (Нажимает кнопки и вглядывается в экранчик.)

Вдруг на ее лице появляется ужас. Она в отчаянии смотрит сначала на мужа, потом на мать. Отшвырнув фотоаппарат, кричит: «Не-е-ет!» – и бросается вон из квартиры.

Гаврюшин. Алена? Ты куда? Дочка!

Китаец бросается вслед за Аленой.

Максим. А что случилось?

Мак-Кенди. Не лезь в чужой курятник!

Гаврюшина (Артему). Ну, что ты стоишь? Догони! Останови ее! Ради бога! Что я наделала? Что я наделала!

Артем убегает вслед за Аленой.

Мак-Кенди. Верка, молчи! Теперь только молчи!

Гаврюшина, закрыв лицо руками, опускается на пол. Гаврюшин и Мак-Кенди бросаются к ней. Непочатый несколько раз бьет себя кулаком в лоб. Раздается грохот. Взвиваются занавески. Видно черно-красное зарево взрыва. С лоджии, опустив голову, входит Китаец в черном халате и встает на колени перед жертвенником.

Гаврюшина. Что? Что случилось?

Максим. Я сейчас… сейчас…

Макс мчится на лоджию, смотрит вниз и медленно возвращается.

Максим. «Ягуар» взорвался…

Гаврюшина. Как взорвался? Этого не может быть! Алена… что с Аленой? Не-е-ет! Они живы! (Порывается выскочить на лоджию, ее удерживают.)

Максим. Тетя Вера, не смотрите на это! На это нельзя смотреть!

Картина третья

(Эпилог)

В темноте слышны печальные звуки китайской флейты. Зажигается свет. Знакомая нам гостиная, но вместо старинной липы в окне виднеется молодое зеленое деревце, едва достигшее лоджии. На каминной полке ни одного сосуда. За столом сидят трое: Вера Николаевна, Леонид Иванович и девочка-школьница. У нее очень прямая осанка, так как между спиной и руками продета швабра. Они пьют чай в молчании. В стороне сидит Китаец и играет на яшмовой флейте.

Конец

Драмы прозаика. ЭССЕ

1. Горкомовские кресла

В пору литературной молодости пьес я не писал. Даже не помышлял об этом. Драматурги казались мне небожителями. Я, начинающий поэт, забежав в ЦДЛ выпить пива, видел, как с антресолей Московской писательской организации величаво спускался председатель объединения драматургов Алексей Арбузов. И все вокруг шептали: «Смотрите – Арбузов!» Приезжал на белом «Мерседесе», невероятном в Москве 70-х (второй такой имелся, кажется, только у Высоцкого), Михаил Шатров – автор пьес о Ленине. Лицо у него всегда было хмуро-брезгливое, словно он, озираясь, не мог смириться с тем, во что превратил великие замыслы Ильича наш неудачный народ. Совсем другое впечатление производил Виктор Розов, напоминавший доброго, лысого детского доктора, но и он был небожителем. Сама мысль сесть и сочинить пьесу казалась мне таким же странным намерением, как желание написать, скажем, конституцию. Написать-то можно, но какая страна захочет жить по твоей конституции? Точно так же не было надежды, что лохматый режиссер перенесет твою фантазию на сцену, люди с высшим актерским образованием выучат и будут декламировать твои диалоги, а художник измалюет краской полсотни квадратных метров холстины, чтобы отобразить коротенькую ремарку: «Нескучный сад. Входит Петр. Анфиса сидит на скамейке. Листопад». Остальное, казалось, вообще из области фантастики: купив заранее билеты, зал заполнят зрители и будут слушать, смеяться, плакать, хлопать, а в конце заорут: «Автора!» Тогда я в новом костюме выйду к рампе, поклонюсь и умру от счастья – в театре, как и завещал великий Белинский.

Но жизнь любит сюрпризы. Нет, не я пришел в драматургию, она пришла ко мне. Пьесами, точнее сказать, инсценировками обернулись мои «перестроечные» повести «ЧП районного масштаба», «Сто дней до приказа», «Работа над ошибками», «Апофегей». Это случалось как-то само собой: звонили из театра, спрашивали согласия (видимо, бывают странные прозаики, которые возражают против инсценировок!), а потом приглашали уже на премьеру. Именно так случилось с «Работой над ошибками», поставленной в 1987-м в ленинградском ТЮЗе Станиславом Митиным. Спектакль шел на аншлагах, вызывая бурные споры учащихся и учительствовавших зрителей. Я участвовал в этих диспутах, нес прекраснодушный перестроечный бред и очень удивлялся, что у мудрых пожилых педагогов есть сомнения в конечной цели начавшегося ускорения. Станислав Митин впоследствии перебрался в Москву, стал кинорежиссером и через четверть века поставил фильм «Апофегей» с Марией Мироновой, Даниилом Страховым и Виктором Сухоруковым в главных ролях.

Впрочем, случались ситуации и позамысловатей. Так, первым инсценировать мою нашумевшую повесть «ЧП районного масштаба» вызвался Марк Розовский в своей студии. Он взял с меня честное слово, что я больше никому не отдамся, и надолго исчез. А тут вдруг с лестным предложением позвонил сам Олег Табаков, он как раз открыл свою «Табакерку» и искал что-нибудь остросовременное. Острее «ЧП» тогда, в 1985-м, скажу без ложной скромности, ничего не было. Кстати, Олег Табаков всегда любил все радикально новое, а точнее сказать, все то, к чему привешен яркий ярлык «новая коллекция». Однако настоящая новизна в театре – вещь редкая. Зато показательной новизной часто подменяют мастерство. Но искусство, как нож, нельзя вострить до бесконечности, лезвие однажды бесследно сточится, что мы и наблюдаем.

Верный данному слову, я бросился разыскивать Розовского и обнаружил его в писательском парткоме. Он платил взносы. Если когда-нибудь в Отечестве налоги будут платить так же аккуратно, как сдавали в свое время партийные взносы, страна накренится от изобилия. Помявшись, Розовский сознался, что горком ВЛКСМ одарил его театр-студию списанными креслами, и теперь ему неловко ставить что-то критическое о комсомоле. Сколько лет прошло, а отношение нашей либеральной интеллигенции к государству осталось тем же: вообще-то, мы власть в принципе не любим, но если нам подарят просиженные кресла – потерпим.

В результате первым спектаклем «Табакерки» стало «Кресло» – сценическая версия «ЧП районного масштаба», о чем сей театр скрепя сердце вспоминает в каждый свой юбилей. Кстати, именно тогда мне впервые пришлось столкнуться с коварством театра как системы. Прочитав инсценировку, я горячо возразил против некоторых мест, искажавших, на мой взгляд, повесть. Ведь я-то хотел улучшить советскую систему, комсомол в частности. А мои сценические интерпретаторы мечтали сломать ее и развеять по ветру. Автор инсценировки, носивший рукотворную фамилию Марин, жарко со мной согласился и обещал все исправить. Надо ли объяснять, что ни одно мое пожелание учтено не было. Это я и обнаружил, сидя на премьере и хлопая больше глазами, нежели ладошами. Вспомнив о гоголевских наставлениях господам актерам, я после премьеры простодушно объяснился с исполнителями. Кстати, в спектакле играли прекрасные актеры: юная, еще не заавгустевшая Марина Зудина, заслуженный «доброволец» Петр Щербаков, Игорь Нефедов, который перевоплощался в заворга Чеснокова с таким веселым азартом, что невозможно было помыслить о его скором самоубийстве. Участвовал в спектакле и «фьючерсная звезда» Евгений Миронов. Но его игру я как-то не запомнил. Актеры выслушали мои глупые, как я теперь догадываюсь, наставления, покивали и посмотрели на меня с усталым недоумением. Позже я понял: автор в театре беззащитен, как прохожий в зоне контртеррористической операции. И об этом мы еще поговорим.

Но первые огорчения оказались пустяком в сравнении с тем, что ждало меня в Ленинграде. «ЧП» задумали поставить в «Александринке». Впервые попав в золоченый зал, мало чем отличающийся от Большого театра, я испытал чувство неловкости: «Неужели моя простая история об украденном комсомольском знамени будет сыграна здесь, среди этой имперской роскоши? Не может быть…» Но меня успокоили: по этой сцене и комбайны рожь косили, и бойцы строем ходили, и вредителей обезвреживали… Худрук «Александринки» знаменитый Игорь Олегович Горбачев пригласил на постановку молодую режиссерскую даму, искрившую буйными идеями, которые происходят от неперебродившего в голове вузовского курса истории театра. Начать она решила со сцены штурма графского дома революционными матросами, хотя в повести кратко сообщалось, что райком помещался в старинном особняке. Но театр был академический – и средств не пожалели: революционные толпы бурлили на многометровом заднике-экране. Сейчас этот «кинотеатр» стал обычным делом, даже смешно: зачем живого актера заменять проекцией? Но тогда – в середине восьмидесятых… Прорыв!

Мне тоже пришлось попотеть: год я буквально жил в «Красной стреле», переписывал сцены, переделывал диалоги, придумывал репризы, млел на репетициях: режиссерская дама иногда выпрыгивала из-за пульта, перемахивала оркестровую яму и показывала актерам, как надо играть тот или иной эпизод. Они слушали ее с плохо скрываемой иронией, как усатые фронтовики – еще не бреющегося лейтенанта. Опытный драматург сразу бы догадался: спектакль обречен, по крайней мере с этой постановщицей. Но я был новичком и ничего не подозревал, хотя сидевший на репетициях Игорь Олегович Горбачев вздыхал, становясь все угрюмей. Однажды, когда на сцене два актера изображали воспитательный спор первого секретаря со злоумышленником, он вдруг тихо меня спросил: «Юра, как вы думаете, кто из них выше?» – «В каком смысле?» – «Ну, в ком росту больше?» – «В нем!» – Я указал на молодого актера. «А вот и нет. Он на десять сантиметров ниже, а кажется высоким, потому что талантливей. Это театр…»

И вот по Ленинграду расклеены афиши, я иду по Невскому, останавливаюсь около тумб и читаю: «Юрий Поляков. “ЧП районного масштаба”. Премьера». Спешащие мимо бледнолицые северные красотки не подозревают, что могут запросто познакомиться с видным драматургом средних лет и попасть на премьеру по авторской контрамарке. Однако премьера отменилась: из обкома КПСС поступило мнение: «Не надо!» На «Ленфильме» Сергей Снежкин как раз начал снимать одноименное кино, и руководство решило: для колыбели революции двух «ЧП» многовато. Тогда я, конечно, почувствовал себя жертвой врагов перестройки, засевших в Смольном, но теперь думаю иначе: Горбачев (не Михаил Сергеевич, потихоньку сдававший страну), а Игорь Олегович мог одним своим авторитетным словом спасти постановку, но не спас. Почему? Да уж больно слабый получился спектакль. Требовательное поколение! Так мне и не довелось выйти на поклон перед многоярусным зрителем «Александринки».

Спустя четверть века я решил снова попытать счастье в этом легендарном театре и отдал новую пьесу худруку Владимиру Фокину, которого помнил еще любимцем московского комсомола, когда он поставил свой первый спектакль в «Современнике». Главную роль исполнял Константин Райкин. Зал ждал, что он, как и его всесоюзно остроумный папа, начнет хохмить, а он начал страдать. Аплодисменты! Кстати, в 1977 году, вернувшись из армии, я обнаружил, что мое место преподавателя-словесника в школе рабочей молодежи занято, и пошел на работу в Бауманский райком комсомола. Как раз готовилась очередная отчетно-выборная конференция, мне поручили курировать выступление делегата Константина Райкина. Курировать – значит писать речь для оратора. Когда вместо обязательных идеологических мантр я предложил вставить в текст слова о том, что у молодого искусства должно быть «лица необщее выраженье», он глянул на меня как на сторожевого пса, продекламировавшего стихи Бальмонта.

Но вернемся к Фокину. Через какое-то время я спросил: «Ну как пьеса?» Он затуманился и ответил: «Была читка, всем очень понравилось, много смеялись, хорошая работа…» «А?» – спросил я, имея в виду возможность постановки. В ответ он лишь вздохнул, как мужчина, которому перелистывание «Полейбоя» давно уже заменило женщин. Я его понял и посочувствовал. К отказам мне не привыкать.

Но двадцать пять лет назад, узнав об отмене премьеры «ЧП», я, конечно, закручинился, жалея напрасно потраченное время. И тут в «Юности» вышла моя повесть «Апофегей», имевшая бурный успех. Мне позвонил обаятельный завлит Театра имени Маяковского с пушкинской фамилией Дубровский. Он сообщил с сакральным придыханием:

– Вас хочет видеть Андрей Александрович Гончаров. Лично!

Я помчался и познакомился с этим замечательным режиссером, похожим на орла, поседелого в комфортабельной неволе. Гончаров объявил, что влюблен в мою повесть и непременно поставит «Апофегей» на сцене «Маяковки», но… Это «но», облагороженное рассуждениями о тонкостях эстетического сопряжения прозы и сценического действа, сводилось, как мне стало со временем понятно, к одному: в повести слишком уж ехидно изображены партработники, а они ведь тоже люди! Далее без малого два года я приносил один вариант за другим, и каждый новый, по словам завлита с пушкинской фамилией, оказывался лучше предыдущего, но… И мне приходилось снова дорабатывать текст, постепенно накапливая в душе яд «антисценизма» или «театрофобии». Это уж кому как нравится.

Но тут грянул август 1991-го. Я встретил его в Коктебеле, где украинские писменники, узнав о крахе ГКЧП, бегали по Дому творчества с криками: «Крым наш!» Еще вчера они говорили исключительно по-русски, а тут перешли на мовояз – и наши споры о будущем многонациональной страны стали напоминать диалоги Торопуньки и Штепселя, весьма популярных в СССР. «Бедные мы, бедные!» – вздыхал директор Дома творчества с простой украинской фамилией Петров. Вскоре его посадили.

Еще не успели отликовать победившие демократы (совсем недавно они так же радовались, получив отпуск из СССР на ПМЖ за границу), а я, едва сойдя с самолета, бросился в Театр имени Маяковского к своим мучителям: мол, теперь-то можно все-все-все! И снова услышал «но». Только на сей раз сквозь умные рассуждения о сценическом инобытии прозаического образа сквозили иные печали и опасение: а не слишком ли мягко изображены в «Апофегее» номенклатурные монстры? Мы с ними как с людьми… А ведь, в сущности, партия – преступная организация. Говорят, будет даже суд над КПSS. Опытные люди уже готовятся: один главный режиссер перед телекамерами сжег свой партбилет, правда, говорят, не настоящий, а дубликат, предусмотрительно сработанный в бутафорском цеху. В общем, я понял: Гончаров, конечно, – великий режиссер, но с веком-волкодавом предпочитает не ссориться. Призрак горкомовских кресел всплыл в моем сознании, и я поклялся никогда больше близко не подходить к театру. Разумеется, в качестве автора.

2. За что Соленый убил Тузенбаха?

Никогда не говори «никогда». После выхода в 1996-м моего романа-эпиграммы «Козленок в молоке» мне позвонил Вячеслав Шалевич и завел речь о постановке в театре имени Рубена Симонова, что на Старом Арбате. Писать инсценировку, помня бездарно потраченные силы, я отказался, и ее поручили профессиональной драматургессе, но она выдала такую беззатейную халтуру, что пришлось садиться и переписывать, а точнее, сочинять пьесу по мотивам моего собственного романа. Итак, несмотря на зарок, мне довелось снова стать драматургом. Эдуард Ливнев доработал текст и поставил блестящий спектакль, который шел 17 сезонов и всегда при переполненном зале. Пятьсот шестьдесят четыре представления! Актер Игорь Воробьев, игравший Акашина, стал на Арбате легендарной личностью: завидев его, говорили: «Вон, Витёк пошел!» Несколько лет главную мужскую роль исполнял Игорь Гаркалин, а спектакль играли в огромных, тысячных залах. Но «Козёл», как его любовно звали актеры, пал жертвой околотеатральных интриг, о чем я написал выше.

Но и триумф «Козленка» вряд ли заставил бы меня всерьез заняться сочинением пьес, если бы я, как всякий нормальный человек, не ходил в театр. А что я мог там увидеть? Чаще всего – новаторски оскверненный труп классики. Как-то мы с женой отправились на «Трех сестер» и узнали, что Соленый застрелил своего любовника Тузенбаха за то, что изменщик решил жениться на «натуралке». Ей-богу! Можно было налететь в солидном театре на современную драму про обитателей городской помойки, которые, матерясь, мечутся между промискуитетом, вечностью и наркотой. Сплошь и рядом шли прокисшие антисоветские капустники в духе одноклеточного Коляды. В лучшем случае давали импортную комедию, очень смешную, но ее содержание намертво забывалось в тот момент, когда гардеробщица с моим номерком шла к вешалке, с которой начинается театр.

Непостижимо, но российский театр словно и не заметил жуткую социально-нравственную катастрофу, потрясшую Россию в 1990-е. Он прошел мимо нее, «не повернув головы кочан», как сытый банковский клерк проходит мимо побирающегося ветерана. Это нежелание признавать центральный конфликт эпохи – между обманувшими и обманутыми – фантастически нетипично для нашего театра. Всегда, и при самодержавном присмотре, и в самые подцензурные советские годы реальные, а не фантомные боли общества прорывались на подмостки. А ныне… Куда девалась, скажем, сатирическая комедия, жанр, уцелевший даже в 30-е годы и словно специально предназначенный для нашего гомерически нечестного и нелепого времени? Неужели спонсоры оказались страшнее следователей НКВД? Эту мину брезгливого равнодушия к реальности, въевшуюся в лицо отечественной Мельпомены, нельзя было прикрыть никакими «Золотыми масками», канонизировать никакими госпремиями и триумфами. Самое грустное, что произошло это в годы, когда власть в кои-то веки дала российскому театру «вольную». Впрочем, в результате, все оказались как бы «временно обязанными». Может, именно в этом суть проблемы? Конечно, были исключения, были настоящие, честные пьесы и блестящие режиссерские работы. Но я – о тенденции. Судьбы русского театра мы еще коснемся.

И тогда я решил попробовать сочинить пьесу, такую, какую сам, как зритель, хотел бы увидеть на сцене. Современную комедию. Так в 1997-м появилась «Левая грудь Афродиты». Но ее ждала странная судьба. Я только собирался разослать пьесу в театры, а кинорежиссер Александр Павловский попросил почитать и… немедленно снял по ней двухсерийный телефильм с Ларисой Шахворостовой, Сергеем Моховиковым и Андреем Анкундиновым. Ленту показали по телевизору и «засветили» сюжет. Лишь несколько театров потом поставили мою комедию, так сказать, «испорченную» коварным кинематографом, и не пожалели – спектакли собирали полные залы. Но думаю, театры к ней еще вернутся. Подождем.

Тем временем я придумал новый сюжет – «Халам-бунду». Но тут Станислав Говорухин, закончив работу над фильмом «Ворошиловский стрелок», где я прописывал диалоги, сказал мне: «Давай напишем пьесу! Ульянов очень просит. Жалуется – ставить нечего: мат-перемат, чернуха и совокупления при отягчающих обстоятельствах…» Я согласился и предложил оттолкнуться от моих набросков к «Халам-бунду»: конфликт «старых советских» с «новыми русскими». «Отлично! – кивнул Говорухин. – Старая советская квартира, орденоносный дед, никчемные дети, мятущаяся внучка, за которой ухлестывает нахрапистый бизнесмен. Но остальное надо придумывать заново!» Придумали. В моем архиве хранится первый вариант «Смотрин» с роскошно-нецензурными замечаниями Говорухина. Пьесу закончили в 2000 году и отдали, как договаривались, в Театр имени Вахтангова. Прочитав, Михаил Александрович грустно молвил: «Слишком остро. Меня не поймут…» – и показал в сторону Кремля, где досиживал последние месяцы всенародно избранный дирижер немецкого оркестра. Да, экранный Ульянов, будучи Жуковым, не боялся даже Сталина! Впрочем, мне и потом приходилось сталкиваться с актерами, чей экранный образ отличается от жизненной позиции, как шахид от хасида.

«Подумаешь! – хмыкнул Говорухин. – В Москве театров до хрена, даже если одни академические считать – пальцев не хватит!» Он стал предлагать наш горький плод другим, показывал своим влиятельным друзьям, реакция везде была примерно одинаковая: «Ну ты уж совсем!» А Марк Захаров даже замахал руками: «Ты с ума сошел!» У меня эти Корзубы (отрицательный герой в «Смотринах») на лучших местах сидят, а вы его мерзавцем изобразили! Не поймут. Обидятся…»

В конце концов пьесу взяла отважная Татьяна Васильевна Доронина. Социальная жесткость и горькая ирония ее не смутили, а напротив, вдохновили. Правда, по поводу Корзуба она заметила: «Какой-то он получился у вас симпатичный. А ведь это же конченый мерзавец!» Я согласился с этим мнением, но оставил все как есть. Спектакль ставил Говорухин. Это была его первая в жизни сценическая работа, и протекала она в бодрящем конфликте с руководством театра. Будучи председателем Комитета по культуре Госдумы, он иной раз срочно уезжал на заседание и приказывал мне: «Репетируй без меня!» «Я?.. Как?.. Я же не умею!» – «А что тут уметь? Ори на актеров и говори, что Станиславский их вообще убил бы!»

В канун премьеры все нервничали. Татьяна Васильевна предсказывала полный провал, намекая, мол, служение сразу двум богам (Театру и Политике) до добра не доводит. Заразившись сомнениями, Говорухин приказал мне придумать интригующее название, чтобы зритель валом повалил. Напомню: дело было в 2001-м, когда интерес к театру после варваризации 1990-х только начал восстанавливаться. Я предложил назвать спектакль – «К нам едет олигарх!» «Неплохо, но думай еще!» – был ответ. Я напрягся и родил «Контрольный выстрел». Так назывался роман, сочиненный филологической старушкой, чтобы заработать на жизнь обнищавшей семье. «Пойдет!» – кивнул мэтр.

Есть два типа режиссеров. Первые (Говорухин из них) знают, чего хотят от писателя. Они будут ругаться, отвергать предложенное, стыдить, унижать, грозить разрывом и возвратом аванса, но как только ты выдашь требуемое, они в зависимости от характера тебя обнимут, поведут в ресторан или скупо похвалят, чтобы не избаловать «писарчука». А вот ко второму типу относятся те режиссеры, которые не знают, чего хотят. С авторами они обращаются, как недееспособные мужчины с женщинами, требуя от несчастных чего-то невероятного, что вернет былые силы и способность к любви. С такими лучше не связываться. Результат всегда один: измочаленные нервы и выпотрошенное подсознание, а на выходе то же самое, что и на входе.

После генерального прогона Станислав Сергеевич закурил трубку и сказал: «Поля́ков, мы с тобой два м…ка, я старый, а ты молодой!» «Почему?» – удивился я. «У нас нет концовки, коды. Выстрела под занавес нет!» Всю ночь я ворочался, перебирая варианты, а под утро понял: в квартиру должен войти телохранитель олигарха и сказать: «Господа, машины поданы. Спускайтесь! Босс ждать не любит!» Это и есть – контрольный выстрел. Не случайно первый исполнитель роли академика Кораблева народный артист Николай Пеньков всегда добавлял от себя: «Вот вам и контрольный выстрел. В лоб!» Хотя в тексте «лба» в помине не было. А какой замечательной бабушкой-писательницей, сочинявшей под псевдонимом «Ричард Баранов» (потому что все читатели – козлы), была народная артистка Луиза Кошукова! Когда она говорила: «Напьемся до синих зайцев!» – зрители падали под кресла. Талант актера – в чарующем преувеличении. Одаренный актер не только кажется выше ростом, но и выше, значительнее кажутся произносимые им слова. Однако едва драматург начинает писать в расчете на это «преувеличение», то выходит халтура. Такая вот странная вещь…

Премьеру приняли на «ура». «Интересно, она слышит эти овации?» – спросил ворчливо мэтр. «О да! У Татьяны Васильевны в кабинете радиотрансляция!» – с трепетом ответила завлит. Но Доронина сидела в глубине директорской ложи и загадочно улыбалась. Не только у Говорухина были методы выдавливания из соавтора результатов, но и у художественного руководителя тоже имелись свои хитрости, чтобы постановщика, утомленного общественной деятельностью, «завести» и, разозлив, подвигнуть на художественный рекорд. Так и вышло: вот уже пятнадцатый сезон во МХАТе имени Горького играют «Контрольный выстрел», а любой спектакль идет, пока на него идет зритель. В марте 2014 года давали благотворительный «Выстрел» в поддержку Крыма, вернувшегося домой. На сцену вышел подводник Леша и стал рассказывать, как непросто служится в Севастополе, как власть бросила ржаветь Черноморский флот, как даже русских книг не стало на незалежной Украине, а «только про то, какие все москали – сволочи…» И зал, встав, зааплодировал. «А я-то думал, все это давно устарело! – повернулся ко мне Говорухин. – Хорошо мы тогда с тобой написали!»

3. А у вас по-настоящему…

Окрыленный и кое-что понявший во время репетиций «Контрольного выстрела», я досочинил комедию «Халам-бунду» и показал Вячеславу Шалевичу, а он предложил ее продюсеру Юлию Малакянцу. Был приглашен режиссер Сергей Кутасов, и вышла роскошная антреприза с участием Сергея Никоненко, Кати Климовой, Дмитрия Харатьяна… Играли спектакль в больших залах, например, в Центре на Яузе – бывшем телевизионном театре. Как-то с друзьями мы сидели в ложе, и я, млея от авторского восторга, шептал: «Погодите, то ли еще будет во втором акте!» А во втором акте бесследно исчез один из персонажей – Костя, отец главной героини. Его текст актеры поделили по-братски, отчего на сцене начался антисюжетный ужас. Я ждал, когда зрители начнут свистеть, как на стадионе, если мазила-нападающий бьет мимо пустых ворот. Но зал, включая моих друзей, с интересом наблюдал за происходящим на сцене, хохоча над репризами. Едва сошелся занавес, я помчался в гримерку, чтобы устроить скандал, и узнал: исполнителя роли Кости в антракте увезли с сердечным приступом. Выбор невелик: выйти к публике – извиниться или доигрывать как ни в чем не бывало. Они выбрали второе. Я понял и побежал в магазин за выпивкой – снять общий стресс.

Дальнейшая судьба этой антрепризы печальна и показывает, насколько хрупка судьба любой постановки. Это тебе не кино: снял, нашлепал копий и крути до одури. Один из основных исполнителей страдал запоями, недугом более характерным для писателей, но встречающимся и среди актеров. Когда в третий раз он сорвал гастроли и обрек продюсера на серьезные убытки, проект прогорел и закрылся. Но пьеса вскоре была поставлена во МХАТе имени Горького Сергеем Кутасовым. В спектакле блистал народный артист Михаил Кабанов, игравший предводителя районного дворянства Лукошкина. Он загримировался под Никиту Михалкова, надел широкополую шляпу и говорил неповторимым амвонным тенорком Никиты Сергеевича. Едва Кабанов-Михалков появлялся на сцене и произносил несколько слов, зал заходился от хохота.

Пьеса «Халам-бунду» по сей день широко идет в России и СНГ. Посещая премьеры, я невольно исполнил наказ Гоголя – «проездился по России». Я увидел множество постановок, хороших и разных. Но одна запомнилась особенно. Художественная руководительница, встретив меня у поезда, таинственно шепнула: «Юрий Михайлович, мы приготовили вам сюрприз!» Весь спектакль я томился в ожидании. «Сейчас, сейчас!» – интимно шептала мне худрукиня в темноте директорской ложи. Наконец сыграли предпоследнюю сцену. Многообещающе опустился занавес. «Что же они там такое придумали? – гадал я. – Наверное, что-то фантастическое, если так долго меняют декорации. Может, саванну сооружают?» Занавес открылся, и актеры вышли на поклон. Последняя сцена, где молодые герои сливаются в пылком «халам-бунду», была просто выброшена. Сюрприз! «Ведь правда же так лучше?» – спросила худрукиня голосом женщины, сделавшей новую прическу. Я только вздохнул в ответ, ибо к тому времени понял: спорить с режиссером – как спорить с инспектором ГАИ. Бессмысленно. Прав тот, у кого полосатый жезл, а в театральном деле жезл всегда у постановщика. Но об этом мы еще поговорим…

На премьере «Халам-бунду» я познакомился с Александром Ширвиндтом. Он предложил мне написать что-нибудь для театра Сатиры, и через год я принес ему «Хомо эректус, или Свинг по-русски». Пьеса его озадачила, но понравилась. Стали искать режиссера, кандидатуры появлялись и отпадали. Наконец сговорились с худруком окраинного московского театра. Сделали распределение. Но случилось невероятное: артист, который должен был играть диссидента, ставшего депутатом-жуликом, отказался от роли по идейным мотивам, мол, пьеса – клевета на светлые идеалы демократии. Вообще, такие слова в устах актера звучат примерно как рассуждения боксера о бесценности каждой клетки головного мозга. К идейно возбудившемуся артисту примкнули другие исполнители. Стало ясно: детей просцениума кто-то накрутил. Они обратились к Ширвиндту с петицией: пьеса Полякова не в демократических традициях театра. В общем, бунт на корабле.

Ширвиндт железной рукой подавил мятеж, сделал новое распределение, и состав получился звездный: Валентина Шарыкина, Алена Яковлева, Юрий Васильев, Олег Вавилова Светлана Рябова. Но тут, озаботившись своей либеральной репутацией, отказался от постановки окраинный режиссер. Поговаривали, Минкульт (им тогда руководил мой давний соратник по бюро Краснопресненского райкома ВЛКСМ) обещал ему взамен финансовое вливание. Я к тому времени пришел в «ЛГ» и за позицию главного редактора расплачивался как драматург. Но об этом ниже. Итак, пьеса зависла на два года, первоначальный азарт стал угасать, а в театре, как в любви, отложенное желание ни к чему хорошему не ведет. Руководство при встрече улыбалось мне все шире, но в глаза смотрело все реже: верный признак агонии проекта. Появились и отпали несколько постановщиков.

Напоследок позвали Андрея Житинкина. Он взялся за дело решительно и быстро сбил пьесу в мощный спектакль. В отличие от Говорухина, заставлявшего меня сидеть на репетициях, Житинкин лишь позволил мне прочитать пьесу актерам: слушали без восторга. После читки ко мне подошла интеллигентная девушка, похожая тихую мученицу сольфеджио, и прошелестела: «Мне поручена роль Кси. Проститутки… (Она покраснела.) Но в этом образе мне многое не понятно…» «Еще бы!» – подумал я в тоске, а потом навел справки: ко мне подходила Елена Подкаминская. Она недавно в труппе, ученица Ширвиндта, он возлагает на нее большие надежды. Катастрофа! В следующий раз я увидел актеров только на показе «для пап и мам». Особенно мне понравилась Кси, зажигавшая зал своим простодушным бесстыдством. Я склонился к Андрею и шепнул благодарно: «Молодец, что заменил Подкаминскую! Новая – что надо! Как ее фамилия?» «Подкаминская», – был ответ.

На заседании художественного совета, принимавшего спектакль, Ольга Аросева сказала: «“Хомо эрекстус” – сатира, которую мы ждали в театре почти двадцать лет. Мечтали о такой сатире. Мы так долго ждали, что сразу и не поняли, что это она! Чуть не упустили такой материал… Остается поблагодарить автора за пьесу и долготерпение!»

Кстати, ничего странного тут нет. Сатиру часто принимают за клевету, а клевету, наоборот, за сатиру. А то, что мой совсем не развлекательный «Эректус» собирает зрителей не меньше, чем коммерческий «Слишком женатый таксист» Куни, идущий на той же сцене, подтверждает известный факт: современникам нужна современность! На сегодняшний день сыграно более 300 спектаклей. Покажете мне хоть одну «новодрамовскую» пьесу с такой судьбой! Не покажите. Кстати, много лет спустя я случайно перемолвился с одним из участников бунта на корабле, назовем его «Ф». «Что же вас так тогда смутило? – спросил я. – «Совесть русской интеллигенции» пришла на свинг со студенткой, которая приторговывает собой? Разве в жизни такого не бывает? Я же видел вас в постмодернистской чернухе. Вы там такое вытворяете, что можно смело писать в афише: детям до 30 лет не рекомендуется!» – «Э-э! – махнул рукой «Ф». – Там-то все понарошку, а у вас по-настоящему!» Он невольно сформулировал коренное отличие постмодерна от реализма.

На премьерном фуршете Александр Ширвиндт в своей неповторимой манере сказал:

– Юра Поляков принес нам пьесу, будучи отцом. А смотрел премьеру, будучи уже дедом!

– Дважды дедом, – добавил я.

– Напиши нам еще что-нибудь!

– А вы поставите, когда я буду прадедом?

Для Театра сатиры я вскоре написал пьесу «Женщины без границ», которую поставил сам Ширвиндт. Впрочем, начинал работу другой режиссер, но не справился, ибо зеленый змий в режиссерском деле не помощник. Играли в спектакле замечательные актеры: Светлана Рябова, Зиновий Высоковский… Идет она и в других театрах, но с трудом. Видно, опять виноват мой реализм. В этой пьесе, рассказывая о запутанной личной жизни нашей современницы, я довольно деликатно затронул лесбийскую тему, изъезженную постмодернизмом вдоль, поперек и наискосок. Но, видимо, слово, идущее от жизни, а не от литературной игры, влияет на людей значительно сильнее. И то, что у Виктюка – всего лишь изыск, у меня – культурный шок. Худрук одного театра, расположенного в казачьей области, сказал мне: «Эх, как же мне нравятся ваши «Женщины без границ»! А поставить не могу. Народ у нас строгий, правильный. Могут и ногайками выпороть!»

Однажды вечером мне позвонила взволнованная Светлана Рябова, исполнявшая роль нашей современницы, запутавшейся в своей личной жизни.

– Юрий Михайлович, не знаю, что делать!

– А что такое?

– Я поссорилась с Зиновием, и он во время спектакля в меня плюет…

– В каком смысле?

– В буквальном. Что мне делать?

– Плюньте на него…

4. Мастера и самовыраженцы

Но поговорим, наконец, о том, что же происходит с нашим театром. Он, по-моему, оказался пленником ложно понятой новизны и вседозволенности, застрял в своего рода «дне сурка» и не может оттуда выбраться. А как выберешься, если под обновлением языка понимается матершина, под творческой дерзостью – генитальная развязность, под остротой подразумевается мучительная, как зубная боль, неприязнь к собственной стране. Многие режиссеры уверены: театр – это своего рода «майдан», место неадекватной самореализации, где можно воплотить любую самую бредовую грёзу. Зрителям дозволено при этом присутствовать, критикам разрешено хвалить, а вот несогласных объявляют мракобесами. «Передовой» театр – это культ, у него есть свой телец – «Золотая маска». Имеется и символ веры – неверие в Россию как самобытную цивилизацию.

Любой, отказывающийся молиться на новизну, как цель, становится изгоем. Но ведь есть разная новизна. Сделать хуже, чем предшественники, тоже новизна, но зачем она такая? Недаром ехидный Михаил Булгаков язвил, что Мейерхольд погиб под трапециями с голыми боярами, рухнувшими во время репетиций «Бориса Годунова». В новизне, как и в голизне, важны мера, пропорция! Иначе нож сточится. Помните? Кстати, послереволюционный театральный авангард и его кураторы в Наркомпросе очень напоминают нынешних обновителей сцены. Одно время Театральным отделом (ТЕО) заведовала жена Зиновьева – она же сестра Троцкого. Об этой даме, провизоре по образованию, с бешенством, облагороженным сарказмом, вспоминал Владислав Ходасевич. Почитайте! Так вот, тогдашние кураторы ТЕО считали «Дни Турбинных» не столько злостной белогвардейщиной, сколько устарелой «чеховщиной», по недоразумению пережившей революцию и Гражданскую войну. То ли дело «Оптимистическая трагедия»! И где она теперь, эта «новая драма» тех буйных лет? А Булгакова ставят и будут ставить. Чтобы быть современным, надо оставаться немного старомодным.

По-настоящему самовыразиться в искусстве можно только через мастерство. Как-то я был в Пскове на круглом столе, посвященном состоянию российского театра. Вел дискуссию президент Путин. Вместо серьезного разговора, как всегда, просили помочь материально, полагая, что единственное, чего им не хватает для полной творческой нирваны, так это – денег. Перед круглым столом Путин обошел реконструированный театральный комплекс, стоивший казне почти миллиард рублей, и остался доволен. Эдакий олимпийский объект в ведомстве Мельпомены. Потом была премьера «Графа Нулина». Неюные тети, выряженные пионерками, пели дурными голосами, бормотали и глумливо декламировали пушкинский текст. Потом, конечно, разделись. Оставшиеся на премьеру московские и губернские начальники сидели с лицами, искаженными двумя сильнейшими чувствами: ужасом от спектакля и радостью, что этот кошмар по занятости не увидел «сам». Реакция могла быть непредсказуема, ведь такой «Граф Нулин» – то же самое, что тараканьи бега на новеньком олимпийском стадионе. Больше всего запомнилась безысходная тоска в глазах псковских театралов, пришедших на премьеру.

Нет, я не против нового прочтения Пушкина. Я – за. Но где здесь новое прочтение? Взрослые дяди и тети, переодетые в пионеров, – это же фишка конца 80-х. Ни один советский капустник не обходился без мужиков, которые, дрыгая голыми волосатыми ногами, изображали под хохот коллег танец маленьких лебедей. Воля ваша, но новаторство многих современных режиссеров это – волосатые ноги маленьких лебедей. Не более. Кстати, нарядить героя в костюм «не по эпохе» почему-то считается признаком новизны. Но если углубиться в историю театра, выяснится: до XIX века актеры играли классику в костюмах своего времени. Агамемнон мог выйти к зрителям в камзоле и парике. Скрупулезное воссоздание давней эпохи на сцене стало открытием, прорывам, революцией. А теперь, обув Гамлета в кроссовки «Niкe», изнемогают от чувства собственной гениальности. Смешно!

Семен Франк считал: любая революция влечет за собой варваризацию, которой подвергается прежде всего творческая интеллигенция. Сегодня в кино, драматургии, литературе, журналистике – орудуют уже два поколения людей, не владеющих профессией в должном объеме. Увы, современные драматурги не умеют строить сюжет, диалог, не понимают, что герои должны говорить по-разному, отличаться лексикой, интонацией, ритмом речи, что сценическое слово отличается от трамвайной брани. Свой непрофессионализм они почему-то называют новаторством. Такое уже было, и не раз. В начале прошлого века не умевших рисовать, но желающих быть художниками именовали «матиссятами». На любое критическое замечание он отвечали: «А как же Матисс?» Видимо, новодрамовцев следует называть «беккетятами»…

Когда я вел на канале «Культура» передачу, мы как-то в эфире с одной модной критикессой, красившей волосы в сиреневый цвет, обсуждали хит сезона – новодрамовский спектакль. И я сознался, что не понял ничего из того, что увидел на сцене.

– А вы и не могли ничего понять. Это же доаристотелевская драматургия…

Но Аристотель тут ни при чем. На самом деле происходит вот что. Автор прочел пьесу (точнее, то, что он считает пьесой) друзьям, обрел восторг критиков, неискренних, как продавцы гербалайфа, получил премию, желательно заграничную, и на этом все заканчивается. В репертуар такие пьесы если и попадают, то не задерживаются. Зритель не идет. Кстати, сегодня пьесы в обычном смысле, как законченные литературные произведения, почти не пишутся. «Новая драма» – это скорее «драматургический материал». Есть вино, и есть винный материал. Спутать невозможно. Но такая ситуация вполне устраивает режиссеров: их самовыражение не сковывается ничем – ни жанром, ни сюжетом, ни характерами, которых попросту нет. В итоге нынешний театр напоминает мне лабораторию, где занимаются не научным исследованием, а придумыванием диковинных по форме пробирок.

Я бы вообще сценические инсталляции не стал именовать театрально-драматическим искусством. Это другое, это, скорее, индивидуально-провокативное творчество (ИТП). Творчество? Конечно! Люди сидят, что-то придумывают, озаряются, объявляют друг друга гениями. Индивидуальное? Разумеется! Человек жаждет выразить свою индивидуальность, иной раз неадекватную. А цель? Цель – провокация. Плодоносный эпатаж. Питательный скандал. Эстетические переживания зрителей интересуют авторов меньше, чем судьба ушастых обезьян Амазонии. Многие молодые талантливые люди в душе понимают, что делают не то и движутся не туда. Но художник нацелен на успех. Он видит, за что дают «Золотую маску», за что вывозят на фестивали, за что поддерживают грантами. Ему кажется – это веселая игра, никак не связанная с судьбами людей и страны. Какие проблемы? А проблемы-то серьезные. Вот, к примеру, разбомбили в Славянске молокозавод – и не стало в городе молочных продуктов. Все понимают: надо срочно восстановить производство. При разрушении национальных культурных кодов катастрофа сначала не заметна. Но проходит десятилетие, и родители удивляются: почему дети какие-то странные? Мы их учим разумному-доброму-вечному, а они как зверьки с другой планеты. Ответ прост: дети выросли в мире, где, в частности, вместо настоящего театра – ИТП…

Напомните какому-нибудь «самовыраженцу» о воспитательной роли сцены. Он вас поднимет на смех, хотя отлично знает: театр всегда воспитывал. Античный показывал гражданам полиса, к чему ведут нарушения табу – тогдашних норм общественного поведения. Позже на площадях ставили «миракли» по евангельским сюжетам и учили христианскому миропониманию. В нашей, российской традиции сцена уподоблялась проповеднической кафедре. А нынешний передовой театр хочет избавиться от любых социальных «нагрузок», сохранив с обществом лишь одну скрепу – финансовую. Талант тоже не обязателен, главное – верность своему «классу», своей тусовке и умение присосаться к бюджетному вымени. В этом, кстати, «самовыраженцы» достигли заоблачного мастерства.

Но при всем знойном желании жить за счет казны и быть независимым от общества современный российский театр жестко идеологизирован куда жестче, чем советский. Называется эта идеология «агрессивной толерантностью». Она исключает патриотичность, уважение к традиционным и национальным ценностям, художественную адекватность, социальную и нравственную ответственность. Эта идеология, заметьте, не приемлет как раз те качества, что сделали русский театр мировым явлением. Насаждается она, поверьте, достаточно жестко. Как говорится, чужие здесь не ходят. Некоторое время назад один питерский худрук принял к постановке мою «Одноклассницу», но ему объяснили, что с пьесой Полякова его на «Золотую маску» никогда не пригласят, а с пьесой Улицкой – примут немедленно. Думаете, он испугался? Нет, нисколько. Он смелый человек. Просто ему очень хотелось попасть на «Золотую маску»…

Должен ли театр развлекать? Конечно, но не как цирк. Театральное действо должно быть интересно зрителю. Почему у Шекспира реки крови и горы любви? Да потому что ему надо было переманить народ с площади, где тому показывали бородатых женщин и представляли душераздирающие средневековые комиксы. И Шекспир словно говорил: «Мужики, идите ко мне, я вам расскажу страшную историю про принца Датского. Вообразите, этот парень сначала заколол отца своей невесты, и та сошла с ума. Но это еще не все! Он прирезал родного дядю, а тот отравил своего брата, отца нашего принца, и женился на его вдове, матери все того же Гамлета. Там у меня много всякого. Приходите!» Зритель приходил, платил, а ему предлагали заодно поразмышлять на тему: «Быть или не быть?» Современный драматург оказался в похожей ситуации: ему надо оторвать зрителя от телевизионного мыла, вытащить из стереопустоты формата 3D.

Будучи прилежным учеником великих, я тоже в меру отпущенных мне способностей пользуюсь этим приемом. Я говорю: «Вы хотите узнать, как меняются женами? Тогда приходите ко мне на «Хомо эректус»!» Люди приходят, но речь-то на сцене не о свинге, а о более серьезных вещах. Не раз, сидя в зале на этом спектакле, я наблюдал одну и ту же ситуацию. Минут через двадцать после начала первого акта какая-нибудь строгая дама средних лет громким шепотом бранит своего спутника: «Куда ты меня привел? Я не могу смотреть на это безобразие!» И уводит беднягу. А в начале второго акта обычно молодой мужик с пивным животом говорит подруге: «Не-а, свинга точно уже не будет. Пошли отсюда!» И они тоже уходят. Остальные, увлеченные интригой, сидят, затаив дыхание. Занимательность – вежливость писателя. Но большинство «передовых» драматургов этого просто не умеют. Ошарашить – да, взбесить – да, утомить – да. Увлечь – нет. Угодив на спектакль младореформатора Богомолова, чувствуешь себя застрявшим в тоннеле метро, куда прорвалась канализация. Но в отличие от узника зафекаленной подземки можно встать и выйти из зала, что люди и делают.

Станиславский назвал свой театр «художественно-общедоступным», имея в виду, конечно, не цены на билеты. Речь о другом: театр должен говорить со зрителем на одном языке. При внешней очевидности это очень непросто. Куда легче бредить на личном эсперанто. Эксперимент и метафизику превращает в искусство и делает увлекательными только дар. Однако само слово «талант» исчезло из околотеатрального обихода, как графа «национальность» из паспорта. Чувствуя свою художественную недостаточность, многие хотят отгородиться от зрителя с его неоспоримым критерием «интересно – не интересно» железным занавесом, а не четвертой стеной. И вот уже пьесу не ставят, а просто читают в узком кругу «трансляторы», окончившие ГИТИС.

Есть ли выход из сложившейся ситуации? Думаю, есть. Веками в театре центральной фигурой был драматург, именно автор определял происходящее на сцене. Потом началась эра режиссерского театра. С конца XIX века мы видим усиление режиссерского диктата. Сначала постановщик определял (и то отчасти) игру актеров, ансамбль. Затем он стал влиять на решение пространства, костюмы, музыкальное оформление. Наконец, ему стало тесно в рамках выстроенной пьесы. Я неоднократно сталкивался с ситуацией, когда режиссер ради хронометража сокращал текст в первом акте, а во втором терялась мотивация поступков. Когда я обращал на это его внимание, он смущался, дескать, мы как-то уже отвыкли, что у драматурга все продумано… В результате сложилась «новая драма», которая не является жанром литературы. Это не пьесы в строгом смысле слова, это темы для режиссерских импровизаций, иногда оригинальные, чаще – вздорные. Но если в пьесе нет диалогов, нет характеров, нет интриги, нет проблем, нет языка, кроме мата, постановщику остается придумывать «новаторскую» форму, чтобы оправдать отсутствие смыслов. Однако с помощью косметики можно подправить недостатки лица. Отсутствие лица не подправить никакой косметикой, даже той, которой пользуется в морге. Разумеется, в прошлое вернуться нельзя, но на какое-то время на сцене снова главным должен стать драматург, писатель. Подчеркиваю: драматург, а не «новодрамец». «Что» снова должно стать важнее «как». Профессионально написанная пьеса, адресованная зрителю, а не соратникам по эстетическому помешательству, способна ограничить бесплодный произвол режиссеров и помочь выскочить из затянувшегося «дня сурка».

5. Нарушитель конвенции

Сюжет «Одноклассницы» я таскал в голове лет десять. Впрочем, ничего особо оригинального я не придумал. «Традиционный сбор» Розова?» – спросил кто-то, прочтя пьесу и намекая на преемственность темы. «Нет, – ответил я. – «Двадцать лет спустя» Дюма-отца». И это нормально. Как говорится, плоха та песня, которая не похожа ни на какую песню. Новое – это понятое старое. Собрать десятиклассников 1961 года в 1984-м, когда им стукнуло сорок, и собрать выпускников 1984 года в 2007-м – не одно и то же. Да, в обоих случаях прошла целая жизнь. Но в первом случае она уместилась в благословенном застое, а во втором совпала с жестокой революционной ломкой мироустройства. Выпускник 1961-го не мог стать олигархом, а выпускник 1984-го – мог. Это было поколение, угодившее в эпоху глобальной перемены участи, и мне захотелось собрать их вместе, чтобы они поглядели друг на друга, а зритель – на них. Но у меня не было того, что называется «ходом». Ну, встретились, ну, поохали, как изменилась жизнь и они сами вместе с нею… А дальше? Достоевскому в поисках сюжетных поворотов помогали газетные разделы судебной хроники. Мне помог телевизор. Я увидел сюжет о несчастном генерале Романове, взорванном в Чечне и потерявшем почти все человеческие свойства, кроме обмена веществ. Так в пьесе появился Иван Костромитин, любимец класса, умница, смельчак, воин-интернационалист, раненный в Афганистане и ставший «теловеком», как с пьяным прямодушием назвал его поэт-алкоголик Федя Строчков. И сюжет сразу закрутился.

Авторы склонны к самообольщению, но есть какая-то внутренняя жилка, которая безошибочно трепещет, если вещь получилась. Я сразу почувствовал: «Одноклассница» удалась. Однако реальность оказалась сурова, мне вернули пьесу 13 московских театров. Одни без объяснений, вторые с лестными отзывами и сожалениями, что планы сверстаны на пятилетку вперед, третьи сокрушались, что такого количества хороших сорокалетних актеров, нужных для постановки, в труппе просто нет, а приглашенная звезда нынче стоит дорого – не девяностые на дворе. И то – правда. В 2000 году покойный ныне Леонид Эйдлин, экранизируя «Халам-бунду», собрал за смешные деньги фантастический ансамбль: Вера Васильева, Лазаревы, отец и сын, Светлана Немоляева, Елена Коренева, Виталий Соломин, Владимир Назаров, Полина Кутепова, Виктор Смирнов, Ирина Муравьева… Сегодня за такие деньги лысину Гоши Куценко не укупишь.

Почему пьеса не увлекла ведущие московские театры, в репертуаре которых зачастую вообще нет современной русской темы? Напомню: Малый театр поднимался на пьесах остросовременного драматурга Александра Островского. Художественный театр начинался с актуальных пьес Чехова, Горького, Андреева, Найденова. «Современник» – это Рощин, Розов, Арбузов, Володин, Вампилов. А где нынешние властители зрительских дум? Не считать же таковым Дурненкова с его дихлофосными сумерками. Почему так случилось?

Попробуем разобраться. В 90-е разговор о главном конфликте эпохи был опасен для власти, ломавшей страну через колено. Либеральная творческая интеллигенция, самый чуткий флюгер Кремля, это уловила и учла. А дальше заработали классовые интересы, ведь худруки, лишенные строгого партийного присмотра, превратились в рантье, живущих с доходов от своего зрелищного бизнеса. Не случайно в современном российском законодательстве то, что делают деятели культуры, называется услугой. Я не шучу! В России буржуазный театр появился раньше буржуазии. Удивительная ситуация: фабриканта Алексеева (Станиславского) судьбы униженных и оскорбленных волновали больше, чем, скажем, наследников «комиссаров в пыльных шлемах» Олега Табакова и Марка Захарова. Режиссеры, в прежние времена не прощавшие советской власти малейшей оплошности, рыдавшие над каждой слезинкой ребенка, не заметили, что после 1991-го в Отечестве появились толпы беспризорных неграмотных детей. Худруки и в самом деле стали так похожи на рантье, что им не хватает только серебряной цепочки с ножницами – стричь купоны.

Но вот общество осознало наконец глубину своего нравственного падения, а власть поняла, что без морали не бывает модернизации. Государство напомнило театральному бомонду о гражданской и воспитательной функции творчества. И по рядам «худрантье» пробежал нервный ропот. Так во времена СССР роптали директора гастрономов, узнав, что новый начальник Главторга взяток не берет. Пока. Так что моя «Одноклассница» не подошла многим столичным театрам прежде всего по классовому признаку. «Мы разноклассники!» – как справедливо заметил пьющий, но думающий поэт Федя Строчков.

Есть и еще важная причина неприятия моих пьес. На встречах читатели часто спрашивают: не мешает ли моему творчеству «Литературная газета», которую я возглавлял без малого 15 лет? Нет, не мешает, даже помогает – и вот почему. Если литератор занимается только писательством, отгородившись от реальной жизни, он очень скоро становится однообразным, скучным, даже мертвым. Это как писать пейзажи, не выезжая хоть бы изредка на пленэр. Облака в конце концов станут похожи на вату. Классики отнюдь не чудили, когда покидали письменный стол ради земных трудодней. Лев Толстой руководил своим родовым «колхозом» в Ясной Поляне, Дюма-отец пытался выращивать ананасы под Парижем, Чехов – лечил крестьян и обозревал жизнь каторжников, Горький готовил революцию, Некрасов издавал журнал, Дельвиг с Пушкиным затеяли «Литературную газету»… Это важно! Жизнь без писателя обойдется, писатель без жизни – нет.

Но если лечение крестьян и выращивание ананасов носит, так сказать, внеидеологический характер, то руководство периодическим изданием, хочешь ты того или нет, – идеология. У газеты или журнала всегда есть направление, и определяет его главный редактор, разумеется, настоящий, а не фуршетный. В мае 2001 года «Литературная газета» поменяла направление, превратилась из оголтелого либерального издания в просвещенное патриотическое. Газетное дело – политика, даже если речь идет о делах и людях минувшей эпохи. Ах, какой крик в либеральных кругах подняли, когда ЛГ отметила юбилей крупнейшего предреволюционного публициста Михаила Меньшикова! А когда к столетию Анатолия Сафронова мы напечатали сочувственную статью об этом незаурядном драматурге, Дмитрий Быков едва оправился от потрясения. Кроме того, возглавив ЛГ и поменяв направление, я нарушил еще одну конвенцию. С конца 80-х в информационном пространстве была выстроена тщательная виртуальная картина культурной жизни России. И от реальности она отличалась куда больше, чем передовая статья «Правды» от будней страны.

В этой картине был МХТ имени Чехова, но не было МХАТе имени Горького. Радовали читателя Аксенов и Бродский, но канули в небытие Юрий Бондарев и Юрий Кузнецов, был Андрей Сахаров, но не было Ростислава Шафаревича, была Лия Ахеджакова, но не было Татьяны Дорониной и т. д. В виртуальных полях паслись тучные общечеловеческие коровы, о которых можно было говорить только хорошо или очень хорошо. И вот вдруг «ЛГ» нарушила это договорное благолепие. После публикации в рубрике «Кумирня» фельетона «Прогнувшийся» ко мне на каком-то мероприятии подошел Макаревич и спросил навзрыд:

– За что вы меня так не любите?

Ему даже в голову не пришло, что кто-то может иметь критический взгляд на его песни или передачу о жратве «Смак», которую он вел в ту пору на ТВ. Его убедили: он совершенство. И вдруг… Кто виноват? Конечно, главный редактор! «Худрантье» брал в руки пьесу не драматурга Полякова, а нарушителя конвенции, главреда, или если хотите – «главвреда» Полякова, непонятно зачем испортившего «Литературную газету», приятную прежде во всех отношениях.

А вот другой «случай», как говаривал дед Щукарь. Театральный критик Анна Кузнецова показала «Одноклассницу» директору Театра Ленинского комсомола Варшаверу. Прочитав, тот просиял, и вот почему. Все, конечно, помнят трагедию, случившуюся с актером Николаем Караченцовым – человеком уникального темперамента. Помню, когда он выступал на Совете творческой молодежи в ЦК ВЛКСМ, от его страстных слов, смысл которых не всегда был ясен, вибрировал и подпрыгивал графин с водой. И вдруг – автокатастрофа, неподвижность, коляска, полунемота, но при этом страстное желание остаться на сцене родного театра, играть, а значит – жить. Сначала театр хотел даже заказать пьесу для актера «с ограниченными возможностями». И вдруг приносят вещь, словно специально написанную для этой труднейшей ситуации: главный герой недвижно сидит в коляске, молчит и только в финале хохочет, будучи при этом главным героем всего действа. Директор обрадовался: «Очередь за билетами выстроится до Кремля! Вот вернется из командировки Захаров – и начнем репетиции!» Вернулся Захаров, тоже загорелся, но узнав, кто автор пьесы, погрустнел – от природы печальное лицо его вовсе померкло:

– Поляков? Никогда!

– Почему?

– А вы «Литгазету» почитайте!

Пересказываю коллизию со слов очевидцев, не сомневаясь в достоверности. На то есть основания. Одно время я вел на канале «Культура» информационно-аналитическую передачу «Контекст». Чтобы быть в курсе художественной жизни, я ходил на премьеры, вернисажи, презентации, творческие вечера… Однажды побывал в «Ленкоме» на спектакле «Пер Гюнт». Из зала я выходил со странным чувством: Ибсен, конечно, – гений, но живем-то мы в России, про которую в этом театре, кажется, совсем забыли. Буржуазия! Кстати, именно «Ленком» одним из первых вписался в рынок и на заре 90-х в своем помещении открыл SPA-центр «Бич-клаб», название которого я использовал в пьесе «Хомо эректус». В «Сукин клуб», если помните, ходит Маша. И вот на следующий день я готовлюсь к эфиру, сижу в кресле, меня обмахивают гримерными кисточками. Вдруг влетает бледный редактор и говорит взволнованно:

– Юрий Михайлович, начальство очень просит не ругать «Пер Гюнта»!

– А с чего начальство взяло, что я собираюсь ругать «Пер Гюнта»?

Оказалось, Марк Анатольевич дозвонился до самого высокого руководства, отдыхавшего в теплых краях, и пожаловался, что видел, с каким лицом выходил «этот Поляков» из зала, а значит, предстоит эфирный погром, которого он, человек пожилой и ослабленный вдохновениями, не переживет. Кстати, я и не собирался разносить премьеру, ибо спектакль был из тех, которые не за что ни хвалить, ни ругать. Но какова бдительность! Да, дорогой читатель, репутации иных творческих небожителей добываются с помощью вполне земной суеты и связей, наподобие тех, которыми так гордилась мачеха Золушки. Помните у Шварца? Один писатель-классик, лауреат всех премий, начиная с квартальной, узнав, что готовится суровый разбор его очередного романа, каждый раз объявлял себя смертельно больным. Но едва сердобольный редактор снимал из номера строгую рецензию, заменив ее теплым прощальным откликом, классик выздоравливал. Жив он и поныне.

В общем, «Одноклассница» стала первой моей пьесой, которая пошла сначала в провинции. Я слетал на премьеры в Тобольск, Владикавказ, Владивосток, Ереван. Еще куда-то. Аншлаги. Выхожу, как грезилось в молодости, на сцену, беру за руки героев-любовников, и мы с поклоном идем к рампе. Вдруг дают свет в зал… Ничего не понимаю! Кажется, осветили ночной росистый луг. А это блестят слезы в глазах зрителей. «Ну да, конечно, а на театральном подъезде еще тысячи курьеров топчутся! – улыбнется иронический читатель. – М-да, зазвездел наш Юрий Михайлович…» Если и зазвездел, то совсем немного, а если и прихвастнул, то чуть-чуть. Как без этого в искусстве? Но мы живем в эпоху Интернета. Кликните «Вечерний Владивосток», «Правду Кавказа» или «Армянские вести», прочтите, что писали там о моих премьерах, а потом радуйтесь или скрежещите зубами, что «нарушителя конвенции» любит зритель!

Впрочем, «Одноклассница» добралась вскоре до столицы. Я где-то столкнулся с главным режиссером Театра Российской Армии Борисом Морозовым.

– Есть что-нибудь новенькое? – спросил он.

– Есть, – ответил я, соображая, почему не показал ему «Одноклассницу» раньше.

– Пришли!

Придя домой, я тут же отправил пьесу. А не показал я ему «Одноклассницу» раньше из-за того, что там довольно иронически изображен военкомовский чиновник, который приносит парализованному ветерану Афгана к сорокалетию протезы, сначала – руку, потом – ногу. Я решил: военные все равно не пропустят. Но вежливые люди в погонах оказались гораздо терпимее к инакомыслию, нежели наши либеральные худрантье. Кстати, с Б. Морозовым в начале нулевых я вел переговоры о постановке «Халам-бунду». Он взял у меня пьесу, а позвонил через полгода, когда уже шли репетиции на сцене МХАТа им. Горького и поезд, как говорится, ушел. Итак, вечером того же дня я отправил ему «Одноклассницу», а рано утром раздался звонок, и я услышал голос Морозова:

– Никому больше не отдавайте! Начинаю репетиции. Я двадцать пять лет после «Смотрите, кто пришел!» не ставил современных пьес. Ждал. И дождался…

«Однокласница» вот уже почти десять лет идет в Театре Армии на аншлагах. Ко мне подходила зрительница, смотревшая спектакль в пятый раз. С таким же успехом пьесу играют по всей стране. Вы думаете, ее отметили хоть какой-то премией? Ничуть. Повторю: современное театральное пространство – «майдан», где чужие не ходят. Я и тут стал нарушителем конвенции. Ведь мои пьесы – живое отрицание модной идеологемы. Суть ее проста: социально-нравственный театр умер, массовый зритель атомизировался, настало время лаборатории и эксперимента, большие залы может собрать только Куни в хлорвиниловом переводе Мишина. Нынешняя драматургия – дело камерное, в зале достаточно десятка единомышленников. Не больше. А лучше пьесу вообще не ставить – прочитал по ролям в узком кругу, и вся недолга. Да и актера следует теперь называть «транслятором». Я не шучу и не впадаю в гротеск. Так оно и есть! Но мои пьесы идут от Калининграда до Владивостока, годами собирают полные залы, играются по несколько раз в месяц и дают сборы. Ведь это надо как-то объяснить, вписать в теорию театра для немногих или признать: большинство модных драматургов просто элементарно не владеют профессией. Если вы не способны сочинить пьесу, собирающую сотни зрителей, это ваша личная проблема. Не надо объявлять пустые залы тенденцией, сваливая вину на зрителей. Зритель у нас хороший, он гораздо лучше драматургов. Но тогда что делать с «Золотыми масками», которыми они обвешаны, как вожди ацтеков? Проще объявить нарушителя конвенции недоразумением и забыть. Так и поступают. Однако Паралимпийские игры существуют не вместо, а параллельно с нормальной Олимпиадой. Новая драма хочет быть вместо нормальной драмы. Увы, агрессивное дилетантство – болезнь нашего времени, поразившая все сферы деятельности.

6. Как боги

Наверное, самая на сегодняшний день востребованная моя пьеса – мелодрама «Как боги…». В Москве ее поставила на сцене МХАТа имени Горького Татьяна ДороНина. Кстати, у этой пьесы занятная судьба. Сюжет давний. Много лет назад мы даже попытались с Владимиром Меньшовым написать сценарий по этой идее. Придумал я и название – «Зависть богов». Но сценарий не пошел. Впоследствии создатель «Ширли-мырли» использовал это название для своего фильма, поставленного по сценарию Мареевой «Последнее танго в Москве». Сценарий, кстати, хороший, но антисоветский на вегетативном уровне. Владимир Валентинович звал меня принять участие в переработке материала, но я, поблагодарив за доверие, сказал, что чужими фобиями не занимаюсь.

Этот сюжет долго хранился в запасниках моей памяти, пока вдруг не очнулся, соединяясь с китайской темой, а она пришла мне в голову, когда я на Тайване в музее разглядывал бронзовый жертвенник, отлитый тысячи лет назад, и вдруг подумал: «А ведь к такому сосуду должен быть приставлен один из многочисленных китайских божков!» И вот в квартире отставного дипломата Гаврюшина появляется жертвенник эпохи Тан с приданным к нему китайским домовым…

Критик Григорий Заславский, знаменитый своими галстуками-бабочками, прочитав пьесу «Как боги…» в журнале «Современная драматургия», говорят, раздраженно вскрикнул:

– Но ведь так сейчас никто не пишет!

Я воспринял это как похвалу…

Должен сознаться: поначалу я отдал готовую пьесу Борису Морозову, так как давно обещал ему новую вещь. Однако в Театре Армии в ту пору случилась административная смута, и было не до премьер, даже договор со мной все никак не могли заключить. Но я, как человек привычный, терпеливо ждал. Тем временем опубликованная пьеса «Как боги…» оказалась в литчасти МХАТа им. Горького. Неожиданно Татьяна Васильевна Доронина пригласила меня на обед: «Вы наш давний автор, приходите – потолкуем…» Я с удовольствием пошел. Мы выпили вина за успех недавно поставленной на мхатовской сцене режиссером Дмитриевым театральной версии «Грибного царя», поговорили о ситуации в российском искусстве. Дело шло к десерту, но помощница принесла на подносе не кофе, а листочки бумаги, каковые и положила передо мной.

– Что это?

– Договор на вашу пьесу «Как боги…», – улыбнулась ДороНина.

– Но я же…

– Подписывайте, Юрий Михайлович, подписывайте! – с непререкаемой мягкостью проговорила Татьяна Васильевна.

– Но…

– Я буду ставить сама.

После этих слов я взял ручку и подписал договор.

Мне как драматургу выпала большая удача – я стал любимым автором легендарного МХАТа и его художественного руководителя недосягаемой Татьяны Дорониной. Уже в советские времена она была не просто знаменитой актрисой, чью фотографию я, школьник, с трепетом купил в газетном киоске. Она была, как сейчас принято говорить, лицом советского искусства, а на самом деле – ярчайшим выражением русского национального архетипа, о чем как раз теперь говорить не принято. «Ты меня любишь, а я хочу, чтобы ты меня уважал!» – вслед за героиней фильма «Еще раз про любовь» повторяли миллионы женщин в СССР. И вздыхали они именно так, как вздыхала, волнуясь грудью, героиня другого всенародно любимого фильма «Три тополя на Плющихе». Театралов восхищали неповторимые и не повторяющиеся сценические образы, созданные Татьяной Васильевной в БДТ, во МХАТе, в Театре имени Маяковского.

У любой нации в каждой сфере есть свой «короткий список» знаменитостей. Оказаться в нем почти невозможно, слишком многое должно совпасть и сойтись. Чтобы стало понятнее, о чем я говорю, попробуйте вспомнить имена наших космонавтов. Юрий Гагарин, Герман Титов, Валентина Терешкова… А дальше, увы, кто-то помнит, а кто-то позабыл. Доронина входила в такой «короткий список» советских актрис. Ее знали все. И любили. Зачем я упорно напоминаю об этом? Чтобы польстить? Доронина в лести не нуждается. Но ее феноменальную популярность важно учитывать, ибо в конце 80-х началась эпоха перемен, а точнее – новая смута, и от человека искусства, владеющего умами, а главное – сердцами соотечественников, снова стало зависеть больше, чем обычно. Фактически судьба страны.

Я хорошо помню те времена: казалось, вся творческая интеллигенция поднялась в едином порыве к свободе творчества, против понукающего идеологического жезла, против плановых поставок на сцену и на экран положительных героев. Кто ж знал тогда, что избыток положительных героев – полбеды, настоящая беда, даже катастрофа – их отсутствие. Однако иные деятели, даже поседелые мэтры, понимали свободу творчества примитивно, как подростковое отлынивание от любой ответственности. Не важно перед кем – перед зрителем, читателем, властью, предшественниками, современниками или потомками. За сжиганием партбилетов и трибунным витийством часто скрывалось убогое желание сделаться рантье от искусства и стричь купоны, не думая о том, что культура – неотъемлемая часть народной и государственной жизни. Увы, тогда многим «творцам» казалось и кажется до сих пор, будто можно танцевать на верхней палубе, когда в борту пробоина и кочегары по горло в воде. Собственно, эта агрессивная безответственность крикливой части творческой интеллигенции и сделала возможным невозможное. Шоковые реформы. Кровавый октябрь 93-го. Очередную попытку «разроссиить» Россию, попытку, остановленную, да и то не до конца, лишь теперь, в новом веке. Мало кто из звезд, входящих в «короткий список», поднял тогда голос против эпидемии саморазрушения.

Разлом МХАТа в 87-м предзнаменовал разлом СССР. Разделение единого творческого коллектива было закономерным результатом разного понимания смысла и назначения театра. Идти в искусство только за свободой творчества – примерно то же самое как жениться исключительно для разучивания поз «Кама-сутры». Если человек этого не понимает, объяснить ему невозможно. Те, для кого театр был служением не только искусству, но и народу, державе, выбрали своим лидером Доронину. Возглавив МХАТ имени Горького, она оказалась в ряду немногих, выступивших против плясок на верхней палубе тонущей страны, против попрания исторически сложившихся ценностей русской цивилизации.

Миллионы людей, замороченных эфирной болтовней и клекотом веселых беспочвенников, очнулись: если Доронина против, значит, три сестры, играющие «в бутылочку» с Солёным, это не поиски сценической новизны, а поношение здравого смысла, истребление нравственного закона внутри нас. Если театр Дорониной против того курса, который взяла страна с пробоиной в боку, значит, лукавые лоцманы ведут ее не туда. Либеральная номенклатура и рантье от искусства этого не простили. Четверть века Татьяна Васильевна жила и работала в атмосфере необъявленного бойкота, когда упорно замалчивались ее новые роли и постановки, когда старательно забывались ее круглые даты. Но что подвижнице неприязнь себялюбцев? Что человеку, который служит своему народу, суетливая месть тех, кто «живет, под собою не чуя страны»? Ничто. Я и сам натолкнулся на эту ледяную стену, выстроенную вокруг Дорониной и ее театра, когда в 2001-м со Станиславом Говорухиным работал во МХАТе над спектаклем «Контрольный выстрел». Одна из рецензий называлась «Зоологический реализм». Да и теперь иные знакомцы удивляются: «Ты опять отдал новую пьесу Дорониной?» – «Да, опять!»

Татьяна Васильевна ставила «Как боги…» долго, трудно, отрабатывая каждую сцену. Роли получили ведущие актеры театра – А. Титаренко, И. Фадина, Л. Матасова, А. Хатников… Зато спектакль вышел отменный, и зрители его очень любят. Мелодрама «Как боги…» идет и во многих других театрах в двух редакциях – «с Китайцем» и «без Китайца». Выше сказано: в пьесе есть персонаж «китайский домовой», охраняющий жертвенные сосуды, он участвует в событиях, беседует с хозяином дома… Но некоторые режиссеры, которым в целом вещь нравилась, восклицали: «А как я это поставлю? Он же привидение!» Для таких случаев и была сделана редакция, где «китайский домовой» остался лишь в разговорах персонажей. Жаль, конечно, без домовых в доме скучно…

На премьере в Ереване произошел любопытный случай. Кстати, в тамошнем русском театре было поставлено четыре мои пьесы, столько же, сколько и во МХАТе имени Горького. Так вот, сижу я на премьере и с изумлением слушаю, как главный герой мелодрамы Артем Бударин (он родом из Старосибирска, а играет его молодой армянский актер) говорит со сцены не просто без акцента, а с той неповторимой зауральской округлостью, по которой мы сразу узнаем сибиряков. По окончании я бросился к худруку Александру Григоряну, возглавляющему Ереванский русский театр им. Чехова полвека, и выдохнул примерно следующее:

– Александр Самсонович, я всегда знал, что вы выдающийся режиссер, но такой тонкости не ожидал даже от вас! Как вы добились, что ваш актер говорит «по-сибирски»?! Никто и нигде до такого не додумался…

– Юрий Михайлович, – ответил он. – Все очень просто: наш молодой актер – чистый армянин, но родился и вырос в Сибири, а теперь вернулся на историческую родину. Я теперь его от этого выговора отучаю, хочу добиться «московской нормы». Пока еще не получается…

7. «Смотрины»

В разгар скандала вокруг «Золотой маски», начавшегося со статей в «ЛГ», в том числе и моих, режиссер Богомолов брякнул в Интернете, что он-де ни за что не поставит пьесу Полякова. И ведь правда: не поставит. Чтобы ставить мои вещи, натужной новизны и упоения собой мало, нужны талант и профессионализм. А талант – не имплант, не вставишь туда, где не хватает…

Можно понять отчаяние моих идейно-эстетических супостатов, когда в ноябре 2015 года в Москве прошел международный театральный фестиваль «Смотрины», целиком посвященный моей драматургии. Первый фестиваль живого автора за четверть века! В течение двух недель в Москве и за ее пределами, по всей стране, на аншлагах было сыграно полсотни спектаклей, поставленных по моим пьесам и прозе. Открылись «Смотрины» в переполненном зале МХАТа имени Горького 1 ноября, а завершились 17 ноября в забитом публикой Театре сатиры. В те дни в Москве было показано 12 спектаклей, привезенных из Кирова, Пензы, Белгорода, Еревана, Чимкента, Петербурга, венгерского города Кечкемет, Костромы и Симферополя… Сыграли четыре спектакля по пьесе «Как боги», три по «Однокласснице», две по «Хомо эректусу», а также «Левую грудь Афродиты», «Небо падших» и «Козленка в молоке»… На каждом представлении зал был полон, о чем с удивлением, переходящим в негодование, писала «Новая газета». Обидно же, когда на спектаклях нелюбимого автора, даже привезенных из провинции, чуть ли не в проходах стоят, а на пьесах твоих «любимцев» полупустые залы, вовсе становятся безлюдными после антракта.

Приехавшие на фестиваль коллективы практически ежедневно выступали на сцене театра «Модернъ», где гостей принимала художественный руководитель Светлана Врагова. Должен заметить, тут не обошлось без того, что я называю опоясывающими рифмами судьбы. На Спартаковской площади в здании Хлебной биржи, где в конце 1980-х разместился театр «Модернъ», в советские годы был Дом пионеров Первомайского района, где я перепробовал себя почти во всех видах творчества – от струнных инструментов до театрального кружка, но особенно долго продержался в изо-студии, которой руководил живописец Олег Осин. Именно в Доме пионеров я впервые увидел живых писателей и даже смог с ними поговорить. В большом зале, где теперь идет мой спектакль «Он, она, они…», вместе со сверстниками, затаив дыхание, я слушал замечательную писательницу Наталью Кончаловскую, которая читала им новую главу из своей стихотворной книги «Наша древняя столица». Потом она рассказала о том, как в соавторстве с мужем, поэтом-орденоносцем Сергеем Михалковым, сочинила знаменитую басню про упрямых баранов, встретившихся на узкой тропинке:

И ответил баран: «Ме-е!

Ты в своем ли бараньем уме?

Думал ли я, ученик третьего класса, что через 30 лет буду весьма близок с Сергеем Владимировичем, который полушутя назовет меня «последним советским писателем»?

Особенно мне запомнилось обсуждение только выпущенной в свет повести «Будьте готовы, ваше высочество!» с участием автора, Льва Кассиля. Напомню, что действие книжки происходит в советском Крыму, в пионерском лагере «Артек», а герои – простая советская девочка Тоня и наследный принц одного из экзотических королевств, дружественных СССР. История по тем временам не такая уж фантастическая: дети и внуки руководителей стран так называемого третьего мира охотно учились и отдыхали в Советском Союзе. Лев Кассиль, внешне очень похожий на диктора Юрия Левитана, внимательно слушал выступления юных читателей, подготовленные не без помощи учителей, снисходительно кивал, подробно отвечал на вопросы. С грустной улыбкой он реагировал на нашу готовность немедленно отправиться в далекую экзотическую страну, чтобы бороться с проклятыми «мерихьянго», устроившими переворот и лишившими юного принца трона.

– А кто они такие, эти «мерихьянго»? – вдруг спросил прежде молчавший мальчик в очках. – Я смотрел в словаре и географическом справочнике – там таких нет.

– Конечно нет… – удовлетворенно кивнул писатель. – Это слово я придумал сам.

– А разве можно придумывать слова?

– Писателям можно. Если постараться, то придуманное слово может даже потом остаться в языке.

– Как это?

– Ну вот ты… Как тебя зовут?

– Юра Поляков.

– Вот ты, Юра Поляков, знаешь, например, слово «промышленность».

– Знаю. У меня мама в пищевой промышленности работает.

– Очень хорошо! А ты знаешь, что раньше такого слова в русском языке не было, а придумал его писатель Карамзин? Знаешь?

– Нет. А как вы придумали слово «мерихьянго»?

– Очень просто. Они кто? Враги. А у нас кто враги?

– Фашисты! – подсказали сразу несколько голосов.

– Фашисты. Верно. Но мы их победили. А сейчас наши враги – американцы. Точнее, американская военщина. Я взял американцев, отбросил первую букву «а», чтобы в глаза не бросалась, и прибавил латиноамериканское бранное выражение «янго»…

– А янки не от этого выражения?

– От этого. Откуда ты знаешь?

– Я читал «Янки при дворе короля Артура».

– Уже? Молодец. В общем, прибавил «янго» – и получилось…

– Мерихьянго…

– Правильно.

– А как вы думаете, Лев Абрамович, это слово останется в русском языке?

– Надеюсь, Юра. Если на это не надеяться, то и книжки писать не стоит…

На закрытии «Смотрин» Михаил Задорнов говорил о «театре Полякова», сравнивая меня чуть ли не с Островским. Что ж, друзья всегда преувеличивают наши заслуги, а враги преуменьшают или не признают вовсе. Но судьба давно уже вбила твой гвоздик в Столб Славы не выше и не ниже, чем ты заслуживаешь. На этом гвоздике и висеть. Потом.

8. «Чемоданчик»

Но вернемся в 2015 год. Как было сказано, закрывался фестиваль 17 ноября в Театре сатиры спектаклем «Хомо эректус», на сегодняшний день сыгранным более 300 раз, о чем ни один автор «новой драмы» и мечтать не смеет. Но сначала на закрытии предполагалось сыграть мою новую эсхатологическую комедию «Чемоданчик». Однако чуть-чуть не успели, премьера состоялась в начале декабря.

История написания «Чемоданчика» стоит того, чтобы ее рассказать. Несколько сезонов в «Сатире» с успехом (о чем сказано выше) шла моя мистическая комедия «Женщины без границ» («Он, она, они…»), поставленная Ширвиндтом. Казалось, этот спектакль, как и «Хомо эректус», «навеки поселился» в репертуаре театра. Но вдруг умер Зиновий Высоковский (он играл «учителя-соблазнителя»), а следом серьезно заболели исполнительницы двух главных женских ролей. Найти им в труппе замену не получилось, так бывает: актеров вроде бы много, но на данную роль никого нет. А тут выбыли сразу три исполнителя. В общем, спектакль сошел на нет. И тогда Александр Ширвиндт попросил меня написать для театра новую комедию. Я пообещал и обмануть его не мог, ибо относился и отношусь к мэтру с искренним почтением, о чем и написал в дни юбилея «избранника Талии».

«…Любимый актер всегда узнаваем. Нет, не в очевидном значении этого слова, а в ином, особом, архетипическом смысле. Мало окончить «Щуку» и сняться в кино, чтобы тебя запомнили и полюбили. Много званных, да мало избранных! В облике экранной или сценической «звезды» непременно должен запечатлеться некий вечный, общечеловеческий тип. Увидел – и тебя сразу охватывает чувство радостного узнавания, ощущения, что этого человека ты уже встречал. Тебе знакомы до мелочей его лицо, голос, манера говорить, его взгляд и повадки… Именно так я и подумал, впервые обретя Ширвиндта на киноэкране. На самом деле, я просто встретился с талантом.

Есть и еще один верный признак дара: увидев настоящего актера в какой-нибудь роли, ты навсегда запоминаешь персонаж именно таким, именно в таком воплощении – и ни в каком другом. Для меня, например, граф Альмавива – это Александр Ширвиндт. Навек. И своего права первой ночи герой Бомарше не может добиваться иначе, а только так, с усталой неспешностью целеустремленного греховодника, что категорически не соответствует легендарной семейной устойчивости юбиляра. После фильма «Приходите завтра!» для меня тип шкодливого «мажора» тоже обрел нестираемые черты. Вот он, вечный конфликт – «талант по происхождению», глумливо утесняющий простенькую Фросю Бурлакову, талантливую по рождению. Ах, как это современно сегодня, когда размножившиеся внуки лауреатов Сталинских премий заморочили нас своей нафталиновой новизной!

А вот господин из общества, перемещающий с фуршетного стола в свой боковой карман черную икру. Как забыть его бархатный взгляд, седеющую шевелюру и тихий аристократизм умного прохиндея! Сколько таких «господ из общества» кормится сегодня на нефтегазовых пирах Отечества! Особо надо сказать об умении Ширвиндта ронять гомерически смешные репризы голосом засыпающего гипнотизера! Пытались многие – получилось только у него.

История театра полна мистических тайн. В самом деле, только промыслом музы комедии Талии Александр Ширвиндт, помыкавшись по иным сценам, вот уже 44 года верно служит Театру сатиры, из них 14 лет в качестве художественного руководителя. На эту должность он заступил именно в ту пору, когда сатира, не увядавшая даже в охраняемых советских парниках, в свободной России стала сохнуть, как фикус в пустой квартире отпускников. Усмешливое проведение, словно мудрая партия, бросило Ширвиндта на гиблую постсоветскую сатиру не случайно. Он уникально, не по-актерски, а по-писательски чувствует слово, его многожальную остроту, потому-то и сочинил, попыхивая легендарной трубкой, не один десяток искрометных миниатюр, которые с успехом озвучивали в людных залах не последние наши артисты. Именно Ширвиндт со товарищи возвел театральный капустник в ранг полноценного смехового жанра, возлюбленного с помощью телевидения миллионами граждан. Нет, не случайно Талия именно на нем остановила свой веселый взгляд!

Мне довелось в качестве автора сотрудничать с Театром сатиры, и скажу со знанием дела: за усталым добродушием и мягким острословием Ширвиндта скрыты «хищный глазомер» театрального стратега и, как сказал бы Ходасевич, «непоблажливость игумена», пасущего свое артистическое стадо «процветающим жезлом». Александр Анатольевич умеет так нежно отказать, снабдив на дорожку свежим анекдотом, что ты выходишь из его кабинета в сыновнем умилении. Ну, а если он вступает с тобой в творческий сговор с целью создания высокохудожественного спектакля, ты вскипаешь гордостью и готов к творческому самопожертвованию, которое примут с тихой отеческой улыбкой…»

Ну как я мог обмануть ожидания такого человека, вступившего со мной в творческий сговор! Одна беда – никак не придумывался «сатировский» сюжет. Ожидание затянулось. И вот уже Ширвиндт в атриуме музея Пушкина на моем юбилее 12 ноября 2014 года, поздравив, прилюдно и строго спросил меня:

– Юра, когда?

– Скоро…

– Дата!

– 1 мая, – ответил я наобум.

– Какого года? – уточнил на всякий случай Ширвиндт.

– Следующего.

– Ну, смотри, юбиляр!

Когда мозг прояснился после юбилейных излишеств, я понял: у меня всего полгода, а сюжета нет как нет. Я уже начал перелицовывать для пьесы наброски нового романа, но сюжет, предназначенный для прозы, так же подходит пьесе, как хомут собаке. И вот однажды, сидя на концерте певицы Ирины Шоркиной, исполнявшей русские романсы, я вдруг «поймал» сюжет. Откуда он появился в моей голове, до сих пор не пойму. Сначала возникла мысль о краже ядерного чемоданчика президента, а дальше этот стержень стал обрастать событиями, как деревянная палочка сахарной ватой. От радости я позвонил Ширвиндту:

– Александр Анатольевич, я придумал отличный сюжет!

– А раньше ты чем занимался? – хмуро поинтересовался он.

– Раньше разрабатывал другой, но этот лучше. Бомба!

– Приезжай – понюхаем.

Я помчался. Мэтр встретил меня с трубкой в зубах.

– Рассказывай!

– В общем, так: муж уехал в командировку.

– Оригинально! – Он сердито пыхнул дымом. – Дальше!

– К жене пришел любовник.

– Еще оригинальнее. – Ширвиндт посмотрел на меня с тоской. – А муж, наверное, неожиданно вернулся, да?

– Да. Откуда вы знаете?

– У меня с детства дар предвидения. Юра… – Далее последовала интеллигентная композиция из матерных слов. – Что с тобой? Ты заболел?

– Нет, я здоров, а вот муж вернулся с чемоданом.

– А в чемодане бомба, которую ты мне обещал, так? – сурово спросил Ширвиндт.

– Нет, это ядерный чемоданчик, он носил его за президентом и украл…

Мне показалось, в этот момент от удивления застыло не только лицо худрука, но и голубые клубы дыма – они стали похожи на очертания школьной контурной карты.

– Неплохо. Сколько уже написал?

– Половину, – бодро соврал я. – Но к 1 мая будет готово!

– Давай к 15-му. Праздники. Я на рыбалку уеду…

Закончив комедию в срок, я испытывал радость не только от своей пунктуальности, но и от результата. Мне показалось, я написал именно то, чего не хватает современной российской сцене, – настоящую сатиру в духе Эрдмана, Катаева и Булгакова. Вскоре состоялась читка в театре, на этом настоял я, хотя Ширвиндт меня отговаривал. К моему изумлению, повторилось то же самое, что и с «Хомо эректусом». Актеры встретили комедию прохладно, а один народный артист сказал, что это какая-то поделка в духе Михалкова. Интересно, что на читке комедии Шендеровича, впоследствии с треском провалившейся, труппа хохотала как безумная. Я давно заметил, людям, обитающим в театре, нравится совсем не то, что зрителям, пришедшим с улицы. Настроение актеров передалось приглашенному режиссеру-постановщику Эдуарду Ливневу, который начал задавать мне странные вопросы: «О чем наш спектакль?» А это – признак надвигающейся катастрофы.

Прочитав окончательный вариант, мне позвонил Ширвиндт и пригласил на разговор.

– Ну, и что мы будем делать с президентом? – спросил он.

Тут надо пояснить: первоначально президент звался Валентином Валентиновичем, будучи, как вы догадались, мужчиной. В преамбуле я написал: «Действие комедии происходит после 2018 года. Все события вымышлены, все совпадения не случайны». Мне казалось, этого достаточно, чтобы снять ненужные ассоциации с реальным руководителем государства, ибо такой задачи перед собой я не ставил. Выяснилось – недостаточно…

– Понимаешь, – сказал Ширвиндт. – Если мы на роль президента возьмем актера, категорически не похожего на Путина, все скажут: «Вот, мол, испугались!»

– А если…

– А если сделаем наоборот, все скажут: «Вот только и умеют спекулировать на дешевом сходстве!» Что будем делать, Юрочка? Есть у меня одна мыслишка. Но ты же автор…

– А если… – Я посмотрел в глаза мэтру и понял: мы подумали об одном и том же.

Так законно избранный Валентин Валентинович стал «непереизбираемой» Валентиной Валентиновной, матерью нации, умницей и красавицей.

«Чемоданчик», как и две предыдущие мои пьесы «Одноклассница» и «Как боги…», я захотел опубликовать в журнале «Современная драматургия». Но главный редактор Андрей Волчанский, ранее ко мне благоволивший, на сей раз оказался непреклонен:

– Этого мы печатать не будем.

– Почему?

– А сами вы не понимаете? Нам неприятности не нужны. Мы только-только наладили отношения с Минкультом. И вообще, знаете… – Волчанский глянул на меня с естественнонаучным интересом. – Если бы не ваши характерные словечки и приемы, я бы решил, что это не вы сочинили. По всему, такую вещь должен был написать, ну, например, Дмитрий Быков…

– Пишет не тот, кто должен, а тот, кто может! – ответил я и забрал рукопись.

Тем временем в Театре сатиры актеры «встали на ноги». Ширвиндт, увидев поставленные сцены, пришел в ужас и резко взял управление на себя. Замечу, забегая вперед: то же самое случилось, когда «Чемоданчик» ставили в Ростове-на-Дону. Приглашенный из Москвы бывший худрук Театра имени Гоголя Сергей Яшин, по прозвищу «Теннисист» (за его страстную любовь к Теннеси Уильямсу), не справился с материалом, и директор Александр Пудин, увидав сделанное, твердо сказал: «Эту беременность я прерываю!» Срочно вызвали Геннадия Шапошникова, отлично поставившего «Халам-бунду» в Иркутске, он-то и спас ситуацию. Спектакль вышел отличный и для провинции настолько острый, что ошарашенные зрители подходили ко мне в антракте и восклицали:

– Какая удача, что мы попали на первый спектакль!

– ?

– Ведь завтра его обязательно закроют.

Но вернемся в Театр сатиры. Уже назначен был день премьеры. И вдруг на прогоне стало ясно: для «сатировского» прочтения «Чемоданчика» моя концовка не годится. Финал повисает в воздухе. Премьеру скрепя сердце перенесли. Тогда Ширвиндт предложил использовать для финала песенку из знаменитого фильма Карена Шахназарова «Мы из джаза». Мне дали аутентичный текст куплетов, которые в картине исполняет Александр Панкратов-Черный, и я, промучившись ночь, нарифмовал прощальную песенку актеров:

А вы домой идите на диванчик

И вспомните наш скромный балаганчик!

И спектакль сразу сложился, заиграл. Сказать, что премьера прошла успешно, – ничего не сказать. Зрители, совершенно отвыкшие в наше демократическое время от политической сатиры на сцене, сначала точно оцепенели от неожиданности, а потом эта настороженность вылилась в хохот, аплодисменты и овации. Особенный восторг вызвали Федор Добронравов, играющий капитана третьего ранга Стороженко, который похитил «кнопку». Полтора года «Чемоданчик» идет в Театре сатиры на аншлагах, а в финале тысячный зал неизменно встает с криками «браво!». И народный артист, который после читки сравнил мою комедию с «поделками Михалкова», с удовольствием выходит на поклон. Это замечательно: на актеров, как и на детей, нельзя обижаться.

Поставлена моя эсхатологическая комедия и в других театрах, причем гораздо ближе к авторской редакции. Я давно привык к режиссерским сокращениям моих текстов и спорю, иду на конфликт лишь в тех случаях, когда купюры затрагивают сюжет и смысл пьесы. Не раз мне говорили: «Ты пишешь слишком густо, в твоей комедии столько сюжетных поворотов и реприз, что хватило бы на три пьесы…» Ну, во-первых, лучше пусть режиссеры прореживают, чем дописывают. А во-вторых, не я пишу густо, я-то беру пример с классиков, это «новая драматургия», рожденная гедонистической расслабухой, слишком разбавлена. Но когда глупая мода на словесную необязательность закончится, постановщики опять захотят многоуровневого сюжета, полифонии смыслов, концентрированной сценической речи, тогда, возможно, им и пригодятся «мои безделки».

И последнее: даже режиссеры, которые ставили «Чемоданчик» максимально близко к авторскому тексту, так и не решились вынести на сцену монолог дамы-президента, написанный тем же размером, что и знаменитая исповедь Бориса Годунова из знаменитой трагедии Пушкина. Этим монологом я и хочу закончить мои затянувшиеся заметки о драмах прозаика. А уж читателю решать, стоило или не стоило выносить его на сцену.

Шесть лет, как я достигла высшей власти,

Простая люберецкая девчонка.

Но нет покоя ни в Кремле, ни дома.

Ни власть, ни жизнь меня не веселят!

Мечтала я народ мой осчастливить

Достатком, телевиденьем смешливым,

Дешевой продовольственной корзиной,

Безвизовым туризмом за рубеж.

Но мой электорат неблагодарен,

Живая власть народу ненавистна,

Как будто я конкретно виновата,

Что дешевеет нефть и газ, а доллар

Растет и зеленеет вместе с евро,

Что НАТО расширяется, как сволочь,

А США, всемирный участковый,

Повсюду свой засовывает нос!

Моя ль вина, что кризис на планете,

Что прёт Китай, как тесто из кастрюли,

С арабами собачатся евреи,

А в Киеве свирепствует майдан!

Не я в стране мздоимство насадила,

Не я в державе дураков плодила,

И бездорожье было до меня!

Но все ко мне в претензии, как будто

У каждого я денег заняла!

Бранятся, просят, требуют, канючат…

И мышцы от ручного управленья

Устали, словно уголь я рублю!

Мне тошно видеть, как мои бояре,

Казну разворовав, соображают,

В какой офшор засунуть нажитое

И где какую виллу прикупить.

В семье мечтала я найти отраду.

Но мой супруг, которому когда-то

Я отдала отзывчивое сердце,

Мне изменил и спутался, мерзавец,

С какой-то подтанцовщицей смазливой

Из челяди Киркорова Филиппа!

(Жив, жив курилка! И еще поет.)

Муж оказался неблагонадежным,

Как члены Госсовета, как министры,

Как лидеры лояльных думских партий,

Как олигархи, мэры, генералы,

Как байкеры, чекисты и спортсмены,

Как мастера науки и культуры,

Которых сколько ни корми, ни чествуй,

На Запад смотрят жадными очами,

Хоть всем известно, что с Востока свет!

Что делать мне? Увы, не молода я…

На сердце тяжко, голова кружится,

И рейтинги позорные в глазах…

Как дальше жить? Два выхода осталось:

От суеты в монастыре укрыться

(Святейший посоветует, где тише)

Или, собрав остатки сил душевных,

Стать ягодкой опять и, подтянувшись,

Пойти на новый срок без колебаний,

Чтобы вести соборную Россию

С народом незадачливым ее

К духовности, к достатку, к просвещенью

И геополитическим победам!

Нам многого не надо – мир и дружба

Да земли, что завещаны от Бога,

Но отняты врагами в смутный год.

А если кто с мечом придет к нам в гости,

Есть у меня заветный чемоданчик

И межконтинентальный аргумент.

Мы наши сапоги помоем в Темзе,

Воды напьемся прямо из Гудзона,

Распишемся на куполе Рейхстага

И вычерпаем шапками Босфор!

1

Стихи Ду Фу в переложении автора.

2

Здесь: пьяная морда (англ.).

3

Дерьмо, урод (англ.).

4

Я в бешенстве! (англ.)

5

Из классической китайской поэзии. Переложение автора.

6

Тупица (англ.).

7

Щелкни! (англ.).

Content

Юрий Поляков
Он, она, они

Пять пьес о любви

«Мой любимый писатель»

Левая грудь Афродиты, или Отель «Медовый месяц»

Первый акт

Второй акт

Хомо эректус, или Обмен женами

Первое действие

Второе действие

Он, она, они, или Женщины без границ

Первый акт

Второй акт

Одноклассница

Первый акт

Второй акт

Как боги

Первый акт

Второй акт

Драмы прозаика. ЭССЕ

1. Горкомовские кресла

2. За что Соленый убил Тузенбаха?

3. А у вас по-настоящему…

4. Мастера и самовыраженцы

5. Нарушитель конвенции

6. Как боги

7. «Смотрины»

8. «Чемоданчик»

1